По материалам “Еврейский Мир” – газеты русскоязычной Америки

ВВЕРХ ПРОТИВ ТЕЧЕНИЯ                                

Поиски Пути

 

14 Апреля 2004

Несколько лет назад я пришел в синагогу на празднование бармицвы сына моего друга Ильи Бродского и менее всего ожидал встретить там знаменитого шахматиста.
«Знакомьтесь – Борис Гулько!» – представил мне Илья человека с красивой седой бородой и в ермолке. Я был потрясен встречей и тут же выпалил давно интересующий меня вопрос:

«Тень тюремной решетки не должна падать на шахматную доску!» – Борис Гулько:

“Скажите, на Олимпиаде в Аргентине в 1978 году Вы специально проиграли израильскому шахматисту?”
… Мне было тогда восемнадцать лет, и я очень увлекался шахматами.
Борис Гулько был тогда восходящей, а точнее, уже взошедшей звездой. Его взлет в шахматах был стремительным. Молодой шахматист обыграл всех маститых советских гроссмейстеров и в финальном туре вырвал звание чемпиона СССР у самого Петросяна!
Затем, представляя шахматную державу мира на Олимпиаде в Аргентине, Борис Гулько неожиданно проиграл израильскому мастеру. У меня и зародилась мысль: может быть, Борис как еврей не захотел обыгрывать своих?
– Нет, я не поддавался Яше Блейману, – ответил Борис, у меня была хорошая позиция, но он стойко защищался. – Хотя грузинский гроссмейстер Рома Джинджихашвили, возглавлявший тогда команду Израиля, сказал: «Смотри, если выиграешь – в Израиль не пустим!»
Мне было не приятно на той Олимпиаде представлять СССР, и вскоре после возвращения в Москву я подал документы на выезд.

Сегодня Борис Гулько – гость нашей газеты. Он любезно предоставил текст своего интервью с немецким изданием – «Еврейская Газета», которое вы сможете прочесть на с. 38, 39.
Надеемся, что в ближайшее время на страницах «Еврейского Мира» появится шахматная колонка Бориса Гулько. А уже в следующем номере вы познакомитесь с его эссе «Памяти нашей культуры».
– Вы, чемпион СССР, подали прошение о выезде в Израиль! Теперь понятно, почему Борис Гулько вдруг исчез из шахматной жизни.
– Вместо выезда из страны я и моя жена Анна Ахшарумова, чемпион СССР 1976 г., оказались в длительном и мучительном отказе (вторично Аня стала чемпионкой, уже будучи в отказе, в 1985 г.). Оглядываясь назад, могу сказать, что в духовном смысле эти семь лет отказа были весьма плодотворными. Мы собирались просто выехать на Запад. Однако борьба за право на эмиграцию, многочисленные голодовки и демонстрации протеста заставили меня задуматься. У отказников была тогда возможность познакомиться с еврейской литературой, которую нелегально завозили посещавшие нас евреи Запада. Во время демонстраций, когда я особенно явственно почувствовал участие Высшей Силы в нашей жизни, я дал себе слово сделать обрезание. После приезда в США я выполнил это обещание.
– Вам приходилось идти на открытую конфронтацию с властью?
– В 1976 году Виктор Корчной остался на Западе, что рассматривалось в СССР как государственное преступление. Всем советским гроссмейстерам было предложено подписать осуждающее его письмо. Я отказался. Потом стало известно, что это письмо не подписали также Давид Ионович Бронштейн и Михаил Моисеевич Ботвинник, а также живущий уже тогда во Франции Борис Спасский. Наказание последовало незамедлительно. Меня исключили из всех международных турниров на целый год.
Иосиф Дорфман, который разделил со мной звание чемпиона СССР в 1977 году, сказал: «Ты не можешь себе даже представить, что они делали, чтобы остановить тебя». Впрочем, в шахматах это сделать труднее, чем в любой другой области. Это одна из причин, почему шахматы были столь привлекательны для советских евреев.
После того как я подал документы на выезд, мне в течение двух лет вообще не давали играть. Наконец в 1981 году допустили до открытого чемпионата Москвы. На торжественной церемонии закрытия присутствовали иностранные журналисты, которые пришли по моей просьбе. Я вышел к президиуму и попросил слова. У начальников вытянулись лица, но мне как чемпиону не могли отказать.
Тогда я зачитал открытое письмо в советскую шахматную федерацию в защиту брошенного в тюрьму сына Виктора Корчного, Игоря, который тогда готовился к матчу с Карповым за шахматную корону.
Я закончил письмо словами: «Тень тюремной решетки не должна падать на шахматную доску!»
– Видите ли Вы связь шахмат с иудаизмом?
– Тора – это учение о законах жизни. А шахматная партия – это драма жизни, которая подчиняется тем же законам. Например, умение пожертвовать материальным во имя духовного соответствует жертве материала в шахматах за идею. Все, что наказуемо в жизни, наказуемо и в шахматах: чрезмерная жадность или, наоборот, расточительность, чрезмерное легкомыслие или пассивность. Совершенствование шахматиста включает в себя и совершенствование его личности.
– Как писал Виленский Гаон, все заповеди, дарованные нам Торой, являются инструментом достижения цели, ради которой мы пришли в этот мир, – совершенствование характера.
– Еврейские мистики утверждали, что смысл жизни в обретении гармонии, баланса между Добром и Силой. То есть Добро должно быть сильным, а Сила – доброй.
– Многие активисты отказа были героями, когда боролись с системой, но, оказавшись на свободе, остановились в духовном развитии. Как происходило Ваше становление как еврея?
– Наша семья стала примером того, как сбывается пророчество последнего пророка Малахи, который писал, что «придет великий и трепетный день, и вернутся сердца родителей к сердцам детей!»
Наш сын Давид поехал в Израиль, жил у моей сестры, которая так же, как и мы, находилась в процессе духовного поиска. Он пошел учиться в религиозную школу, а когда вернулся к нам год спустя, то мы уже учились у него.
Я пытался было спорить со своим тринадцатилетним сыном, но его доводы оказались сильнее. Так мы сделали свой дом кошерным, начали соблюдать Шаббат. Самым важным и самым сложным было изменение стиля жизни. Сегодня еврейская жизнь кажется мне естественной и полной смысла

 

 

КГБ играет в шахматы

Гроссмейстер Борис Гулько о своей новой книге

 

22 Сентября 2009

Помню, как много лет назад зажигал ханукальные свечи у себя дома на Красноказарменной улице, недалеко от Лефортовской тюрьмы и казарм КГБ. Один мой приятель испугался, что свет ханукальной свечи на моем подоконнике могли увидеть в вышеназванных организациях, и спросил: «Зачем тебе это нужно? Ты что, хочешь играть в шахматы с орангутангом?» (Так он называл Комитет государственной безопасности.) Я не знаю, играет ли орангутанг в шахматы, но КГБ, оказывается, в шахматы действительно играл…
Хочу поздравить гроссмейстера Бориса Гулько, чемпиона СССР, США и Олимпийских игр, с выходом в Москве его новой книги, которая так и называется: «КГБ играет в шахматы». Авторы этой книги Борис Гулько, Виктор Корчной, подполковник КГБ В. Попов и
Ю. Фельштинский.

Лев Кацин

Борис Гулько:
– История книги такова: подполковник КГБ оказался в Канаде и предложил Юрию Фельштинскому написать о шахматах и КГБ. Известный историк Фельштинский много лет живет в Бостоне. Наиболее известна его книга о Троцком, изданная на нескольких языках, в том числе в Москве. Другую книгу он написал вместе с бывшим сотрудником КГБ Александром Литвиненко. Вскоре после выхода этой книги Литвиненко был отравлен агентом КГБ в Лондоне.
Юрий рассказал мне об идее книги. Я предложил, чтобы свою часть написал подполковник КГБ, а я напишу свою – на ту же тему. У меня возникла ассоциация с французским фильмом 60-х годов «Супружеская жизнь», где историю о семейной жизни рассказывают муж и жена, и их истории совсем не похожи, хотя рассказывают они об одном и том же.
Герои нашей книги – это шахматный мир, который тогда окружал меня и подполковника КГБ: Карпов, Каспаров, Корчной, Спасский…
Наша жизнь полна парадоксов: книгу, которая вышла в Москве, написали я и человек, который за мной следил. То есть дичь и охотник рассказывают об охоте.
Как-то летним воскресным днем 1985 года к нам домой неожиданно заявился заместитель председателя Спорткомитета СССР Гаврилин, и с ним – вполне «гэбэшный» человек, который всю беседу молчал. Беседа закончилась тем, что я и моя жена оказались под домашним арестом. Гаврилин на меня произвел впечатление человека довольно интеллигентного, он до этого был редактором газеты «Красная звезда». И когда они ушли, я сказал жене, что Гаврилин производит на меня приятное впечатление, а второй – кондовый гэбэшник. В воспоминаниях Попова, моего соавтора, эта история вдруг возникает. Он пишет, что стал слушать, о чем я говорю после их ухода, что я обозвал его «кондовым гэбэшником». Оказывается, все семь лет, пока мы жили в этой квартире в Строгино, каждый наш звук записывался. В соседнем доме находилась бригада вооруженных кагэбэшников, прослушивавших каждое наше слово.

Лев Кацин:
– Однажды сотрудник ЖЭКа рассказал мне, что в нашем доме жил отказник и у него установили прослушивающее устройство. Освободили квартиру над ним и сквозь пол провели микрофоны. Некоторое время спустя я обнаружил, что квартира над нами опустела, затем в ней поселился здоровенный парень. Тогда я понял: моя квартира прослушивается. Мы выходили на лестничную площадку поговорить, но потом обнаружили, что, как только выходим, выходит и он. Единственное место, где можно было общаться, – это ванная комната – шептались под шум воды.
– Когда мы хотели о чем-то поговорить, брали листок бумаги, писали на нем, а потом я его рвал и спускал в туалет. Хотя было подозрение, что они изучали и содержимое канализации. Трудно прожить семь лет, зная, что за тобой наблюдают.
– Оказавшись на свободе – в Израиле, я вдруг ощутил, что у стен нет ушей.
– Да, это было замечательное чувство! Я кожей ощущал свободу. Помню, играл турнир в Лос-Анджелесе (American Open). Сыграл две партии, и у меня разболелся зуб. Целую ночь не спал, а на следующий день я должен был играть. После сыгранной партии знакомые повезли меня к врачу, и мне удалили зуб. Вторую партию играл с полным крови ртом. И я подумал: пропало ли у меня в тот момент чувство свободы? Нет, не пропало!
– Царь Давид писал в Псалмах о том, что евреи будут возвращаться из изгнания «как во сне», тогда наполнится наш рот радостью…
– Это чувство я ощущал года полтора. А потом стал привыкать. Если рыбу, живущую на большой глубине, резко вытащить наверх, она взрывается. Но вот, слава Б-гу, я не взорвался, будучи «вытащенным» на свободу. Я привык!…
– Какова роль Корчного в этой книге?
– Корчной написал послесловие о том, как он видит проблему «шахматистов и власти», поскольку ему есть что сказать. О своих отношениях с КГБ он написал довольно много. У него есть книга о его матче с Карповым, в котором, в принципе, были три участника. Мы говорим, что в рождении ребенка участвуют три «силы» – отец, мать и Всевышний. А в шахматном матче – два противника и КГБ. Вспомните его знаменитый матч в Багио, следующий матч, который он проиграл Карпову, – в Мирано… Там, как я понимаю, участие КГБ было еще большим. Любопытно, что в советских газетах не упоминалось имени невозвращенца Корчного, его называли просто «претендентом». Если же Карпов проигрывал, что случалось, в ЦК КПСС была утверждена такая форма: «В этот момент чемпион решил не продолжать партию»…
– Когда КГБ начал активно вмешиваться в шахматы?
– Думаю, что значительное участие КГБ в шахматах началось с Анатолия Карпова, который, как пишет мой соавтор, был сотрудником КГБ (хотя бывших сотрудников КГБ не бывает), и носил агентурную кличку «Рауль».
– Я думал, его звали «гаденыш»…
– Гаденыш – это прозвище, которое ему дал незабвенный Леонид Штейн. А «Рауль» – в честь нынешнего главы Кубы. В КГБ все имели свои клички.
– Как может КГБ влиять на игру шахматистов? Как-то вы сказали, что много евреев «шли» в шахматы, потому что за шахматной доской, невзирая на антисемитизм, побеждает сильнейший…
– Есть такая вещь, как шпионаж. Шахматный матч – это в большой степени подготовка: варианты, анализы. Матч Карпова с Корчным был под покровом КГБ, и матчи с Каспаровым тоже (о чем Каспаров писал в своих книгах).
– Прослушивали, каким будет дебют, какая тактика, и это передавалось другой стороне?
– Таких способов достаточно много. Например, подкупить или запугать секундантов противника. Каспаров поэтому менял их часто – не доверял. Конечно, нельзя точно сказать, была ли это мнительность или кто-то из них действительно шпионил, но некоторые признавались, что на них оказывали давление, заставляя шпионить. 

Мы продолжаем беседу с чемпионом бывшего уже, слава Б-гу, Советского Союза, гроссмейстером Борисом Гулько. Разговор пойдет о шахматах и КГБ, о жизни и о евреях. Я еще раз хочу поздравить Бориса с выходом в Москве книги «КГБ играет в шахматы». Авторы книги гроссмейстеры Борис Гулько и
Виктор Корчной, подполковник КГБ В. Попов, который следил за шахматистами, а также проживающий в Бостоне известный историк Ю. Фельштинский, соавтор книги убиенного гэбэшниками А. Литвиненко «КГБ взрывает Россию».

– Почему КГБ было так важно, чтобы выигрывал тот, а не другой. Почему КГБ вмешивалось, и не только в игру Корчного, который стал претендентом, будучи невозвращенцем, но и на стороне Карпова против Каспарова? Как КГБ проявляло свои силовые приемы в турнирах?
– КГБ старалось контролировать все области жизни, особенно связанные с идеологией. Шахматы странным образом оказались частью идеологии. Поскольку одной из идей Советского Союза была идея о том, что СССР – лучшая страна в мире, нужно было подтверждать ее тем, что, скажем, мы сильнее всех играем в шахматы, мы быстрее всех бегаем и так далее – то есть как в известной песне «мы перекрыли Енисей» (что, кстати, недавно обернулось трагедией – я имею в виду Саяно-Шушенскую ГЭС). Шахматы были важной частью идеологии именно потому, что это одна из немногих областей, где СССР был действительно впереди: советские шахматисты были лучшими в мире. В конце 1945 года состоялся радиоматч – Советский Союз против Америки, и советские шахматисты разгромили американцев… Болеславский, Ботвинник, Смыслов… Сталин передал им: «Молодцы, ребята», а если Сталин похвалил, то куда же деваться… Так что это действительно была важная часть идеологии, а идеологией нужно руководить. Кроме того, шахматисты выезжали за границу. В СССР выезжающий за границу был подобен летающему на Марс. А за человеком, выезжающим за границу, надо присматривать, подслушивать, проверять, не убежит ли он, не нашпионит ли. Как в старом советском анекдоте: уехал на гастроли Большой театр, а вернулся – Малый.
В то же время шахматы были областью, в которой действительно можно как-то спрятаться. Чем еще заняться творческим людям в Советском Союзе, чтобы не руководствоваться марксистско-ленинской идеологией? Во время кампаний по борьбе с космополитизмом возникла идея, что лучшие в мире шахматисты – это русские шахматисты, например М. И. Чигорин, создатель русской шахматной школы. Кстати, в продолжение темы: сейчас в Москве, в Центральном шахматном клубе имени Ботвинника, открыли большую бронзовую стелу в честь великого шахматиста, на которой изображен не Ботвинник (вернее, он изображен, но лишь как партнер этого «великого» шахматиста), а Владимир Алатырцев, который выиграл первенство Москвы, и сейчас был произведен в великие шахматисты. Его изобразили как могучего русского мужика, играющего против «маленького еврея» Ботвинника. Они, действительно, сыграли 10 партий. В двух Алатырцев сделал ничью, а остальные восемь – проиграл. Даже Александр Иохин – первый невозвращенец, который был идейным врагом советской власти, а также запятнал себя мерзкими статьями по еврейскому вопросу, опубликованными в 1941 году в одной из парижских газет, стал национальным героем, потому что он был русским. То есть шахматы были всем хороши в идеологии, кроме того что…
-… Слишком много там было евреев…
– Представьте – 1952 год. Пик борьбы с «безродными космополитами»: газеты полны сообщений, что в Колонном зале Доме Союзов идет матч на первенство мира между Михаилом Моисеевичем Ботвинником и Давидом Ионовичем Бронштейном. Бронштейн – это не просто «Давид Ионович», это человек, отец которого тогда сидел в тюрьме. Он сам потом описывал, как боялся, что если выиграет, то отцу станет хуже. Он каждый свой ход взвешивал: а как это отразится на судьбе отца? Я это не совсем понимал, но недавно прочел книгу матери и дочери Улановских. Интересные дамы: мама когда-то была советской шпионкой в Америке, потом стала диссиденткой – уже в России, дочка получила 25 лет за антисоветскую деятельность. Они пишут в основном о лагерях, так как большинство родственников Троцкого сидели в лагерях. То есть сама по себе фамилия Бронштейн (а Давид Ионович, как вы понимаете, однофамилец Льва Давидовича Троцкого-Бронштейна), возможно, и была причиной, по которой сидел его отец – а, возможно, они были родственниками. Поэтому я уверен, что он себя в Советском Союзе чувствовал очень неуютно. Кстати, упомяну об исключении. Племянница Троцкого, поэтесса Алигер, была довольно известна в Советском Союзе и писала оды Сталину: понятно, ей было чего опасаться.
– Эта ситуация с Бронштейном очень напоминает ситуацию, когда невозвращенец Корчной играл матч на первенство мира с Карповым, а в этот момент его сына арестовали.
– Его сына арестовали до этого. Дело было так. Жена и сын Корчного хотели выехать к нему. Сын учился в медицинском институте. Им сказали, чтобы они подали документы, но предупредили, что сын должен оставить институт. А когда он это сделал, то сказали, что теперь он должен идти в армию. Ему пришлось скрываться, но КГБ следило за каждым его шагом и прекрасно знало, где он. А когда Корчной должен был играть матч с Карповым, то его и схватили. Как сам Корчной рассказывает, после каждой выигранной партии условия содержания Игоря Корчного ухудшались.
– А как он об этом узнавал?
– Жена Корчного Белла была в Ленинграде, она связывалась с сыном. КГБ не препятствовало в данном случае распространению информации.
– То есть и Корчной обдумывал каждый шаг на предмет того, будет ли его сыну хуже или лучше?
– У него были и еще кое-какие ситуации, которые он должен был взвешивать. Но он об этом и сам не знал. Как он пишет в своих воспоминаниях, на шахматной олимпиаде, которая была после матча, он в туалете столкнулся с Мишей Талем, с которым они друзьями не были, и Таль сказал: «Мы очень за вас боялись, потому что был приказ вас уничтожить, если вы выиграете у Карпова». Но поскольку эта информация вышла из туалета буэнос-айресской олимпиады, я не ручаюсь за то, что это было правдой.
– Тут я хочу процитировать своего дедушку. Когда мне было лет 12, он сказал: «Мы живем в тоталитарном государстве, а тоталитарное государство – это не то государство, где к виску каждого человека приставлен револьвер, а такое, в котором каждый знает, что этот револьвер может быть приставлен». И исходя из убийства того же Литвиненко и других политических убийств, которые проводились и за границей, начиная с Троцкого, совсем не важно, прав был Таль или нет: ужас в том, что такая мысль могла появиться.

 

“Тень от тюремной решетки не должна падать на шахматною доску”

 

– Как Корчной мог играть с Карповым? Ведь ему приходилось думать не только о шахматах, но и принимать во внимание угрозы КГБ против его сына, который находился тогда в советской тюрьме? К тому же, по мнению Михаила Таля, жизни невозвращенца Корчного угрожала опасность…
– Корчной – человек настолько страстный, и шахматы настолько для него важны, что если бы ему сказали: «Выиграешь партию – тебя убьют», – он бы выиграл партию. Я не видел других людей, которые бы столько страсти вкладывали в игру, как Корчной. Я познакомился с ним в 1965 году во время матча в Сухуми. Мне было 18 лет, и я играл в команде Советского Союза на «юношеской доске», а Корчной возглавлял взрослую команду. Он пришел в комнату, где я жил с двумя шахматистами – Кузьминым и Георгадзе, и круглые сутки играл с нами блиц. Меня поразила его игра не тем, что она была очень сильна, а тем, что он совершенно не делал банальных ходов, то есть его энергия и стремление найти абсолютную истину – потрясающи. Вот мы сейчас говорим и можем использовать слова-сорняки или сказать банальную фразу, а у него в шахматах не было ни одного банального хода. Эта безумная энергия и страсть, которую он вкладывал в шахматы, меня поразили. Я общался со многими великими шахматистами и никогда больше не видел ничего подобного.
– Должен признаться, что во время матча Карпов-Корчной я болел за Корчного…
– Как и многие советские граждане. Это был замечательный матч, особенно если учесть, что Корчному тогда уже было около 50, а шахматы – это все-таки занятие для молодых. Каспаров, например, в 40 лет сказал, что он больше не может играть, и оставил шахматы. Корчной же добился самых высоких результатов в возрасте далеко за 40 и потому заслуживает особого почтения.
Я помню еще такую историю: мы играли с ним турнир – шесть гроссмейстеров в два круга по две партии, а к тому моменту наши отношения заметно испортились, и наши с ним партии имели личную подоплеку. В первом круге он довольно быстро проиграл. А на вторую партию он пришел с чувством «выиграть или умереть». Я играл в своей немного провокационной манере, получил очень плохую позицию, попал в очень сильный цейтнот – у меня было минуты 3-4 на обдумывание последних двадцати ходов. Но в такой ситуации я обычно играл довольно успешно. И вот Корчной видит – выигрыш ускользнул, позиция оказалась уже ничейная, а у меня остается секунд двадцать на последний ход. Он понимает, что, если не сделает хорошего хода, то не выиграет. И тут происходит невероятный эмоциональный всплеск, и он своим королем бросается вперед. Я делаю свой ход. Закончился контроль, впереди у каждого из нас – по часу до конца. Подхожу к окну подышать воздухом и наблюдаю издали Корчного. Сначала он напряженно думает и поняв, что проигрывает, начинает плакать (ему было тогда около шестидесяти…) Я видел шахматистов проигрывающих, но чтобы человек в серьезном возрасте вот так реагировал!… Тогда я понял, как много для него значат шахматы.
Еще один человек, который столько же страсти вкладывал в шахматы, – это Бобби Фишер. Спасский рассказывал, что ему казалось: если он выиграет, то Фишер умрет. То есть для него это был вопрос жизни и смерти. Поэтому если бы Корчному сказали, что, если он выиграет матч у Карпова, его уничтожит КГБ, то, думаю, он бы все равно выиграл.
– Вы были отказником, когда публично призвали выпустить сына Корчного из тюрьмы…
– Игорь Корчной сидел в тюрьме где-то в Сибири. В это время президентом ФИДЕ был очень приличный человек – Олафссон. И когда должен был состояться второй матч Карпов – Корчной в Багио, Олафссон предпринял шаги, чтобы перед матчем освободили сына Корчного. Вообще не представляю другого человека, который в такой ситуации мог бы играть. У меня тоже сын… Я в книге пишу, что это самый аморальный факт в истории шахмат и в истории спорта вообще. Единственное, что можно с этим сравнить,- это легендарный матч «Динамо» с нацистами в Киеве, когда выигравшую команду расстреляли. Если от исхода игры зависит судьба твоего сына, где уж тут играть в шахматы! Только Корчной, для которого шахматы были страстью, мог согласиться играть в такой ситуации. И Олафссон заявил, что откладывает матч, пока не выпустят сына Корчного. Тогда в газете «Советский спорт» разворачивают кампанию: письма гроссмейстеров, осуждающих Олафссона за то, что тот перенес матч без объяснения причин. Омерзительная кампания, когда сына коллеги держат в тюрьме и создают еще впечатление, что все советские шахматисты поддерживают эту гадость. Это был период, когда мне впервые после отказа дали сыграть серьезный турнир – открытое первенство Москвы. Там играли 12 гроссмейстеров со всего Союза. Я после большого перерыва играл с большим энтузиазмом и выиграл этот турнир.
– КГБ не пыталось помешать Вам?
– Может, они надеялись, что я стану играть и попривыкну… Во всяком случае, мне от имени Карпова предлагали забрать документы и остаться, Ботвинник даже хотел пойти в ЦК и добиться, чтобы к нам хорошо относились…
– А Вы устраивали голодовки протеста?
– Это было позже, и с этим связана смешная история. Сообщая результаты турнира, шахматная федерация Москвы, заявила, что Гулько играл после долгой «голодовки» (имея в виду, что я давно не играл), а шахматисты знали, что нас допустили к турниру после первой настоящей голодовки протеста…
На закрытии первенства Москвы, когда мне как победителю вручали конверт с деньгами, я попросил слова. У людей лица вытянулись. Я поблагодарил за замечательную организацию матча и зачитал при полном зале, перед всем московским начальством, наше с женой (тоже чемпионкой Советского Союза), открытое письмо в шахматную Федерацию в защиту Игоря Корчного, сказав, что тень от тюремной решетки не должна падать на шахматную доску. И для Карпова унизительно играть в такой ситуации. «Нью-Йорк Таймс» описала эту историю на первой странице, потому что я сообщил о своих намерениях знакомым западным журналистам, которые присутствовали в зале.
Не знаю, повлияло ли мое выступление или нет, но после того как Корчной проиграл второй матч, Игоря выпустили из тюрьмы. Возможно, просто закончился срок. И они с Беллой (женой Корчного) уехали. Не знаю, была ли договоренность с Корчным, что он должен проиграть матч. Но он проиграл его без большой борьбы.
– Корчной проиграл Карпову. Но, выступив с требованием выпустить его сына из тюрьмы, Вы поставили мат КГБ!

Беседовал Лев Кацин

Главы из книги «КГБ играет в шахматы» в последующих номерах

 

КГБ и я

 

Первые встречи

«Моей сестре Бэлле, верному спутнику на путях обретения свободы». Два года назад мне позвонил известный историк и писатель Юрий Фельштинский. После книги, которую он сделал с Александром Литвиненко, позже отравленным в Лондоне полонием, очевидно, работниками КГБ, Юра стал считаться экспертом по вопросам, связанным с советской «секретной полицией». В ту пору к нему обратился подполковник КГБ Владимир Попов, до иммиграции в Канаду работавший со спортсменами, в первую очередь с шахматистами. Попов предложил написать очерк о работе КГБ в спорте. Обсудив с Фельштинским это предложение, мы с ним решили сделать книгу, в которой о тех же событиях будет рассказано с двух позиций – «гончей и дичи» или, если хотите, история «Тома и Джерри» мышки и кошки, рассказанная каждым в отдельности. Предваряя свои мемуары, должен заметить, что хотел их посвятить одной теме – я и власть. Постепенно вторглись и другие темы…   Гулько – Дорфман. Матч на звание чемпиона СССР. 1978 год Мой первый контакт с КГБ состоялся, вероятно, ещё до моего рождения. Я родился в начале 1947 года в Германии, и не думаю, что беременность жены офицера советских оккупационных войск осталась не зарегистрированной в анналах КГБ. Наша встреча с «секретной полицией» состоялась летом 1966 года. Причиной этой встречи стало предстоящее пересечение мной государственной границы СССР. Советская сборная отправлялась на Всемирную студенческую олимпиаду в Швецию. Накануне отъезда нас доставили в здание ЦК КПСС на Старой площади. Там с нами побеседовали и велели прочесть инструкцию с грифом «Секретно» о том, как советские граждане должны себя вести в капиталистической стране. Для социалистических стран у них была другая инструкция. Так я «приобщился» к государственной тайне. Впрочем, я наверняка эту секретную инструкцию сразу и нарушил. Вначале на Олимпиаде я потихоньку прочёл книгу незадолго до того заточённого в тюрьму советскими властями Андрея Синявского «Любимов», которую мне дал студент-славист Рэдик Энд, игравший за команду Швеции. А потом я совершил идеологическую диверсию -ввёз в Советский Союз купленный в Стокгольме роман «Доктор Живаго», отпечатанный на тончайшей бумаге в мягком переплёте. Книга Синявского мне показалась посредственной. Куда больше мне понравилась повесть «подельника» Синявского Юлия Даниэля «Говорит Москва», перепечатанная на папиросной бумаге и прочитанная мною уже по возвращении в Москву. Наступали времена самиздата, когда многие читали больше литературы, напечатанной на пишущей машинке, чем отпечатанной в типографии. Странную картину представляли в ту пору книжные магазины в СССР: полки ломились от книг, для чтения непригодных, – идеологическая дребедень и книги «разрешённых» писателей. Со времен той моей первой поездки за границу мои выезды позволяли несколько улучшить круг чтения для меня и для моих друзей. Члены спортивных делегаций, по договору Спорткомитета СССР и таможни, ввиду общих финансовых интересов, обычно не проверялись, что позволяло безбоязненно прятать на дне чемодана неразрешённое чтиво. Как-то осенью 1976 года команда спортобщества «Буревестник» возвращалась с матча Кубка европейских чемпионов из маленького шведского городка Лунд, и мы провели пару часов в Копенгагене. В большом книжном магазине в центре города я спросил продавца: «Где в округе можно купить книги на русском языке?» Датская старушка, рассматривавшая что-то рядом, обернулась ко мне и ехидно посоветовала: «В России». Это была смешная шутка. Что-либо пригодное для чтения в ту пору в Москве можно было получить только от отважных распространителей самиздата, но никак не купить в магазине. В студенческие годы я не раз пересекал государственную границу СССР, отправляясь с командой Московского университета на шахматные матчи в страны социалистического блока. Студенты самого престижного советского вуза раз, а то и два в год, благодаря предприимчивости тренеров шахматной команды Якова Эстрина и Иосифа Ватникова, исполняли мечту любого советского гражданина – прорывались хоть в социалистическую, но заграницу. Работники КГБ благополучно пропускали меня в обе стороны. Конечно, драматичным было не пересечение границы, а утверждение характеристики: «политически грамотен, морально устойчив…» В МГУ, где я сначала учился, а затем работал, этот процесс проходил обычно без проблем. Кроме одного случая. В 1972 году я уже закончил учёбу на факультете психологии и работал на факультете биологии. Шахматная команда МГУ, в те годы довольно сильная, должна была ехать на матчи в ГДР. Я принёс характеристику на подпись секретарю парторганизации отделения (коммунисты биофака были разделены зачем-то на два отделения), научному сотруднику кафедры биохимии Юрченко. Подпись секретаря парторганизации была необходима для выезда за границу даже для беспартийного. Юрченко этот имел несчастье приходиться сыном Николаю Бухарину (от первого брака) и хорошо знал, что может случиться неожиданно с человеком, если тот недостаточно боится. Скажем, если я попрошу политического убежища в ГДР, ему не поздоровится. Поэтому Юрченко боялся «достаточно». Вместо того, чтобы подписать бумажку, сын любимца партии солгал мне: «Приходите завтра к семи – и я подпишу». Назавтра в семь меня отвели в какую-то приёмную и неожиданно ввели в большой зал, набитый коммунистами, решавшими свои коммунистические дела. Шло собрание. – Младший научный сотрудник кафедры физиологии высшей нервной деятельности Борис Гулько собирается ехать с шахматной командой в Германскую Демократическую Республику и просит утвердить его характеристику, – объявил Юрченко. – Есть ли к нему вопросы? – Когда вы последний раз были на комсомольском собрании?- немедленно выскочила какая-то дама некомсомольского возраста… Я был возмущён коварством Юрченко. И играть в их идиотские идеологические игры желания не имел. Но, с другой стороны, спрашивает пожилой человек, и я вежливо ответил: «Число и месяц не помню, но помню, что был четверг». Мне немедленно предложили выйти, а потом Юрченко честно сказал: «Даже не знаю, подписывать ли вам характеристику…» Я посоветовал ему позвонить в партком университета и спросить одного из секретарей Шабанова, что делать. Я бил наверняка. Шабанов с химического факультета был шахматистом, покровительствовал шахматам и знал, что сильная команда МГУ без «первого номера» сразу станет слабой. В ГДР я поехал…

 

 Государственная граница – по шахматной доске

Чехословакия, август 1968

 

Ко времени окончания учёбы в МГУ в моём досье в КГБ значилось наверняка не только знакомство с инструкцией для выезжающих. Для становления моего мировоззрения, как и для многих интеллигентов в СССР, определяющим был 1968 год. Для меня, вероятно, больше, чем для других, так как я оказался живым свидетелем событий – оккупации Чехословакии летом этого года советскими войсками.
Спорткомитет Москвы направил меня тем летом на турнир в Хавиржов, небольшой городок около Остравы, один из главных индустриальных центров Чехословакии. Получение характеристики в МГУ было чистой мукой. Я таскался каждый день на 9-й этаж высотки на Ленинских горах, отведённый под партком. Меня отфутболивали.
В Чехословакии происходило нечто, неведомое мне, и студентов, как я узнал позже, решено было туда не пускать.
Когда я совсем отчаялся получить характеристику, состоялась «историческая» Братиславская встреча первых секретарей компартий Брежнева и Дубчека. «Дружба на вечные времена», «Нет разногласий», «Братские народы…» – Дубчек должен был поверить скорее гадюке подколодной, чем Брежневу…
Мне позвонил помощник секретаря парткома МГУ Михаила Михайловича Маслова. Полковник Маслов был до того начальником военной кафедры гуманитарных факультетов, а выйдя на пенсию, пересел в кабинет секретаря парткома. Я замечал, что профессионалы в своей области, даже оказавшись в партийных креслах, оставались нормальными людьми, профессиональные же партийцы… Маслов подписал мне характеристику, и с 15 по 25 августа 1968 года я пробыл в Чехословакии.
В Хавиржове, кроме нашего международного, игралось ещё два побочных турнира. И все чехи, включая словаков, хотели побеседовать со мной как с представителем «братского русского народа». Напомню, что именно Чехословакия была когда-то родиной панславянских идей.
Я был поражён. Оказывается, можно любить свою страну. К её лидерам относиться не как к пугалам огородным, а как к носителям идей. «Пойми, – объяснял мне профсоюзный деятель крупного Остравского завода, жена которого была вовлечена в организацию турнира, – мы не против социализма. Но мы хотим социализм «с человеческим лицом».
На социализм мне было, строго говоря, плевать. Шахматы – игра капиталистическая. Победитель получает очко, а проигравший – только ноль. Никакой уравниловки. Но «с человеческим лицом»! Не с брежневским, не с хрущёвским, а с человеческим! «Неужели такое возможно и в СССР?» – думал я. Может быть, если бы «советский Дубчек» – Горбачёв – пришел к власти в 1968 году, история развивалась бы иначе. Нравственная составляющая общества – диссидентство – ещё не было раздавлено, замучено по психушкам, тюрьмам, выпихнуто в эмиграцию. Когда через 18 лет свобода пришла в Россию, «человеческого лица» для общества там уже не нашлось…
История двинулась, увы, в ином направлении. 21 августа я проснулся от гула самолётов. Советская армия оккупировала Чехословакию. По радио и по телевидению передавали заявление правительства Чехословакии. А потом «живьём» репортаж о захвате радио и телевидения советскими войсками.
Я испытывал жгучий стыд за свою страну. «Где у вас набирают в партизаны?» – с ужасом от своего намерения спросил я. «У нас нет партизан», – успокоили меня чехи.
Пришлось возвращаться домой. Два польских шахматиста довезли меня на своей машине до польского города Катовицы, и оттуда я поехал поездом – в Варшаву. Выехав из Хавиржова, мы всё время туда возвращались, пока не поняли, что все дорожные указатели чехами перевёрнуты. Слабоватая защита от полумиллионной советской армии…
– Что у вас происходит? – спросил я свою польскую соседку по купе в варшавском поезде.
– Выгоняют евреев, – объяснила она. – Увольняют с работы. Объявили, что только в течение трёх месяцев будут выпускать за границу. Вот все и уезжают.
Неспокойным был 68-й год. О польском «решении еврейского вопроса» я вспоминал во время долгих семи лет отказа. Что для Польши – кошмар, для Советского Союза было бы мечтой.
Уезжал я в Чехословакию скептиком – с одной стороны, какое никакое, а научное мировоззрение, с другой – олицетворяющие это мировоззрение вожди – косноязычные невежи. Вернулся же домой я антисоветчиком. Прав был по-своему Сталин: опустил «железный занавес», и никто не замечал, что живёт в тюрьме.
Интерес к чешским событиям был значительным. Как-то после лекции на нашем факультете психологии дверь в аудиторию плотно закрыли, и я рассказал всему курсу о своих чехословацких впечатлениях. Мы знали, что в каждой группе на гуманитарных факультетах МГУ должно было быть по стукачу. Так что несколько отчётов легло в мою папку в КГБ.
Вскоре на Красной площади состоялась демонстрация группы Павла Литвинова. Семь человек протестовали против оккупации Чехословакии. Люди заплатили годами свободы, пытаясь спасти честь своей страны.
Я потолкался в коридорах Верховного суда СССР среди диссидентов и стукачей во время слушаний апелляции по делу группы Литвинова. Вот и ещё одна страница в моём деле.
Впрочем, слова «диссидент» в русском языке тогда ещё не было. Будущие диссиденты называли себя тогда «демократическим движением».
Шахматное начальство меня, конечно, не любило. В чём была причина? В моём еврействе или в гэбэшном досье? Конечно, и в том, и в другом. Шахматы, как и всякий спорт, были связаны с поездками за границу. А граница принадлежала Государственной безопасности. Так что Спорткомитет СССР был в известной степени подотделом КГБ. Говоря высоким штилем, государственная граница проходила по шахматной доске.
Я к этой их нелюбви относился спокойно. Если мы ищем взаимности в любви, то почему отказывать во взаимной неприязни? А я не любил всякое советское, партийное и гэбэшное начальство. Хоть «выездным» в те годы и был. Видимо, существенным было то, что в 19 лет я съездил в Швецию и, дуралей, вернулся. Для изменения моего статуса на «невыездной» требовался, наверное, существенный импульс.

 

Гроссмейстерские будни

 

В 1975 году я стал обладателем редкого титула – Гроссмейстер СССР. Строго говоря, этот титул автоматически присваивали каждому шахматисту, получившему титул Международного гроссмейстера. А «Международным» можно было стать только в международных турнирах. Допускал к ним или посылал на них за границу только Спорткомитет…
Я в 1975 году поделил победу в зональном турнире СССР первенства мира и второе место в первенстве СССР – сильнейшем мировом турнире в те годы. Эти достижения были несравненно выше, чем приличный результат в заурядном международном турнире, достаточный для звания Международного гроссмейстера. Так мне удалось получить титул Гроссмейстера СССР без добавления «Международный».
Мои достижения по неучастию в международных турнирах были превзойдены через пять лет. Лёва Псахис в 1980 году стал чемпионом СССР. А в 1981 году он, оставаясь мастером, вновь победил в чемпионате СССР вместе с молодым Гариком Каспаровым, не получив к тому времени даже причитавшегося ему титула Гроссмейстера СССР. Не было такой несправедливости, которую тогдашние начальники не смогли бы превзойти…
Окончательно меня «рассорил» с КГБ Виктор Львович Корчной. В июле 1976 года, когда я играл в межзональном турнире на первенство мира в швейцарском городе Биль, в газетах появились фотографии Корчного с неоригинальной для тех времён подписью «Ещё один, который выбрал свободу». Надо сказать, что в то время люди, попавшие за границу, часто не возвращались. Труднее было объяснить, почему ты вернулся. Была популярна шутка: «Уехал за границу Большой театр, а вернулся Малый».

После бегства Корчного в моем гостиничном номере в Биле все вечера до окончания турнира сидел кто-то из гэбэшников нашей делегации – «врачиха» Алла Карповна или полковник юстиции в отставке Батуринский. Конечно, они не могли бы мне помешать, реши я остаться. Но я не решил. Одна из причин – привязанность к семье. Фактически когда ты выезжал за границу, члены семьи оставались в Союзе заложниками. И другая – мой неоправданный оптимизм. Я считал, что когда надумаю эмигрировать, то подам документы и уеду. Ничему не научили меня книги Авторханова и Солженицына. Какая наивность – доверять советским законам!
Через два месяца после побега Корчного спортивное руководство, а возможно, партийно-гэбэшное, решило лишить советских гроссмейстеров статуса «вне политики». Нам всем предложили подписать филиппику против Корчного. Конечно, и до этого в шахматах было достаточно идеологии. Среди шахматистов были и идейный коммунист Ботвинник, и конъюнктурный Карпов, во времена которого идейных коммунистов уже почти не водилось. Были, конечно, и гроссмейстеры-стукачи. Зато существовала и ниша, куда могли «забиться» аполитичные или антисоветски настроенные шахматисты. Недаром шахматы привлекали в те годы стольких евреев – нежелательных персонажей в советском истеблишменте. И вот, из этой ниши нас решили «выковырять». Не подпишешь письмо против Корчного, значит, ты против партии и КГБ.
Из играющих гроссмейстеров не подписали письмо Давид Ионович Бронштейн и я. Для гениального Бронштейна это неподписание стало финалом его блестящей карьеры. Ему закрыли выезд за границу. А в международные турниры Бронштейн вернётся спустя 15 лет, в годы «перестройки», когда ему будет уже сильно за 60 и когда у «льва», как Бронштейн напишет о себе в своей книге, окажутся сточенными клыки и когти, а останется только чемпионский хвост.

Не подписал письмо живший уже во Франции и Борис Спасский. Его подпись под таким письмом выглядела бы не менее странно, чем его нынешняя подпись под коллективным письмом с призывом запретить в России еврейские организации и религию… И не подписал письмо уже оставивший турнирную практику и написавший своё личное письмо Михаил Ботвинник.
Конечно, остальные гроссмейстеры наверняка подписывали то письмо с омерзением, кроме разве что личного врага Корчного – Тиграна Петросяна.
Я в те годы строго придерживался принципа, который сформулировал для себя так: могу не говорить всё то, что думаю, но не должен говорить то, что не думаю. Я считал, что речь здесь идёт о сохранности души. Конечно, после истории с письмом против Корчного меня немедленно вычеркнули из поездки на турнир в Восточную Германию и из престижных турниров внутри СССР. Но сохранность души того стоила.

 

Чемпион СССР

 

В конце 1977 года я бился за место в советских шахматах на первенстве СССР в Ленинграде. Начиная со старта, я уверенно лидировал. Но оказалось, что, кроме 15 соперников, у меня есть ещё один. Назовем его КГБ или партия, если вы различаете их. Персонифицировался этот противник в лице шефа шахмат, начальника управления шахмат Спорткомитета СССР, полковника Батуринского. Для него чемпион СССР – «неподписант» – огрех в работе. Но что он мог сделать?

На финише турнира я играл с Кареном Григоряном, талантливым и неуравновешенным шахматистом, неудачно выступившим в том чемпионате. Через несколько лет Карен, как до этого его брат-близнец Левон, тоже талантливый шахматист, покончит с собой.
В начале партии Карен неожиданно предложил мне ничью, а после того как я отказал, играл необычайно сильно. В конце партии я сам еле сделал ничью.
После окончания игры Карен рассказал, что утром того дня он получил неожиданный звонок из Москвы от начальника управления шахмат. «С кем играешь?» – начал беседу Батуринский, а потом посоветовал выложиться, поскольку это «очень важно» для Карена.
О такой же беседе с Батуринским перед нашей партией предпоследнего тура рассказал мне позже Женя Свешников. И он тоже после такой беседы предложил мне перед партией ничью, а после моего отказа, сделал её.
Эта история лишний раз доказывает бездарность партийного руководства спортом. Человек не может бежать быстрее, кидать дальше или думать лучше потому, что это важно для торжества идеологии, которую он к тому же может и не разделять. Можно, конечно, приказать проиграть, но нельзя приказать выиграть.
Занятную историю рассказал мне Иосиф Дорфман. Батуринский (он к тому времени приехал на турнир в Ленинград) имел беседу с Дорфманом перед предпоследним туром и сообщил тому, что, по мнению авторитетов, Дорфман имеет наилучшие шансы предотвратить мою победу в турнире. После этого Иосиф отправился играть с Сашей Кочиевым.
В начале партии Дорфман получил обещающую позицию. «Ну вот, играет невыгодный вариант. С ним, видно, тоже поговорили», – проносится в голове Дорфмана. Перевес его, кажется, нарастает. Может быть, Иосиф рано успокоился. Неожиданно Кочиев нашёл блестящую идею, пожертвовал ладью, и Дорфман еле спасся, найдя единственный путь к ничьей.
«Ты не представляешь себе, что они делали, чтобы не допустить твоей победы», – говорил мне позже Дорфман. Но кое-что я себе представляю.
В последнем туре я сделал ничью с самым опасным своим преследователем Тиграном Петросяном и на следующий день принимал поздравления с победой в турнире. Тут пришла весть, что Дорфман выиграл худшую позицию, доигрывая отложенную партию последнего тура, и догнал меня. Что ж, по положению о чемпионате, в случае дележа первых двух мест чемпионами становятся оба. Но на закрытии турнира Батуринский неожиданно объявляет, что, по решению Спорткомитета СССР, будет проведён матч между двумя победителями за звание чемпиона. Как будто положения о чемпионате вообще не было. Я не возражал: бесчестность системы казалась естественной!
Неожиданной, по советским меркам, стала критика нарушения регламента чемпионата в большом интервью Михаила Таля, опубликованном в газете «Труд». В те времена критиковать правительственные органы, такие, как Спорткомитет СССР, не полагалось. Меня интервью Таля тронуло, как попытка шахматиста, не понаслышке знавшего, что такое несправедливость, поддержать коллег.
Таль вообще симпатизировал мне. Когда он упустил выигрыш в партии с Петросяном в третьем (с конца) туре чемпионата, Миша извинился передо мной, что не придержал моего конкурента. Конечно, он немного лукавил. Выиграй Миша ту партию, моим главным конкурентом стал бы он…
Матч с Дорфманом проходил в Москве, в Центральном доме Советской армии, в холле, в котором обычно перед похоронами лежали советские маршалы. На стенах холла висели картины Левитана, Шишкина, других русских живописцев. Картины висели на стенах, наверное, с тех дореволюционных времён, когда здание это занимал Екатерининский институт благородных девиц.
Матч проходил в нервной борьбе, с кучей ошибок, и завершился ничьей. Думаю, на нас обоих давила несправедливость назначения этого матча. Перед дополнительными партиями, которые должны были выявить одного победителя, мы с Дорфманом взбунтовались и отправились в Спорткомитет с протестом.
Идея бунта, впрочем, принадлежала не нам. Перед последней партией матча известный тренер Борис Постовский случайно встретил на улице тренера Дорфмана, Батурина, и посоветовал тому, что, если матч закончится ничьей, идти в Спорткомитет с жалобой. А потом позвонил мне и повторил свой совет.
Итак, мы отправились к заместителю председателя Спорткомитета Виктору Ивонину, главенствовавшему над шахматами. Нас сразу же проводили в его кабинет, как будто бы ждали. В кабинете у Ивонина неожиданно оказался и председатель Спорткомитета Сергей Павлов. Бывший руководитель комсомола в СССР и некогда конкурент Андропова на должность шефа КГБ, Павлов показался мне жизнерадостным и плутоватым человеком, противоположность высохшему кагэбэшно-партийному стручку Ивонину. Не выслушав толком наших претензий, Павлов удивил нас вопросом: «Почему вы раньше не жаловались?» Мол, они, естественно, пытаются нас «обжулить», а для нас естественно отбиваться.
Похоже, Павлов был готов к нашему визиту, немедленно распорядился прекратить матч и утвердил нас обоих чемпионами СССР 1977 года. Возможно, прослушиватели моего или дорфмановского телефона предупредили спорткомитетское начальство, и начальство приняло это решение ещё до нашего прихода.
В следующий раз я увидел Павлова по телевидению во время «всенародной скорби по ушедшему от нас» Брежневу. Павлов был одет в чёрное, и на фоне всеобщего лицемерия, кажется, действительно скорбел. «Леонид Ильич был великим человеком, – сообщил Павлов телезрителям, – он умел прощать ошибки». Павлов знал, о чём говорит, – «сменщик» Брежнева, Андропов, ошибки не прощал и, воцарившись, немедленно отправил Павлова послом в «какое-то место», которое и на карте не сыщешь. Каких ошибок Андропов не простил Павлову, я не знаю: то ли старую конкуренцию за пост шефа КГБ, то ли загулы с комсомолками и спортсменками в гостинице «Юность», о которых ходила молва.

 

Игра с КГБ. Дебют

 

Прошение об эмиграции двух недавних чемпионов СССР наделало немало шума в советском шахматном мире. Аня впервые участвовала в женском первенстве СССР в 1976 году. И несмотря на то, что в турнире играли чемпионка мира Нона Гаприндашвили и сменившая её в 1978 году в этом высоком звании Майя Чибурданидзе, а также все остальные сильнейшие шахматистки мира, Аня выиграла то первенство.

Имевший несколько публичных выступлений в дни вскоре после подачи нами судьбоносного заявления экс-чемпион мира Михаил Ботвинник раз за разом повторял, что если мужское чемпионство мира надёжно закреплено за Советским Союзом Анатолием Карповым и Гарри Каспаровым, то женское может уйти за границу вместе с Аней Ахшарумовой. Ботвинник был шахматным наставником Ани и высоко ценил её талант. Список своих лучших учеников он всегда, даже в годы нашего отказа, начинал почему-то не с Карпова и Каспарова, а с неё.
Моё имя часто упоминалось вместе с именем Корчного. Говорили, что выехав за границу, я помогу Корчному отнять титул чемпиона мира у Карпова. Это наше предполагаемое сотрудничество, подтверждал и Корчной. В одном из его интервью, о котором я слышал по какой-то заграничной радиостанции, Виктор заявил, что к нему не выпускают из СССР его тренера Бориса Гулько. И хотя никаких переговоров о сотрудничестве с Корчным я не вёл, такое заявление наверняка было замечено и Спорткомитетом, и Карповым.
Анатолий Карпов был в те времена необыкновенно влиятельным. Он был уникальным явлением советской жизни, по-настоящему выдающейся личностью в творческой области, преданной коммунистической и гэбэшной номенклатуре. Хороший писатель был по определению в оппозиции к власти. Преданными были лишь отребье вроде Сафронова или Кочетова. Был ещё, правда, пропьянствовавший последние несколько десятилетий своей жизни нобелевский лауреат Михаил Шолохов. Да и то, его авторство напечатанного в двадцатые годы «Тихого Дона» оспаривается до сего дня.
Великий композитор советского периода Дмитрий Шостакович при жизни принимал лауреатства и депутатства, но посмертно оставил такие воспоминания, что хоть откапывай и отправляй в психушку. Лицом научного мира в ту пору был академик Андрей Сахаров. И лишь в шахматах советской номенклатуре удалось вырастить то, для чего, собственно, устраивалась революция 1917 года. К тому же, этнически Карпов был правильного происхождения по сравнению, скажем, с идейным коммунистом евреем Ботвинником. Да и преданный совсем не то же, что идейный.
В чём выражалась преданность Карпова системе? В любой политической ситуации Карпов знал, какое заявление является правильным. Помню его интервью того периода журналу «Студенческий меридиан». Карпова спросили, какое событие в его жизни является самым памятным. Любой лояльный советский гражданин ответил бы, конечно же, что это не первый поцелуй или не чемпионство мира по шахматам (если бы этот лояльный гражданин был бы чемпионом мира), а встреча с Леонидом Ильичом Брежневым, если бы, опять же, этот гипотетический гражданин имел такую встречу. Карпов так и начал. Но, в отличие от заурядного советского человека, Карпов на этом не остановился и продолжил: «Было и другое памятное событие в моей жизни – принятие новой советской Конституции 1970 года». И будто бы даже аполитичные иностранные гроссмейстеры подходили к Карпову – а был он во время принятия Конституции в Каракасе на международном турнире, – и с волнением спрашивали его: ну как, приняли ли у вас новую Конституцию? То есть, как настоящий человек системы, Карпов был не только готов демонстрировать обычное советское лицемерие, но возвести его в квадрат или даже в куб.

 

В игру вступает Карпов

 

В круг друзей и покровителей Карпова входили в те времена шеф комсомола, а позже начальник отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС Тяжельников и загадочный начальник из КГБ, прозванный в кругу Карпова «Седой», о котором я слышал от общавшихся с Карповым шахматистов.
Кроме депутатств и членств, Карпов в те годы стал главой советского Фонда Мира, богатейшей организации, через которую КГБ направлял деньги нужным получателям за границей. Одну из суббот, году в 1973 или в 1974, все граждане Советского Союза должны были отработать в пользу этого Фонда Мира. Так что, было что послать Арафату. Эту организацию Карпов возглавляет и ныне.
Сейчас, когда дружба с КГБ естественно переходит в денежные знаки, по сообщению прессы, компания «Петромир», единоличным владельцем которой является Анатолий Карпов, получила кусок Сибири с 43 триллионами кубических метров натурального газа под ним. Доход от сделки эксперты оценили для Карпова в два миллиарда (!) долларов.
Иметь интересы, отличные от карповских, было в ту пору крупным невезением. Я осознал это позже. А то, что вопрос нашего предполагаемого отъезда входит в круг интересов Карпова, стало известно вскоре.
Примерно через месяц после нашей подачи документов на выезд, во второй половине июня 1979 года, мне сообщили, что со мной хочет поговорить менеджер Карпова и его ближайший друг и доверенное лицо, Алик Бах. Сегодня Александр Григорьевич Бах – исполнительный директор Российской шахматной федерации.
Я назначил время, и Бах прибыл к нам. Он передал мне предложение Карпова: если я заберу назад прошение об эмиграции, Карпов «обеспечит», что начальство будет относиться ко мне, «как к Романишину». Бах даже назвал первый международный турнир, на который я отправлюсь, если «возьму свой ход назад». Это был самый престижный в те годы турнир – Тилбург – в Голландии.
Львовянин Олег Романишин, которого упомянул Бах, действительно пользовался благосклонностью спортивного начальства и часто ездил на интересные турниры. Я полагал, что как первый сильный гроссмейстер-украинец, он имел поддержку от ЦК компартии Украины.
Невысказанный смысл карповского предложения заключался в том, что я, в случае принятия его предложения, становился бы полностью зависим от всесильного чемпиона. Тремя годами ранее, осенью 1976 года, Бах уже передавал мне предложение Карпова: «Толе нравятся твои (шахматные) идеи, и он хотел бы поработать с тобой». Я радостно ответил: «Мне тоже нравятся мои идеи. Поэтому с Карповым работать не буду». Сейчас, забрав назад заявление, я бы не имел другого пути, как в многолюдную тренерскую группу Карпова.
Тренерская группа Карпова – беспрецедентное явление в истории шахмат. В неё входили величайшие шахматисты мира – Михаил Таль, Лев Полугаевский, Ефим Геллер, Тигран Петросян до ссоры с Карповым в 1976 году, и многие другие гроссмейстеры. Предполагалось, что помощь Карпову – это некий патриотический долг советских гроссмейстеров, что Карпов имеет «право первой ночи» на дебютные идеи других шахматистов. И чемпион старался строго блюсти это «право». Каспаров описывает в пятом томе своего монументального труда о чемпионах мира, как во время матча на первенство мира с Корчным в Мерано в 1981 году, когда «советское руководство… объявило всеобщую мобилизацию» гроссмейстеров, «Карпов звонил Крогиусу (начальнику управления шахмат, сменившему Батуринского – Б. Г.) и интересовался, не прислал ли что-нибудь из Баку Каспаров…». От Каспарова требовали предоставить Карпову свои анализы партий, поскольку, как он пишет: «Мне было заявлено, что это мой патриотический долг…».

 

Карпов и его “контора”

 

Конечно, «патриотизм» помощников Карпова был не бескорыстным. Карпов расплачивался весьма ценной для шахматистов валютой – поездками на турниры. Самые заслуженные помощники ездили на одни турниры с Карповым, то есть – на самые престижные.
Правда, эта высокая «честь» имела и дополнительную плату. Почему-то тренеры, как правило, проигрывали Карпову. И некоторые из этих поражений вызывали недоумение. Так, в Тилбурге в 1983 году Полугаевский был обвинён Спасским в том, что умышленно проиграл Карпову при доигрывании ничейной позиции. Разыграв эту партию, можно понять, почему возникли такие подозрения.
В первенстве СССР 1976 года Карпов обогнал своего тренера Юрия Балашова только потому, что Балашов при начале доигрывания их отложенной партии после анализа, немедленно подставил под удар своего ферзя…
Конечно, вступать в столь сомнительный «клуб любителей Карпова» у меня никакого желания не было, и я отказал Баху.
Я подавал заявление на выезд для того, чтобы стать свободным, а не для того, чтобы ещё больше закабалиться.
Через несколько дней после визита Баха я узнал, какая инстанция стоит за предложением Карпова. В квартире моих родителей (своей квартиры у нас тогда не было, и мы с женой и с грудным сыном жили в двухкомнатной вместе с родителями и с моей старшей сестрой Беллой) раздался телефонный звонок. Меня приглашали для беседы в КГБ СССР. Я с любопытством отправился на Лубянку.
В подъезде меня встретил низкорослый тип и проводил на один из верхних этажей, предназначенных для начальников. В просторном кабинете моим собеседником оказался человек интеллигентного вида с грамотной речью. Я подумал, что сам он в пытках участия не принимает.
Владелец кабинета в целом пересказал мне предложение Баха, не упомянув, впрочем, Романишина как «эталон благосклонности». Запомнились со значением сказанные слова, смысл которых: если я передумаю и заберу заявление, то от его организации я зависеть не буду. Думаю, для гражданина СССР – это предложение величайшей благосклонности. Но и оно не переубедило меня. Тогда человек из КГБ пригрозил: «Мы можем не выпустить вас». Я убеждённо ответил: «выпустите». Правы оказались мы оба: они не выпускали, но всё же выпустили.
В завершение беседы мой собеседник, решив, что после визита Баха мне дали недостаточно времени для размышлений, сказал, что если я передумаю, то могу в любое время позвонить ему лично. Я только должен сказать, что хочу говорить с полковником Абрамовым.
Это имя я встретил через несколько лет в книге Владимира Буковского «… И возвращается ветер». Полковник Абрамов, а это очень высокий чин для КГБ, руководил разгоном демонстрации на Пушкинской площади и арестами диссидентов и самого Буковского. Так что со мной почему-то беседовал человек из отдела борьбы с диссидентами, а не из еврейского отдела, занимавшегося желающими уехать в Израиль.
После нашей подачи документов состоялось ещё несколько бесед с разным начальством. Беседа с Батуринским, тогда ещё начальником отдела шахмат, носила формальный характер. Умный мужик, он понимал, что я «ход назад» не возьму. Занятнее были беседы с председателем Федерации шахмат Москвы, профессором чего-то политического Фёдором Константиновым. По слухам, профессор писал речи самому идеологу партии Суслову. Константинов беседовал с нами по отдельности.
Аня, как мы договорились, всё валила на меня – мол, муж хочет уезжать. «А вы разведитесь», – предложил Константинов. Эта идея развести нас осталась в каких-то гэбэшных досье, и через несколько лет попытка была предпринята. Я позже вернусь к этому…
Первоначально отношение ко мне и к Ане у спортивно-партийно-гэбистского начальства было различным. Ко мне – не только как к подавшему на эмиграцию, то есть как к изменнику, но ещё и как к еврею и диссиденту. Аня, еврейка по маме и русская по отцу, была записана в паспорте русской. Так что Аня числилась у них, видимо, «попавшей в лапы к сионистам».

 

Беседы, беседы…

 

Беседа председателя Московской шахматной федерации со мной носила более концептуальный характер, чем с Аней:
– Как же вы планируете переехать в государство, враждебное СССР? – стыдил меня профессор.
– Идеологических проблем для себя я не вижу, – возражал я. – Если я захочу в Израиле заняться политикой, что вряд ли, и захочу вступить в коммунистическую партию, что ещё менее вероятно, к моим услугам в Израиле будут аж две коммунистические партии. В странах же, дружественных Советскому Союзу, в Египте и в Сирии, коммунистические партии запрещены, а коммунисты гниют по тюрьмам.
– Тут нужно смотреть диалектически, куда движутся страны, – возразил мне Константинов. – Египет и Сирия движутся в сторону прогресса.
Я почувствовал, что спичрайтера Суслова мне не «побить», и закончил беседу. Он владел непобедимым идеологическим оружием советского руководства – маразмом как методом политического мышления.
В те же дни нас пригласил к себе Ботвинник. Как я уже писал, Аня была его любимой ученицей. Великий шахматист принял нас в своём кабинете. Я знал из опыта, что единственной формой общения, которой владел Ботвинник, был монолог. Впрочем, я и пришёл послушать Ботвинника, а не уговаривать его уезжать.
– Советские люди – лучшие в мире, и с этим, я надеюсь, вы спорить не станете, – начал Ботвинник, и строго посмотрел на нас. – А потому, если вы согласитесь остаться, я готов пойти в ЦК КПСС и добиться, чтобы к вам – Ботвинник обратился ко мне, – относились так же, как к Романишину (дался же им всем Романишин), ибо если так рассуждать (Ботвинник не объяснил как), то я ещё в 1926 году должен был остаться в Швеции.
Дома я проверил по книге: в 1926 году, в возрасте 14 лет, Ботвинник выезжал с командой металлистов в Швецию и, видимо, всю жизнь возвращался к мысли, правильно ли он сделал, что вернулся в Ленинград. Проникнутый осознанием собственного величия, Ботвинник считал свою жизнь образцовой, и если он не избежал жизни среди «лучших в мире людей», то и мы не должны. Патриарх, как часто называли Ботвинника шахматисты, продолжал:
– Я знаю, что у вас есть сын. – Идейный коммунист Ботвинник подразумевал, что и мы знаем, что расти евреем в России – не лучшая участь, – и дал полушутливый совет, который, конечно же, заготовил заранее: «Запишите его на фамилию матери. Я и сам так поступил бы, да у моей мамы была фамилия Рабинович».
Далее Ботвинник стал объяснять, что, живя в Советском Союзе, все возникающие проблемы решить можно. Правда, его объяснения звучали не как уговоры остаться, а наоборот, как подтверждение, что, конечно же, нужно уезжать, бежать, спасаться. Ботвинник рассказывал, что написал книгу о своей жизни. Цензура вырезала половину. Десять лет Ботвинник бился, и книга вышла в виде, близком к задуманному. Это при том, что Ботвинник был идейным коммунистом и членом партии и сам прекрасно знал, о чём писать нельзя.
Ботвинник создал с сотрудниками компьютерную шахматную программу. В СССР подходящего компьютера, чтобы опробовать её, не было. В Америке выделили грант в миллион долларов, чтобы Ботвинник смог приехать и протестировать свои идеи на американском компьютере. Советские власти его не пустили. «Но я буду добиваться поездки и добьюсь, если раньше не помру», – реалистично оценил свои перспективы патриарх.
Философия Ботвинника при создании шахматных программ отличалась от той, на которой основывались его американские коллеги. Жаль, что не удалось проверить гениальность Ботвинника и в этой области.
Вскоре появилась жена Ботвинника Гаянэ (Ботвинник называл её Ганна) и сообщила, что на кухне нас ждут пироги и чай. Визит завершился светской беседой.

 

Среда обитания отказников

 

Странная это была популяция – отказники. Власти не хотели нас отпускать и в то же время не давали нам жить нормально в стране. Думаю, в начале 80-х отказников скопилось несколько десятков тысяч. Перед тем как форточка в начале 1980 года, после оккупации Афганистана, захлопнулась, большое количество евреев, надеясь, что перед Летней Олимпиадой 1980 года в Москве власти не будут держаться за «нежелательный элемент», подали заявление на выезд. Ходила шутка: «Как будет называться в Советском Союзе еврей после Олимпиады?» – «Идиот!»
Потеряв работу, высококвалифицированные отказники вынуждены были устраиваться дворниками, лифтерами, истопниками. Например, муж моей сестры, учёный-ядерщик Володя Кислик, работал в котельной, отапливавшей жилые дома. В то же время отказники оказались первой со времён переворота 1917 года многочисленной группой в империи, противостоящей режиму. Ceмь лет – с 1979 по 1986 год – мы прожили в этом сообществе.
Значительную часть отказников в Москве составляла научная и художественная интеллигенция, часто высокого уровня. Оказавшись лишёнными возможности продолжать свою профессиональную жизнь, повиснув между закончившейся советской жизнью и не начавшейся нормальной, отказники пытались наладить призрачное существование на пятачке тверди, оставленной им.
Я бывал на домашних концертах отказников, пианиста Володи Фельцмана, скрипача Александра Брусиловского, дуэта певцов супругов Аллы Йошпе и Стахана Рахимова. Несколько легче была жизнь отказников-художников. Они не нуждались в концертных залах или в международных шахматных турнирах. В официальных выставках они, конечно, участвовать не могли, но писать и продавать картины имели возможность.
Учёные-отказники организовывали научные семинары. Иногда квартиры, на которых семинары проходили, блокировал КГБ, но учёные собирались вновь. Как-то мне передали приглашение посетить семинар, который организовал на своей квартире профессор математики Виктор Браиловский. Перед тем, как отправиться на его семинар, я поймал по «Голосу Америки», что накануне вечером Виктора Браиловского арестовали. Познакомился я с ним лишь через несколько лет, когда он вернулся из ссылки.
Я посещал семинар, который организовывал на своей квартире учёный-генетик Валерий Сойфер. Мой доклад на этом семинаре «Шахматы как феномен культуры» был принят очень хорошо. «Я давно не получал такого удовольствия от разговорного жанра», – так витиевато выразил мне свои чувства профессор-кардиолог, участвовавший в семинарах Сойфера.
Естественной средой общения отказников была диссидентская интеллигенция Москвы. Я подружился в те годы с крупным российским писателем Георгием Владимовым. После высылки из Москвы в начале 1980 года академика Сахарова, Владимов оказался самым известным за пределами СССР советским диссидентом.
Конечно, я читал превосходные, хоть и немногочисленные произведения Владимова, задолго до нашего знакомства. Произвёл на меня впечатление и урок человеческого достоинства, который Владимов преподал честной интеллигенции Советского Союза в 1978 году. К тому времени Союз писателей СССР, организация, созданная партией для того, чтобы руководить литературой, трижды исключал из своих рядов достойнейших своих членов. Борис Пастернак, Александр Солженицын и Лидия Чуковская отчаянно сопротивлялись своим исключениям. И вот, в ноябре 1978 года, когда я играл за советскую команду на шахматной олимпиаде в Буэнос-Айресе, в газетном киоске я увидел портрет Владимова, закуривающего сигарету, и его открытое письмо Союзу писателей СССР. В том письме Владимов заявлял, что выбывает из Союза писателей и исключает его из своей жизни. Владимов использовал прекрасный шахматный образ – Союз писателей, в котором писатели, которых не покупают и не читают, руководят писателями, которых покупают и читают – как шахматная композиция с заданием: серые начинают и выигрывают.

 

Операция “Олимпиада”

 

Между тем приближалось лето 1980 года – время Летней Олимпиады в Москве. Евреи, гурьбой побежавшие, как и мы, в 1979 году подавать заявления на выезд в Израиль, почему-то считали, что к Олимпиаде всех «подавантов» должны отпустить.
Действительно, перед Олимпиадой получила выездные визы значительная группа евреев, последняя, перед долгим периодом, когда власти, пытаясь задушить процесс еврейского исхода, почти полностью перестали давать разрешения на выезд. Рассказывали, что одного отказника, спохватившись, вызвали в ОВИР за три дня до Олимпиады и спросили, хватит ли ему трёх дней, чтобы собраться к отъезду. «Я могу собраться прямо сейчас, в вашем кабинете», – вроде бы ответил тот.
Относительно нас КГБ провело перед Олимпиадой незамысловатую операцию. Сначала я как бы случайно встретил на улице Андрея Макарова. В начале «перестройки» Макаров станет знаменитым «демократом», главным обвинителем на процессе над коммунистической партией. Потом он станет председателем шахматной федерации СССР и прославится тем, что попробует оформить себе звание международного мастера по шахматам, представив в ФИДЕ таблицу турнира, которого вообще не было. Но запротестовали некоторые «участники» того турнира-привидения. Впрочем, я точно не знаю, может быть, ему и удалось оформить звание.
Я был знаком с Макаровым, поскольку в 1973 году он, студент младшего курса юридического факультета МГУ, ездил представителем с шахматной командой Московского университета на Всесоюзное первенство вузов в Бельцы. Там Макаров поразил меня тем, что однажды предложил: «Ты сильнейший в команде. Давай ты будешь подсказывать правильные ходы другим, а я буду передавать твои подсказки». Понятно, какому пониманию законности их учат на юридическом, подумал я.
Макаров при встрече сказал мне, что знает кое-что о моём деле, и предложил встретиться на улице около юридического факультета (он был на юрфаке в 1979 году уже не студентом, а сотрудником).
– Что же, может быть, он что-нибудь шепнёт мне на улице, что слышал в своём ведомстве, – понадеялся я. Но когда Макаров привёл меня в свой кабинет, я понял, что беседа наша будет записываться. Он, конечно, сказал, что «слышал от ребят», что меня отпускают. Я, на всякий случай, сказал, что, если меня не выпустят, тихо сидеть не буду.
Через некоторое время, с интервалом в неделю, позвонили мне двое моих друзей – гроссмейстеры Юра Разуваев и Гена Сосонко. Сначала Юра – из Ленинграда, а потом Гена – из Амстердама сообщили, что Карпов сказал им, будто решено дать нам разрешение на выезд. К чести моих друзей, каждый из них сказал мне, что сомневается, до какой степени этой информации можно верить. Но верить так хотелось…
Всё же удивительно, для каких мелких агентурных целей КГБ использовал председателя Фонда мира и чемпиона этого мира!
Хоть я и чувствовал, что КГБ меня обманывает, но решил никаких акций во время Олимпиады не предпринимать.
Перед Олимпиадой я встретился с отказником, врачом Володей Бродским. Через несколько лет Володю посадят на год, и он станет «узником Сиона». А тогда Бродский организовывал – на время Олимпиады – недельную голодовку протеста и предложил мне поучаствовать. Я отказался – может быть, и так отпустят. Кроме того, я принял уже предложение своего друга Марка Дворецкого на время Олимпиады поехать на олимпийскую базу «Эшеры», под Сухуми.
Марк Дворецкий был тренером выдающейся грузинской шахматистки Наны Александрии, готовившейся к матчу претенденток, и я согласился позаниматься с ней дебютами. На базе в Эшерах я жил анонимно и ни в каких ведомостях не значился. Увы, в Эшеры во время наших занятий приехали отдыхать Батуринский и независимо от него знавший меня доктор, который ездил с шахматной командой на Олимпиаду в Буэнос-Айрес. Вопрос, конечно, не в том, кто из них «настучал», а в том, кто «настучал» первым.
Нану наказать за общение со мной не могли – она была гордостью грузинского народа. Закрыли выезд за границу на год Дворецкому. Кто пострадал? Совершенно посторонний человек – Коля Андрианов.
В ту пору Дворецкий – действительно замечательный тренер – каждый год «производил» для Советского Союза по чемпиону мира или Европы среди юношей. Единственное исключение – Андрианов. Поехав на первенство Европы без своего тренера (Марк отбывал карантин), Андрианов ничего не выиграл.

 

Первые битвы

 

Между тем минуло больше года с того времени, как мы подали в ОВИР прошение о выезде, а ответа не было. Отсутствие ответа – тоже ответ. Мы решили провести нашу первую акцию протеста – недельную голодовку. Приурочили её ко Всемирной шахматной олимпиаде на Мальте – ноябрь 1980 года. Перед голодовкой я разослал письма в шахматные федерации важнейших стран с призывом о поддержке. Письмо за границу в ту пору было подобно письму в КГБ. Дело не в том, что прочтут (так как мы написали о нашей голодовке в Спорткомитет СССР, КГБ о ней и так знало). Проблема в том, что письмо не дойдёт. Помогли связи писателя Владимова – письма ушли с дипломатической почтой.
Голодовка дала два результата, и оба не те, на которые мы рассчитывали. Один – нам разрешили участвовать в официальных соревнованиях внутри СССР, и второй – у меня началась, спровоцированная голодовкой почечная колика. После ужасной ночи с двумя вызовами машин неотложной «скорой помощи» я отправился наутро в районную поликлинику. Молодая врач, выслушав меня почему-то с плохо скрываемым презрением, сообщила, что у меня аппендицит. Я заметил ей, что мой аппендикс вырезан десять лет назад, и передумал у неё лечиться.
Это были годы, когда на глазах стала рассыпаться советская система здравоохранения. В эти же годы разваливалась и советская школьная система, с дореволюционных лет сохранившая известные традиции. Советский Союз быстро двигался к распаду.
Что касается участия в советских турнирах, то после некоторых сомнений мы решили вернуться к ним. Подумали, что властям будут неприятны наши победы, и нас отпустят.
Первой в чемпионате Москвы среди женщин в конце зимы 1981 года сыграла Аня и легко его выиграла.
Мужской чемпионат Москвы состоялся в мае 1981 года и был, без иронии, большим организационным успехом председателя Московской федерации Константинова. Участвовали 13 гроссмейстеров, так как чемпионат решили сделать открытым. Пригласили Рафика Ваганяна из Армении, нового чемпиона СССР Льва Псахиса из Красноярска и других. Меня допускать не хотели, я написал жалобу начальнику отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС Тяжельникову, и меня включили в турнир. За годы отказа я написал неимоверное количество жалоб и добился в этом деле совершенства. Увы, после отъезда такое моё мастерство стало невостребованным.
Оказалось, что, пытаясь не допустить меня, московские начальники были по-своему правы: турнир я им испортил. Сначала, «после известной голодовки», как выразился в своей речи на закрытии первенства Константинов, я играл с большим подъёмом и убедительно выиграл турнир. «Советскому спорту» в обзорах туров приходилось после описания семи партий из восьми сыгранных (моя пропускалась) приводить положение участников. И здесь моя фамилия неизменно оказывалась первой.
Но главная неприятность ждала их на торжественном закрытии чемпионата. В самом большом зале Центрального шахматного клуба СССР за длинным столом разместилось московское начальство. Зал заполнила публика. Начальство стало обмениваться похвалами о действительно хорошей организации первенства. В конце мероприятия, когда, расхвалив друг друга, начальство расслабилось, к столу вышел я и заявил, что хочу сказать несколько слов.
Период тот (весна 1981 года) в мире шахмат был особым. Приближался второй матч на первенство мира между Карповым и Корчным – в итальянском городке Мерано. Борьба та – между героем советской системы и «отщепенцем» и беглецом – была верхом бесстыдства и аморальности в истории шахмат, да и спорта вообще. Только футбольный матч Киевского «Динамо» с немцами в оккупированном Киеве в 42 году мог бы сравниться по гнусности с той шахматной борьбой. Футболистов «Динамо», выигравших игру, расстреляли.
Перед первым матчем на первенство мира между Карповым и Корчным на Филиппинах осенью 1978 года советские власти летом в Москве арестовали сына Виктора Корчного, Игоря. «Вина» Игоря заключалась в том, что он хотел уехать к отцу. Игорю предлагали вместо этого пойти служить в армию. На самом деле Игорь Корчной стал пешкой в партии «КГБ против Виктора Корчного». После отказа Игоря служить в армии следовал приговор: три года тюрьмы.
Мне представляется, что проводить в таких условиях матч на первенство мира было совершенно немыслимо.
С древних времён, после того как сыновей перестали приносить в жертву языческим богам, ничего омерзительнее матча, когда сын одного участника находится фактически в руках другого, – не придумать.
И вот в Италии должен был начаться второй такой матч. Президент ФИДЕ, исландский гроссмейстер и юрист Фредерик Олафссон, последний президент шахматной федерации – представитель западного мира, предпринял шаги к освобождению Игоря Корчного. Он отложил на месяц начало матча, чтобы дать советским властям время освободить Игоря. Советы в ответ организовали в самой популярной в СССР газете «Советский спорт» кампанию писем протеста против решения Олафссона. Гроссмейстеры писали, как нехорошо нарушать регламент матча. Я запомнил такой перл: «Корреспондентам не удалось связаться с западногерманским гроссмейстером Робертом Хюбнером, но герр Мюллер, знакомый Хюбнера, заявил, что Хюбнер осуждает Олафссона».

 

Диссиденты

 

В своей крохотной квартирке в Филях писатель Георгий Владимов жил, как в осаде. Гэбэшники виделись, да и присутствовали незримо где-то рядом. Однажды мне удалось невольно спасти малую часть библиотеки Владимова.
Отказники и диссиденты были естественным каналом, через который в Советский Союз проникали с Запада не разрешённые в СССР книги. «тамиздат», как мы называли изданные за границей книги, в отличие от самиздата, отпечатанного на пишущей машинке внутри страны, прибывал в багаже туристов и, видимо, также через дипломатическую почту. Причём через отказников шла в основном сионистская и еврейская литература, а через диссидентов – вся остальная. В какой-то момент по Москве разошлись ксерокопии книги Корчного «Антишахматы» с дарственной надписью на титульном листе мне от антигероя этой книги Раймонда Кина.
Как-то проведя вечер у Владимовых, я вернулся домой, нагруженный книгами, взятыми для прочтения у писателя. Позже в тот же вечер к нему нагрянули гэбэшники с обыском и изъяли весь «тамиздат». Осталось лишь то, что я унёс (я жалел потом, что не взял больше).
Сохраню одну историю, которую услышал от Владимова. Писатель со своей женой Наташей навещают академика Сахарова в знаменитой квартире Сахаровых на улице Чкалова. В какой-то момент Владимов и Сахаров замечают ползущего в углу комнаты таракана. Академик освобождает коробочку от таблеток, выгрузив содержимое её на салфетку, помещает в коробочку насекомое и собирается выкинуть пленника в окно.
– Не разобьётся? – спрашивает писатель. Сахаров оставляет коробочку с тараканом на подоконнике, присаживается к столу, производит на листке бумаги вычисления, сообщает: «Не разобьётся», – и, вернувшись к окну, завершает задуманное.
Стиль произведений Владимова несколько напоминает Ремарка и Хемингуэя, первых современных западных писателей, напечатанных в СССР, когда в годы «оттепели» приподнялся «железный занавес». В жизни Владимова привлекали, видимо, характеры героев этих писателей. На него произвела большое впечатление, возможно, история моряка, который сбежал с советского корабля в Швеции, а потом прислал на безлюдный берег Балтийского моря за своими женой и дочкой одномоторный самолёт с отчаянным шведом. Жена и дочь по неизвестным причинам на условное место не прибыли, и швед улетел ни с чем.
Когда в 1983 КГБ вынудил Георгия Владимова и его жену Наташу покинуть СССР, писатель предложил мне попробовать повторить тот трюк. Я принял идею, даже купил карту Карелии и прикидывал, куда мог бы залететь самолёт из Швеции. Три года спустя, в 1986, когда мы уже покинули СССР, Владимов сказал мне, что самолёт он нашёл, но не было пилота, готового взяться за столь рискованное дело. Где был в это время Матиус Русс, посадивший свою «сессну» на Красной площади в 1988 году?
Нашим близким другом стал замечательный эссеист, поэт и прозаик Юрий Карабчиевский. Юра был человеком патологической честности и органичности. К моменту нашего знакомства он не опубликовал ни строчки в СССР, поскольку сотрудничать с подцензурными изданиями не мог физически. Но и покинуть Советский Союз Карабчиевский не пытался, так как чувствовал себя частью русской культуры. Юра публиковал свои произведения на Западе, а средства на жизнь добывал, работая инженером, наладчиком приборов. КГБ его не хватал, наверное, потому, что Карабчиевский не был антисоветским писателем, он был только совершенно не советским, то есть честным каждой своей буквой.
Метаморфозы в судьбе Карабчиевского произойдут в годы «перестройки». В России опубликуют все его произведения. Он станет популярным. Но не перенесёт исчезновения культуры, от которой когда-то не уехал. Он сравнит в своём эссе неподцензурную вольную русскую культуру, к которой принадлежал, во времена горбачёвской свободы, с шагреневой кожей, и покончит с собой в 1992 году. У меня осталось перед ним чувство вины. Как можно было помочь из Америки, чтобы спасти его? Наверное, что-то можно было сделать.
Ярким впечатлением стало для меня общение с поэтом, переводчиком и мемуаристом Семёном Израилевичем Липкиным. Он и его жена, поэт Инна Лиснянская, стали диссидентами поневоле. В 1979 году они участвовали вместе с другими лучшими российскими литераторами в издании альманаха «Метрополь». Когда двоих менее известных участников альманаха Евгения Попова и Виктора Ерофеева исключили из Союза писателей за такую нелояльность цензуре, остальные должны были (по уговору) в знак солидарности также выбыть из этого Союза. Но выбыли только редактор альманаха Василий Аксёнов и чета Липкин-Лиснянская.
Семён Израилевич был частью культуры легендарной – еврейская Одесса начала века, друзья: Осип Мандельштам, Исаак Бабель, Василий Гроссман, о которых он писал воспоминания, восточные культуры – Липкин перевёл на русский язык основные восточные эпосы.
Короткая байка, услышанная от Семёна Израилевича: молодой Липкин и Михаил Булгаков долго молча ожидают у площади Ногина трамвая. Сейчас эта площадь называется как-то по-другому, а на месте, где Липкин и Булгаков ожидали трамвая, стояла двойная скульптура мужчин Кирила и Мефодия.
Чтобы завести разговор, Липкин замечает:
– Что-то трамваи не ходят.
– Я не удивляюсь, что трамваи не ходят. Я удивляюсь, что трамваи ходят, – отзывается Булгаков.
Запомнилась мне идея, услышанная от Липкина, которая не выдержала испытания сегодняшним днем. Однажды я спросил Семёна Израилевича, знатока и переводчика поэзии мусульманского Востока, в чём причина того, что народы, которые тысячу лет назад были носителями самой развитой в мире культуры, сегодня в арьергарде. «Старые народы теряют динамичность, – объяснил он мне. – Эти народы выдохлись». Сейчас никто не сказал бы, что мусульманские народы выдохлись.

 

Игры шахматные и нешахматные

 

Итак, я вышел к столу. Поблагодарил организаторов чемпионата, а потом огласил наше с Аней «Открытое письмо» в Федерацию шахмат СССР. Мы призвали Федерацию добиваться освобождения Игоря Корчного. Ситуацию, когда играется матч, а сын Виктора Корчного томится в советской тюрьме, мы назвали унизительной для Карпова – не может быть и речи о равном положении участников. Завершали мы письмо эффектной фразой: «Тень тюремной решётки не должна падать на шахматную доску».
Наступила гнетущая тишина. Даже автор речей Суслова не смог выдавить из себя больше, чем «непонятно». Публика стала молча расходиться. В толчее на лестнице какой-то старый человек, не сказав ни слова, пожал мне руку.
В тот же вечер о нашем письме и о его оглашении на закрытии турнира рассказал «Голос Америки». Из приглашённых мной западных корреспондентов трое американцев присутствовали в зале шахматного клуба на церемонии закрытия. Историю о моём выступлении на этой церемонии New York Times опубликовала на первой полосе.
Естественно, не все одобрили наше письмо. Председатель Спорткомитета Москвы Ковалёв, сидевший в президиуме на том закрытии первенства Москвы, выступая на собрании в спортивном диспансере несколькими днями позже, заявил, что я душевнобольной и меня нужно лечить. К счастью, дальше этого заявления дело с «лечением» не пошло.
Через некоторое время после оглашения нашего письма я имел новую беседу с менеджером Карпова Александром Бахом. Тот сообщил, что «Толя в бешенстве», так как я «всё испортил». Что я испортил? Видно, Карпову и в голову не приходило, что можно играть в шахматы честно, когда соперники находятся в равных условиях.
Между тем, мы продолжили участвовать в официальных соревнованиях. Осенью того же 1981 года я стараниями КГБ выиграл вчистую престижную Первую лигу первенства СССР в Волгодонске. Дело было так. Турнир тот был отборочным. Четверо победителей его выходили в Высшую лигу первенства СССР. Выиграв важную партию в третьем с конца туре, я полагал, что турнир для меня окончен. В предпоследнем туре я сделал быструю ничью с неудачно игравшим в Волгодонске гроссмейстером Евгением Владимировым, и в последнем туре надеялся сделать такую же быструю ничью с Нюмой Рашковским. Такая ничья обеспечила бы нам с Нюмой как минимум делёж мест с первого по третье и выход в Высшую лигу. Но тут вмешались высшие силы, вернее, низшие, вернее, чертовщина от КГБ.
На последние дни турнира в Волгодонск прибыли работники Управления шахмат Спорткомитета СССР Михаил Бейлин и Олег Стецко с инструкцией постараться помешать мне попасть в Высшую лигу. Бейлин был характерным представителем советского работника – «вольнолюбивый» на словах, он старательно выполнял распоряжения КГБ, с которым сотрудничал всю жизнь.
Бейлину было что предложить Нюме. Рашковский был в ту пору единственным советским гроссмейстером, которого никогда не выпускали за границу, даже в такую заграницу, которая и заграницей-то толком не была. Причины таких гонений на Нюму я не знаю. Никак он нечаянно подслушал где-то «главный военный секрет СССР».
Бейлин пообещал Рашковскому, что, если тот выиграет у меня, его пошлют на турнир в Румынию. Легко сказать – выиграть. Нюма бывал не раз «пребольно» бит мной. И Нюма решил перестраховаться – выиграть в предпоследнем туре у аутсайдера. В этом случае он мог бы спокойно играть со мной. Даже поражение оставило бы ему место в Высшей лиге.
Конечно, Нюма проиграл от волнения и аутсайдеру, и в последнем туре – мне. В той ситуации партия действительно стала для него решающей.
Вернувшись в Алма-Ату, где он тогда жил, Нюма обратился в ЦК компартии Казахстана с просьбой, чтобы те добились включения его в Высшую лигу первенства СССР, так как пал он, «защищая родину от «подаванта». Но «павших» героев в СССР уважали только тогда, когда те были по-настоящему павшими, а Нюму, вполне живого, никуда не пустили, ни в Высшую лигу, ни в Румынию. Я же получил чистый первый приз в 800 рублей – совсем не лишние в утлом хозяйстве отказников.

 

Новые сражения

 

Конечно мы подавали заявление на эмиграцию не для того, чтобы жить в Советском Союзе отказниками и играть иногда в официальных первенствах. А поскольку мы почувствовали, что нас держит серьёзный якорь, то решили и срываться с этого якоря серьёзными действиями.
Арсенал акций протеста отказника был не столь велик: демонстрации и голодовки. В наступившем 1992 году мы решили использовать оба средства.
В сентябре в Москве должен был состояться межзональный турнир первенства мира. Он, конечно, вызывал большой интерес и прессы, и шахматной публики всего мира. И мы решили устроить перед началом турнира демонстрацию.
Демонстрации протеста были в то время в СССР опасным делом. Со времён демонстрации троцкистов 7 ноября 1927 года участников таких акций всегда арестовывали и приговаривали к заключению. Так было с демонстрацией на Красной площади в августе 1968 года группы Павла Литвинова, протестовавшей против оккупации советскими войсками Чехословакии, так бывало с диссидентами, проводившими в разные годы молчаливые демонстрации в День прав человека на Пушкинской площади. Отправили в заключение отказников Машу и Володю Слепаков, а также Иду Нудель, вышедших на балконы своих домов в июне 1978 года с плакатами протеста против нарушения их права на репатриацию в Израиль. Короче, власти всеми силами препятствовали реализации права на свободу демонстраций, данного гражданам их же потешной конституцией.
Перед демонстрацией мы решили сначала ей, власти, погрозить – авось, чтобы избежать эксцесса, партия и КГБ нас попросту отпустят. Мы написали сообщения о нашей демонстрации во все мыслимые инстанции. Во время традиционного первенства Москвы по блицу в парке Сокольники в августе я раздал всем участникам первенства письма c приглашением прийти на нашу демонстрацию и поддержать нас. Мы пытались сделать нашу акцию как можно более публичной.
КГБ принял нашу угрозу весьма серьёзно. Сначала они перенесли турнир из зала гостиницы «Спутник» на несколько кварталов вверх по Ленинскому проспекту в Центральный Дом туриста. Побывав на месте, я понял причину. Подход к гостинице был открыт со всех сторон. Дом туриста был обнесён высоким забором, и попасть в него можно было только через ворота. Потом КГБ обеспечил турнир надлежащей охраной, отрядив на эти цели, как мне сообщили люди, причастные к организации турнира, целый батальон войск КГБ. И это для защиты турнира от двух шахматистов-отказников!
И наконец турнир закрыли – впервые в истории СССР для широкой публики. Билеты на него не продавались. Попасть в зал можно было лишь по пропуску, выданному в Центральном шахматном клубе СССР.
Из всего этого было понятно, как важно для КГБ, да что там КГБ, для всего советского государства, не отпустить нас с Аней. Немудрено, что через семь лет после описываемых событий такое сюрреалистическое государство развалилось.
Накануне первого тура и соответственно накануне нашей демонстрации мы с Аней приехали к Дому туриста, чтобы провести «рекогносцировку на местности». «Мы подойдём с этой стороны и здесь развернём наш плакат», – сказал я Ане. Вокруг я видел довольно много внимательных глаз и ушей. Теперь они знали, где ждать нас.
В этот вечер мы написали плакат «Отпустите нас в Израиль» по-русски и по-английски, на случай, если кто-то русского не знает. Мы думали заготовить на всякий случай ещё плакат, но поленились…
С этим, ненаписанным вторым плакатом связано любопытное обстоятельство.
Среди отказников свирепствовала яростная шпиономания. Я не мог пригласить в гости нескольких знакомых отказников одновременно, потому что кто-то наверняка подозревал кого-то другого из приглашённых в сотрудничестве с КГБ, в стукачестве. Конечно, опасения стукачества имели основания. «На горке», как называли площадку около Московской синагоги на улице Архипова, где по вечерам каждую субботу собирались толпы отказников, чтобы обменяться новостями и просто поддержать друг друга в иллюзорной отказнической жизни, постоянно мелькали вспышки. Кто-то фотографировал собравшихся или делал вид, что фотографирует, чтобы люди боялись. И, конечно же, толпа была серьёзно прорежена стукачами. Скажем, бывал там Владимир Вольфович Жириновский, профессиональный провокатор, сегодня «выдающийся российский политический деятель», лидер партии российских люмпенов.
Я спросил совета у бывалого диссидента Георгия Владимова, как относиться к разговорам о стукачах вокруг. «Не думайте об этом, – посоветовал тот, а если решите сделать что-то в секрете от КГБ, просто никому не говорите».

 

Демонстрация

 

Интересно, что о нашем ненаписанном втором плакате КГБ было хорошо осведомлено и на допросах, последовавших за нашей демонстрацией, всё время допытывалось, где же второй плакат. Осведомлённость, я думаю, объяснялась тем, что в нашей квартире были установлены подслушивающие устройства. Через полтора года после подачи документов на выезд, нам неожиданно предоставили двухкомнатную квартиру в приятном московском районе Строгино. Когда я попросил квартиру в худшем районе, но рядом с моими родителями, мне ответили: или эту, или никакую. Квартира, видно, была уже оборудована к нашему вселению.
Как-то я полушутливо предложил профессору Александру Яковлевичу Лернеру, просидевшему в отказе около 20 лет, объяснение упорства властей, не отпускавших его. В его шикарной кооперативной квартире на Университетском проспекте, как правило, проходили встречи московских отказников с заезжавшими американскими политиками. Во-первых, советские, по моей версии, хотели продемонстрировать американским сенаторам и конгрессменам, какими хорошими бывают квартиры в СССР. А во-вторых, им было жаль дорогостоящего оборудования по прослушиванию, которым они наверняка оснастили жильё Александра Яковлевича.
Но вернёмся к нашей демонстрации. В день её проведения мы покинули квартиру в пять часов утра. Почему КГБ проморгал нас? Какие-то идеи мы не обсуждали вслух, а писали друг другу. Потом листки рвались и выбрасывались в туалет. Я прикидывал, не сможет ли КГБ их выловить, и решил, что такая «пахучая» работа им не по квалификации. Побродив по улицам несколько часов, мы отправились к моим друзьям со студенческих времён Марине Елагиной и Жене Арье.
Сегодня Женя – создатель и многолетний руководитель израильского театра «Гешер». Тогда Женя и Марина тоже были отказниками, но их не уволили, и за их квартирой, мы надеялись, КГБ не следил. Когда подошло время демонстрации, мы пошли ловить такси. Такси мы, конечно, не поймали, наняли частника. Выскочив из машины на обочину Ленинского проспекта, мы увидели у ворот Дома Туриста огромную толпу любителей шахмат, пришедших посмотреть игру Каспарова, Таля, других звёзд, участвовавших в турнире. Любители ещё не знали, что турнир для них недоступен. Как компенсация их ждало другое действо из жизни гроссмейстеров.
Оказавшись на тротуаре, мы немедленно развернули наш плакат. Толпа нас не видела. Она стояла лицом к воротам и к нам спиной. Но вот кто-то нас заметил. Толпа начала разворачиваться. Тут нас заметили и поджидавшие гэбэшники. От ворот отделилась огромная фигура с лысой головой и гигантскими прыжками ринулась к нам. Казалось, это несётся орангутанг. Это существо бросилось на наш плакат, и плод Аниной каллиграфии исчез. Потом существо вцепилось в нас и поволокло к милицейской машине, поджидавшей неподалёку. За нас попытались вступиться моя сестра Бэлла и мой троюродный брат Семён Каминский, пришедшие к месту демонстрации «поболеть» за нас. Их тоже «замели». Сёма – поэт, композитор, автор рассказов и создатель эстрадного ансамбля, по природе своей – борец за справедливость. Когда он сказал мне, что придёт на нашу демонстрацию, я посоветовал ему держаться в стороне от главных событий, но характер ему не позволил. Так что и Семён составил нам компанию в тот вечер. А вечер тот мы провели в отделении милиции.
Сначала мы долго ждали «следователя». Наконец приехал вежливый парень лет тридцати. Беседуя со мной и с Аней, он интересовался в основном, где же второй плакат. У Семёна он хотел узнать, кто привёз нас. «Кажется, это были «Жигули», – назвал Сёма самую распространённую в те годы марку машин. Через несколько часов нас отпустили. С некоторым облегчением мы вернулись домой – не посадили! Это доказывало, что шахматная известность служила нам некоторой защитой. Но что делать дальше? Появилась мысль провести вторую демонстрацию. С одной стороны, мы надеялись на давно объявленную нами бессрочную голодовку, приуроченную к Всемирной шахматной олимпиаде в Люцерне. Она должна была начаться через месяц. Голодать тоже противно. Но меньше шансов оказаться в тюрьме. С другой стороны, властям легче «терпеть» голодовку, чем демонстрацию.

 

Ничего хорошего

 

Ничего не решив, на следующий день мы отправились к Дому туриста. Перед воротами опять толпились люди – потенциальные зрители ещё не свыклись с мыслью, что на турнир им не попасть.
Направлявшийся в зал для игры мастер Борис Грузман, с которым я когда-то сражался в московских турнирах, незаметно для окружающих сунул мне пропуск на турнир. Пропуск был на одно лицо. Мы решили, что я воспользуюсь им, а Аня поедет домой. Но полюбоваться игрой в тот день мне не пришлось. Когда я достиг входа в здание, где проверяли билеты, как из-под земли возникла вдвое укороченная «версия» вчерашнего гэбэшника, тоже лысая, и стала без лишних слов не по росту длинными руками избивать меня. Мне представлялось, что материализовался Азазелло из известного романа Булгакова. Как и Варенуха, которого в романе бил Азазелло, я имел при себе портфель, в котором возил книгу для чтения во время долгих поездок в метро. В той ситуации я использовал портфель как щит. Конечно, можно было защищаться активно, то есть трахнуть агрессора по лысине. Но избиение должностного лица при исполнении им своих прямых служебных обязанностей сулило какую-то статью Уголовного Кодекса и заключение. И я ограничился обороной. Так что один из зрителей, которым мы второй день подряд обеспечивали зрелище, знакомый моей двоюродной сестры, приехал с ней в тот вечер к моим родителям, пересказал им увиденное у входа в Дом туриста и сообщил, что я «вёл себя отнюдь не по-геройски».
Меня запихнули в милицейскую машину, возможно, в ту же, что и накануне, и доставили в уже знакомое отделение милиции. И опять я должен был долго кого-то ждать. В какой-то момент в отделение привезли большую группу выпивох, задержанных у винного магазина. Один из них обратился ко мне с просьбой: «Заслони меня: у меня осталось недопитых полбутылки. Отнимут ведь». Но я отказался служить прикрытием – пьянства я не одобрял. И вообще я был горд тем, что меня задержали по политической статье.
Через несколько часов меня отпустили, и я вернулся домой. Мы, оценив нападение, решили, что в случае новой демонстрации нас скорее посадят, чем выпустят из страны, и возложили надежды на голодовку.
Возможность уголовного преследования, видимо, обсуждали не только мы. Через несколько дней после описанных событий к нам домой явился приветливый парень и сообщил, что меня приглашает для беседы главный прокурор нашего Ворошиловского района Москвы. «Порученец» предложил мне сразу же подвезти меня в прокуратуру. Я воспользовался его любезностью. Не каждый день выпадает честь поговорить с прокурором района и передать через него послание властям.
Прокурор, немного смущаясь, сообщил, что против меня может быть возбуждено уголовное дело, сулящее столько-то лет тюремного заключения. Я обругал прокурора за невежество – он должен был знать, что никаких законов мы не нарушали. В отличие от людей, лишивших нас наших законных прав.
Домой я возвращался пешком. Никто меня уже не подвёз. И я думал, что никакой неприязни к прокурору не испытываю. Его начальство поручило меня предупредить. Да и к стукачам, подслушивающим меня. Работа у них такая. Да и к топтунам, топающим за мной. Да и к гэбэшнику, атаковавшему меня. Он так зарабатывает себе на хлеб и на водку.
Но я испытывал неприязнь к людям, которые считали себя вправе решать мою судьбу: натравливать на меня прокурора, стукачей, топтунов. К анонимным владельцам моей жизни. Захотят – в тюрьму посадят. Захотят – на волю отпустят. И, конечно, я ненавидел политическую систему, в которой я с рождения был рабом этих людей. Конечно, рабами были все. Но ощутить своё рабство можно было только попытавшись вести себя как свободный человек.
В свободный от игры на турнире день нас навестили английский гроссмейстер Раймонд Кин и американский – Ларри Кристиансен. Кин исполнял в Москве функции секунданта Крисчиансена. В те годы Раймонд был весьма активен в международной шахматной жизни. Я встретил его впервые ещё в 1966 году на студенческой олимпиаде в Швеции. Сейчас он привёз мне в подарок книгу Корчного «Антишахматы», которую я упоминал раньше.
Раймонд Кин предложил мне написать о себе и о нашем нынешнем положении статью, которую он брался напечатать в разных шахматных журналах, чтобы привлечь к нам больше внимания. Шесть дней я напряжённо трудился, диктуя статью своей сестре Белле и комментируя несколько своих красивых партий. Незадолго до окончания турнира я вручил рукопись Кину.
О том, что произошло с этой рукописью дальше, я узнал много лет спустя от Ларри Кристиансена, с которым позже сыграл немало партий в различных американских турнирах. Когда Кин и Крисчиансен упаковывали свои вещи перед отбытием из Москвы, Кин попросил своего подопечного положить мою статью в свой чемодан. Он выступал раньше секундантом Корчного и опасался, что КГБ может быть настороже относительно него.
Ларри положил мою рукопись в нижнее белье, которое он намеревался, вернувшись домой в Калифорнию, постирать в превосходной американской стиральной машине. Конечно, на московской таможне в Шереметьево на чемодан Кина никто не взглянул, а у Ларри не побрезговали перерыть все его пожитки и изъяли мою рукопись до последнего листка. Для КГБ было не впервой копаться в грязном белье.
Мои коллеги тогда ещё, видно, не прониклись сознанием, что у стен в московских гостиницах есть «уши». И эти «уши» хорошо понимают по-английски.

 

Голодовка

 

За две недели до начала Всемирной шахматной олимпиады в Люцерне, примерно 20 октября 1982 года, я начал бессрочную голодовку. Дней на десять позже голодовку начала и Аня. Будучи почти вдвое легче меня, она и ресурсов для голодания имела вдвое меньше. Вес для возможностей длительной голодовки – решающий фактор. Проиллюстрирую таким примером.
В марте 1987 года я встречал в Вене своих немолодых родителей, которых легко выпустили из Союза через год после нашего отъезда.
– Как себя чувствует мистер Х? – едва ли не первый вопрос, который задала мне мама.
– Кто такой? – не понял я.
– Как, ты не знаешь? Мистер Х уже полгода голодает у Белого дома. Он требует то ли мира во всём мире, то ли всеобщего разоружения. Советское телевидение только о нём и говорит.
Позже я выяснил: мистер Х действительно голодал полгода у Белого дома. Он начал с веса килограммов в 250 и за полгода потерял из них 90. Если бы Аня потеряла 90 килограмм, ей до нуля не хватало бы сорока. Да и мой вес ушёл бы в отрицательную величину. Голодовку мистер Х закончил ещё до того как в мире исчезли войны и оружие.
Мы проводили нашу голодовку на квартире моих родителей. А они с нашим маленьким сыном жили в это время в нашей квартире. Квартира моих родителей имела такое удобство, как телефон. Правда, пользоваться им мы не могли: КГБ отключило. И долго ещё, шесть месяцев после окончания нашей голодовки, мой отец, ветеран войны, которому по советским законам полагались какие-то льготы, не мог добиться, чтобы ему включили телефон.
Отключение телефона, правда, создало не только коммуникационные проблемы для нас и для родителей, но и информационные – для КГБ. Активное прослушивание этого телефона КГБ даже афишировало. Так однажды, осенью 1983 года, гэбэшники позвонили по этому телефону моей сестре Белле, которая тогда ещё жила с родителями, и сообщили, что приедут для беседы. Беллу, активную отказницу и бывшего инженера-электронщика, преследовали за «тунеядство».
Вскоре позвонил из автомата я. Узнав о предстоящем визите людей из КГБ, я посоветовал: «Заставьте их снять обувь». Конечно, грязь на московских улицах в это время года была отменная, но главный смысл моего послания был: «Не волнуйтесь».
Через полчаса после моего звонка в квартиру родителей прибыли два гэбэшника.
– Мы, конечно, снимем обувь, – первым делом заявили они. Мама так удивилась, что её разговоры прослушивают, что разрешила:
– Проходите так.
А вопрос с Беллиным «тунеядством» разрешился благополучно. Семён Каминский, о котором я уже писал, был членом какого-то «творческого» союза, имел право нанять себе секретаря, и нанял Беллу. По тем временам это был смелый поступок.
Вернусь к нашей голодовке. С утра до вечера у нас в квартире находились визитёры. С одной стороны – это было формой поддержки. С другой – контроль. Аня заметила, что во время голодовки значительно проще принимать гостей: не нужно заботиться об угощении.
Известный правозащитник Пинхас Абрамович Подрабинек перед началом нашей голодовки сокрушался, что нельзя организовать голодовку где-нибудь в больнице, где мы были бы под круглосуточным контролем. Его сыновья, Александр и Кирилл, в это время находились в заключении за диссидентскую деятельность, а Пинхас Абрамович волновался, не обманем ли мы советскую власть и родное КГБ, уплетая от тех потихоньку.
Приехав к нам через неделю после начала моей голодовки, Подрабинек оглядел меня и удовлетворённо констатировал: «Даже нос похудел». А я успокоил его: если во время длительной голодовки немного есть, – начнётся дистрофия. Выжить дней 50 – 70 можно, если не есть совсем, а только пить воду. Так что голодать по-честному – в наших интересах.
Эксперимент, на какой стадии голодовки обычный человек умирает, поставили ирландские террористы. Через несколько лет после нашей, они провели цепь голодовок в английской тюрьме, требуя статуса политзаключённых. Маргарет Тэтчер, человек не сентиментальный, не уступила и дала им всем умереть. Террористы – ребята крутые – тоже не отступали. Первый из них умер на 56-й день, самый стойкий – на 70-й. Похоже, ресурсов мистера Х никто из них не имел. Догадываюсь, что толстяки не идут в террористы. Они борются за мир.
Однажды, кажется на пятый день голодовки, КГБ блокировало нашу квартиру. В этот день у нас должен был собраться шахматный клуб «имени меня». Был у отказников и такой. Почему всех к нам пускали, а шахматистов не пустили, не знаю. Людей задержали у входа в наш дом и отвезли в отделение милиции. Я узнал об этом в тот же вечер из интервью «Голосу Америки», в котором рассказал о злоключениях шахматистов-отказников мой друг, учёный-генетик Валерий Сойфер.
Длительная голодовка, замечу я, вещь противная. Очень скоро человека покидают силы. У меня стало хуже со зрением. Я не мог не только читать, но и смотреть телевизор. Тоска.
Первые дней 15 я терял по килограмму в день. Потом наступила следующая стадия голодания – я худел лишь граммов по сто в день. Я понял, почему сегодняшние евреи не похожи на евреев со старых гравюр. Те плохо питались и были очень худы. Я стал походить на старые гравюры. Руки и ноги выглядели, как шлагбаумы. Зато стал легко садиться в позу лотоса. Йоги, я вспомнил, тоже почти не едят.
Наша голодовка – событие, в те годы ещё необычное, судя по передачам зарубежных радиостанций, имела большой резонанс. Была реакция на неё и на шахматной олимпиаде. Годами позже на один из турниров Виктор Корчной привёз мне майку с аппликацией «BORIS GULKO», в которой он присутствовал на пресс-конференции, организованной по нашему поводу. В такой же майке вышел на матч с советской командой голландский гроссмейстер Джон Ван дер Вил.
И всё же могла ли такая голодовка сдвинуть камень, которым нас придавило анонимное начальство? Мы об этом не узнаем, потому что на 20-й день моей голодовки, 10 ноября, произошло событие, резко изменившее ход советской политической жизни. Помер Брежнев. Склеротичный режим Брежнева поддавался давлению, а пришедший на смену Брежневу председатель КГБ Андропов был более крепок. Не физически – Генсеком он стал уже будучи смертельно больным.
Отношения с Америкой стали стремительно ухудшаться, особенно после того как советские сбили южнокорейский пассажирский самолёт и настаивали, что сделали это по праву.
В один из первых дней после смены советского лидера к нам приехал Толя Волович, учёный-химик и чемпион Москвы по шахматам 1967 года, со своим другом, прекрасным актёром Андреем Мягковым. Толя также был отказником и присоединился к нашей голодовке в один из её первых дней. Держал он голодовку в своей квартире. Мы обсуждали, что делать с нашей голодовкой в новых условиях. Мягков резонно заметил, что мир, занятый сменой советской политики при новом лидере, о нас забыл, и нужно воспользоваться поводом и заявить о прекращении голодовки. Но что делать с двадцатью днями, которые я продержался? Они мне казались неким капиталом, мне было жалко его терять, и мы решили голодовку продолжить.
Конечно, Мягков был прав. Сообщения о нашей голодовке исчезли из передач западных радио. Приближался сороковой день голодовки, когда, как говорилось в книгах, которые мы проштудировали, организм начинает поглощать белок мозга. Я закончил голодовку на 38-й день. Аня голодала 21 день.
Мы признали, что кампанию проиграли. Ни демонстрация, ни голодовка ничего не дали. Битва проиграна, война продолжалась.

 

Конфликт с федерацией

 

В один из последних дней голодовки к нам на квартиру приехал Михаил Бейлин, заместитель начальника Управления шахмат, и от имени председателя Спорткомитета СССР сообщил нам, что мы по-прежнему можем принимать участие в соревнованиях. В эти дни начинался 43-й чемпионат СССР по шахматам среди женщин в Таллинне. Мы были подавлены неудачей с голодовкой, были рады возможности покинуть Москву и решили поехать в Таллинн – один из самых приятных и наименее советских городов в СССР. Аня ехала играть, я – её тренером.

В книгах, похоже, писали правду, что голодовка прочищает мозги. Аня играла хорошо. Решающей в турнире должна была стать её партия с Наной Иоселиани. В несколько худшей для себя позиции Иоселиани на 38-м ходу просрочила время, и ей, в соответствии с правилами, было зачтено поражение. В нервной обстановке соревнований спортсмены иногда ведут себя сомнительно… Помня о политическом статусе Ани, Иоселиани написала в Москву, в Спорткомитет, жалобу. Наверное, жалобу на шахматные часы.
Через неделю в Таллинн пришёл приказ возобновить партию с 38-го хода. Приказ был явно абсурдный, он шёл вразрез с правилами и назывался «Решение Всесоюзной коллегии судей». Особенно забавным был в нём пятый пункт: обсудить данный случай на Всесоюзной коллегии судей. Так чей же был приказ?
Впрочем, приказ был подписан начальником управления шахмат гроссмейстером Николаем Крогиусом и заместителем председателя Федерации шахмат СССР гроссмейстером Юрием Авербахом.
Это был интересный, типично советский феномен. Я почти уверен, что инициатива такого беззакония принадлежала самим названным выше гроссмейстерам, хорошо знакомым с правилами шахмат, а не гэбэшным или партийным властям. Работники такого уровня полагали, что подлость входит в круг их служебных обязанностей. Хотя, может быть, так оно и было – может быть, и входила. Конечно оба, и Крогиус, и Авербах, сотрудничали с КГБ. О сотрудничестве Авербаха с КГБ писал в одной из статей Виктор Корчной. С Крогиусом это было ясно и без Корчного.
По социальному статусу оба гроссмейстера принадлежали к интеллигенции, а Авербах принадлежал и по существу – писал неплохие статьи об истории шахмат. Как-то, когда я с ним ещё общался, я спросил его, не является ли он родственником известного литературоведа Леопольда Авербаха. Юрий Авербах выразительно посмотрел на меня и ничего не ответил. Понимал, что нужно стыдиться гонителя хороших писателей. Крогиус принадлежал к интеллигенции только формально. Он был доктором психологических наук, но его «научные» работы носили анекдотичный характер. Так, в одной из книг он писал о своем «открытии»: если оба шахматных партнёра хотят сделать ничью, ничейный результат их партии вероятен. Одно его произведение я прочел до конца. Это было письмо в газету «Правда». Во время «всенародного обсуждения новой Конституции СССР», которая, все знали, соблюдаться не будет, Крогиус предлагал вставить куда-то в этот потешный документ «и психологическая подготовка».
Оба гроссмейстера владели искусством прожить жизнь безбедно при коммунистах. Служить не за совесть, а наоборот, без совести. Это был единственный путь, суливший лёгкую жизнь представителям творческой интеллигенции. И шли им многие, даже талантливые люди.
Конечно, Аня отказалась нарушать шахматные правила, не стала доигрывать уже закончившуюся партию, и ей присудили вместо победы поражение. В конце она отстала от Иоселиани на очко. Если бы не нарушение правил, через три с половиной года на московской таможне, где кагэбэшники украли все наши медали, они украли бы на одну золотую медаль чемпиона СССР больше.
Конечно, мы написали протесты в Федерацию шахмат и в Спорткомитет. После турнира к нам домой стал приезжать заместитель начальника управления шахмат Крогиуса по воспитательной работе (появилась к тому времени и такая должность) Малышев и передавал какие-то невнятные ответы. Похоже, он стыдился своей миссии. Однажды Малышев передал нам приглашение присутствовать на заседании шахматной федерации СССР, на которой должен был рассматриваться наш протест.
Мы пришли на заседание Федерации. Участвовало в нём довольно много какого-то народа. Были там и два гроссмейстера – Лёва Полугаевский и Юра Балашов. Когда обсуждался наш протест, гроссмейстеры пристально смотрели в стол.
Обсуждение проходило так: Авербах долго что-то кричал, я не мог понять, что. В какой-то момент он посмотрел на меня и наконец членораздельно заявил: Вы хотите прецедент?
Никакого прецедента я не хотел.
– Вот вам прецедент: партия Хюбнер – Петросян!
Происшествие, упомянутое Авербахом, было широко известно. На олимпиаде в Скопле в 1972 году Петросян в партии с Хюбнером просрочил время и с досады швырнул шахматные часы на пол. Только в чём заключался прецедент?
В этот момент председатель Федерации, выглядевший смышлёным мужиком, лётчик-космонавт Виталий Севастьянов, пресытившись нелепостью ситуации, заявил, что обсуждение нашего протеста переносится на следующее заседание Федерации. Так мы и покинули это странное разбирательство, не проронив ни слова. А через несколько дней к нам в Строгино опять явился Малышев и сообщил, что Федерация приняла решение не обсуждать наш протест без объяснения причин. Как гласит известная театральная фраза: о чём говорить, когда не о чем говорить.
Тем не менее мы попытались сделать историю о похищении у Ани золотой медали максимально известной. Её описали многие американские газеты включая New York Times. Помню журналиста из Los Angeles Times Тони Барбьери у нас на квартире, пережимающего шахматные часы и пытающегося понять мои объяснения, как они работают и что же произошло.             

Будни отказной жизни

Роль журналистов из западных газет и работников американского посольства, с которыми мы общались, была в нашей жизни чрезвычайно велика. Гласность, которую они обеспечивали, являлась нашей единственной защитой в противостоянии с организацией, которой, история показала, по силам и уничтожение миллионов людей, и высылка целых народов. Посольства и корпункты западных информационных агентств и газет находились в Москве, так что московские отказники были в лучшем положении, чем наши периферийные собратья. Конечно, когда КГБ устраивало провокации евреям-отказникам вне Москвы, информация быстро находила путь в столицу и через московских отказников – на Запад. Всё же московские отказники могли себе позволить заметно больше.
Активная борьба за выезд привела в тюрьму за годы нашего отказа и москвичей: Анатолия Щаранского, супругов Слепаков, Иду Нудель, Виктора Браиловского, Иосифа Бегуна, Александра Холмянского, Бориса Чернобыльского, Володю Бродского. Но в Москве нужны были более «веские» причины, чтобы оказаться в заключении, чем на периферии. Особой гнусностью нравов было известно тогда украинское КГБ. Так, киевлянина Володю Кислика, учёного-ядерщика, КГБ жестоко избило, а потом в марте 1981 года засадило в тюрьму на три года за нападение на женщину, которую Володя впервые в жизни увидел только в зале суда. О таких провокациях в Москве я не слышал.
История Володи Кислика оказалась связанной с моей семьёй. Белла, моя сестра, опекала Кислика в годы его заключения, а когда весной 1984 года его освободили, вышла за него замуж и переехала к нему в Киев. Позже они перебрались в Москву. Отпустили Беллу и Володю только весной 1989 года. Поселились они в Иерусалиме, где Володя после семнадцати лет отказа сумел восстановить свой научный уровень и стать профессором Иерусалимского университета.
Важной «группой поддержки» отказников были частые визитёры из еврейских организаций западных стран. Они привозили книги, которые по прочтении передавались следующим читателям, вещи, поддерживавшие унылый быт отказников. И главное, эти люди представляли духовную свободу, почти неизвестную в СССР субстанцию.
Бесправные затравленные отказники, на годы, а то и на десятилетия оторванные от своей профессиональной жизни, чувствовали себя как отстранённая от супружеских обязанностей гаремная жена. Мы не могли, как прочие граждане СССР, удовлетворять потребности коммунистической власти. И в то же время гэбэшные евнухи не давали нам покинуть свой советский гарем. Пройдёт полтора десятка лет, и эти гэбэшные евнухи, как случалось не раз в древних сатрапиях, захватят в стране власть.
И вот, в этом мире отчаяния появлялись свободные люди. На меня произвела большое впечатление встреча на квартире нашей приятельницы с двумя религиозными еврейскими студентами из Англии. Выслушав сетования московских евреев на тяжесть отказнической судьбы, один из них сказал нам:
– Вы не понимаете – это не вы прикованы к стене, это стена прикована к вам. Вы же можете заниматься духовным совершенствованием. Это означает, что вы – свободные люди. Давайте лучше, чем обсуждать вещи, от нас не зависящие, я вам объясню проблемы написания буквы «ламед» в священных еврейских текстах.
Студент взял со стола салфетку и стал на ней рисовать, объясняя различия в школах написания буквы «ламед».
Я долгое время после этой встречи пытался осознать ощущение свободы, исходившее от этого «ешива-бохера».
Наша борьба за выезд проходила вне всякой гармонии с организацией, занимавшейся защитой государственной безопасности СССР. Некоторые действия КГБ относительно нас были откровенно глупы.
Когда Аня в Таллинне боролась за звание чемпионки СССР, а я ей в этом помогал, наш трёхлетний сын Давид жил у моих родителей. Через несколько дней после нашего отъезда моя сестра Белла повезла Давида в поликлинику, к которой мы были прикреплены. Поликлиника находилась рядом с нашим домом, в полутора часах езды от квартиры родителей. После посещения поликлиники Белла решила зайти в нашу квартиру погреться. Но не тут то было. К немалому её удивлению, все окна и балконная дверь, а также почему-то и дверцы всех шкафов в нашей квартире были открыты, по квартире гулял ледяной декабрьский ветер и летала какая-то птица (тут я КГБ не переоцениваю – птица наверняка залетела сама). Окна закрыть была не проблема. Труднее изловить птицу. Глупое существо забилось под газовую плиту, где её и настиг наш сын. После этого на балконе он освободил невольную соучастницу гэбэшной провокации.
В следующий раз Белла и Давид приехали в нашу квартиру в день моего с Аней возвращения из Таллинна. Белла планировала приготовить обед. На этот раз окна были закрыты, зато ванная комната и кухня были затоплены водой. Так как краны везде были закрыты, готовившие квартиру к нашему возвращению, наверное, работали вёдрами. Или затопили квартиру, а потом закрутили краны.
Белла нашла у нас для себя и для Давида резиновые сапоги и стала вычерпывать воду. Вооружившись маленькой баночкой, Давид принялся помогать ей.
Когда они закончили «мокрую» работу, появились два мужика и предложили, что за 70 рублей они могут «не раздувать скандал», связанный с безобразиями в нашей квартире, когда в опасности оказалась и квартира этажом ниже. В этот момент, вспоминает Белла, из лифта появился я. Узнав, в чём дело, я завопил на мужиков: «Вон отсюда, провокаторы!» И те моментально последовали моему «совету». Дача взятки «должностным лицам», конечно, украсила бы моё досье в КГБ.
Видно, реагировать со всей своей мощью на наши демонстрацию и голодовку гэбэшникам не позволили, и те решились на мелкие пакости.

Год Андропова

 

Между тем администрация нового Генерального секретаря КПСС вырабатывала новый подход к проблеме отказников. В нём была видна попытка решать проблемы методами, следующими из логики КГБ, родного дома Андропова. Мы столкнулись с этим новым подходом воскресным утром в конце лета 1983 года.
В тот день мы ждали гостей. Никакого особенного мероприятия не намечалось. Случалось, в нашей квартире устраивались и сеансы одновременной игры для отказников и лекции по еврейской истории или религии. В такие дни мы снимали в комнатах двери и использовали их как скамейки, нашу нехитрую мебель переносили из двух комнат в одну.
В тот день ничего подобного не планировалось – обычные гости.
С утра к нам приехал наш приятель Борис Постовский. В годы «перестройки» он станет чрезвычайно успешным тренером сборной СССР. Успеет Борис побывать и тренером сборной США. В то утро Борис приехал посмотреть шахматные книги, которые мы намеревались продать.
Неожиданно раздался звонок в дверь. В наших краях не существовало обычая перед визитом звонить по телефону, поскольку телефона у нас не было. Явились неожиданные посетители – недавно назначенный заместителем председателя Спорткомитета СССР Гаврилин и гэбэшник, представившийся Ивановым. Он бы мог представиться и Петровым. На то она и секретная полиция, чтобы её работники скрывали свои имена.
Постовский укрылся от нежданных гостей на балконе, а мы увели гостей для беседы в детскую комнату.
Заместитель министра – это ранг Гаврилина – был весьма любезен и сообщил, что не в его власти отпустить нас. Но он хочет нормализовать нашу жизнь и устроить нас на работу. Спортсмены нашего уровня, как и мы до подачи документов, получали в СССР «стипендии». Это было государственной тайной, которую все знали, а деньги спортсменам переводились через первый отдел – отдел КГБ, который существовал при всех спортивных обществах. Нам, конечно, Гаврилин предлагал обычную работу. Гэбэшник «Иванов» всю беседу промолчал.
Потом, несмотря на вежливые протесты, я отправился проводить гостей до лифта. Меня удивил дежуривший у лифта милиционер. Постовский, узнав о милиционере, решил немедленно ретироваться. Он был остановлен и допрошен: кто он и откуда. Борис, сославшись на отсутствие с собой документов, выдал себя за члена московской шахматной федерации Трунцевского. Трунцевскому КГБ не был страшен – тот умер за месяц до засады, установленной у нашей квартиры Гаврилиным.
Довольный своей находчивостью, Постовский отправился домой. Но ребята из КГБ не зря получали зарплату. На следующий день после засады Постовскому позвонил работник Спорткомитета полковник КГБ Кулешов. Я не знаю структуры Спорткомитета СССР – был ли там специальный отдел КГБ, или работники сей организации были приписаны к отделам разных видов спорта? Было, наверное, и то, и это. Известно, что Кулешов работал с шахматистами. Он потребовал, чтобы Постовский явился в главное здание КГБ на Лубянке и написал объяснение к событиям предыдущего дня.
Вскоре после бегства из нашей квартиры Постовского, к нашим дверям подвезли телевизионную пушку, и когда стали прибывать ожидавшиеся нами гости, их перед тем как прогнать, фотографировали. Нас же весь тот день не выпускали из квартиры. Как я понимаю, КГБ хотел продемонстрировать нам и свою заботу, и власть. С властью у них, надо сказать, получалось лучше, чем с заботой.
Через несколько дней после описанного домашнего ареста, я отправился к начальнику конторы спортобщества «Локомотив» Рязанской железной дороги, которому поручили меня трудоустроить. Я выяснил тогда, что каждое из многих направлений железных дорог, ведущих к Москве, имело свою контору спортивного общества – немереное количество контор и дармоедов.
Во время «перестройки» все эти спортобщества со всеми конторами упразднят.
Молодой мрачный малый, похоже, не был рад моему визиту. Над креслом в его кабинете висел плакат PLO – Организации Освобождения Палестины – террорист с ружьём. Где он взял этот плакат? Ни до этого, ни после я в Москве плакатов PLO не видел.
Мрачный малый предложил мне работу по проведению производственной гимнастики в различных подразделениях огромного Казанского вокзала. Ругая себя, что тащился к этому поклоннику Арафата через всю Москву, я отправился домой.
У Ани дела сложились лучше. В шахматном клубе при конторе «Локомотива» Московской области ей предложили заниматься любимым делом – учить детей шахматам.
Видимо, в нашем досье хранилась запись, что я в семье представляю злое начало, а Аню, имеющую в паспорте запись «русская», ещё можно «спасти» для советского режима. Им пришлось дожидаться наших демонстраций 1986 года, чтобы увидеть, кто из нас хороший, а кто плохой.
В какой-то момент в конце осени 1983 года КГБ предпринял попытку поссорить нас. Аню пригласили в Центральный шахматный клуб СССР, и его очередной директор, какой-то отставник, сказал, что хочет предложить ей давать сеансы одновременной игры. Сеансы были неплохим заработком, и по этой причине лекционное бюро Центрального шахматного клуба, ведавшее сеансами, было местом коррупции. За возможность давать сеансы нужно было платить взятки.
Аня на сеансы, конечно, согласилась. «Да, тут вам на наш адрес пришло письмо», – сказал Ане отставник, и протянул конверт. В этот момент его кто-то позвал из комнаты. «Подождите, я сейчас вернусь», – сказал директор клуба и вышел. Аня вскрыла конверт и прочла.., что во время недавнего участия в полуфинале первенства СССР я «затеял дешёвый провинциальный роман» и разбил намечавшуюся свадьбу другу автора письма. Аня рассмеялась столь дешёвой провокации и вдруг заметила, что директор уже вернулся и наблюдает за её реакцией. Больше ему сказать Ане было нечего.
Никаких сеансов Аня, конечно, не получила.
Занятную промашку дал КГБ в том же 1983 году. На экспозиции в Центральном выставочном зале художников на Кузнецком мосту, посвящённой Всесоюзной Спартакиаде народов СССР и спорту, красовалась картина «Поединок». На картине была изображена Аня, сражающаяся на огромной шахматной доске с монстрами. С какими монстрами Аня тогда сражалась, было хорошо известно.
Автором картины была чудесный художник Ителла Мастбаум, жена моего друга Феликса Фильцера. Сейчас они живут в Израиле в поселении Долев, рядом с семьёй моей сестры Беллы.
В ту пору наши с Аней имена вымарывались. В вышедшей тогда книге, посвящённой шахматным первенствам Москвы, годы, когда чемпионами становились я – среди мужчин или Аня – среди женщин, просто не упоминались. А портрет на выставке в Центральном зале художников КГБ проморгал.

Игры вокруг шахматной доски

Между тем в шахматном мире происходили бурные события.
Летом 1983 года в Лос-Анджелесе должен был состояться полуфиналь-ный матч претендентов Каспаров – Корчной. Победитель этого матча (ожидалось, что им станет Каспаров) в конце 1984 года должен был оспорить титул чемпиона мира.

И тут мир стал свидетелем очередной великолепной не-шахматной комбинации Анатолия Карпова.
Гениальный бакинский мальчик Гарик Каспаров чуть ли не с младенчества готовился к борьбе за шахматную корону. Ментором у него был великий Ботвинник. Видимо, по совету Ботвинника, 12-летний Гарик Вайнштейн после смерти отца Кима Вайнштейна взял фамилию матери – Каспаров. Русифицированная армянская фамилия для уха советского начальника звучала определённо лучше еврейской. Уже в 19 лет Гарик вступил в коммунистическую партию. Всем этим он пытался показать, что готов к роли нового любимого сына партии. Увы, сердце партии уже было занято.
К сожалению, ни Гарика, ни до него – Ботвинника, отцы их не познакомили с этическим учением евреев «Пиркей Авот» – «Поучения отцов», в котором говорится (гл. 2): «Будьте осторожны с властями, ибо они приближают к себе человека лишь для собственной выгоды, прикидываются друзьями, когда им это на руку, но не заступятся за человека в тяжёлое для него время».
Незнание Гариком этого поучения и решил использовать Карпов, сам, строго говоря, следовавший не «Пиркей Авот», а другой этической системе.
Отношения Советского Союза и США в ту пору были не лучшими. В 1980 году американцы бойкотировали Московскую Олимпиаду, в 1984 году Советы пробойкотируют Лос-Анджелесскую. Советское начальство предложило Каспарову отказаться от игры в Лос-Анджелесе, пообещав защитить в дальнейшем его права. Позже в книге «Мои великие предшественники» (том V), Каспаров напишет, что власти «преследовали одну цель: сделать всё, чтобы Каспаров не дошёл до Карпова. Каспаров пишет: «Карпов пригласил меня к себе домой, и мы обсудили ситуацию наедине». То есть Карпов лично участвовал в интриге, так же, как три года до этого через моих друзей сливал мне гэбэшную дезинформацию.
Я слышал от Каспарова, будто ему было «обещано», что советская шахматная Федерация скорее разрушит ФИДЕ, чем даст «в обиду» своего молодого героя. Вероятно, двадцатилетнему Гарику казалось, что, участвуя в советской политической кампании, он вступает в ряды «любимых сыновей»…
Мне контуры интриги против Каспарова представлялись ясными, и я попробовал вмешаться. Через общих знакомых я нашёл бакинский телефон Каспарова и вручил его московскому корреспонденту New York Times Сержу Шмеману. Достаточно было Гарику сказать американскому журналисту, что он, Гарик, с ужасной неохотой, но всё же «готов ехать в кошмарный город Лос-Анджелес», и вся интрига рассыпалась бы. Увы, старческий женский голос (видимо, бабушки Гарика) ответил Шмеману, что Каспарова в Баку в данный момент нет.
Не явившемуся к началу матча в Лос-Анджелес Каспарову было засчитано поражение. Гарик отправился к начальнику отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС Стукалину, сменившему на этом посту направленного Андроповым послом в Румынию Тяжельникова, выяснять, как СССР будет раскалывать ФИДЕ и защищать его. Как я слышал от Каспарова в 1988 году, во время шахматной олимпиады в Салониках, Стукалин, неожиданно перейдя на ты, заявил молодому претенденту: «Молод ещё. Подождёшь три года».
Представляю себе ощущения Каспарова. Кому жаловаться – ведь сам отказался от матча? А любовь, во имя которой была принесена жертва? Любви партии он так и не дождался.
И тут Гарик смог убедиться, что любовь небес куда важнее, чем любовь властей. Происходит невероятное. Смертельно больной Андропов неожиданно возвышает на позицию второго человека в государстве, члена политбюро и первого заместителя премьер-министра, своего коллегу по цеху, бывшего начальника КГБ Азербайджана, Первого секретаря компартии Азербайджана Гейдара Алиева. Бакинский человек неожиданно перевешивает карповских людей в советской иерархии – секретаря ЦК Зимянина, каких-то шишек в КГБ.
Алиев приказывает удовлетворить все претензии Корчного и спасти матч.
Корчной поступает благородно и, несмотря на то, что ему уже была присуждена победа в матче, соглашается играть с Каспаровым. Взамен он требует окончания бойкота в турнирах, которому его подвергал Спорткомитет СССР. С момента бегства Корчного в 1976 году Спорткомитет не разрешал советским гроссмейстерам играть с беглецом в одних турнирах. Корчной хочет получить из Ленинграда свою шахматную библиотеку, требует материальной компенсации.
На этом моменте моё повествование могло бы и закончиться. Корчному звонит из Нью-Йорка молодой американский гроссмейстер Дима Гуревич и спрашивает, не включил ли Корчной в список, о котором стало известно шахматному миру, семью Бориса Гулько.
– Вы правы, – ответил Корчной, – я совсем забыл. Я должен был включить и их. Но теперь, когда я уже назвал свои условия, мне неудобно их менять.
Так «хорошие манеры» Корчного в общении с советскими властями продлили наше пребывание в СССР на два с половиной года.

Между тем в шахматном мире происходили бурные события.
Летом 1983 года в Лос-Анджелесе должен был состояться полуфиналь-ный матч претендентов Каспаров – Корчной. Победитель этого матча (ожидалось, что им станет Каспаров) в конце 1984 года должен был оспорить титул чемпиона мира.

И тут мир стал свидетелем очередной великолепной не-шахматной комбинации Анатолия Карпова.
Гениальный бакинский мальчик Гарик Каспаров чуть ли не с младенчества готовился к борьбе за шахматную корону. Ментором у него был великий Ботвинник. Видимо, по совету Ботвинника, 12-летний Гарик Вайнштейн после смерти отца Кима Вайнштейна взял фамилию матери – Каспаров. Русифицированная армянская фамилия для уха советского начальника звучала определённо лучше еврейской. Уже в 19 лет Гарик вступил в коммунистическую партию. Всем этим он пытался показать, что готов к роли нового любимого сына партии. Увы, сердце партии уже было занято.
К сожалению, ни Гарика, ни до него – Ботвинника, отцы их не познакомили с этическим учением евреев «Пиркей Авот» – «Поучения отцов», в котором говорится (гл. 2): «Будьте осторожны с властями, ибо они приближают к себе человека лишь для собственной выгоды, прикидываются друзьями, когда им это на руку, но не заступятся за человека в тяжёлое для него время».
Незнание Гариком этого поучения и решил использовать Карпов, сам, строго говоря, следовавший не «Пиркей Авот», а другой этической системе.
Отношения Советского Союза и США в ту пору были не лучшими. В 1980 году американцы бойкотировали Московскую Олимпиаду, в 1984 году Советы пробойкотируют Лос-Анджелесскую. Советское начальство предложило Каспарову отказаться от игры в Лос-Анджелесе, пообещав защитить в дальнейшем его права. Позже в книге «Мои великие предшественники» (том V), Каспаров напишет, что власти «преследовали одну цель: сделать всё, чтобы Каспаров не дошёл до Карпова. Каспаров пишет: «Карпов пригласил меня к себе домой, и мы обсудили ситуацию наедине». То есть Карпов лично участвовал в интриге, так же, как три года до этого через моих друзей сливал мне гэбэшную дезинформацию.
Я слышал от Каспарова, будто ему было «обещано», что советская шахматная Федерация скорее разрушит ФИДЕ, чем даст «в обиду» своего молодого героя. Вероятно, двадцатилетнему Гарику казалось, что, участвуя в советской политической кампании, он вступает в ряды «любимых сыновей»…
Мне контуры интриги против Каспарова представлялись ясными, и я попробовал вмешаться. Через общих знакомых я нашёл бакинский телефон Каспарова и вручил его московскому корреспонденту New York Times Сержу Шмеману. Достаточно было Гарику сказать американскому журналисту, что он, Гарик, с ужасной неохотой, но всё же «готов ехать в кошмарный город Лос-Анджелес», и вся интрига рассыпалась бы. Увы, старческий женский голос (видимо, бабушки Гарика) ответил Шмеману, что Каспарова в Баку в данный момент нет.
Не явившемуся к началу матча в Лос-Анджелес Каспарову было засчитано поражение. Гарик отправился к начальнику отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС Стукалину, сменившему на этом посту направленного Андроповым послом в Румынию Тяжельникова, выяснять, как СССР будет раскалывать ФИДЕ и защищать его. Как я слышал от Каспарова в 1988 году, во время шахматной олимпиады в Салониках, Стукалин, неожиданно перейдя на ты, заявил молодому претенденту: «Молод ещё. Подождёшь три года».
Представляю себе ощущения Каспарова. Кому жаловаться – ведь сам отказался от матча? А любовь, во имя которой была принесена жертва? Любви партии он так и не дождался.
И тут Гарик смог убедиться, что любовь небес куда важнее, чем любовь властей. Происходит невероятное. Смертельно больной Андропов неожиданно возвышает на позицию второго человека в государстве, члена политбюро и первого заместителя премьер-министра, своего коллегу по цеху, бывшего начальника КГБ Азербайджана, Первого секретаря компартии Азербайджана Гейдара Алиева. Бакинский человек неожиданно перевешивает карповских людей в советской иерархии – секретаря ЦК Зимянина, каких-то шишек в КГБ.
Алиев приказывает удовлетворить все претензии Корчного и спасти матч.
Корчной поступает благородно и, несмотря на то, что ему уже была присуждена победа в матче, соглашается играть с Каспаровым. Взамен он требует окончания бойкота в турнирах, которому его подвергал Спорткомитет СССР. С момента бегства Корчного в 1976 году Спорткомитет не разрешал советским гроссмейстерам играть с беглецом в одних турнирах. Корчной хочет получить из Ленинграда свою шахматную библиотеку, требует материальной компенсации.
На этом моменте моё повествование могло бы и закончиться. Корчному звонит из Нью-Йорка молодой американский гроссмейстер Дима Гуревич и спрашивает, не включил ли Корчной в список, о котором стало известно шахматному миру, семью Бориса Гулько.
– Вы правы, – ответил Корчной, – я совсем забыл. Я должен был включить и их. Но теперь, когда я уже назвал свои условия, мне неудобно их менять.
Так «хорошие манеры» Корчного в общении с советскими властями продлили наше пребывание в СССР на два с половиной года.

24 Февраля 2010

Московские диссиденты

 

 

Активные отказники делились на две группы по их отношению к советским диссидентам. Одни говорили, что «так как мы хотим покинуть СССР, неправильно вмешиваться во внутренние советские дела». Другие считали, что «раз нас вынуждают здесь жить, мы должны вместе с диссидентами протестовать против беззаконий, творимых властями».

Одни диссиденты сидели по тюрьмам и психушкам, других выпихнули из страны

Я понимал резоны первой группы, но принадлежал ко второй. Правда, диссидентство в СССР к 1982 году было в большей степени разгромлено. Одни диссиденты сидели по тюрьмам и психушкам, других выпихнули из страны.
Думаю, разгром диссидентства, осуществлённый КГБ, оказался величайшей бедой России. После смерти коммунизма, в конце восьмидесятых, когда Чехословакию возглавил блистательный Вацлав Гавел, а Польшу – Лех Валенса, в России не нашлось другого лидера, кроме как бывший первый секретарь Обкома партии. Естественно, коррупция стала нормой жизни при таком лидере. Разгром диссидентства в итоге привёл к власти в 2000 году, когда президентом России стал Владимир Путин, сам КГБ.
После высылки из Москвы академика Сахарова в январе 1982 года, с которым я не успел познакомиться, эмиграции Владимова и других тяжёлых ударов по правозащитному движению, основными диссидентами в Москве остались пожилые женщины. Их тащить в кутузку КГБ, видимо, стыдился.
С Еленой Георги-евной Боннэр, женой Сахарова, я познакомился на процессе Ивана Ковалёва в апреле 1982 года. На суд Ковалёва мы пришли с моим другом «отказных лет», Валерием Сойфером.
Отец Ивана, один из виднейших правозащитников Сергей Ковалёв, уже находился в заключении, а теперь КГБ, подчищая ряды диссидентов, отправлял в тюрьму и сына. Залы заседаний на таких процессах заполнялись «представителями общественности» из КГБ, а друзья судимых выражали свои чувства за стенами суда.
Способ выражения этих чувств был один – помахать осуждённому (оправданных в советских судах не бывало), когда того выводили из здания суда, прокричать ему что-нибудь. Задачей КГБ было, соответственно, не дать нам этого сделать. Вывести осуждённого из суда могли через парадный вход или через «чёрный» – с другой стороны здания. Мы стояли перед главным входом. Неожиданно гэбэшник из стоявших у входа показал нам пальцем так, чтобы не видели его «коллеги», на «чёрный» вход. Мы побежали и успели помахать Ивану Ковалёву. Я слышал про гэбэшников, симпатизировавших правозащитникам. Один из них даже был осуждён за помощь диссидентам. Похоже, такого типа парня мы видели и у здания суда.
В «группе поддержки» Ковалёва находилась и Елена Георгиевна Боннэр, которая наезжала время от времени в Москву из Горького, где жила со ссыльным Андреем Дмитриевичем. После процесса Боннэр пригласила нас с Сойфером к себе в знаменитую квартиру Сахаровых на улице Чкалова.
Компанией жены академика были пожилые женщины, «остатки» диссидентской Москвы. Из разговоров я запомнил замечание Боннэр, что она – последняя жена в Москве, которая не выбрасывает износившиеся носки мужа, а штопает их.
На квартире Сахаровых я познакомился с Марией Гавриловной Петренко-Подъяпольской, вдовой одного из создателей правозащитного движения в Москве, Григория Подъяпольского, умершего в возрасте 49 лет при загадочных обстоятельствах. Мария Гавриловна была активна в Солженицынском фонде помощи полит-заключённым, сотрудничала в подпольной Хронике текущих событий.
Как-то Мария Гавриловна предложила мне поехать с ней в Елец, где готовился процесс над диссидентом Михаилом Кукабакой. Мы отправились с ней в этот старый город, в котором вид интересных старинных зданий был сильно подпорчен какими-то красными полотнищами, навешанными на них.
Елец занимает особое место в российской истории. В 1395 году великий завоеватель Тамерлан, разгромив Золотую Орду, двинулся на Россию и дошёл до Ельца. Удручённый увиденным в округе, Тамерлан повернул назад в благословенный южный Самарканд. Так «затрапезность» Ельца спасла Россию от свирепого завоевателя.
Здесь, в уездном городке, мой статус неожиданно вырос. Если в Москве я был бесправным отказником, то здесь я стал человеком из столицы. Со мной вежливо, если не подобострастно беседовали в адвокатуре, где я договаривался о защитнике для Кукабаки на процессе. Потом мы сдали две передачи для заключённого – вещевую и продовольственную (почему-то в разных местах) и благополучно отбыли домой.
2 Марта 2010

Борьба двух против системы

Пятидесятники

Диссидентами другого рода были Василий и Галя Барацы. Когда-то Василий и Галя были частью кондовой советской элиты. Вася служил офицером в Генеральном штабе, а Галя преподавала историю партии в Московском университете.

Но в 1977 году Барацы заявили о своём желании выйти из рядов коммунистической партии и эмигрировать из СССР по политическим причинам. Власти удовлетворили только первую часть их пожеланий. Так Барацы стали нееврейскими отказниками.
В своей комнате в общей квартире на Октябрьском Поле Барацы основали комитет за свободу эмиграции, состоявший из них двоих.
В этих людях меня поражало мужество. Они боролись с КГБ, не имея, в отличие от нас, поддержки еврейских организаций западных стран. Это была борьба двоих против системы.
В какой-то момент деятельность комитета за свободу эмиграции оказалась востребованной. Комната Барацев стала московским центром движения секты пятидесятников за эмиграцию из СССР. Пообщавшись с пятидесятниками, примкнули к ним и сами Барацы.
Пятидесятники были очень интересной сектой. Как я узнал от Барацев, пятидесятники следуют в своей жизни велениям каких-то своих пророков. И вот эти пророки повелели членам секты эмигрировать из СССР. Началась тяжёлая мученическая борьба пятидесятников с властью, не отпускавшей так просто своих граждан. Мне страсти истязаемых КГБ пятидесятников напоминали страсти первых христиан в Римской империи. Члены секты, которых я видел у Барацев, представлялись мне людьми простыми. Поэтому, быть может, это удивительное явление – стремление к исходу из СССР целого религиозного направления – не нашло своего описателя.
Интересным было ещё одно пророчество, о котором я тоже узнал от Барацев. Пятидесятникам было предсказано, что после смерти Брежнева в СССР будут недолго править два других правителя, потом придёт третий – хороший. Все, кто хотел уехать, уедут, и «всё закончится». Если «всё закончится» означало распад СССР, то пророчество это целиком исполнилось.
В конце февраля 1986 года, уже в горбачёвские времена, Василия Бараца упекли в психушку. В Москве проходил в те дни XXVII съезд КПСС, и КГБ постарался очистить столицу от нежелательной публики. А психбольницы были в ту пору, похоже, рядовым подразделением КГБ. Захотят, посадят в тюрьму, захотят – в психушку.
Уже после окончания съезда мы с врачом Володей Бродским отправились навестить Бараца. Это оказалось неожиданно просто. К нам в комнату для свиданий привели Василия. Тот рассказал, что психбольница на время съезда была битком забита. Люди спали и на столах, и под столами. Их не «лечили», то есть не делали уколы, калечащие нормальных людей.
Вскоре Бараца выпустили. Но ненадолго. В апреле 1986 года Василий Барац поехал в Ровно поддержать своих собратьев по вере. Пятидесятники жили на окраинах империи – в Украине, в Сибири, в Прибалтике. В Ровно Василия арестовали.
Уже после окончания наших демонстраций я устроил у нас на квартире встречу Гали с Сержем Шмеманом из New York Times, на которой услышал рассказ о бедах Барацев. Галя предсказывала, что скоро арестуют и её, и, к сожалению, она оказалась права.
В 1987 году Бара-цев освободили из заключения. Что с ни-ми сталось после этого, я не знаю. Надеюсь, что они добрались до Нового Света и были счастливы.
Между тем в феврале 1984 года окончательно умер долго умиравший Андропов, и Генеральным секретарём сделали Кон-стантина Черненко. Этот тоже был смертельно болен. Стало казаться, что смертельная болезнь входит в число профессиональных требований, предъявляемых к главе супердержавы. Мне запомнилось появление Черненко на телеэкране в день выборов в Верховный Совет Российской Федерации. На главе государства был пиджак, но, очевидно, не было штанов – камера показывала Черненко по грудь. Больной сумел опустить бюллетень в урну, установленную, как оказалось, рядом с его кроватью. Журналист спросил: «Константин Устинович, что бы вы хотели сказать советским людям?» Генеральный секретарь собрался с силами и произнёс: «Пусть работают».
9 Марта 2010

Безлимитный поединок

Во времена или в безвременье Черненко, в сентябре 1984 года, в Москве начался безлимитный матч на звание чемпиона мира между Карповым и Каспаровым – самое удивительное соревнование в истории шахмат.

В матче, игравшемся до шести побед, одержанных одним из соперников, Карпов повёл после 27 партий – 5:0. Гарик напоминал с этого момента Индиану Джонса, сорвавшегося в пропасть, но в последний момент, зацепившегося за какую-то колючку. Казалось, эта колючка кандидата в чемпионы долго не выдержит. Но проходит ещё 21 партия… И счёт уже 5:3…
Карпов, очевидно, измотан. Тут вступает в действие великая карповская политическая машина. Замысел – прервать матч на три месяца, после чего дать отдохнувшим соперникам завершить его. На уровне какой инстанции этот замысел дал сбой, я не знаю. Матч прерывают. На финальной пресс-конференции президент ФИДЕ Флоренсио Кампоманес объявляет матч «не закончившимся» и неожиданно назначает через год новый матч со счёта 0:0. Конечно, это вопиющее нарушение правил. Но приемлемое, кажется, для обеих сторон.
И тут Каспаров встаёт (он сидел во время пресс-конференции в последних рядах зала), и идёт к сцене. «Я протестую», – заявляет он. Каспаров отказывается играть в политические игры советского начальства. Похоже, это был протест не против ущемления его прав: как-никак, тает перевес Карпова в два очка. Это протест против всемогущества советской системы, которая может назначить чемпионом того или этого, а может и уничтожить шахматиста. Это не просьба «выберите меня», а отказ признать над собой власть советского начальства.
Происходит процесс рождения Кас-парова, того, которого мы знаем сейчас, – бунтаря и диссидента. Уходит в прошлое кандидат в новые любимцы партии.
По большому счёту, это стало финалом чемпионства Карпова. Карпов привык побеждать в рамках советской системы. Каспаров на той памятной пресс-конференции из советской системы вышел.
Карпов попытался доказать, что в момент, когда матч остановили, он ещё мог играть. Через неделю после той пресс-конференции Карпов отправился в Швецию играть в командном первенстве Европы за советскую команду. Не выиграв в соревновании ни одной партии, Карпов никому ничего не доказал. А в ноябре 1985 года в новом матче Карпов потеряет звание чемпиона мира.
Во время первого матча Карпова и Каспарова у меня случился «контакт с властью», открывший мне кое-что интересное в психологии общения КГБ и граждан страны, находившихся вне этой организации. Как-то я встретил отказника из «разъединённых семей», шахматного мастера Володю Пимонова. Его не выпускали в Данию к жене-датчанке. Володя сказал мне, что познакомился на матче с американским журналистом, и тот выразил желание встретиться со мной.
– Так привези его к нам, – предложил я.
– Нет, твоя квартира прослушивается и просматривается КГБ – ответил Володя. – Я не хочу «светиться» в таком месте.
Пришлось назначить свидание на улице. Мы встретились морозным декабрьским утром у какой-то подворотни на Проспекте Мира. Американским журналистом оказался Фред Вейцкин, который привёз в Москву своего восьмилетнего сына Джошуа и тренера сына, Брюса Пандольфини, показать тем матч на первенство мира. Джошуа в тот год был чемпионом Соединённых Штатов в возрастной группе до восьми лет и считался вундеркиндом.
Мы постояли немного у подворотни. Москва была не тем городом, в котором можно было пообщаться с людьми в кафе или в ином публичном месте.
Я слышал от Гены Сосонко такую шахматную байку. Голландский гроссмейстер Ханс Рее и западно-берлинский международный мастер Карл Леман осенью 1978 года приехали в Киев играть в международном турнире. В первый же вечер они спустились в фойе гостиницы «Славутич», в которой жили, и спросили у швейцара, куда бы им отправиться, чтобы приятно провести время. «Такая информация стоит денег», – ответил швейцар и, получив четыре западногерманские марки, открыл иностранцам секрет: «Вечером в Киеве пойти некуда».
Москва в то пору не отличалась в этом отношении от столицы союзной республики и в дневное время. И я предложил Пимонову:
– Может быть, всё-таки поедем к нам?
– Хорошо, но машину мою поставим на другой улице, и к вам пройдём незаметно, – согласился Володя.
С параллельной улицы мы шли к нашему дому дворами между замёрзшим бельём, которое висело на приспособленных специальных столбах. О времени, проведённом нами в тот день с Вейцкиными и с Пандольфини, желающие могут прочесть в превосходной книге Фреда Вейцкина «В поисках Бобби Фишера» (Searching for Bobby Fischer) и в его статье «Больше не пешки» (Pawns no more), целиком посвященной визиту к нам и опубликованной в конце 1984 года в журнале New York. В известном фильме, снятом по книге Вейцкина, их поездка в Москву, к сожалению, не показана.
Рукопись статьи Вейцкина, завершённая в Москве, а также примечания к моим партиям, которые я надиктовал в тот день Пандольфини для американского шахматного журнала, постигла лучшая участь, чем мою статью, припрятанную в грязном белье Крисчиансена. Вейцкин, как он описывает в своей книге, пришёл в американское посольство, которое в те годы размещалось на улице Чайковского, и сказал консулу, что он хотел бы переслать в Америку дипломатической почтой свою рукопись. «Никак невозможно», – ответил консул, показывая пальцем на стены, имеющие уши, а потом тем же пальцем на ящик стола, в который нужно положить рукопись.
16 Марта 2010

Новый штурм

Прошло совсем немного времени – недели три, и меня вызвал для беседы заместитель председателя Спорткомитета Русак. Понятно, Гаврилин был не единственным заместителем столь важного государственного лица.
– Нам стало известно, что вы встречались с американским журналистом. И мы этим недовольны, – начал беседу Русак довольно сурово. Рассчитывая, что он пригласил меня, чтобы сообщить, что нас решили отпустить, я поначалу никак не мог понять, о каком журналисте говорит заместитель министра спорта. Как я писал выше, мы часто встречались с западными журналистами, аккредитованными в Москве. Потом понял: поскольку я со своими американскими гостями пытался прошмыгнуть в наш дом незамеченными, КГБ решил, что я начал их бояться. А человека, который боится, нужно запугивать. Поэтому я ответил довольно грубо: «Откуда он, Русак, взял, что меня волнует, нравится ли им что-либо в моих поступках или нет».
Поняв, что в его ведомстве произошло недопонимание, Русак перешёл ко второй атаке: «Им не нравится то, что я говорил американскому журналисту и что попало в статью журнала «Нью-Йорк». О таком журнале я не слышал.
– Может быть, это «Нью-Йорк таймс мэгэзин»? – вопрошал я.
– Нет-нет, это «Нью-Йорк», – отвечал замминистра, показывая на что-то лежащее перед ним. Думаю, это был перевод статьи Вейцкина. Русак никак не выглядел человеком, владеющим английским.
– Покажите мне эту статью, и мы обсудим её, – предложил я. Было любопытно посмотреть на неведомый мне журнал «Нью-Йорк».
– Нет, это никак невозможно, – отрезал Русак.
– Но если я не увижу журнала, то и обсуждать нечего. Я ведь не знаю, что там написано, – закончил я тему своего интервью.
Тут замминистра вновь вспомнил, что его задача – напугать меня.
– Если вы будете так себя вести, – вернулся он к цели беседы, – мы пошлём вас очень далеко.
– Это то, к чему я стремлюсь, – быть от вас очень далеко, – неожиданно согласился я, нейтрализовав его угрозу.
– Но мы пошлём вас в другую сторону.
Последнее слово оказалось за Русаком.
В марте 1985 года умер Черненко, и Генеральным секретарём ЦК КПСС стал Михаил Горбачёв. Этот был определённо жив в отличие от трех полутрупов, правивших до него. Немного настораживала, правда, фраза министра иностранных дел СССР Громыко, который, представляя Горбачёва товарищам по руководству Советским Союзом, сказал, что у Горбачёва хорошая улыбка, но «железные» зубы. Зубы у Горбачёва, как показала жизнь, оказались не такими уж «железными».
Отказные годы были удивительным временем, когда глобальные события страны и мира имели прямое отношение к нашей частной жизни. Советские вожди ввели войска в Афганистан, рухнули отношения с Америкой, и почти закрылась лазейка еврейской эмиграции. Появился руководитель, смотревший не в могилу, а вперёд, в жизнь. И появилась надежда.
А тут ещё в ноябре 1985 года Анатолий Карпов потерял звание чемпиона мира, и щупальца, которыми он сжимал шахматный мир в СССР, должны были ослабнуть.
В начале зимы 1985 года я узнал, кажется, из передачи какого-то западного радио, что 16 апреля 1986 года в Берне, во время сессии Совещания по взаимопониманию и сотруд-
ничеству в Европе, намечено провести шахматный турнир «Салют Гулько!». Организаторами этого мероприятия были выдающийся правозащитник Владимир Буковский, Лев Альбурт, в 1984 и в 1985 годах успевший выиграть два чемпионата США, и Эдик Лозанский, с которым я немного общался в мои студенческие годы. Когда-то Эдик был школьным учителем моей соученицы на факультете психологии Московского университета, Наташи Власовой, сохранил с ней дружбу и охотно участвовал в наших студенческих вечеринках. Позже, когда Эдик эмигрировал, в Москве удерживали его жену Таню с их дочкой, тоже Таней. Жена была дочерью какого-то выдающегося советского генерала. Мы с ней вместе подписывали году в 85-м коллективные воззвания к Западу о положении отказников. Последние годы Эдик развил в Вашингтоне бурную политическую деятельность и незадолго до описываемых событий вызволил свою семью.
Позже к организаторам мероприятия в нашу защиту присоединился молодой гроссмейстер, чемпион мира среди юношей Максим Длуги. Максим родился в Москве и вырос в Нью-Йорке.
Паблисити, получаемое нами от акции в Берне, давало относительную защиту, и мы решились на крайнюю меру. Мы видели, что советские власти легко «переносят» наши голодовки. Они «вынесли» отдельную уличную демонстрацию в 1982 году. Мы решили начать выходить на ежедневные демонстрации на одной из площадей Москвы до тех пор, пока нас не выпустят… или не посадят. Нечего и говорить, отказная жизнь с вечным ожиданием чего-то осточертела нам до предела.
Мы рассуждали, что новый глава государства показывает свои «железные зубы» пока что лишь в борьбе с российской национальной болезнью – повальным пьянством (тогда шла всесоюзная кампания против этого главного народного времяпрепровождения). Карпов, принимавший участие в решении нашей судьбы после подачи нами заявления на эмиграцию, лишился титула чемпиона мира и, видимо, части влияния. За семь лет отказа и «угроза», представляемая нами государственной бе-зопасности СССР на шахматной доске, конечно снизилась. Мне уже не 32, а 39…
И самое главное, выведшее нас на площадь, не в 1979 или в 1980 году, а в 1986-м – это духовный путь, пройденный нами за семь отказных лет. Помните, как учил нас молодой эксперт в написании буквы «ламед» из Англии: «не мы прикованы к стене, а стена прикована к нам»? Мы стали свободными людьми. И решили вести себя таковыми
23 Марта 2010

Выход к Гоголю

Опять, как и перед нашей первой демонстрацией, мы разослали письма во все возможные инстанции, сообщив, что с 10 апреля 1986 года на Арбатской площади Москвы, около памятника Гоголю Николаю Васильевичу, мы начинаем ежедневные демонстрации протеста против отказа властей дать нам разрешение покинуть СССР.

По субботам (в шаббат) де-монстрации проводиться не будут. Мы попросили Моссовет дать нам официальное разрешение на проведение демонстраций. Мы приглашали прийти на площадь и поддержать нас в борьбе за наши законные права спортивные и шахматные организации. А КГБ мы могли бы напомнить, что все вышеперечисленные организации своевременно им настучат. Но КГБ, наверное, проследил за этим и без наших напоминаний.
Конечно, во всём этом была насмешка над потешным документом – Конституцией СССР, гарантировавшей нам свободу демонстраций. Но если бы граждане СССР имели право на публичный протест, они были бы свободными гражданами. Но это был бы уже не Советский Союз.
Чтобы придать больше публичности предстоящим демонстрациям, я решил организовать на время XXVII, как выяснилось позже, предпоследнего съезда КПСС, в конце февраля – начале марта 1986 года, массовую десятидневную голодовку протеста. Я предложил идею долголетней отказнице Наташе Хасиной. Идея нашла живой отклик. 24 февраля, накануне открытия съезда, мы провели пресс-конференцию. Кроме меня, в голодовке участвовали ещё один парень и шесть – семь женщин. На этот раз мы решили Аню (мою жену) голодовкой не мучить.
Приятным сюрпризом стало участие в нашей пресс-конференции двух групп западных телевизионщиков. КГБ не заблокировал квартиру, в которой мы собрались. А ведь могли бы…

Что-то менялось в воздухе…
Три голодовки, в которых я участвовал, для меня заметно отличались. В этой, последней, голодовке я отвратительно себя чувствовал на пятый и шестой день и замечательно – на девятый и десятый. Мне даже не хотелось прекращать голодать, но мы объявили о голодании только до окончания съезда.
На нашу заключительную пресс-конференцию опять приехали западные телевизионщики. Они могли бы заметить, что отказницы, голодавшие вместе со мной, заметно постройнели, изменился цвет лица, появился блеск в глазах. Я догадывался: это был «голодный блеск».
Между тем стремительно приближалось десятое апреля – объявленный день нашей первой демонстрации. Во мне ещё теплилась надежда, что власти нас выпустят до этой даты. В самом деле, зачем им нужны наши демонстрации? Посадить нас они могли и до этого. Выпустить в результате демонстраций – унижение для них, да и дурной пример для окружающих. Определённо, если бы я мог поговорить с людьми, владеющими нашими жизнями, я бы убедил их отпустить нас немедленно. Кошмар нашей ситуации заключался и в том, что наши судьбы решали не люди, а фантомы. КГБ, коммунистическая партия – кто это? Кто конкретно был нашим тюремщиком?
Девятого апреля вечером к нам приехала знакомая, давняя отказница. Она сказала, что поговорила со знающими людьми, американцами, журналистами – выходить на демонстрацию нельзя. Переломают руки-ноги, посадят. Но мы уже были полны боевого духа и рвались в бой.
На следующее утро мы попробовали повторить трюк из 1982 года. Мы покинули нашу квартиру в пять утра. Стоял густой туман. Что-то рассмотреть можно было лишь в радиусе метра вокруг себя. И вот в эти два крошечных круга, когда мы двинулись от нашего подъезда, всё время проникали ещё две человеческие фигуры. Мы дважды обошли наш дом и поняли, что от преследователей нам не оторваться. Что же, будем знать: дважды повторить с ними одну уловку не получается. Мы вернулись домой и доспали «недоспанное» время.
В три часа дня у памятника Гоголю нас поджидали три команды западных тележурналистов. Их, видимо, занимал вопрос: разрешит ли Горбачёв в Москве демонстрацию протеста? Без пяти три мы с Аней вышли из метро «Арбатская Кольце-вая» и двинулись к месту демонстрации. Мне, казалось, что издалека я уже видел людей, поджидавших нас у памятника. Но тут у кинотеатра «Художественный» нас неожиданно окружила большая группа мужчин, и дородный майор милиции предложил нам предъявить документы. «Выяснилось», что мы с Аней как две капли воды походили на преступников, которых они разыскивают, и должны пройти с ними в отделение милиции для опознания. Началась тягомотная перебранка, но было ясно, что к памятнику пройти нам не дадут.
Я обратил внимание на мелкого вертлявого человека, который двигался по периметру толпы, окружившей нас, и отдавал «блокёрам» какие-то распоряжения. Показав на него широким жестом, я внезапно закричал: «Этот человек из КГБ!» Случилось неожиданное – вертлявый человек, на которого я указывал, пустился наутёк. Это еще раз подтверждало: гэбэшники были всесильны. Они, как показывала жизнь, могли делать с гражданами все, что хотели. Но каким-то правилам должны были подчиняться и они. Так, например, их принадлежность к «организации» не должна была раскрываться публично.
После долгих препирательств мы поплелись с нашими похитителями к милицейской машине и провели в милиции следующие девять часов. Но дважды после ареста нас перевозили в другое отделение. По закону, они имели право задерживать нас без объяснения причины только на три часа. И они обходили этот закон, оформляя каждые три часа новое задержание. Игра их «по правилам» была нам интересна, было, над чем подумать.
В третье отделение милиции, в котором мы побывали в тот же день, находившееся где-то на Пресне, для беседы с нами прибыл уже упоминавшийся полковник КГБ Кулешов. Он сообщил, что привёз нам послание от председателя Спорткомитета СССР товарища Грамова.
Меня это послание не заинтересовало, но я попросил Кулешова передать послание Грамову: мы будем выходить на демонстрации – пока нас не отпустят.
30 Марта 2010

Мальта нам поможет!

Песах празднуется как застолье в первые два вечера. Первый седер мы провели в Спасо-хауз – московской резиденции посла США Артура Хартмана. Зал, где проходило празднование, описан в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» как место бала Сатаны. В 30-е годы американский посол проводил здесь пышные вечера с птицами и зверьми, арендованными в московском зоопарке. Второй седер мы праздновали на квартире американского корреспондента новостного канала кабельного телевидения (я тогда ещё не различал эти каналы) Лури. Меня поразило тогда, что его жена Марджарет перед Песах съездила в Хельсинки, чтобы купить хорошую рыбу для приготовления знаменитой гефилте фиш. В московских магазинах, даже валютных, найти то, что хотела, она не смогла.
В последние дни Песах случилась чернобыльская катастрофа. Настроенный мистически, я воспринял её как очередную египетскую казнь. Отпусти народ мой!
Несмотря на наступившую в Москве жару, мы сидели с закрытой форточкой. Боялись радиоактивного южного ветра. А дебильная советская пропаганда повторяла, что разговоры об опасности – это злобная западная выдумка. Первого мая на зараженные радиоактивностью улицы Киева вывели на демонстрацию детей. До нашего отъезда из Москвы 30 мая у нас жили беженцы из Киева.
Второго мая мы возобновили наши демонстрации. Я с удивлением обнаружил, что привычка прошла, и на демонстрации второго мая ко мне опять вернулся страх в виде холодной тяжести внизу живота. Вскоре, однако, демонстрации опять стали рутиной.
Особняком стояла демонстрация пятого мая. В ту пору в Москве работал удивительный посол Мальты Джузеппе (фамилии его я не знал). Была у Джузеппе жена – рыжая киевская девица Зина с зелёными глазами. Я не слышал голоса Зины, но почему-то мне казалось, что безумство поведения Джузеппе шло от Зины. Посол явно нарывался.
В какой-то момент нашей кампании мой товарищ Валерий Сойфер спросил Джузеппе, не слабо ли тому прийти на нашу демонстрацию. «Ничего не слабо», – ответил Джузеппе.
Когда пятого мая мы прибыли к памятнику, нас там поджидали Джузеппе и Зина. Мы сняли наши курточки, обнажив Анины аппликации. К нам приблизились посол Республики Мальта с супругой и затеяли дипломатическую беседу. Вскоре они покинули место демонстрации, а мы остались. Нас почему-то не арестовывали. И тут выяснилось, что делать нам на нашей демонстрации абсолютно нечего. Публика глазела на нас, мы глазели на публику. Вот прошли в шахматный клуб мои приятели – гроссмейстеры Миша Гуревич и Саша Чернин. Мы сделали вид, что не узнали друг друга. Чего им только не хватало, так это рапорта в КГБ. Гуревич и так был тогда рекордсменом по невыездам. В тот год он был чемпионом СССР, а его не пустили даже с делегацией комсомола в Монголию.
Потом мы стали разглядывать памятник. Гоголь, обращённый лицом на Арбатскую площадь, был одним из самых нелюбимых москвичами памятников города. Когда-то здесь стояла замечательная скульптура Гоголя работы Андреева. Но тот Гоголь оказался слишком грустным и талантливым для бездарных сталинских времён, и его в 1951 году сослали во двор дома графа А. П. Толстого на Суворовском бульваре, а здесь установили помпезный памятник работы Томского. Да и посвящение на постаменте было дурацким: «Великому русскому мастеру слова от советского правительства». Я сказал Ане, что Гоголю, столь художественно описавшему еврейский погром в «Тарасе Бульбе», наверняка приятно ежедневно наблюдать еврейские погромы – когда нас волокут в милицейскую машину.
Промаявшись минут 20, мы поехали писать очередную жалобу Горбачёву. А я всерьёз встревожился: что мы будем делать, если ОНИ перестанут обращать внимание на наши демонстрации?
Напрасно волновался: на следующий день нас опять арестовали.
Послу Мальты его выходка просто так не прошла. Через месяц или два после выхода «к Гоголю», его объявили персоной нон-грата и выслали из Советского Союза. Я встретил Джузеппе еще раз весной 1988 года в Милане. Он был грустен – карьера на Мальте для высланного посла была закрыта.
– Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, – несколько неуклюже попытался я утешить Джузеппе.
5 Апреля 2010

Знать противника в лицо

Результаты первого дня кампании были двоякими. С одной стороны, нас не посадили. Навер-ное, санкции на это у них не было. Но и демонстрацию провести не дали. Похоже, КГБ готов хватать нас ежедневно по дороге к памятнику Гоголю. Нужно было искать новый ход.
На следующий день нас задержали ближе к дому – на входе в метро «Щукинская». Но теперь мы не препирались. Мы начали вопить. Я кричал: «Вы из КГБ! Вы хватаете меня, знаменитого гроссмейстера Бориса Гулько. Я хочу провести демонстрацию протеста,потому что нас не выпускают в Израиль!» Что кричала Аня, я не слышал, так как кричал очень громко. Мне показалось, что, не ожидая такой реакции, гэбэшники поначалу опешили. Но ненадолго. Они скрутили нас и поволокли в комнату милиции, удобно оборудованную за кассами. Я, естественно, со стороны себя не видел, но видел гэбэшника, волокущего Аню. У того были глаза убийцы, налитые ненавистью.
К тому времени мы стали различать гэбэшников, работавших с нами. Многие получили прозвища. Этот, волочивший Аню, так и назывался – «убийца». Был среди них «Марлон Брандо» – импозантный мужчина в широкополой шляпе, была «домохозяйка» с сумкой для похода по магазинам.
Вообще же, всякий раз, когда мы выходили из дому, к нам пристраивались две бригады с Лубянки. Каждая бригада состояла из четырёх человек: один мордоворот, вроде упомянутого «убийцы», способный одним ударом прикончить человека средней комплекции, два смышлёного вида паренька (сегодня, наверное, владеющие банками) и водитель автомобиля. Самым удивительным в этих бригадах были автомобили, преследовавшие нас: на них не было номеров! Видели ли вы когда-нибудь, чтобы по Москве разъезжали автомобили без номеров?
Напрашивается объяснение: таким «странным видом» своего транспорта они, возможно, хотели нас напугать. Автомобиль без номеров наедет – никто не поймёт, кто наехал. Запихнут в такой автомобиль и увезут – никто не догадается, куда.
Но думаю, правильнее другое объяснение. Месяца за два до нашей кампании успешную операцию по освобождению своей семьи провёл учёный-физик Армен Хачатурян – отказник нашего призыва, 1979 года. Армен со своим сыном держали голодовку во время конгресса физиков в Москве. При этом они были активны среди участников конгресса. Конечно, КГБ преследовал их по пятам. В какой-то момент Хачатурян написал в ЦК партии жалобу на КГБ, преследующий их, и привёл номера гэбэшных машин, следовавших постоянно за ними.
Это была типичная советская шутка – пожаловаться партии на КГБ. Но, тем не менее, гэбэшники могли после этого снять номера, чтобы эти номера нельзя было записать.
Конечно, объяснение дурацкое. А что, умнее разъезжать по Москве в машинах без номеров?
Одного я не мог взять в толк: почему их не останавливает милиция? Видимо, их машины имели какие-то другие опознавательные знаки.
Начиная со второго дня демонстраций, задержания превратились в рутину. Нас держали в отделении милиции ровно три часа, после чего отпускали. Мы стали носить с собой на демонстрации сумку с нардами. Оказавшись в милиции, мы немедленно расставляли нарды и начинали играть.
Третий день с начала нашей кампании был субботой, не рабочий для евреев. И мы отдыхали. 13 апреля мы ждали нового хода со стороны наших «оппонентов». Я подсчитывал: если безобразную сцену на входе в метро «Щукинская» наблюдали двести человек, и каждый из них расскажет двадцати знакомым, что видел и слышал, а те… Вряд ли советские власти допустят, чтобы по Москве каждый день человек кричал, что он «знаменитый гроссмейстер», и раскрывал секретных агентов КГБ, похищающих его.
Конечно, насчёт своей знаменитости я сильно преувеличивал. Единственный раз я заметил, что известен в Москве, на следующий день по возвращении с чемпионата СССР, который я выиграл. Передвигаясь по городу в общественном транспорте, я обнаружил в какой-то момент, что у меня закончилась мелочь, и решил проехать одну остановку на троллейбусе «зайцем». Водитель остановил машину, потребовал у меня билет и, возвращая сдачу за оплаченный штраф, сказал: «Следующий раз, когда вы вернётесь из Ленинграда с первенства СССР, не забудьте взять билет».
Итак, без пяти три в воскресенье
13 апреля, мы вышли из метро «Арбатская» и направились к памятнику Гоголю. Вдруг я понял, что вокруг никого нет. Нам позволили подойти к месту и развернуть плакат. Что бы это значило? Конечно, не решение нас выпустить. Они бы сделали это до демонстрации. Решение посадить?
Это был самый страшный момент в нашей кампании: я узнал, где локализуется страх – где-то внизу живота. Этакая неприятная холодная тяжесть.
Вот мы у памятника. Разворачиваем плакат: «Отпустите нас в Израиль». Поджидавший гэбэшник рвёт его. Вот и всё. Демонстрация окончена. Это был один из двух дней кампании, когда нас даже не арестовали. Я почувствовал большое облегчение. Дело не только в том, что мы свободными возвращались домой. Становилось понятным, что мы выигрываем кампанию. Если нас не посадили сейчас, сажать завтра будет менее логично. Видимо, в этом чувстве возможности победы сказался мой опыт шахматиста, понимающего динамику борьбы.
А может быть, всё дело было в лингвистическом различии понимания мной и КГБ сути демонстрации. Видимо, они считали, что если мы не продержали плакат и трёх секунд, то это и не демонстрация вовсе. Мы же считали, что это демонстрация. Чтобы застолбить наше понимание термина, мы отправились к ближайшему работающему телефону-автомату. Я достал припрятанный листик с номерами знакомых корреспондентов западных информационных агентств и газет и растрезвонил по всему миру, что сегодня, 13 апреля, мы провели демонстрацию протеста. Пусть теперь гэбэшники звонят по тем же номерам и объясняют, что это была не демонстрация..

13 Апреля 2010 Демонстрации: день за днём Конечно, чудо нашего «неареста» после демонстрации – видимо, первая такая слабость режима со времён демонстрации троцкистов 7 ноября 1927 года, имело не только лингвистическое объяснение. Покинув Совет-ский Союз, я узнал, сколь широкой была поддержка нас в разных странах. По дороге в Берн на мероприятие «Салют, Гулько», чемпион США Лев Альбурт остановился в Лондоне, где сыграл матч с чемпионом Великобритании Джо-натаном Спилманом (Jonathan Speelman). Секундант Альбурта на этом матче, амстердамский гроссмейстер Гена Сосонко, рассказал мне позже, что участники матча и их секунданты вышли на демонстрацию в нашу с Аней защиту, организованную активной женской лондонской группой «Комитет 35». Демон-страция состоялась в лондонском Сохо на площади перед театром, в котором как раз в те дни шла премьера мюзикла «Chess». «Твоих портретов на площади было, – повествовал Гена, любящий красивое словцо, – как Брежнева на Красной площади седьмого ноября в былые годы». Альбурт перечислял мне позже длинный список американских конгрессменов и сенаторов, предпринимавших шаги в нашу защиту. Я увидел интерес к теме отказников среди американских законодателей, когда участвовал в слушаниях на эту тему в Конгрессе в начале августа 1986 года, через два месяца после нашего отъезда. В сеансе одновременной игры, который я дал в тот день в Капитолии, среди моих оппонентов был даже представитель американского народа, не знавший, как ходят фигуры. Надо было очень печься о советских евреях, чтобы сесть играть в шахматы, не зная ходов! Конечно, были акции поддержки и в Израиле, хоть Израиль и не имел в те годы особого влияния на политику СССР. Через день после того как 30 мая 1986 года мы прибыли в Израиль, я присутствовал на партии в «живые шахматы» между «отказниками» и «КГБ», которую разыгрывали молодые ребята в кампусе Иерусалимского университета на горе Скопус. На майке парня, изображавшего одну из «фигур», значилось моё имя. Я предположил, что должен быть пешкой, которая только что прошла в ферзи. И конечно, важно было то, что на дворе стояли уже не брежневские и не андроповские времена, а период «ранне-гобачёвский». Ещё томился в горьковской ссылке академик Сахаров, но на берлинском мосту Глинике уже обменяли на советского шпиона Натана Щаранского. В период наших демонстраций в Ровно арестовали и дали срок Василию Барацу, а месяцем позже в тюрьму отправят его жену Галю. Но какие-то признаки грядущего смягчения режима начинали витать в воздухе. На следующий день, 14 марта, КГБ, похоже, принял наше определение «демонстрации» и на три часа задержал нас. Мы продолжали выработанную ко второму дню линию: на все распоряжения гэбэшников отвечали – «Нет!» Порвав наш плакат, они должны были ещё и волочить нас в машину. С этого дня нас не возили, как в первые два дня, по разным отделениям милиции. Они облюбовали одно – на старом Арбате, напротив театра им. Вахтангова. Проведя почти месяц в этом отделении, я как-то свыкся с ним, и в последующие годы, когда я бывал в Москве на шахматных соревнованиях, во время прогулок ноги сами приводили меня к этому отделению. В последующие дни недели у нас с гэбэшниками выработалась привычная процедура: мы разворачивали наш плакат, они – рвали. После препирательств нас волокли к машине и отвозили в отделение милиции. Оказавшись в отделении, мы доставали из сумки нарды и три часа, пока нас не отпускали, играли. Это помогало снять напряжение после битвы, и, кроме того, мы хотели показать, что готовы к долгой кампании, и сидение в их дурацком отделении нас не очень заботит. Покинув отделение, мы отправлялись на Старую площадь в приемную Генерального секретаря партии и писали Горбачёву очередную жалобу. Удивительное совпадение: Москва – большой город, но в те дни, передвигаясь по нему, мы постоянно встречали знакомых. И стоило нам на минуту остановиться и спросить встреченного «Как дела?», как словно из-под земли появлялся милиционер и требовал от наших знакомых предъявить документы. Однажды, уже возвращаясь домой, мы столкнулись в вагоне метро с нашим соседом, физиком Виктором Флёровым. Виктор гордо вёз из типографии пачку только что отпечатанных книг – его монографии. На платформе станции «Щукинская» нас ждал патруль милиции. Они препроводили нас с Флёровым в уже знакомую комнату милиции и записали всех паспортные данные. Это задержание не испортило Флёрову его карьеры в Союзе, через некоторое время он и сам с семьёй уехал в Израиль. Но не все знакомые, которых я видел во время наших демонстраций, подходили к нам здороваться. В те дни я осознал, почему киевский КГБ так ненавидел мужа моей сестры, Володю Кислика – он действительно был прекрасным организатором. Ко времени наших демонстраций Володя и Бэлла поменяли свою киевскую квартиру на московскую, и Володя досаждал уже московскому КГБ. Он организовал так, что кто-то из отказников приезжал к нашему дому к двум часам дня и на дистанции сопровождал нас к месту демонстраций. Так что если бы мы стараниями КГБ исчезли, это не было бы бесследное исчезновение. И когда в толпе мелькали Боря Чернобыльский или Арик Рохленко, я знал, что это не случайные встречи. То были дни большого внутреннего напряжения. И это было время, когда я стал чувствовать поддержку Свыше. Откуда-то бралась энергия, опустошённый напряжением, я вдруг находил в себе новые силы. Религиозность, к которой я пришёл позже, основана в известной степени на моём духовном опыте тех дней. Аня говорила мне, что испытала нечто схожее. 20 Апреля 2010 Напряжённый миттельшпиль Наступило 16 ап- реля – день нашей шестой демонстрации и день акции в Берне «Салют, Гулько». Мы решили отметить этот день пресс-конференцией. Обзвонил знакомых журналистов, и все они обещали приехать к нам. Я назначил время – час дня, чтобы в 2.15 мы могли выехать на очередную демонстрацию. В назначенное время журналистов не было. Пришло ясное осознание: сегодня американцы бомбили Ливию, все журналисты заняты этой новостью и из корпунктов не выходят. Я включил радио, и диктор подтвердил: да, сегодня американцы действительно бомбили Ливию. Удивлённые таким практически не очень полезным прозрением, мы поехали на демонстрацию. В дни международных кризисов, под шумок, КГБ чувствовал себя свободней для проведения резких акций. Так, во время кризиса после оккупации Афганистана КГБ сослал в Горький академика Сахарова. В такие дни могли выслать неудобного иностранца. Поэтому западные дипломаты и журналисты в периоды кризисов старались не покидать своих нор и не выходить в город. Конечно, в этот день была выше вероятность посадки и для нас. Поэтому когда в положенное время – через три часа после задержания – нас отпустили из участка, я испытал облегчение. Было ясно, что, если даже такой день они не используют для ареста, мы на шаг ближе к победе. Мы вернулись домой, но к восьми часам вечера должны были ехать на Центральный телеграф для общения с Берном. Своего телефона, как я писал, у нас не было. Когда подошло время отправляться на телеграф, я почувствовал, что у меня нет сил пошевелиться. Я решил, что «Салют, Гулько» пройдёт и без меня. Тем более что наверняка с Берном нас не соединят. На телеграфе побывал Володя Пимонов. Как шахматный мастер и отказник он тоже был приглашён участвовать в мероприятии. Прождав час, никакого соединения с Берном он не дождался. Весна в тот год стояла очень тёплая, и 21 апреля полил дождь. Когда мы добрались до «Гоголя», то обнаружили, что в округе нет ни души – только мы и человек шесть гэбэшников. В тот день эти ребята применили новую тактику. Они прыгали вокруг нас и не давали вытащить из сумки наш плакат. Один из них сунул мне красную книжицу, тут же убрал её и сообщил, что он сотрудник милиции Соколов. Врал, не был он ни сотрудником милиции, ни, конечно, Соколовым. Хотя мне это было безразлично. В общем, в тот день нам не дали развернуть плакат и сорвали демонстрацию. Нужно было искать новый ход, и мы нашли его. В тот вечер Аня хорошо поработала и нашила на темно-синие майки большие белые буквы с нашим обычным текстом: «Отпустите нас в Израиль». На следующий день, прибыв к памятнику, мы скинули наши пальто, и расправили грудь. Такой демонстрации нельзя было остановить, и такого плаката – разорвать. И пока милиционеры организовывались, чтобы затолкать нас в машину и увезти, прошло известное время. Хоть и не большое. Интересна была реакция москвичей на наши демонстрации, хотя понять, какая реакция спонтанна, а какая нет, было не всегда просто. Как-то пьяный мужик, сидя на лавочке, выкрикивал в наш адрес: «Убить их надо! Расстрелять!» А потом, когда милиционеры, не проявляя рвения, толпились вокруг нас, не решаясь волочить, этот мужик подошёл к ним и стал руководить нашим задержанием. – Почему этот пьяный командует вами? – не без ехидства спросил я капитана милиции, старшего по званию. – Всё нормально, – успокоил меня капитан. Бывали и другие реакции. Старый и с виду больной мужчина сказал мне: «Я приветствую вас. Мне помирать здесь. – Он широким жестом показал в сторону арбатских переулков, – но вас я приветствую». А я подумал почему-то, что этот человек знает, наверное, о ГУЛАГе не по книге Солженицына. Но кто вызывал у меня лёгкий ужас, так это старухи. Их ненависть была естественной – или очень хорошо сыгранной. Я, конечно, допускал, что все эти старухи – ветераны «секретной полиции». Но они могли быть и естественным гласом народа. Вроде старушки, которую обессмертил Ян Гус («О, святая простота!», – воскликнул Ян Гус, увидев старушку, подбрасывающую хворост в костёр, на котором его сжигали). Видели наши демонстрации и коллеги. Место демонстраций, которое мы выбрали, – вход на Гоголевский бульвар с Арбатской площади – миновали все, идущие в Центральный шахматный клуб СССР или из него. Так что мимо нас проходили и шахматные бюрократы, и гроссмейстеры. Однажды – это было уже в начале мая – за нас вступился гроссмейстер Женя Свешников. Милиционеры ждали опаздывавшую машину, чтобы запихнуть нас в неё. И тут возник Женя, идущий в клуб. Он поздоровался с нами, а узнав, что нас забирают в милицию, заявил милиционерам, что знает нас и ручается, что мы известные шахматисты и приличные люди. Женя продемонстрировал даже удостоверение тренера сборной России. Нас всё равно уволокли, но поступок Свешникова меня растрогал. Загадочным образом противостояние с властью для той поры вроде бы законопослушного Свешникова, начатое им у памятника Гоголю, продолжилось серией судебных процессов. Тут были и попытка доказать, что видеофильмы, конфискованные у Жени по доносу его первой жены, не порнографические, а эротические. И суд с подмосковным городком Химки, отказывавшимся прописать его у мамы, и суд с Республикой Латвия, не дававшей Свешникову права жить у второй жены-рижанки. На что подчас уходят душевные силы! Между тем, наступило 24 апреля – начало Песах, и мы ушли на пасхальные каникулы – объявили недельный перерыв в демонстрациях. Песах – праздник освобождения евреев из египетского рабства – имел для отказников дополнительный смысл. Последние три тысячи триста лет случалось нередко, что евреев изгоняли из той или иной страны. Но впервые со времён Древнего Египта из Советского Союза евреев не выпускали. Поэтому слова Моисея, обращённые к фараону, «Отпусти народ мой», стали едва ли не девизом отказнического движения. 27 Апреля 2010 В бой идут старики Становилось ясно, что на серьёзные акции против нас гэбэшники санкции не получили. Другое дело – мелкая провокация. В тот день, 5 мая, мы возвращались домой раньше обычного. Из-за вмешательства Республики Мальта мы не провели обычных трёх часов в милиции. В марте 1985 года в результате сложного квартирного обмена моя сестра Белла с мужем Володей Кисликом, переехали из Киева в квартиру моих родителей в московском районе Крылатское, а родители оказались в однокомнатной квартире через два двора от нас. Мы сразу отправились к родителям. Нашего семилетнего сына Давида, «отказника» почти с момента рождения, с начала наших демонстраций, мы в школу не пускали. Что может прийти в голову гэбэшникам относительно ребёнка? Да и Давид не особенно скучал по своей учительнице Татьяне Даниловне, иногда приходившей на уроки пьяной. Отправляясь на демонстрации, мы приводили Давида к родителям, а возвращаясь, забирали его. На этот раз мы вошли в квартиру родителей сразу же за незваными гостями. Сотрудник управления шахмат, детский тренер и кто-то там ещё – Александр Костьев привёз для беседы с моим отцом, ветераном Второй мировой войны, другого ветерана из Советского Комитета ветеранов войны. Я пригласил незваных гостей на кухню, а родители перешли в комнату. Моему отцу было 79 лет, он был не очень здоров, и я хотел оградить его от гэбэшных провокаций. С мамой… я скорее хотел защитить ветерана. При предыдущих попытках надавить на родителей, гэбэшники слышали от мамы всё, что она о них думает. Она бесстрашно бросалась на них, чтобы защитить своих детей. Впрочем, ветерану досталось и от меня. Дискутировать с отказником – это не переправу наводить через Днепр… В конце беседы бедняга выглядел плохо, и, я надеюсь, Костьев довёз его назад без сердечного приступа или гипертонического криза. Конечно, посылать на такое задание старого человека, даже если этот человек ветеран КГБ или бывший политработник, было жестоко со стороны гэбэшного начальства. Непонимание между КГБ и ветеранами я наблюдал и значительно позже, в декабре 2001 года. Я приехал тогда в Москву играть в первенстве мира. Соревнование проходило на шестом этаже Дворца съездов в Кремле. В один из дней соревнований на первом этаже Дворца съездов ветераны битвы под Москвой праздновали 60-летний юбилей этой знаменитой баталии. После празднования несколько стариков поднялись на шестой этаж, чтобы посмотреть, как мы играем. Один из них направился в туалет. А в туалете том сидел гэбэшник и строго следил, чтобы туалетом пользовались только люди с удостоверением участника первенства. – Вам не положено, – остановил ветерана гэбэшник. – Но я писать хочу, – возражал старик (легко посчитать – ему было за 80). – Этот туалет только для участников первенства, – «защищал писсуары» гэбэшник. – Я Москву защищал, – жалобно произнес ветеран, указывая на висевшие на груди ордена. К страданиям мочевого пузыря у него, очевидно, примешалась обида. Только что на первом этаже ему рассказывали, как его любят и ценят, а здесь, на шестом, не разрешают пописать… – А у меня жена и ребёнок. Я работы лишусь, – жалобно отвечал «защитник писсуаров». И его резон был серьёзней. Я хотел уступить ветерану своё право «использовать писсуар», а сам бы уж съездил бы на первый этаж, в туалет для «простых людей». Но я не был уверен, что такой обмен правами дозволяется кодексом чекистов. Всё это время, начиная с десятого апреля, гэбэшники присутствовали в нашей жизни открыто. Когда мы выходили из дому, мы их не видели. Но стоило нам отойти от дома или отъехать на автобусе одну остановку, как к нам пристраивался «эскорт», или в автобус входил «знакомый», а в заднее стекло мы видели следовавшие за автобусом две машины без номеров. От привычки, оказавшись в машине, немедленно выворачивать голову, чтобы посмотреть, кто следует за нами, после эмиграции я избавился далеко не сразу. 3 мая, в субботу, свободную от демонстрации, мы отправились вместе с сыном в Серебряный Бор, рядом с которым жили – одно из самых приятных мест в Москве – покататься на лодке. Следом за нашей лодкой по реке плавала «лодка сопровождения». Позже в тот же день мы отправились через Троице-Лыковский лес в Крылатское к моей сестре. На транспорте к ней нужно было добираться больше часа. Через лес же можно было пройти за 50 минут. Прячась почему-то за деревьями, за нами следовали две бригады КГБ, правда, по техническим причинам без машин. «Кто это? – встревожился сын. – Не волнуйся, это гэбэшники, – успокоил я его. – Они нас охраняют». «Охраняли» они нас круглые сутки. Как-то поздно вечером мы решили дать кому-то телеграмму, и я отправился на почту, находившуюся недалеко от нашего дома и работавшую круглосуточно. У стойки, где принимали телеграммы, я увидел сидящим на стуле «Марлона Брандо», импозантного гэбэшника, которого я, видимо, за его внешний вид, считал главным в одной из групп. Не знаю, прослушивали ли они нашу квартиру и знали, что я приду давать телеграмму, а возможно, он просто присел на почте отдохнуть. Дурных чувств к этим ребятам я не испытывал. Работа, как работа. Огромное число людей в СССР делали вещи и похуже – идеологические работники, изготовители оружия, военные «первенцы» страны, отдававшие в те годы свои жизни в Афганистане, чтобы расширить «империю зла» на юг. Конечно, легко возненавидеть людей, которые ежедневно волокут тебя в милицию или шпионят за тобой. Но я считал, что мы должны относиться к ним безлично. «Мы воюем не с лейтенантами, а с генералами», – ежедневно повторял я себе и Ане. Постепенно мы привыкли к ним. И они привыкли к нам. И стали нам доверять. А напрасно… 4 Мая 2010 Прорыв Шестого мая, отсидев после демонстрации положенные три часа в милиции и наигравшись в нарды, в которые Аня нещадно обыгрывала меня, мы, как всегда, отправились на Старую площадь писать жалобу Горбачёву. Текст уже составлялся привычно. Поодаль нас поджидали наши соглядатаи. В тот день за нами следовала по пятам «домохозяйка» – тётка с хозяйственной сумкой, и вторым эшелоном следовали обсуждавшие что-то своё молодые ребята. Когда мы покинули приёмную ЦК, «домохозяйка» чуток поотстала. «Бежим!» – приказала мне Аня. В этом её импульсе не было ничего, кроме усталости от того, что за тобой всё время кто-то ходит. Мы помчались. В те годы мы были хорошими спринтерами. Краем глаза я видел на значительном расстоянии бегущих гэбэшников. Влетев в подземный переход на площади Ногина, мы не повернули налево к толпе у входа в метро, а выскочили наверх с другой стороны перехода и юркнули в первую же дверь ближайшего здания. Это была приёмная первого секретаря Московского горкома партии Бориса Ельцина. Мы долго писали ему письмо, отдышались и расслабились. Когда через полчаса мы вышли, за дверью нас никто не поджидал. Мы направились к Котельнической набережной, подальше от метро, где нас могли ещё искать. Это было ни с чем не сравнимое чувство – за нами никто не шёл! Чтобы испытать его, нужно целый месяц находиться «под колпаком» у КГБ. Такая небывалая свобода требовала выражения в каких-то действиях. Мы замечали, что некоторые отказники, во время наших первых демонстраций изредка мелькавшие в толпе прохожих, чтобы увидеть, что происходит с нами, последние дни осмелели и небольшой группой стояли через дорогу от памятника, наблюдая наши баталии. Я видел по их лицам: люди близки к тому, чтобы присоединиться к нам. Всем был ненавистен отказ, пожирающий годы жизни. Мы решили поехать к кому-нибудь из знакомых отказников и предложить участвовать в нашей демонстрации. Договариваться нужно было в секрете, иначе человека могли похитить по дороге на демонстрацию, как похищали нас в первые два дня кампании. Выбор пал на отказников нашего призыва (1979 года), учёных-биологов Володю Апекина и Катю Сказкину. Они вместе со своей дочерью «Катей младшей» – талантливой художницей по керамике, представлялись нам людьми более решительными, чем большинство наших прочих знакомых. К тому же Володя находился в отчаянной ситуации: ему необходима была операция на сердце, и делать эту операцию нужно было, естественно, не в Союзе. От кого-то я слышал, что Володе грозила и ампутация ноги. Мы отправились к Апекиным на Рязанский проспект. Их, конечно, дома не оказалось. Прошлявшись часа полтора по проспекту, омерзительно безобразному, как большинство московских новостроек того периода, мы дождались их. За чаем на кухне я рассказал о нашей кампании. – Похоже, санкции на нашу посадку КГБ не получил. Выйдя на демонстрацию с нами, можно оказаться защищённым этим отсутствием санкции. С другой стороны, терпеть разрастание демонстрации они не могут. Значительна вероятность того, что просто отпустят. Над столом повисла напряжённая тишина. Секунд на 20. Может быть, на полминуты. – А что… я выйду, – произнёс Володя. Мы обговорили все детали и отправились домой. На следующий день Володя Апекин поджидал нас на лавке у памятника Гоголю. И надо же было такому случиться -, мы запоздали. Минуты на две или на три. Эти минуты, как Володя рассказал мне потом, были самыми страшными в его жизни. Наконец с огромным облегчением он увидел, как мы пересекаем площадь и направляемся к памятнику. Опираясь на палочку, Апекин поднялся с лавки у памятника нам навстречу. Мы стали в ряд и сняли куртки. На Володиной груди на синей майке красовалась аппликация: «Отпустите нас в Израиль». Я почувствовал или мне почудилось замешательство в среде поджидавших нас гэбэшников. Наверняка уже звонили телефоны в каких-то кабинетах на Лубянке, а может быть, и на Старой площади. Наконец к нам подошли милиционеры и потребовали, чтобы мы прошли к милицейской машине. Опираясь на палочку, Володя заковылял к машине. – Мы не пойдём, – привычно заявили мы с Аней. – Я тоже не пойду, – передумал Володя и вернулся в строй. Надо отдать должное милиционерам: Апекина, я видел, они несли очень осторожно. В тот день мы пробыли в милиции дольше обычного. Где-то велись обсуждения, кто-то получал втык. Наконец появились гэбэшники и приказали нам снять наши майки с аппликациями. Володя стал расстёгивать куртку. – Мы не снимем, – сказали мы с Аней. – Я тоже не сниму, – присоединился Апекин, застёгивая куртку. Когда двое держат, а третий снимает майку – ничего не поделаешь. Мы с Володей подчинились неизбежному. Но не Аня: она вырывалась и стойко противилась насилию. «Теперь вы увидите, кто из нас плохой», – злорадно подумал я. А может быть, Ане, долго работавшей над аппликациями, было жаль своей работы. Освободившись из милиции, Володя поехал домой, а мы направились к телефону-автомату, из которого я все последние дни после демонстраций обзванивал корреспондентов. Автомат тот притулился к зданию министерства иностранных дел СССР на Смоленской площади и, в отличие от большинства московских автоматов, всегда был исправен. Думаю, что он и прослушивался всегда. Впрочем, я также был уверен и в телефонах западных корреспондентов, которым звонил. Я рассказал корреспондентам историю Апекина, присоединившегося к нам, и пообещал, что одиннадцатого мая, когда в Нью-Йорке намечалась стотысячная демонстрация в защиту советских евреев-отказников, мы в Москве тоже выведем на демонстрацию группу людей. Мое заявление не было полным блефом – я чувствовал, что есть отказники, готовые присоединиться к нам. 11 Мая 2010 Победа В тот вечер к нам домой приехал милиционер и передал повестку явиться в ОВИР на следующий день, в четверг, 8 мая, к 4 часам пополудни. Очевидно, они хотели сорвать нашу демонстрацию, назначенную на три. Мы поехали в ОВИР с утра. Известная всем отказникам Москвы инспектор Сазонова приняла нас сразу. Впрочем, мы разделились. В кабинет вошёл я, а Аня осталась ждать. Сазонова предложила мне дома вновь заполнить анкеты, поскольку старые, заполненные семь лет назад, устарели. Я ответил, что зачем попусту заполнять анкеты. Пусть она лучше скажет мне, намерены ли они нас отпустить. Сазонова отвечала нечленораздельно. Я настаивал. В конце концов Сазонова произнесла: «Принесёте заполненные анкеты и получите открытку». Открыткой называли документ, в котором было сказано о разрешении на отъезд, и указано, какие действия нужно совершить, чтобы получить выездную визу… Это походило на победу. Я покинул кабинет. Аня сообщила мне, что вслушиваясь из-за двери в перебранку, она явственно слышала, как Сазонова всё время кричала мне «вам разрешено», а я каждый раз что-то возражал ей. Это означает, что мой слух отказывался воспринимать фразу, которую я ждал долгие семь лет. Сознание не принимало её. Я позвонил Апе-кину и сказал, что на демонстрации мы больше не выходим – нас отпускают. Володя ответил, что подумает, как ему поступать дальше. Я испытывал некоторую неловкость перед Апекиными. Мы использовали Володино мужество, а теперь бросали его. На следующее утро к нам пришла мама и сказала, что звонил Апекин и просил меня перезвонить ему. Я отправился на квартиру родителей. Отцу как ветерану войны установили телефон, который, как у отца диссидента, тщательно прослушивали. На это Апекин и рассчитывал. – Я напишу открытое письмо на Пагуошскую международную конференцию – передавал через телефон моих родителей угрозы в адрес КГБ Володя, – напишу и в другие инстанции. – Мм-даа, – мычал я расстроенно. Очень Пагуошская конференция ему поможет. Через два часа мама пришла к нам опять. Апекин просил позвонить ему ещё раз. Я уже догадывался, что услышу. – Я решил выйти на демонстрацию один, – услышал я в трубке. – Вот это правильно, – поддержал я Володю, догадываясь, что на Лубянку поступило недовольство со Старой площади, и КГБ должен был прекратить наши демонстрации немедленно. Всё же выйти на демонстрацию одному, не имея относительной защиты, которую давала нам наша шахматная известность, я понимал, было нелёгким решением. Слава Б-гу, угроза Апекина, переданная по телефону моих родителей, сработала. За несколько часов до демонстрации, на которую с Володей решила выйти его дочь Катя, милиционер доставил Апекиным открытку с разрешением покинуть Советский Союз. В Америке Володе сделали успешную операцию на сердце. И до сего дня – 21 год спустя – Апекин продолжает успешную научную работу в Массачусетском Технологическом Ин- ституте. Неделю мы заполняли анкеты, заполняли какие-то дополнительные справки, и 15 мая, ровно через семь лет после подачи документов, мы опять были в Колпачном переулке, столь хорошо знакомом московским евреям, и вручили бумаги Сазоновой. – Всё в порядке, можете идти, – сказала она нам. – А где же открытка?! – Так вам сразу и открытка, – сыронизировала инспектор ОВИРа. – Ждите. Получите по почте. – Мы уже семь лет ждём. – Подождёте ещё. С тяжёлым сердцем спустились мы от Колпачного переулка к Старой площади. Мы надеялись, что наша борьба окончена. Похоже, это было не так. Мы зашли в какой-то музей, размещавшийся в старой церкви, прятавшейся среди тяжёлых зданий огромного комплекса ЦК КПСС. Постепенно решение вызрело. Я набрал номера нескольких друзей-отказников, в телефонах которых я был уверен. Телефоны эти прослушивались круглые сутки. «Нас обманули, – сообщил я им. – Завтра мы вновь выходим на демонстрацию». Когда мы добрались до Строгино, нас дома уже ждал милиционер с открыткой: «Принесите такие-то документы – получите выездную визу». Мы показали невероятную, казалось, вещь. В Советском Союзе можно провести демонстрацию протеста против действий властей и с вероятностью, отличной от нуля, добиться своего, а не загреметь в тюрьму. 18 МАЯ 2010 Свобода Неожиданно после получения разрешения, когда конфликт, кажется, разрешился, опека над нами со стороны КГБ не ослабла – всё те же две машины без номеров и две бригады преследования. При этом, видимо, обидевшись на унижавшее их поражение, гэбэшники стали грубы: толкались, угрожали. Аня как-то пошутила: «Есть вариант, при котором мы не уедем никогда. Если они потребуют, чтобы мы оплатили им их работу с нами, нам не расплатиться». Конечно, с нас содрали, как и со всех уезжавших тогда, по 1300 рублей с человека за отказ от их гражданства – примерно по среднему годовому заработку за один отказ. Но эти деньги покрыли бы лишь малую часть их расходов. Может быть, поэтому при отъезде у нас украли на таможне нашу шахматную библиотеку и все наши спортивные медали. Книжки, которые они украли, я в основном уже прочёл, но вот выиграть те медали вновь возможности не представилось. Моя сестра, которая пробыла в СССР отказницей на два года дольше нас, написала жалобу на таможню. Она получила «удивительный» ответ от начальника Московской таможни Сванидзе: якобы медалей мы были лишены по решению шахматной Федерации СССР. Хотел бы я посмотреть на то решение. Во-первых, там должно было быть сказано не «лишить», а «украсть», поскольку медали у нас не конфисковывали, а тихо изъяли из багажа. Во-вторых, не только медали, выданные нам шахматной Федерацией, например золотые медали чемпионов СССР, но и две золотые медали FIDE чемпиона мира среди студентов, которые я выиграл в 1966 и 1967 годах в составе советской команды. Хотя, конечно, украсть можно не только то, что сам выдавал. Имея ответ Сванидзе, Белла подала в суд на шахматную Федерацию СССР. В те годы моя сестра стала главным экспертом среди отказников по юридической защите их прав от властей. Суд состоялся, вернее, начался. Вскоре после начала заседания, в зал вошёл некто и увёл судью в отдаленную комнату. Вернувшись, судья огласил свое решение: иск о возврате наших медалей обсуждению в суде не подлежит. Хотел бы я знать, в чьих коллекциях пылятся нынче наши медали. Самолёт Москва-Вена, на котором мы улетали, был почти пуст. В ту пору мало кто получал разрешение на эмиграцию. С нами летел лишь пятидесятник Паша Тимонин с женой. Они прорвались, «борясь за мир». Тогда отказники, как еврейские, так и не еврейские, создали шуточную организацию «борцов за мир». КГБ тратил в те годы миллионы, организуя на Западе «писников», боровшихся с внешней политикой США. Но не мог потерпеть внутри страны неорганизованных советских «писников». Тем более что те, встречаясь с приехавшими в Советский Союз западными «коллегами», могли рассказать, что СССР не такое уж миролюбивое государство. Вот этих советских «писников» понемножку и отпускали. Паша сидел в самолёте на ряд впереди меня и, оборачиваясь, пытался поделиться набегавшими мыслями. При этом он всё время прикрывал рот ладонью. Считалось, что гэбэшники могут на расстоянии читать по губам. Вполне возможно, что была у них такая техника. Я кричал бывшему «писнику»: «Паша, убери руку! Мы на свободе!» Паша смущённо улыбался: «Да, конечно». Но через минуту его ладонь вновь возвращалась к губам. Ничего не поделаешь – многолетняя привычка. Чувство свободы, о котором я кричал Паше, с момента нашего отъезда надолго стало доминантой, которую я ощущал постоянно всеми своими органами, включая кожу. Видимо, надо чего-то страстно желать на протяжении семи лет, чтобы добившись, по-настоящему пережить это. Года через полтора после нашего отъезда из СССР я играл в Лос-Анджелесе в турнире American Open. После первого дня соревнования я провёл бессонную ночь: ужасно мучил зуб мудрости. Наевшись аспирина Bauer, я сыграл утреннюю партию и отправился к врачу удалять свой «мудрый» зуб. И вот я играю вечернюю партию с окровавленным ртом после операции и думаю: «Стало ли менее острым после зубных мучений чувство свободы, которое я ощущаю кожей? Нет, не стало!» В 1990 году на турнире в Линаресе, ближе к финишу, я выиграл партию у Гарика Каспарова, доведя наш личный счёт до 3:0. После партии ко мне подошёл известный испанский шахматный журналист Леончо Гарсия, по кличке «череп» из-за полного отсутствия растительности на голове, и, протянув мне микрофон, задал вопрос, на который, как ему казалось, он предвидел мой ответ. – Какой момент в вашей жизни стал самым счастливым после отъезда из Советского Союза? – Самым счастливым моментом в моей жизни, – ответил я, не задумываясь ни на секунду, – был сам момент моего отъезда из Советского Союза. 25 Мая 2010 Послесловие к книге Из истории создания Газета «Еврейский Мир» завершила публикацию одной из частей книги «КГБ играет в шахматы». История этой книги началась так: лет пять назад мне позвонил известный историк и писатель Юрий Фельштинский. Его, в свою очередь, разыскал подполковник КГБ в отставке Владимир Попов, обосновавшийся для пенсионной жизни в Канаде. Попов предложил Фель-штинскому, известному по своей совместной книге с гэбэшником Литви-ненко, опубликовать воспоминания Попова о работе КГБ со спортсменами, в основном – с шахматистами. Это было то «поле», на котором трудился до пенсии Попов: сажал (хоть шахматистов после смерти Сталина сажали редко), полол (закрывал выезды за границу), культивировал (вербовал) и снимал урожай (в виде новых званий и премий). Я пришёл в смятение: семь моих отказных лет прошли как делянка КГБ, на которой кормились немало сотрудников этой организации. Перспектива, что КГБ наложит свою липкую лапу на историю моей жизни, показалась мне омерзительной. И я предложил Фельштинскому сделать книгу, в которой половину составят мои воспоминания, а половину – отчёт Попова о работе КГБ. В книжку вошло также моё предисловие – о политике в советских шахматах и послесловие Корчного – о КГБ. Фельштинский помог написать и отредактировал очерк Попова. Книга «КГБ играет в шахматы» была издана в Москве издательством Терра год назад. Потом её издали по-немецки, и вскоре она выйдет на английском. Мой приятель, шахматист, недавно издавший книгу своих воспоминаний, спросил меня: «Зачем ты сделал книгу с гэбэшником? Почему не написал сам?» Каково оказаться на одной обложке с именем человека, который годами за тобой следил и тебя прослушивал? Есть три типа пишущих работников КГБ. 1-й – тип Василия Митрохина, с риском для жизни собиравшего материалы. «Архив Митрохина», разоблачающий КГБ. 2-й – тип Александра Литви-ненко, что-то осознавшего, уже вступившего в конфликт с КГБ. 3-й – Попова, просто вспоминавшего былые «подвиги». Пространный комментарий на книгу был дан в «Огоньке» №3 за этот год. Удивительным было сообщение «Огонька»: только попав на прилавки российских книжных магазинов, книга загадочным образом моментально исчезла. Конечно, заинтересовал рецензентов «Огонька» рассекреченный Поповым список шахматных и околошахматных людей, сотрудничавших с КГБ. Я бы разделил этот список на две части. Одних и разоблачать нечего, они не скрывали, что сотрудничают. Например, один средней руки гроссмейстер, часто выезжавший за границу и, по воспоминаниям очевидцев, мастерски торговавшийся с продавцами, был гостем на шахматной олимпиаде в Люцерне в 1982 году. Мы с женой держали во время той олимпиады нашу вторую голодовку протеста и, естественно, надеялись на солидарность коллег в Люцерне. Упомянутый гроссмейстер собрал шахматистов и сообщил им, что мы раздумали эмигрировать и забрали документы из ОВИРа (якобы он доподлинно знает). Нужны ли тут специальные разоблачения Попова? Другая часть – шахматисты, видимо, подписавшие бумагу о сотрудничестве с дьяволом, но активно не работавшие. Как-то при мне в номере гостиницы «Россия» в Москве, приятель предложил выдающемуся шахматисту, упомянутому Поповым, послушать анекдот про Чапаева. «Не надо, я не люблю этого» – замахал руками гроссмейстер. Интуристовский номер мог прослушиваться. Шахматист, похоже, избегал ситуаций, интересных для КГБ. Что в этой истории с разоблачениями мне особенно противно, это то, что вербовавший и представлявший систему, уничтожавшую людей, разоблачает талантливых людей, не устоявших перед давлением тайной полиции, которые в нормальном обществе кагэбэшника и на порог бы не пустили. Вопрос: насколько можно доверять информации, выдаваемой работником КГБ? В Израиле в 1993 году оправдали Демьянюка, потому что не поверили документам КГБ. Оправдали, наверное, напрасно. К информации Попова, конечно, тоже есть вопросы. В предисловии к книге я даже ставлю под сомнение подлинность его фамилии. Явившись к нам на квартиру непрошенным, сопровождая зампреда Спорткомитета СССР Гаврилина в далёком 1983 году, Попов представился как Иванов. Но после того как я увидел копию грамоты КГБ Попову за образцовую работу, я поверил в аутентичность его личности. Какая-то информация, выдаваемая Поповым, бесспорна. Он рассказывает, как обсуждал с начальством мои слова о нём, после его упомянутого визита к нам: «кондовый гэбэшник». Я помню, как произнёс это. Попов узнал о таком «комплименте» благодаря прослушиванию нашей квартиры. Здесь наиболее интересно описание Попова, как они проникали в нашу квартиру (проникновение Д), как устанавливали прослушивающие устройства, как в течение многих лет по неделям дежурили, слушая каждый звук. И я подумал: вероятно, здесь разгадка, почему Каспаров во время матчей с Карповым на территории СССР частенько чувствовал, что его анализы и обсуждения с тренерами известны его противнику. Каспаров психовал, обвинял и увольнял тренеров. А может быть, имело место просто «проникновение Д», и всё жизненное пространство Каспарова могло просматриваться и прослушиваться? Публикация в «Огоньке» рассказывает, что Карпов бывал частым гостем Андропова, и всесильный начальник КГБ, по распоряжению Брежнева, создал специальную бригаду из кагэбэшников для помощи Карпову в «борьбе» с Корчным. На матч против Корчного в Италию Карпова сопровождали какие-то многотонные контейнеры с оборудованием, и обиталище Корчного на том матче прослушивалось КГБ. Но нигде не сказано, что бригада та к матчам с Каспаровым была распущена, а дорогостоящее оборудование сдано в утиль. Попов сообщает агентурную кличку сотрудника КГБ Карпова – «Рауль». Об оперативных заданиях, которые выполнял «Рауль», я немного пишу в своей части книги. В Германии, после объединения и раскрытия архивов «Штази», рухнуло немало репутаций. Но не так в современной России. Агент КГБ Карпов по-прежнему остаётся национальным героем. Шахматы – благородная игра. В Средние века они были среди пяти видов занятий достойных рыцарей. Увы, в советские времена достойные ученики «рыцаря революции» Дзержинского внесли в шахматную жизнь все элементы советских будней: слежку, доносы, прослушивание, предательство. Памятником этому осквернению некогда рыцарской игры стала книга «КГБ играет в шахматы». Не только по содержанию, но и по композиции. 3 Июня 2010

Результаты первого