ЧТОБЫ ПОМНИЛИ…

Из досье «СОБЫТИЙ»

    Давид Ионович Бронштейн родился 19 февраля 1924 года в Белой Церкви Киевской области. Умер в Минске 5 декабря 2006 года. Воспитанник шахматной школы Киевского дворца пионеров. Международный гроссмейстер, заслуженный мастер спорта, двукратный чемпион СССР, победитель четырех Всемирных шахматных олимпиад. В 1951 году Бронштейн сыграл вничью — со счетом 12:12 — матч на первенство мира с тогдашним чемпионом мира Михаилом Ботвинником. Перу Бронштейна принадлежат лучшие шахматные учебники ХХ столетия.

Пожалуй, никого из великих игроков так не любили в шахматном мире, как Давида Бронштейна. За бескорыстную преданность своему искусству, искрометный комбинационный стиль игры, открытое людям сердце и какую-то трогательную, детскую наивность. У каждого из поколений шахматистов был, есть и будет свой Давид Бронштейн. В 1952 году в сеансе одновременной игры против выдающегося гроссмейстера играл мой отец, а через четверть века уже я сам. Отец проиграл, я же добился ничьей и был чрезвычайно горд тем, что Бронштейн подписал мне свою книгу «Международный турнир гроссмейстеров»: «Юному шахматисту Диме Комарову на память о встрече».

Вновь мы встретились в 1996 году во французских Каннах. Давид Ионович был расстроен тем, что его не пригласили на проводившийся в этом городе матч «Молодежь против ветеранов». Кому же еще, как не Бронштейну, было передавать свой опыт юным шахматистам? Играл тогда шахматный гений за какой-то заштатный парижский клуб (он очень любил весенний Париж и его знаменитые Большие бульвары), получая при этом весьма скромный гонорар. Помню, Бронштейн по-мальчишески радовался, когда любители шахмат (а их в уютном кафе на набережной набивалось несколько десятков) просили его прокомментировать партию, сыгранную Гарри Каспаровым против компьютера.

Еще через восемь лет я позвонил Давиду Ионовичу в Москву, чтобы взять интервью к 80-летию. Он много расспрашивал о Киеве, ставшем для него родным. Собственное творческое кредо Бронштейн тогда выразил в одной фразе: «Я всегда играл по правилам, но из чувства противоречия, какое свойственно многим киевлянам, заявлял, что ищу из правил исключения»…

«Большинство людей увеличивают население Земли количественно. Намного меньше тех, кто увеличивает население качественно. Я искренне уверена, что Давид Бронштейн относится именно ко второй категории», — однажды написала вдова выдающегося гроссмейстера Татьяна Болеславская. На протяжении 23 лет она — искусствовед, доцент Белорусского государственного университета — была верной спутницей великого шахматиста.

«Как только представился случай, Давид подарил свою машину кому-то из родственников»

— Человек он был, конечно, удивительный, — волнуясь, рассказывает мне по телефону из Минска Татьяна Болеславская. — Уже больше двух лет, как нет Давида, и я каждый день буквально физически ощущаю, как мне плохо. Постоянно благодарю судьбу за нашу встречу, ведь ее могло и не быть. Муж поднял меня на совершенно другую нравственную высоту, научил не мелочиться и не размениваться на пустяки. Давид был кристально чистым и честным человеком и в нашем, обычном, понимании — абсолютным бессребреником. Рядом с ним нельзя было как-то ловчить, лгать или приспосабливаться. Недаром даже «сомнительные» в моральном плане советские шахматисты, выезжая за границу, любили похвастать, что они — друзья Давида Бронштейна. Так они росли в собственных глазах, хотя друзьями мужа никогда не были. Давид всем им знал цену.

— В чем проявлялось подвижничество Давида Ионовича?

— Даже оговаривая гонорар за выступление, он, по-моему, всегда хотел сделать так, чтобы ему… не заплатили. Для него важнее всего был эмоциональный контакт с любителями шахмат. Помню, мы приехали в Черногорию, и восторженные поклонники мужа поселили нас в шикарном доме на берегу Адриатического моря. Он так неловко себя чувствовал в столь роскошной обстановке, что наотрез отказывался брать полагающийся ему гонорар. Гостеприимные хозяева не знали, что и подумать. В один из дней они пригласили нас в универмаг и сказали: «Выбирайте что хотите, у вас — открытый счет». А на дворе — 1986-й год, тогда в Союзе в магазинах ничего не было. И Давид ответил: «Спасибо, мне ничего не нужно». Черногорцы подошли ко мне: «Может, мы вас чем-то обидели?» «Нет, — отвечаю. — Нам действительно ничего не нужно».

— Вам никогда не хотелось возмутиться тем, что муж так мало приносит домой денег?

— Ну что вы?! Я же прекрасно понимала, кто он — подлинный гений — и кто я. И ограничивать в поездках, даже когда он тяжело болел, я его не могла.

— Знаю, что в 50-е годы у Давида Ионовича был автомобиль…

— Но он на нем не ездил и даже водительских прав не имел. Как только представился случай, Давид подарил машину кому-то из родственников.

— А каким великий шахматист был в быту? Например, вкусно поесть Давид Ионович любил?

— Он был абсолютно неприхотлив в еде, но, когда появлялась возможность, в основном за границей, предпочитал бифштексы и красное вино. И даже за такую малость обязательно благодарил. Это было в натуре Давида — обязательно всех за все благодарить.

— Без чего он не мог обойтись в повседневной жизни?

— Без свободы. Поэтому Давид так любил море — оно давало ему ощущение свободы. Помню рассказ мужа о том, как, выйдя на палубу парома по пути из Дании в Швецию и вдохнув свежего морского воздуха, он почувствовал себя по-настоящему свободным человеком.

«В три годика я прыгала по квартире и громко распевала: «Хочу замуж за Дэвика Бронштейна!» Будущий муж был моложе моего отца всего на пять лет»

— Когда и как Давид Бронштейн вошел в вашу жизнь?

— Имя своего будущего мужа я слышала дома с самого раннего детства. Родители называли его уменьшительно — Дэвик. Мой отец (известный советский гроссмейстер Исаак Болеславский. — Авт.) познакомился с Дэвиком в Украине, еще до войны, во время одного из шахматных соревнований. Они сразу подружились, несмотря на разницу в годах: папе тогда было двадцать лет, Давиду — пятнадцать. Видимо, было в Дэвике нечто такое, что привлекло отца, человека не очень общительного. И после этого они часто встречались на турнирах, переписывались. Позже, в зрелые годы, их пути, к сожалению, разошлись. На то было немало своих, достаточно сложных причин.

По рассказам мамы, в три годика я любила прыгать по квартире и громко распевать: «Хочу замуж за Дэвика Бронштейна!» Разумеется, я по малолетству не могла понимать реальный смысл этих слов. Видимо, мне просто нравилось их звучание, как нравится дикарю непонятное для него ритуальное заклинание. Но, вероятно, называя что-то, мы тем самым приводим в движение какие-то подспудные, неведомые нам силы, которые начинают действовать независимо от нас.

— Помните, когда вы впервые увидели своего будущего супруга?

— Мое первое воспоминание о Давиде относится к 1950 году. Мне было тогда четыре года. Мы с родителями куда-то ехали через Москву, и Бронштейн пришел нас провожать. Я помню широченный серый габардиновый макинтош по моде того времени, в котором Давид, казалось, тонул, высокую шляпу, очки и мягкую улыбку. Дэвик принес мне большую плитку шоколада с орехами. Я была очень скверной, избалованной девчонкой и взяла шоколад, даже не поблагодарив Дэвика. А затем, желая показать, что шоколад этот мне абсолютно не нужен, стала небрежно вертеть плитку над открытым окном вагона и в конце концов уронила между двойными рамами, откуда ее уже невозможно было достать. Я страшно разозлилась и в ответ на сочувственные слова Дэвика сказала ему что-то очень грубое. Он был шокирован, а мои родители сгорали от стыда.

Следующая наша встреча произошла, когда мне уже было лет восемь. Мы с родителями зашли к Дэвику — он тогда снимал комнату на улице Горького. Помню, комната была длинная, узкая, не похожая на комнаты, которые я видела до сих пор. Здесь не было привычных для меня примет домашнего быта, и я сразу почувствовала, что у этого человека совсем другая, не похожая на нашу жизнь. Давид сварил кофе на спиртовке, но по всем правилам и в настоящих медных кофейницах, которые, как он сказал, недавно привез из Югославии (тогда он оказался едва ли не первым советским человеком, попавшим в Югославию после многих лет непримиримой вражды между двумя странами, но я всего этого, разумеется, не знала). Пока взрослые пили кофе, я, оглядевшись, остановила свой взгляд на серванте, где в ряд стояли несколько больших кукол. Одна из них была индианка, увитая гирляндами цветов, среди других мое воображение поразила смуглая красавица в большой соломенной шляпе. Я не сказала ни слова, но Дэвик заметил мой завороженный взгляд и сказал: «Я тебе ее подарю». Все оставшееся время я сидела как на иголках, боясь, что Дэвик забудет свое обещание. Мы уже собрались уходить, поднялись. Из гордости я не только не напомнила об обещанном подарке, но даже больше не смотрела в сторону куклы. И тогда Дэвик, усмехнувшись, снял куклу с серванта и протянул мне, сказав, что ее зовут Джоконда. Эта кукла долго прожила у меня, пока кто-то случайно не разбил ее к величайшему моему (до слез) огорчению. А кукольная соломенная шляпа хранится у меня до сих пор.

— Как развивались ваши отношения потом?

— Прошло еще десять лет. Я уже училась в Минской консерватории, и зимой 1964 года мы с мамой приехали в Москву на каникулы. Мама, очевидно, желая похвастаться взрослой 18-летней дочерью, повела меня к Дэвику. Ему тогда было сорок лет. Он встретил нас в спортивной вязаной шапочке (как Давид мне впоследствии объяснил, он стеснялся перед молоденькой девушкой своей лысины). И еще сказал в шутку, что теперь понимает, как женятся на дочерях своих друзей. Потом пришла жена Давида Марина, и мы стали пить чай. На следующий день Бронштейн позвонил в гостиницу, где мы остановились. Трубку взяла я и, узнав, кто говорит, тут же попыталась передать ее маме. Но, к моему удивлению, Дэвик сказал, что звонит мне. Я растерялась, пробормотала что-то невнятное и передала телефон маме…

— Знаю, что судьба свела вас вновь почти через 20 лет…

— В мистику я не верю, просто мир тесен. В 1983 году, будучи на турнире в Минске, он пришел к нам с мамой в гости. Отца тогда уже не было в живых, жена Давида тоже умерла. И я… влюбилась. И он влюбился. Бывает такое.

— Вы что-то знали о его прошлой жизни?

— Жил Давид всегда очень скромно. В 1960-е годы он со своей второй женой, моей предшественницей (Марина умерла от рака в 1980-м), наконец-то переехал на Арбат в дом старых большевиков недалеко от храма Христа Спасителя. В 1937 году из этого дома увезли всех жильцов. Здесь у него была двухкомнатная квартира в 60 с лишним «квадратов». Одна комната очень большая — метров 35. А до этого семья ютилась в маленькой однокомнатной квартирке на Кутузовском проспекте. В современной России его пенсия была чуть меньше 100 долларов, поэтому в возрасте 81 года ему пришлось переехать ко мне в Минск: на такие деньги в Москве не проживешь…

— До этого вы жили на два дома?

— В Минске у меня была и сейчас есть интересная работа, а Москва — это же центр мировой шахматной жизни. Там друзья, коллеги мужа, его благодарные поклонники. Да и выезжать за границу оттуда было проще.

Выдающийся гроссмейстер Виктор Корчной вспоминал в российском шахматном журнале «64»:

«Долгих 15 лет у Бронштейна не было своей крыши над головой. В 1956 году он пригласил меня в ресторан «Арагви» на улице Горького (ныне Тверская) и познакомил со своей молодой женой Мариной. Только тогда, впервые за десятки лет, он ощутил уют, почувствовал тепло собственного жилища. Но, похоже, понятие «мой дом» после мучительных странствий войны так и не привилось ему. Среди шахматистов рассказывали анекдоты о том, что приобретал Бронштейн, будучи за границей. Другие гроссмейстеры покупали подарки себе, родным, предметы утвари, некоторые с выгодой торговали заграничными товарами. А вот Бронштейн приобретал нечто, что было громоздко, дорого и совершенно неприменимо! Так, из поездки советских гроссмейстеров в Южную Америку в 1954-м он привез большой, толстый англо-японский словарь. Смешно? Да, но ведь у него не было чувства своего дома, и с людьми он нелегко сходился, а торгашом не был никогда…

А вот еще одна странность Бронштейна 1950-х годов. Он приходил на игру и, бывало, думал над первым ходом аж 20 минут! «Весьма забавно», — говорили и писали советские журналисты, не слишком задумываясь о причинах. Ну, давайте прикинем: нужно собраться на игру, подготовиться к нешуточной борьбе. Ботвинник, Котов, Смыслов, другие москвичи настраивали себя к важной партии в тиши своего кабинета. А у кого нет кабинета и даже мысли о неком кабинете, тогда как?!»

«Фраза «Сын врага народа» была несмываемым пятном в анкете Давида, которая в СССР определяла биографию человека»

— Давид Ионович рассказывал вам о своей юности?

— Советская история прошлась по его жизни своими тяжелыми сапогами, как, впрочем, по жизни всего его поколения. Прежде всего — арест отца в 1937 году, наложивший отпечаток на всю дальнейшую судьбу Дэвика. «Сын врага народа» — это было несмываемым пятном в его анкете, которая в СССР определяла биографию человека. Во многом из-за этого Дэвик не пошел учиться в университет (а он мечтал стать математиком).

«Гениальный самородок, Бронштейн попал на шахматное ристалище, где приказом сверху все уже было распределено, — вспоминал Виктор Корчной. — Чемпион мира — Михаил Ботвинник, его опекает советское руководство, ему будет оказана необходимая помощь всеми силами великого советского государства. А этот, другой еврей, да к тому же однофамилец Троцкого, — он нам не нужен! Примерно вот так чувствовал себя Давид Ионович во время матча с Ботвинником в 1951 году. При всем при том Бронштейн был близок к выигрышу матча. Но подсознательно, конечно, чувствовал, как он нежелателен властям. И сорвалось: он не выиграл, и травма осталась на всю последующую жизнь. Подумать только! В 2006 году, за месяц до смерти Давида мы с ним в телефонной беседе обсуждали «проблему Ботвинника»…»

— Долгие годы Бронштейн был в опале у советских властей. Его не посылали на зарубежные турниры, ограничивали выступления на родине. Потом навалились тяжелые болезни. Как Давид Ионович переживал невзгоды?

— Он не озлобился и не пал духом. Давид был сильным человеком. Ему помогала любовь к шахматам. Муж буквально священнодействовал в своей шахматной библиотеке. Вот я недавно разбирала его книги, их четыре или пять стеллажей, и в каждой — десятки пометок, сделанные его рукой. Есть дарственные надписи коллег и его замечания. Например, на одном из старинных учебников: «Это — самая лучшая шахматная книга в мире».

— О чем вы беседовали со своим мужем?

— Давид не был систематически образованным человеком, но круг интересов у него был огромным и он буквально фонтанировал идеями. Я часто с ним спорила. Те произведения музыки, литературы, живописи, которые высоко оценивает большинство людей, ему зачастую не нравились. Разумеется, говорили мы с ним и о шахматах. До него я, хоть и выросла в шахматной семье, и понятия об игре не имела. Однажды рассыпала фигуры и с трудом их расставила. А теперь знаю историю шахмат и играть умею.

— Как муж учил вас играть?

— Давид расставлял фигуры на доске и спрашивал, хорошая эта позиция или плохая. Я вглядывалась и отвечала: «Хорошая». Потому что в хорошей позиции фигуры расположены красиво. Так считал Бронштейн.

— Свой родной город Давид Ионович вспоминал?

— Во время «оранжевой революции» по телевизору показали дом, в котором он жил в Киеве, окна, балкон. Старый «царский» дом на улице Пушкинской с закругленными окнами. Это было последнее, что заинтересовало мужа. Дэвик узнал родные места и долго не мог успокоиться. Всю жизнь он ощущал себя киевлянином.

Летом 1941 года, в первые недели войны, Дэвик пешком ушел из Киева. И с тех пор, как он с горечью говорил, его словно преследовал удел странника и скитальца. Но он всегда добавлял, что, несмотря ни на что, воспринимал всю свою дальнейшую жизнь как подарок судьбы, потому что по логике событий он должен был погибнуть на войне. Из его поколения — 1924 года рождения — мало кто избежал этой участи. Дэвика спасла почти случайность: врач призывной комиссии счел его близорукость достаточной, чтобы не брать в армию. После этого неисповедимыми военными дорогами Дэвик попал в Тбилиси. О своей жизни там он, несмотря на все трудности военного времени, всегда вспоминал с теплотой и юмором.

«Я познакомилась с Бронштейном в шахматном кружке Киевского дворца пионеров, — вспоминала старейшая украинская шахматистка Любовь Якир. — Он был на полтора года младше и, в отличие от старших ребят, не подтрунивал над моей игрой. Дворец пионеров в 30-е годы размещался в здании нынешней филармонии, и когда я сегодня там бываю, то мысленно негодую: «По какому праву музыканты заняли мои комнаты?!» После занятий Дэвик всякий раз вызывался меня провожать. Хотя ему надо было сворачивать от Крещатика направо, на Михайловскую, а мне — налево, на Лютеранскую. Бронштейн говорил, что на Лютеранской у него дела. А поскольку я была девушкой любопытной, то однажды захотела узнать, что же это за дела. Высунулась из своего подъезда и увидела, как Дэвик со всех ног мчится вниз к Крещатику…

Однажды я сказала Дэвику, что все считают меня его бывшей супругой. «Что ж, это делает мне честь», — не задумываясь, ответил Бронштейн.»

— Как ушел из жизни выдающийся шахматист?

— После операции по поводу рака Давид прожил еще 16 лет. А умер он от инсульта. Случился удар, и «скорая» увезла мужа в больницу. Врачи констатировали обширное кровоизлияние в мозг. Но он находился в сознании, и речь не была потеряна. Чтобы проверить, я его спрашивала: «Тебя как зовут?» — «Давид». — «А Ботвинника?» — «Миша». — «А Таля?» — «Миша». — «А кто лучше всех разыгрывал «староиндийскую защиту»?» Он отвечает: «Ефим Геллер». — «Может, все-таки ты или мой папа?» — «Нет, Геллер».

— Уже два года, как Давида Ионовича нет…

— Он был старше меня на 22 года, и я знала, что рано или поздно останусь одна. Шахматисты помогли: добились места на старом кладбище. Дэвика похоронили через один ряд от могилы моих родителей. На его юбилей приедут только пять-шесть самых близких друзей. Выдающихся шахматистов среди них нет. Отметим юбилей мужа, а заодно и 90-летие со дня рождения моего отца, которое будет в июне.

Я горжусь, что недавно поставила Дэвику хороший памятник: на игровой доске — шахматный конь, увенчанный лавровым венком.

— Почему именно конь, а не король или ферзь?

— Конь — самая непредсказуемая шахматная фигура. Такая же непредсказуемая, каким был Давид Бронштейн всю свою жизнь. Я думаю, что такие люди обязательно должны жить среди нас, чтобы сам мир стал другим — чище и благороднее…

ТРИ ГОДА БЕЗ ДАВИДА

Вот и снова декабрь, который у меня теперь всегда будет ассоциироваться с уходом Давида Бронштейна. Снега опять нет, как и тогда, в 2006-м, когда его хоронили. Пустое, несмотря на субботний день, Чижовское кладбище. В стылом предзимнем воздухе громко шуршат под ногами листья и сухие ветки. В жухлых листьях и черная мраморная плита, на которую Татьяна кладет букетик белых хризантем… Белое на черном – невольно отмечаю я, и этот «шахматный» штрих почему-то не кажется случайным. В его жизни шахматы занимали столь большое место, он настолько был исполнен высокого служения им, что понятия «Бронштейн» и «шахматы» давно уже стали почти синонимами.

 

Минск, Чижовское кладбище, 5 декабря 2009 года. Татьяна Болеславская и вице-президент Белорусской шахматной федерации Владимир Гинзбург, который много сделал для Бронштейна в последние годы жизни и до сих пор помогает во всем, что касается его памяти.

 

Три года шахматный мир живет без своего Давида, который в одиночку, несмотря на смешки и ухмылки, продолжал бороться с Голиафом спортивно-рыночных шахмат. Пытался вернуть любимой игре королевский статус, а ее адептам – радость творчества и высокую честь избранников богини Каиссы… Впрочем, к чему слова? Точнее и лучше, чем Влад Ткачев в мае 2007-го, все равно не скажешь. На вопрос, кто из шахматистов произвел на него наиболее сильное впечатление, он тогда ответил: «Бронштейн. Он сказал о шахматах самое важное из сказанного кем бы то ни было. Он – пророк. Он – Мессия. Он – Сократ. Я согласен с каждым его высказыванием. С каждым его словом. Всегда и всюду. Таких, как он, мало. Есть шахматные деляги. Есть бизнесмены от шахмат. Есть шахматисты чернорабочие. А вот шахматным мудрецом был только он – Бронштейн. Ту боль за будущее шахмат, которая им двигала в жизни, я чувствовал только у него. И для меня это было очень важным. У всех остальных я чувствовал заботу только о себе».

 

 

…Недавно издательство «New in Chess» сделало отличный подарок англоязычным любителям шахмат, выпустив в свет второе, исправленное и дополненное, издание книги Д.Бронштейна и Т.Фюрстенберга «Ученик чародея». Напомню, что она была признана Британской шахматной федерацией лучшей книгой 1996 года, а с той поры вышла на английском, немецком, французском, испанском и русском языках. Для первого издания Татьяна Болеславская написала потрясающий очерк «Дэвик» – всякий, кто его читал, уверен, согласится с такой оценкой. Теперь у вас есть возможность прочитать его окончание.

Сергей Воронков                         опубликовано на сайте ChessPro

 

  Татьяна Болеславская
P.S. IN MEMORIAM

 

 

С того времени как я написала о Дэвиде для первого издания этой книги прошло уже почти пятнадцать лет. Много воды утекло с тех пор. И главное – ушел из жизни Дэвид. Я пишу эти строки вслед ему, пытаясь сказать о нем то, что не решалась при его жизни.

Встреча с Дэвидом была главным событием моей жизни, счастьем для меня. Я не знала человека лучше, добрее, благороднее его. Рядом с ним люди невольно как-то нравственно подтягивались. Как-то я уже писала, что многие люди из шахматного мира нередко подчеркивали свои дружеские (подчас вымышленные) отношения с Дэвидом, зная, что это возвысит их в глазах окружающих.

Живя с Дэвидом, я впервые пожалела, что не играю в шахматы, потому что могла судить о его уникальном даре лишь с чужих слов. «Ты не представляешь, какое чудо его партии!» не раз говорили мне его друзья – шахматисты и любители шахмат. Дэвид не пытался научить меня играть (поздно!), но старался передать мне свое представление о самом для него важном – о красоте шахмат. Он пользовался для этого любыми аналогиями, в том числе и музыкальными, доступными мне. И, кажется, я что-то поняла.

Для Дэвида же шахматы были всем. Он размышлял о них постоянно. У него все время возникали оригинальные и неожиданные идеи, многие из которых воплотились в жизнь. В его архиве осталось множество листков, исписанных названиями и планами будущих книг. В обширной шахматной библиотеке Дэвида не было ни одной сколько-нибудь значимой книги, не испещренной многочисленными пометками, суждениями, комментариями. Все они были перечитаны и переосмыслены десятки раз. Однажды он с горечью сказал: «Когда я умру, со мной навсегда уйдет огромный пласт шахматной культуры».

И так было до самого конца. Дэвид уже лежал, пораженный инсультом. Он был парализован, но речь сохранилась. За неделю до смерти у него иногда затуманивалось сознание, и я, проверяя его ясность, задавала ему вопросы типа как его имя, как имя Ботвинника, Таля. Он отвечал. И тогда я, не знаю почему, вдруг спросила: «А кто лучше всех играл староиндийскую защиту?» И Дэвид прошептал: «Геллер». «А ты?» – «Я?.. Нет…»

Последние годы жизни Дэвида были нелегкими. Перемены, связанные с распадом СССР, стали для него ударом. Он понимал неизбежность случившегося, но смириться с этим не мог. Страна, в которой он прожил жизнь, ушла на дно, как Атлантида. А он остался.

Кроме того, Дэвид мучительно переживал гибель тех романтических шахмат, в которые играл всю жизнь и которые составили его славу. В новых шахматах – холодных, жестких, прагматичных – ему не было места. Наверное, во многом именно этим было вызвано его постоянное, казавшееся чудачеством, утверждение, что шахматы очень просты и играть в них может любой. Конечно, это было явным преувеличением, но мне кажется, что он имел в виду не шахматы вообще, а шахматы новой эпохи, сменившие прежние, с тайной и волшебством, в которые играл он.

Перемены, происшедшие в стране, коснулись и повседневной жизни Дэвида. Жить становилось всё труднее не только психологически, но и материально. Пенсия Дэвида составляла менее двухсот долларов, притом что Москва постепенно становилась одним из самых дорогих городов мира. Надвигалась старость, которой Дэвид так долго и с успехом противостоял, а с ней и многочисленные болезни.

В 2004 году Дэвид переехал в Белоруссию, в Минск, где у меня были близкие родственники, пришедшие нам на помощь в трудную минуту. Решение о переезде было тяжелым для нас обоих. Но выхода не было. В Москве Дэвид уже никому не был нужен, кроме считанных друзей, которые ничем помочь не могли. Некоторые шахматные чиновники, издали увидев Дэвида (когда он очень редко появлялся в публичных местах), старались пройти стороной, отводя глаза, делая вид, что не заметили.

Когда Дэвид умер, я по наивности ждала телеграмму от ФИДЕ, полагая, что Бронштейн – часть истории шахмат. Не дождалась.

Последние два года Дэвиду пытались скрасить жизнь некоторые минские шахматисты. Особенно трогательно относился к нему вице-президент Белорусской шахматной федерации Владимир Гинзбург. Он много сделал для Дэвида и до сих пор помогает мне во всем, что касается памяти Дэвида. Гинзбург мечтает организовать в Минске турнир памяти Дэвида Бронштейна. Может быть, и удастся.

Дэвид умер 5 декабря 2006 года около полудня. Я держала его за руку до последнего мгновения, хотя он уже не узнавал меня.

Похоронили его на старом минском кладбище буквально в десяти метрах от могилы моего отца – гроссмейстера Исаака Болеславского. Как же неисповедимы пути человеческих судеб… Могли ли две восходящие звезды советских шахмат, подружившиеся в конце 30-х годов на Украине и которых позже жизнь развела далеко друг от друга, предположить, что их последний земной приют будет почти что рядом в белорусской земле…

Я поставила Дэвиду памятник, в котором попыталась передать то, что, по-моему, выделяло его в шахматном мире. На черной мраморной стеле в овале лаврового венка – профиль шахматного коня. Я выбрала не короля или ферзя (Дэвид не был шахматным монархом ни официально, ни по своей судьбе), но коня – самую неожиданную и нестандартную фигуру в шахматах. А над венком парит шахматная корона как знак власти гения Дэвида, гения, которым были и еще будут покорены многие, соприкоснувшиеся с его миром.

Февраль 2009 г.
Минск

Григорий Аграновский 
“Частный корреспондент”  19 февраля 2011 года

Обычный гений. 19 февраля 1924 года родился гроссмейстер Давид Бронштейн.

 

Заповеди заповедями, но разве могут устоять холодные каменные скрижали против харизмы и обаяния живого человека? Я «сотворил» его, не убоявшись небесного возмездия! Давид Бронштейн, Дэвик, был моим кумиром в шахматах с тех пор, как я научился играть в них.

Человеку, никогда «не бравшему в руки» шахмат, трудно объяснить, в чём гениальность Бронштейна. Его спортивные достижения более чем скромны. Правда, однажды, в 1951-м, он таки добрался до самого Ботвинника и сыграл с ним матч за звание чемпиона мира вничью. По существовавшим тогда правилам чемпион сохранил звание… Но это — всё. Ну или почти всё. Всего две победы в чемпионатах СССР, да столько же — в межзональных турнирах. Для топ-гроссмейстера — негусто.

 

 

Негусто, если оценивать размер таланта в кибернетической системе нулей и единиц, заработанных в турнирах и матчах. Но Бронштейн — это другое измерение шахмат, это — шахматное зазеркалье, в котором постоянно витали самые фантастические образы и идеи, требующие немедленного осуществления! Отсюда огромное количество курьёзов, нелепых «зевков», нехарактерных, в общем-то, для шахматистов такого уровня. Но отсюда же и ещё большее количество партий-шедевров, которым позавидовал бы любой из чемпионов мира. В девятой партии матча с Ботвинником — случай, вошедший в шахматную хрестоматию: увлёкшись одной из таких идей, он попросту «зевнул» ладью, а затем, продолжая играть как ни в чём не бывало, сумел сделать ничью!

«Для меня Давид Бронштейн был гением не только в шахматах, — рассказывает Татьяна Болеславская. — По сравнению с обычными людьми у него были иной способ мышления и другая система ценностей. Помню, в Париже я захотела посмотреть знаменитую статую Венеры Милосской. Виденные ранее репродукции никак не объясняли всеобщего восторга, который окружал скульптуру этой тяжеловесной женщины. В душе я уже согласилась с учёными, объяснявшими, что у древних греков был особый идеал женской красоты. Своим мнением я решила поделиться с мужем. «Подожди», — ответил Давид. В Лувре он подвёл меня к статуе не спереди, как подходили все посетители, а со спины. Фигура Венеры стояла к нам как бы вполоборота. И случилось чудо! Никогда в жизни я не видела столь пленительной женственности».

Как-то его соперник во время турнирной партии вдруг решил взять уже сделанный ход обратно — случай уникальный в истории шахмат. Как только к судье соревнований вернулась способность говорить, он, разумеется, потребовал восстановить позицию, но Бронштейн с улыбкой заявил, что не возражает против «перехода»… Дэвик не играл в шахматы — он творил. Начиная партию, он мог неожиданно надолго задуматься над первым ходом. Не склонный обычно к комплиментам Виктор Корчной как-то назвал его первым по глубине понимания шахмат из всех современных шахматистов. Пожалуй, можно было бы добавить — и первым по силе художественного впечатления, производимого его партиями.

«Однажды из киевской школы, где он учился, пришло письмо. Его называли знаменитым учеником и просили прислать книгу или какую-то памятную вещь для школьного музея. Он так ничего и не отправил. Ему трудно было решиться на обычные повседневные поступки. Даже сходить на почту. «Что я такого особенного в жизни сделал? Что я им пошлю»? — сетовал он…»

Его первый учитель и тренер А.М. Константинопольский как-то рассказывал, что очень часто все домашние заготовки, вся «стратегия», подготовленные ими совместно перед партией, сразу же после её начала шли прахом — Бронштейна захватывала какая-нибудь сумасшедшая идея и он, забыв обо всём, начинал импровизировать. В такие моменты предугадать его следующий ход было невозможно — они все казались такими же «сумасшедшими», как и сам Давид, пока наконец не становился ясен весь замысел. При этом сам Бронштейн утверждал, что «особенный талант в шахматах не нужен. Память, способность воспроизвести вариант. И всё!».

«Феномен» Бронштейна проявлялся не только за доской — он дал жизнь многим «рационализаторским предложениям» в шахматах, таким как турниры с укороченным контролем времени, хронометраж партии, когда фиксируется время, затраченное обоими соперниками на каждый ход, и затем рисуется график партии, похожий на результаты стенографии, или «сеанс одновременной игры», даваемый двумя шахматистами друг другу сразу на нескольких досках.

«У него было удивительное чувство прекрасного. Давид говорил, что, даже ничего не понимая в шахматах, можно оценить, хорошая у игрока позиция или плохая. Как? Очень просто: всё зависит от того, красиво расположены фигуры на доске или нет».

«Другая система ценностей» плохо уживалась с советскими стандартами. В условиях тоталитарного общества её носители оказывались постоянно на виду — «торчали, как три тополя на Плющихе», по меткому выражению главного героя популярного фильма «Джентльмены удачи». Однако счастливое свойство таких людей — полное пренебрежение материальной стороной жизни — в большой степени нивелировало те неприятности, которые старалась создать для них власть. Находясь до некоторой степени «вне жизни», они, естественно, были и вне политики. Власть, государственный строй были для них просто средой обитания — такой же естественной, как окружающая природа или смена времён года. Такие вещи просто не замечались, что для тогдашней власти было само по себе тяжким грехом.

«Однажды в Исландии Давид купил себе замшевую шапку-ушанку, которая была вдвое меньше его головы, с длиннющим козырьком. Эту покупку он объяснил желанием сделать приятное пожилой даме — хозяйке магазинчика».

Бронштейн — шахматный чудак. Паганель. Дон Кихот. Таким людям чужды не то что соображения практической выгоды, но даже естественное чувство опасности, заставляющее обычных людей рассчитывать возможные последствия своих поступков. Он поступал по велению души не потому, что был таким смелым, а просто потому, что не представлял себе других вариантов. По-видимому, вопрос «Что мне за это будет?» никогда даже не приходил ему в голову. К примеру, назвав родившегося у него сына Львом, он во всеуслышание заявлял всем, что это в честь его «однофамильца» Льва Троцкого…

Там же, в Рейкьявике, он приобрёл «Графа Монте-Кристо» на исландском языке (на котором не умел читать) и четыре экземпляра (все, что были) журнала со статьёй о музее Шекспира. На мой вопрос, зачем так много, сказал, что очень долго искал этот журнал и было бы просто глупо купить всего один. Многие годы он не имел своего угла и привык всё, что любит, иметь как бы про запас: а вдруг потеряется?..»

В 1978-м, перед матчем на первенство мира Карпов — Корчной, ЦК КПСС и Шахматной федерацией СССР было инициировано открытое письмо советских шахматистов против «отщепенца» Корчного. Из нескольких десятков прославленных гроссмейстеров нашлись только четверо, отказавшихся поставить свою подпись. Но если Бориса Спасского, к тому времени уже женившегося на француженке, жившего в Париже и закончившего борьбу за чемпионское звание, власти достать не могли, а Михаилу Ботвиннику, считавшемуся «марксизмом-ленинизмом» советских шахмат, к тому времени уже было позволено абсолютно всё, то Давиду Бронштейну и Борису Гулько после этого пришлось несладко…

«Его отца арестовали в 37-м. Дэвик мечтал стать математиком, но дорога в университет для «сына врага народа» была закрыта. Вопреки всему, он стал образованным человеком с блестящей эрудицией, свободно говорил на нескольких европейских языках, но завидовал мне, получившей классическое образование».

 

 

Бронштейн был живым опровержением всех шахматных законов, исключением из всех правил. Чрезвычайно общительный, он готов был играть в шахматы с кем угодно и где угодно, никогда не отказывался сыграть и с обычными любителями. Где бы он ни появлялся, вокруг него моментально возникала толпа — он часами мог отвечать на вопросы, анализировать позиции. Кажется, это был единственный из гроссмейстеров, который никогда не участвовал в шахматных войнах, поддерживал хорошие отношения со всеми коллегами…

В своей книге «Прекрасный и яростный мир» он так выразил своё жизненное и шахматное кредо: «Я никогда не соглашусь с пропагандой недружелюбного и даже враждебного отношения к своему партнёру по мотиву, что это как будто бы помогает победить его. Дальнейшее развитие такой психологии грозит привести шахматное искусство на орбиту шахматного бизнеса. Те, кто утверждает, что цель шахматной борьбы — получить очко любой ценой, не должны удивляться, когда эта единица обрастает нулями и превращается в миллион долларов. Настраивать себя на ненависть к партнёру, жертвовать богатством души ради очка в таблице — это шахматы нищих».

Его книги — это вообще отдельная тема. Лучшая из них — «Международный турнир гроссмейстеров» о межзональном турнире в Швейцарии 1953 года. На первый взгляд — обычный сборник партий, каких в то время выходило много. Однако комментарии Бронштейна к партиям написаны так, что ими уже более полувека зачитываются даже люди, не знающие, как ходят фигуры. По сути, каждая партия в книге — маленькое эссе, причём совсем не только о шахматах… А ещё были «Самоучитель шахматной игры» — лучший из всех шахматных учебников, которые я держал в руках, «200 открытых партий», «Ученик чародея» (в соавторстве с Т.Фюрстенбергом), «Давид против Голиафа» (в соавторстве с С.Б. Воронковым), «Прекрасный и яростный мир» (с Г.Cмолян)…

«Давида похоронили через ряд от могилы моих родителей. И я потом туда погружусь. Муж часто повторял: «Я умру, и со мной умрёт целый пласт шахматной культуры». Были телеграммы, звонки от его друзей и простых любителей шахмат. Но ни один из чемпионов мира, ни одна из шахматных федераций, ни ФИДЕ не прислали своих соболезнований…»