Фото: Из семейного архива семьи Дымарских

В журналистике семейная династия не редкость.

С приставкой “младший” многие пришли в профессию не только продолжить дело именитых отцов, но и состояться в ней без всяких приставок. Бывают совсем особые ситуации, когда не только сыну везет на отца, но и отцу – на сына. Фраза “Вчера слушал Дымарского…” до сих пор вызывает живую реакцию: “Которого – Наума или Виталия?”

“Российская газета” всегда заинтересована в обоих Дымарских – колумнисте Виталии Наумовиче и комментаторе всех наших спортивных приложений – Науме Александровиче. Поэтому сегодня не рядовой случай: в связи с 85-летием сын берет интервью у отца по просьбе редакции.

Виталий Дымарский, сын | Вообще-то, мы, как любая семья, постоянно живем в режиме интервью. “Как дела?”, “Что нового?”, “Как ты себя чувствуешь?” – это ведь вопросы, которые мы ежедневно задаем друг другу. Но здесь – другое. Давай, может, поговорим о том, что мы, как ни странно, никогда подробно не обсуждали, – о профессии.

Наум Дымарский, отец | Что ж, попробуем. Хотя ты в лучшем, чем я, положении: для журналиста естественнее брать, а не давать интервью. Меня так учили.

Сын | А кто тебя учил?

Отец | Ты по собственному опыту знаешь: чтобы стать журналистом, не обязательно заканчивать специализированное учебное заведение. Ты пришел в журналистику из переводчиков, а я – фактически с улицы. Из Киева, где тогда жила наша семья, меня отправили в эвакуацию в Уфу. А там известный украинский писатель Натан Рыбак возглавил газетенку какого-то местного стройтреста и взял меня помощником на громкую должность ответственного секретаря. А после войны сам (правда, с рекомендациями) явился в “Комсомолку”. И получил назначение в Ташкент – собкором газеты. За одну, как говорили в то время, острокритическую статью в адрес местного комсомола меня невзлюбили узбекские власти, и тогдашний главред “Комсомолки” Бурков перевел меня во Львов, от греха подальше. Потом, уже в Москве, была “Литературная газета”, которую возглавлял Константин Симонов. В этих изданиях, работая рядом с асами нашего ремесла, я его и освоил. Горжусь, например, что был редактором первой статьи, написанной Анатолием Аграновским.

Сын | Это все за пределами моих детских воспоминаний. Применительно к твоей работе они начинаются с матча Ботвинник-Смыслов 1954 года, когда я “отличился”: подошел в зале имени Чайковского к супруге Василия Васильевича, который был моим кумиром, и выпалил: “Тетя Надя, скажу вам по секрету: папа болеет за Ботвинника!”

Отец | Да, пришлось объясняться, ведь со Смысловым мы дружили семьями. Кстати, как и Ботвинник, он избегал контактов с журналистами из-за своей исключительной скромности. И как-то пришлось пойти на хитрость: Василий Васильевич обладал неплохим голосом и очень любил петь. Я придумал организовать у него дома концерт, в котором Смыслов спел дуэтом с самим Иваном Козловским, которого уговорил на такой необычный ход Коля Озеров.

Но до 1954 года был еще матч-турнир 1948 года, когда Ботвинник стал чемпионом мира, и его поединок 1951 года с Давидом Бронштейном. Оба матча я комментировал на радио вместе со своим учителем Вадимом Синявским, 100-летие которого мы недавно отметили.

Сын | Когда по этому случаю была специальная программа на “Эхе Москвы”, Василий Уткин, помню, удивлялся: как можно комментировать шахматы? Это же не футбол…

Отец | Скажу так. Футбольный репортаж – это рассказ о двух соперничающих командах, о 22 спортсменах, бегающих, прыгающих, бьющих по мячу. Здесь скорость, динамика, слово едва успевает за действием. Шахматы же потрясающе глубоки. Самое интересное – даже не то, как сыграл гроссмейстер, на какую клетку передвинул фигуру. В шахматах каждый ход – итог тысячи разных вариантов. Попробуйте рассказать о внутренней пружине любой серьезной партии – никакого времени не хватит. Здесь слово не успевает за мыслью. Отсюда и главные задачи комментатора. В футболе – успеть за действием. В шахматах – успеть за мыслью.

Сын | Есть такой анекдот, правда, с обратным содержанием. В перерыве футбольного матча в комментаторскую кабину вбегает тренер одной из команд и просит: “Говорите, пожалуйста, помедленнее, мои ребята за вами не поспевают”… Но, согласись, все же невозможно в течение пяти часов вести трансляцию с шахматного турнира.

Отец | Разумеется, мы с Синявским придумали другой формат: короткие включения на протяжении всей партии, а потом – специальный выпуск с анализом ее итога или отложенной позиции. То же самое – на телевидении. Тогда еще не было ставшего столь модным слова “рейтинг”, но, уверяю, интерес к важнейшим турнирам и матчам был огромен.

Сын | В том числе – у руководителей страны. Помню, как ночью всю нашу семью разбудил звонок из секретариата Подгорного и его помощник, даже не извинившись, сказал: “Наум Дымарский? Николай Викторович, когда вы диктовали отложенную позицию, не успел записать, где стоит белая ладья. Повторите!”

Отец | Наши бонзы вообще любили спорт, но выходки себе позволяли удивительные. Как-то на правительственном олимпийском приеме Луиджи Лонго, бывший руководителем итальянской компартии, попросил Хрущева познакомить его с Петросяном, ставшим чемпионом мира. Никита Сергеевич попросил это сделать Микояна. Мы стояли с Тиграном, когда его нашла охрана и отвела к главному столу. Через некоторое время он вернулся, на нем, что называется, лица не было. “Что случилось?” – “Никита познакомил меня с Лонго, а потом, прищурившись, говорит: так вот вы какой, Тигран Петросян, что ж это ваш соотечественник ходил здесь и всех по голове молоточком тюкал…” Дело в том, что Москва обсуждала шумную историю некоего серийного убийцы по фамилии Ионесян, который под видом работника “Мосгаза” заходил в квартиры и убивал их обитателей… Вот так они шутили.

Сын | Но спортивным журналистам советских времен, наверное, было полегче, чем другим, – не надо было славить КПСС. Говорят, Алла Пугачева гордится тем, что не спела ни одной так называемой патриотической песни. Только про любовь. А спортивные комментаторы могут сказать нечто подобное – ни слова про ЦК, только про спорт?

Отец | Выдумки. Была работа. Она к чему-то обязывала. Было чувство патриотизма. И для спортсмена, и для комментатора это – естественное чувство. Кстати, для спортивного болельщика – тоже. Когда ты за рубежом один, в чужой стране, сидишь в тесной кабинке и рассказываешь о наших замечательных спортсменах, просто хочется порадовать огромную аудиторию, которая слушает тебя и ждет побед.

А от политики и нам некуда было деться. Представь себе, легендарная Лидия Скобликова в 1964 году в Инсбруке завоевывает все четыре золотых медали в конькобежном спорте. И тот же Хрущев звонит ей в Австрию и сообщает, что за свое достижение чемпионка стала (без всякого заявления с ее стороны) кандидатом в члены партии. И об этом приходилось говорить на полном серьезе.

А какие нам с Озеровым давали установки перед каждым репортажем с открытия или закрытия Олимпийских игр?! Такую-то страну даже не упоминайте, а об этой говорите тепло, у нас с ней хорошие отношения…

А помнишь, как ты вместе со мной мучился в Праге, где ты тогда работал, на чемпионате Европы по гимнастике?

Сын | Это когда румыны устроили скандал и сняли свою команду с соревнований?

Отец | Да, да. Причем никакой информации – ни у журналистов, ни у организаторов. А мне выходить в прямой эфир. В зале ничего не происходит, томительная пауза, а надо что-то говорить.

Позднее выяснилось, что супруга Чаушеску, очень любившая Надю Команечи, посчитала, что легендарной гимнастке занизили оценку, и пожаловалась мужу. Тот позвонил в Прагу румынскому послу и приказал снять команду и покинуть чемпионат…

А уж что творилось в Рейкьявике во время матча Спасский-Фишер, в двух словах не опишешь. Шахматам уделялось особое внимание. Видимо, потому, что первенство в этой игре считалось и интеллектуальным преимуществом одной общественно-политической системы над другой. От Спасского требовали покинуть матч после всех выходок Фишера, и СССР сохранил бы тогда титул чемпиона мира. Но Борис Васильевич хотел решать судьбу поединка за шахматной доской, а не в кулуарах. И проиграл. Зато, уверен, выиграли шахматы.

В памяти сохранилась и историческая партия, сыгранная на болгарском курорте Золотые пески, где в 1962 году состоялась Всемирная шахматная олимпиада. Там впервые встретились лидеры команд СССР и США – Михаил Ботвинник и Роберт Фишер. Белыми играл наш чемпион. Вскоре он остался без пешки. Партия продолжалась до конца контрольного времени и была отложена все еще с лишней пешкой у Фишера. Прогноз был неутешителен для Ботвинника – в прерванной партии надо искать пути для спасения… Доигрывание предстояло уже следующим утром. Всю ночь в “штабе” чемпиона мира шла сложная аналитическая работа. И лишь в 6 утра гроссмейстер Ефим Геллер, который входил тогда в тренерскую бригаду Ботвинника, нашел редкий вариант, буквально этюдным способом приводивший эндшпиль к ничейному результату.

Настало долгожданное утро. Ботвинник с большим искусством довел партию до финала. Сенсационная ничья! Когда Фишер понял, что выигрыша нет, он тут же поспешно покинул арену борьбы, пришел в отель, сел в вестибюле, положив на американский манер ноги на столик, и… зарыдал.

Сын | Так что “спорт – вне политики” – не более чем благое пожелание. Ты на многих Играх побывал, я – только на одних, афинских. И увидел, что и сейчас, когда уже ушло вроде бы в прошлое соревнование двух систем, спортивные состязания остаются ярмаркой тщеславия, где планируют и подсчитывают количество медалей. Для наших главное – обогнать американцев, для американцев – обогнать всех… Кубертен, думаю, переворачивается в гробу.

Отец | Политику спорт дает возможность присоседиться к победам, покрасоваться вместе с чемпионами. Телевизионная картинка, запечатлевшая его рядом со спортсменами, невольно внедряет в сознание зрителей (а значит, и избирателей) образ политика-победителя. Я так понимаю. И в США, где я прожил 8 лет, спорт – средство подчеркнуть американское величие, ну еще и бизнес. Судя по тому, что я вижу, Россия идет тем же путем. Не хочу судить, хорошо это или плохо. Наверное, в современном мире иного не дано, хотя отказываться от всего, что было в прошлом, нам не следует. Я, к примеру, с удовольствием слежу за работой Славы Фетисова. Великий спортсмен стал, по-моему, очень хорошим спортивным руководителем, который знает изнутри и отечественный спорт, и американский. И старается найти золотую середину, беря все лучшее из опыта обеих стран.

Сын | А почему, скажи, раз ты уж упомянул Фетисова, далеко не у всех спортсменов после окончания карьеры так удачно складывается жизнь?

Отец | Да потому, что пока они нужны ради побед, из них высасывают все соки, и никаких социальных гарантий. Сколько сломанных судеб! Здесь как раз нужен опыт Запада.

К нам на радио, телевидение тоже приходило немало известных спортсменов, чтобы, став комментаторами, обеспечить свою жизнь после спортивной жизни. Были и есть удачные примеры – Володя Маслаченко, Анна Дмитриева, Нина Еремина, Женя Майоров, Виктор Набутов… Извините, коллеги, если кого не упомянул. Но в то же время у многих не сложились отношения с новой профессией. Мало кто знает и помнит, что, скажем, одно время спортивной редакцией телевидения, когда оно находилось еще на Шаболовке, заведовал Константин Иванович Бесков. Работали у нас, но не закрепились легендарная конькобежка Римма Жукова, гимнастка Лариса Петрик… Большой спортсмен – не всегда умелый комментатор.

Сын | Где же вы набирали кадры?

Отец | У каждого свой путь. Коля Озеров и Котэ Махарадзе – из актеров. Синявский – просто самородок. Набутов, Рашмаджан, Сурков, Писаревский – бывшие спортсмены, но не входили в сборные, не добивались крупных побед. Сергей Кононыхин – арбитр по фигурному катанию. Соответственно распределялись и виды спорта. Правда, были и бесхозные. На Олимпиадах у нас всегда шла торговля по поводу того, кто будет комментировать соревнования конников. Все отказывались, так как плохо разбирались в этом виде спорта. Помню, как в Монреале мы с Озеровым торговались, кому вести репортаж. Услышав, как комментаторы “любезно” уступали друг другу это право, оператор из Москвы по спецсвязи успокоил нас: “В Останкине есть тренер-специалист, он вам поможет”. К сожалению, помощник оказался… заикой, и Озерову пришлось здорово помучиться. А Набутов на другой Олимпиаде, в Мехико, нашел остроумный выход из ситуации. Он спокойно закурил и объявил: “А сейчас – конный балет”. И замолк: все, стало быть, и так ясно и понятно…

Как ни странно, не было у нас специалиста по боксу. Однажды олимпийский репортаж поручили Махарадзе. Встречались финн и чернокожий спортсмен из США. И Котэ выдал историческую фразу: “Чтобы вам легче было распознавать соперников, финн – в белой майке”.

А в Мехико нагрузка в виде бокса легла уже на меня. Я решил выйти из положения, пригласив в партнеры знаменитого Валерия Попенченко. Он давал квалифицированные пояснения к событиям на ринге.

Сын | Может, это вообще оптимальный вариант – журналист плюс спортсмен? Один дополняет другого.

Отец | В той ситуации, безусловно. Но вообще я против парных комментариев. Если ты журналист, взявшийся вести репортаж с соревнований (я, конечно, не имею в виду конный спорт), ты должен разбираться в происходящем. Другое дело, что после матча, если, скажем, речь идет о футболе, можно пригласить специалиста для разбора игры. Я не представляю себе Синявского, Озерова, Махарадзе или Набутова, работающих с кем-то в дуэте. Голосом, интонацией, словом они, как истинные художники, создавали свою неповторимую картину событий, в которую нельзя было вносить чужие краски – все бы пошло насмарку.

Сын | Что-то мы разговорились. И чем дальше, тем больше у меня вопросов…

Памяти Наума Дымарского

В Москве на 86-м году жизни после непродолжительной болезни скончался известный спортивный комментатор Наум Александрович Дымарский. Он родился 31 августа 1921 года в Харькове. Там и появилось увлечение шахматами, которое он пронес через всю свою жизнь. Профессиональную журналистскую деятельность он начал с должности ответственного секретаря газеты “На стройке”, затем в журнале “Советский Киев” стал вести шахматную рубрику.

Наум Дымарский – ответственный секретарь газеты “На стройке”	С Тиграном Петросяном

В 1944 году – собкор “Комсомольской правды” в Ташкенте, правда, ненадолго. После публикации статьи о злоупотреблении в комсомольской верхушке республики Дымарскому пришлось … нет, не уволиться, а переехать собкором “Комсомолки” во Львов. В 1948 году стал работать в “Литературной газете”, совмещая с работой на радио, где вел шахматный раздел, сменив на этой должности Исаака Линдера. А с 1954 года был уже в штате Всесоюзного радиокомитета.

С Николаем Озеровым, 1968 год

В 1976 году Дымарский в качестве собкора впервые попал на Олимпийские игры в Монреале. Впоследствии он вел репортажи с множества летних и зимних Олимпиад, со спортивных арен разных стран, из залов, где проходили шахматные поединки. Долгие годы он являлся заместителем главного редактора спортивной редакции Гостелерадио.

С Аллой Ларионовой и Николаем Рыбниковым

Но подобная благополучная жизнь продолжалась лишь до 1980 года. Во время московской Олимпиады старшая сестра Наума Александровича уехала на постоянное жительство в США и на открытии Олимпиады Дымарский уже не присутствовал. А прославленного журналиста досрочно спровадили на пенсию, дав звание заслуженного работника культуры, оставив внештатным сотрудником на 1-м канале. Но когда председатель Гостелерадио С.Лапин услышал репортаж внештатника с матча Карпов – Каспаров, он вознегодовал: “Дымарский должен быть на пенсии, а не в эфире”. К микрофону Наум Александрович вернулся лишь с приходом к власти Михаила Горбачева.

В 1994 году он переехал в Нью-Йорк, где работал на американском русскоязычном канале и в газете “Форвертс”, где вел спортивный раздел. Общением с ним всегда было искренним и увлекательным, потому что Наум Александрович, с его неизменной доброжелательностью и открытой улыбкой, всегда имел в “заначке” какую-нибудь байку, которую рассказывал с присущими ему юмором и интеллигентностью.

С женой и сыном Виталием в день своего 75-летия

Спустя восемь лет по семейным обстоятельствам он вернулся в Россию, выступал по телевидению с рассказами о звездах российского спорта, о своих встречах с известными шахматистами, тренерами, артистами.
В знак памяти о мэтре спортивной журналистика Науме Дымарском публикуем один из его самых последних рассказов.

Дебют двух ослов
Маленькие хитрости больших мастеров

Наум Дымарский

, “Неделя”

 

В начале мая 2007 года свой 96-й день рождения отметил старейший в мире гроссмейстер Андре Лилиенталь. С Андре меня связывает почти 60-летняя дружба, хотя давно уже живем мы в разных странах.

Андре Арнольдович Лилиенталь родился в 1911 году. Мама его была оперной певицей, выступала на сцене Большого театра. Отец – автомобилист. Когда их мальчику исполнилось два года, мать повезла его в Будапешт, где жил ее отец. Но вскоре началась война, и они остались в Венгрии. Тем временем отца Андре, он был венгерским подданным, в России интернировали и отправили в Оренбург. В результате мать от расстройства потеряла голос и вынуждена была переквалифицироваться в портниху.
Жили трудно. Андре учился плохо, окончил лишь 5 классов и стал осваивать ремесло портного. Однако вместо портного стал шахматистом. Уже в 19 лет юноша с успехом дебютировал на международном турнире в Париже…
Он все рвался на свою родину – в Москву. В 1935 году принял участие во втором Московском международном турнире, разделив 8-10-е места. После этого турнира остался в СССР и активно включился в жизнь советской шахматной организации. Сыграл несколько матчей со столичными мастерами – Белавенцем, Юдовичем, Алаторцевым. (В скобках надо бы заметить, что именно о матче Лилиенталь – Алаторцев я, юношей, живя еще в Киеве, писал в местном журнале. Что, наверное, можно считать и началом моей журналистской работы.)
Затем Лилиенталь получает приглашение и на знаменитый третий Московский международный турнир с участием таких “звездных” шахматистов, как экс-чемпионы мира Ласкер и Капабланка, а также – Флор, Ботвинник, Рюмин, Левенфиш.
Когда мы познакомились (это было в 1949 году), Андре уже был гроссмейстером и рассказал мне историю, случившуюся как раз на турнире 1936 года.
Утром в парикмахерской гостиницы “Националь”, где жили иностранные участники, брились легендарный кубинец Хосе Рауль Капабланка и Андре Лилиенталь, тогда еще венгерский подданный. По жребию им предстояло вечером того дня играть между собой в предпоследнем туре. Спортивная ситуация сложилась так, что Капабланка шел на первом месте, опережая на очко Ботвинника, а Лилиенталь – на четвертом.
– Как собираетесь играть? – спросил кубинец соседа с намыленной щекой.
– Не знаю, – ответил Лилиенталь.
– Ничью хотите?
– Хочу, но не знаю, как это делается.
– Очень просто, – объяснил Капабланка, – вы играете белыми. Мы разыгрываем дебют четырех коней, быстро разменами упрощаем позицию и расходимся.
– Я догадывался, – продолжал Лилиенталь, – что кубинец, пользовавшийся успехом у женщин, назначил и на этот вечер рандеву. А значит, мечтал освободиться пораньше.
В общем, мы пришли в Музей имени Пушкина, где проходил турнир, сели за столик и быстро, как заранее договорились, разыграли дебют. При таком сговоре немудрено, что играл я машинально. И вдруг увидел, что получил худшую позицию. Так расстроился, что сделал еще один плохой ход. Он сделал ответный ход – такой же плохой. Для того, разумеется, чтобы выравнять позицию.
Между тем время шло, я сделал ферзём уже 21-й ход, положение на доске вроде равное. И пора заканчивать “борьбу”. Но по регламенту соглашаться на ничью раньше 30-го хода шахматисты могли лишь с разрешения турнирного комитета. А он был подчинен оргкомитету, который возглавлял видный государственный деятель того времени Николай Крыленко, на общественных началах руководивший Всесоюзной шахматной секцией. Мы с Капабланкой пригласили его к нашему столику, чтобы официально зафиксировать ничью. Неожиданно я по глупости спросил: “Вам нравится, Николай Васильевич, как мы разыграли дебют четырех коней?”
Крыленко хорошо разбирался в шахматах, скептически взглянул на позицию и шутливо заметил: “По-моему, это был дебют не четырех коней, а двух ослов. Ну, да бог с вами”.
Лилиенталь признался: ему показалось, что стены и потолки музея стали пурпурными от стыда. С тех пор, заключил Андре Арнольдович, какое бы турнирное положение ни занимал мой соперник, я непременно играю, что называется, до последней капли крови…
К этому рассказу гроссмейстера есть одно добавление. Я вспомнил, что сохранил книгу, посвященную Московскому турниру 1936 года. В конце этой книги, как обычно в турнирных сборниках, приведен указатель дебютов. Дебют четырех коней встретился лишь один раз – у Лилиенталя с Капабланкой. Партия эта опубликована с комментариями кубинского гроссмейстера. После 21-го хода белых и слова: “Ничья” – Капабланка пишет:
“Естественный результат тактики белых. Если в дебюте четырех коней белые стремятся к ничьей, то черные могут ее избежать только с большим для себя риском. Я считаю, что отступления от избранной мною защиты оказались бы слабыми и предоставили бы белым чувствительное преимущество. В ответственных партиях я принципиально не позволяю себе рисковать, тем более что мое положение в турнире как лидера требовало от меня выдержки и спокойствия”.
Конечно, Капабланка слукавил, решив облагородить договорную ничью серьезным комментарием…
До получения советского гражданства в 1939 году Лилиенталь выиграл турнир в Ленинграде (1935 г.), а спустя 5 лет стал чемпионом Москвы. Но главное его достижение – дележ первого и второго места с Игорем Бондаревским в чемпионате СССР 1940 года, где Андре опередил Василия Смыслова, Михаила Ботвинника, Пауля Кереса, Исаака Болеславского и других лучших шахматистов страны.
В 1976 году со своей первой русской женой Евгенией Михайловной Лилиенталь переехал в Будапешт. Возвращение организовал тогдашний венгерский лидер Янош Кадар, большой любитель шахмат.
…После большого перерыва мы вновь увиделись с Лилиенталем на “Матче нового века” 2002 года в Московском Кремле.
На открытии соревнования мы с Андре сидели вместе – в ряду для почетных гостей. На свободном, рядом со мной – справа, месте неожиданно появился Жириновский с громоздкой шахматной доской. И завел со мной разговор, мгновенно перейдя на “ты”, хотя никогда до этого мы не встречались. Правда, польстив, заметил, что помнит мои шахматные репортажи.
Познакомившись с Лилиенталем, Жириновский попросил меня передать гроссмейстеру, что хочет с ним сыграть. Добрый Андре согласился. Я в качестве судьи разрешил начать борьбу, где белые фигуры захватил эпатажный депута. Андре начал партию, двинув вперед королевскую пешку, а через несколько ходов, “забыв” об обещании никогда не делать договорных ничьих, предложил мир. Жириновский, важно подумав, сказал, что согласен. Оказавшись в толпе болельщиков, Владимир Вольфович небрежно заметил: “Пожалел старика и принял ничью”…

 МЗ № 115
22-28 июня 2007