From Israel to Australia. About Jews and everything else / מישראל לאוסטרליה. על היהודים ועל כל דבר אחר / От Израиля до Австралии. О евреях и обо всем на свете
— Я была воспитана в Варшаве как полька-католичка. Сегодня я в полной мере обрела мою еврейскую идентичность.
Тусия Дабровска выросла в Варшаве и не знала, что она еврейка. О чём-то она подозревала, но убедилась в этом только когда она была уже в подростковом возрасте. И вот, все последние 15 лет она разрывается между Варшавой и Бруклином…
Помню, как моя бабушка, подвижная в свои шестьдесят с лишним лет женщина, склонилась над ванной, и засунула руку в щель между стиральной машиной и облицованной бледно-розовым кафелем стеной. Мы находились в подвале её дома. Бабушка была слишком мала ростом и ей пришлось взобраться на выступ ванны. Присев, она, наконец, дотянулась до пластикового пакета… Стояло сухое и тёплое польское лето 1995 года. Бабушка спустилась на пол, бережно держа плотно завернутый пакет с семейными фотографиями. Стиральная машина уже давно была сломана и бабушка использовала её как своего рода тайник, хранящий воспоминания о семье. Неприличные воспоминания. Бабушка всегда считала, что будет лучше, если история нашей семьи умрет вместе с ней.
Было в этой истории что-то неназываемое, что-то для нас постыдное. Соседские дети говорили, что моя семья — уродливая, вежливые взрослые — что я похожа на испанку, а невежливые взрослые… те говорили другие слова. Я выросла в Варшаве, далеко от того маленького городка, из которого моя мама сбежала при первой возможности. Далеко от той улицы, где моя бабушка прожила всю свою жизнь, включая годы, когда она скрывалась в подвале. Это была улица, к которой принадлежала моя бабушка, как и её мать. Она принадлежала этой улице, которая была сердцем еврейского района. Бабушка принадлежала этой улице все последние полвека, когда мы были последними евреями на этой земле. Ещё до окончания войны, когда бабушка скрывалась, её крестили. И всю оставшуюся ей жизнь она стремилась найти свой дом, вернуться в прошлую веру и реальность.
Навязанная бабушкиным выбором необходимость постоянно приспосабливаться эхом повторилась в жизни моей матери. Я росла, зная, что самая страшная в нашем постоянном приспособленчестве угроза — что в любой момент тайна нашего еврейства может быть обнаружена. Ликвидация еврейской жизни в нашей части света было, мягко говоря, горьким опытом для выживших. Но в Польше это сочеталось с почти полным разрушением всех социальных структур. И коммунистический режим отнюдь не был заинтересован в восстановлении нормальных человеческих отношений. Именно потому я, родившаяся спустя 40 лет после войны, я оставалась по-прежнему уязвимой, когда мне неоднократно делали по различным поводам замечания — таксисты, одинокие пьяницы, старые женщины, которым нужна была причина, чтобы унизить меня в очереди в магазине, или сосед, который считал, что музыка у меня звучит слишком громко. Я была не просто восприимчива к их мнению; у меня не было никакой другой точки отсчёта.
Tusia’s Grandmother
Моя бабушка была католичкой, красившей свои волосы хной и прятавшей семейные фотографии. Эти фотографии она показала мне лишь однажды. На своём смертном одре, в 2006 году, первый раз за все годы после войны, она поведала моей матери, строго конфиденциально, что мы — евреи. Моя мама открыла, что она еврейка, за 35 лет до того, когда услышала от одноклассника, что тот не может с ней встречаться из-за её еврейства. Но даже если б парень и не сказал ей этого, всплыли б другие факты. Как то, что бабушка хранила фотографии за стиральной машиной. И то, что по пятницам был самый вкусный хлеб — хала. Или то, что Пол Ньюман был единственным светловолосым актёром, которого моя бабушка считала красавцем.
Несмотря на свой отчаянный страх, бабушка передала нам богатство культуры, пусть и в виде амальгамы польских и еврейских традиций. И эта была та сила, что направляла жизнь моей матери в Варшаве. Она переехала туда в конце 1970-х, примерно через десять лет после последнего акта изгнания евреев из Польши.
Социо-культурное сообщество польских евреев, формально и неформально, но стремилось привнести смысл в те крохи, что остались от еврейской жизни. Когда я была маленькой, практически все, с кем дружила мама, были евреями. Это была безымянная сеть людей, которые сохраняли свои жизненные истории в ночных беседах, рассказывая их шёпотом. Их было немного, и у них была очень узкая, если только была, связь с позитивным смыслом их этнической, культурной или религиозной самобытности. Но и вне ощущения этой негласной связи они продолжали поддерживать друг друга, в том числе женщин, подобных моей матери — матери-одиночки из сельской местности Польши с болезненным ребёнком — недоношенной дочерью с больными почками.
Я пришла к выводу, что самая трудная часть преодоления болезни, которой отмечена наша идентичность, — это отнюдь не пестование традиций, которые были мне переданы. Я подошла к тому моменту, когда могу начать рассказывать о том, что у меня было забрано. Чувство потери — это было общим настроением молодых людей в Польше, евреев и неевреев. Тем не менее, для меня еврейские праздники, которые фетишируют прошлое штетла, являются такими же чуждыми, как Хабад-центры, появляющиеся в Польше. В то время, когда большинство молодых людей, к лучшему это или к худшему, но выбирают и обретают свою национальную идентичность, еврей, находясь в Польше, часто ощущает себя так, будто играет бесконечную роль «скрипача на крыше».
Как и многие другие варшавские евреи, я ощущала себя ненасытной. Под предлогом подготовки к написанию романа, я потратила год на каждодневные исследования жизни еврейских женщин в довоенной Варшаве. В фотоархивах YIVO я искала фотографии И.Л. Переца, чтобы увидеть квартиру, в которой жила его жена и собирались соратники по социальным акциям. В онлайновых фотоархивах Мемориального музея Холокоста США я изучала женскую моду. При чтении различных блогов, посвящённых старой Варшаве, я охотилась за любопытными фактами. Я узнала о рынке идей, где еврейские политические агитаторы призывали других евреев присоединиться к их партии. Я читала о пресловутом ресторане «Adria» и ночном клубе, которым управлял композитор Хенрик Голд, и который считался одним из центров культуры — еврейской и польской жизни. Я обнаружила еврейских феминистских активисток, скандалисток и мечтательниц, пишущих на трёх языках, которые населяли улицы моего родного города ещё за 50 лет до меня. Я нашла свой дом…
Tusia’s great grandmother
После войны Варшава была, по крайней мере, с точки зрения архитектурной, построена заново. Прошлое — разнообразное, изобилующее этнической и культурной напряжённостью, но и богатое в этом своем совместном обитании — это прошлое безвозвратно ушло. Очень немногие сохранившие пережитки прошлого изменили свои функции, как будто скрывая первоначальное назначение. В Варшаве, которая выжила, в начале 1970-х годов была снесена деревянная синагога рядом с домом моей матери. Предполагалось, что в этой стране нет больше нужды в еврейской архитектуре или её применении.
И когда коммунизм сначала покрыл страну величественными зданиями из известняка, а затем — из дешёвого бетона, казалось, что некогда яркая еврейская жизнь стала ископаемой, буквально, геологическим фактом. Моя собственная квартира в Варшаве — в доме, построенном сразу после войны, и в стенах его — щебень варшавских руин, повторно использованный. Призраки той, другой Варшавы живут в стенах моего дома, и они дают мне силы и гордость быть сейчас еврейкой в Польше.
Для польского еврея созидание настоящего должно укореняться в умении учиться на уроках прошлого, несмотря на все беды и страхи. Разрешение голосам стёртой истории отдаваться во мне эхом помогает моему собственному голосу испытывать радость от того, что, будучи еврейкой, я не чувствую ни вины, ни дискомфорта. Мой опыт раскрытия истории моей семьи, пересмотр моей принадлежности и роли в моём еврейском сообществе является процессом, который отражает и движение Польши в свободную страну. Возможно, самое худшее — это быть евреем в сегодняшней Польше и никогда не почувствовать своего места в истории…
… Тусия — одна из ряда молодых польских евреев, показанных в ещё не завершённом документальном фильме Адама Цукера «Возвращение». Этот фильм исследует вопрос сегодняшнего бытия евреев в Польше, прослеживая историю четырёх молодых женщин, которые были воспитаны в католичестве и только в подростковом возрасте обнаружили, что они — еврейки. Каждая изо всех сил пытается воссоздать живую еврейскую идентичность в виртуальном вакууме — в той стране, которая когда-то была центром еврейского мира. Цукер ездил в Польшу в течение последних четырёх лет, чтобы собрать материал для этого фильма.
Оригинал от 5.06.13 на сайте http://club.berkovich-zametki.com/?p=4873
В 1967-1968 гг. в Польше была развернута широкомасштабная антисемитская кампания. Ее возглавил первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии – ПОРП Владислав Гомулка. Эта позорная кампания привела к эмиграции из этой страны евреев, чудом уцелевших после Холокоста.
До Второй мировой войны в Польше была крупнейшая в Европе еврейская община. Она превышала 3,5 миллиона человек. В результате Холокоста было уничтожено 2,8 миллиона. Уцелели немногие, однако и они, по сути, вынуждены были спасаться бегством. В 1967-1968 гг. из оставшихся в Польше 30 тысяч евреев подавляющее большинство покинули страну. Это было результатом антисемитской кампании, которой руководил Гомулка. Она велась под флагом “борьбы с сионизмом”.
Польша была первой страной в Европе, оказавшей вооруженное сопротивление гитлеровским захватчикам. Ни одно воинское подразделение под польским флагом не сражалось на стороне фашистской Германии. Польша была единственной европейской страной, где не было марионеточного правительства. Многие поляки сражались в армиях антигитлеровской коалиции, а в самой стране действовало широкое движение Сопротивления.
Немецкая оккупация Польши отличалась особой жестокостью. Гитлер включил часть Польши в состав Третьего рейха Остальные захваченные территории были превращены в генерал-губернаторство. Промышленное и сельскохозяйственное производство Польши подчинены были военным нуждам Германии. Польские университеты и другие вузы оккупанты просто закрыли, а интеллигенция подвергалась гонениям. Казалось бы, в такой ситуации полякам не до евреев и не до антисемитизма. Ан нет. Даже в условиях оккупации юдофобы, которых в Польше всегда хватало, спешили себя проявить на этой позорной ниве.
Маленький польский городок Едвабне расположен вблизи восточной границы Польши. До войны здесь жило 1600 евреев, что составляло больше половины его населения. В понедельник, 23 июня 1941 года в городок вошли немецкие войска, а 25 июня поляки приступили к еврейским погромам. Они убивали своих соседей топорами, протыкали вилами, вырезали им языки, выкалывали глаза, топили в пруду, рубили головы. Местный ксендз отказался остановить кровопролитие, потому что считал всех евреев коммунистами. Поляки “согласовали” погром с немецкими властями. Затем гитлеровцы отдали приказ уничтожить всех еще оставшихся в живых евреев. Выполнили приказ поляки. Они согнали евреев на центральную площадь, затем повели их в сарай на окраине городка, куда раньше побросали тела растерзанных жертв. Там сожгли их вместе – живых и мертвых. До недавнего времени на месте захоронения евреев стоял памятник с надписью, что здесь похоронены жертвы, убитые немецкими фашистами. Сейчас установлен новый памятник, на котором высечена надпись: “Памяти евреев убитых и сожженных”.
Польский историк Ян Томаш Гросс теперь живет в Нью-Йорке. Он опубликовал очерк в котором рассказал о зверском уничтожении поляками евреев Едвабне. Затем издал книгу “Соседи” с подробным описанием этого варварского преступления. Книга эта взбудоражила всю Польшу, вызвала резонанс во всем мире. В 1949 году состоялся процесс по делу погромщиков из Едвабне. Он проходил в Ломже. Большая часть обвиняемых была осуждена, и получила от 8 до 15 лет тюрьмы. Процесс в Ломже проходил в обстановке секретности, в печати о нем не сообщалось и о суде мало кто знал. Погром в Едвабне не был единственным случаем уничтожения евреев руками поляков. Это имело место в Радзивиллове, где было убито 659 человек, в Вонсоши, Визне и других городах и местечках. На траурной церемонии в Едвабне, посвященной 60-летию погрома, тогдашний президент Польши Александр Квасневский от себя лично и от имени тех поляков, которые испытывают большой стыд, попросил прощения у еврейского народа.
Антисемитизм в Польше не исчез и после войны. Особенно он подогревался в связи с тем, что в состав нового руководства страны входило несколько евреев, в частности Якуб Берман и Хиляри Минц. Кроме того несколько евреев работали на руководящих постах в органах госбезопасности и это обстоятельство вовсю использовали юдофобы.
Историк Ян Томаш Гросс – еврей, родившийся уже в послевоенной Польше. После событий 1967-1968 гг. и кратковременного заключения в тюрьму он покинул Польшу и обосновался в США. Профессор Принстонского университета. Выше мы упоминали его книгу “Соседи” о погроме в Едбавне. Так вот, после “Соседей” он издал еще одну книгу, “Страх”. Она имеет подзаголовок “Антисемитизм в Польше после войны. История морального падения”. Книга “Страх” посвящена тому как складывались отношения между евреями и поляками уже после войны Автор описывает антисемитские настроения многих поляков после немецкой оккупации и Холокоста. В “Страхе”, рассказывается об еврейских погромах в Польше после войны, о событиях в Кельце в июле 1946 года. Тогда, в результате самого большого в послевоенной Европе погрома, погибло 37 и было ранено 35 евреев. Это при том, что всего в городе было чуть больше 200 чудом уцелевших евреев. Гросс обвиняет поляков в патологическом антисемитизме. Подчеркивает, что большинство из них и в годы войны были антисемитами, а многие сами убивали евреев.
Книга Яна Гросса “Страх” вызвала в Польше и за ее пределами довольно бурную реакцию. Ее автора обвинили в провокации. Резко выступила против Гросса католическая церковь. По сути в книге содержался вывод, что все поляки антисемиты. Об этом автор написал крайне жестко. Дело дошло до того, что книгой заинтересовался прокурор Кракова.
Конечно, с Гроссом нельзя согласиться, что якобы все поляки юдофобы. Нет сомнения, что и в Польше есть тысячи людей, которые с омерзением относятся к антисемитизму. Об этом убедительно свидетельствует такой факт. На Аллее Праведников в Иерусалимском институте “Яд ва-Шем” более 6 тысяч деревьев высажено в честь поляков, спасавших евреев в годы гитлеровской оккупации (за это им грозила смерть). Однако с другой стороны, ни краковский, ни все другие прокуроры Польши, не смогут опровергнуть тот факт, что антисемитизм в стране имеет давнюю историю и пустил глубокие корни. Именно в этой связи следует рассматривать антисемитскую кампанию, организованную в 1967-1968 годах польскими коммунистами под руководством их тогдашнего лидера Владислава Гомулки.
Прежде всего, познакомим читателя немного подробнее с героем или скорее антигероем настоящей публикации.
* * *
Владислав Гомулка родился в феврале 1905 года в поселке Бяллабжег, близ города Красно в семье рабочего. После трехлетней учебы в школе, в возрасте 14 лет начал работать на заводе механиком. С юных лет принимал участие в революционном движении, был организатором коммунистической рабочей группы, позже стал “профессиональным партийным активистом” и агитатором. Был арестован, судили, но приговор ограничился условным сроком. В 1926-1929 гг. был одним из руководителей профсоюза рабочих химической промышленности. В 1932 году за участие в подпольной организации коммунистов осужден к 4 годам тюрьмы. Отсидел половину срока и был освобожден по болезни. В 1934-1935 гг. Гомулка в Москве, он учился в Ленинской школе. Ему тогда повезло, удалось избежать репрессий. Находившиеся в СССР функционеры Польской компартии были арестованы, а вся партия обвинена в троцкизме. Возвратившись на Родину Владислав Гомулка очутился в польской тюрьме. В заключении он находился до Второй мировой войны. Когда Варшаву захватили немецкие оккупанты он выбрался из тюрьмы и в 1941 году перебрался в Львов, занятый Красной Армией. Когда Германия напала на СССР и Львов заняли немецкие войска, Гомулка ушел в подполье и был участником движения Сопротивления.
В 1944 году под покровительством советских властей в Люблине был создан Комитет национального освобождения Польши. В его состав вошел и Гомулка. После освобождения Польши он вернулся в Варшаву с т. н. Люблинским правительством, в котором стал заместителем премьер-министра. Был избран генеральным секретарем Польской рабочей парии. После создания Польской объединенной рабочей партии вошел в состав руководства этой партии. В 1949 году Гомулка и его ближайшее окружение были обвинены в правом националистическом уклоне и исключены из партии, а затем арестованы. Из тюрьмы Гомулка вышел в 1954 году. И в обстановке разразившегося в стране политического кризиса произошло возвращение Владислава Гомулки к власти. 21 октября 1956 года его избрали первым секретарем ЦК ПОРП. Были проведены некоторые реформы. Ликвидирована часть коллективных хозяйств на селе, прекращено преследование Римско-католической церкви, смягчена цензура и др. Однако в целом, Польша и при Гомулке шла в фарватере Москвы, и новое руководство страны проводило политику, одобренную Кремлем.
Реформистский запал у Гомулки быстро иссяк, а многие возникшие проблемы новые руководители Польши или не замечали или просто игнорировали. Это привело к политическому кризису, который разразился в стране в конце 60-х годов прошлого века. Одной из целей антисемитской кампании, развернутой в Польше в 1967-1968 гг. было отвлечь внимание общества от насущных проблем, и в ход был пущен старый испытанный метод – сделать крайними евреев. Даже Гитлер говорил, что если бы не было евреев, пришлось бы их выдумать. То, что в Польше почти не осталось евреев Гомулку и его окружение не очень смутило. Катализатором стала Шестидневная война в июне 1967 года. На совещании в Москве руководители социалистических стран получили указание разорвать дипломатические отношения с Израилем. Гомулка и другие поспешили выполнить желание Кремля. Исключение составила Румыния. Чаушеску отказался это сделать.
Возвратившись в Варшаву, первый секретарь ЦК ПОРП начал раскручивать маховик юдофобии. Он выступил на собрании партактива столицы и заявил о необходимости “дать отпор израильской агрессии” и изложил все те аргументы, которые услышал в Москве. Но этим, конечно, не ограничился. Он заявил, что Израиль поддерживают в Польше “сионистские круги”, они ведут подрывную работу. Гомулка не без пафоса воскликнул:
– Нам не нужна пятая колонна!
Таким образом, антиизраильская кампания получила название антисионистской, а по сути оказалась антисемитской. Своего пика она достигла в марте 1968 года. В это время общая ситуация в Польше обострилась. Все началось со студенческих выступлений. Поводом для них стало запрещение властями постановки в Национальном театре пьесы “Дзяды” Адама Мицкевича. В ней разглядели антироссийскую, антисоветскую направленность. Студенты подали протест в сейм. Его подписали тысячи поляков. Гомулка и другие руководители ПОРП очень боялись, что к студентам присоединятся рабочие, профсоюзы, поэтому начали усиленно разоблачать “козни сионизма”. В тот момент появилось огромное количество антисемитских листовок, в которых события в стране трактовались как происки сионистов и их союзников – польских интеллектуалов. Газеты были полны статей, в которых громили сионистов – “врагов народной Польши”. Излюбленный “разоблачающий” прием – составление списков фамилий с указанием прошлых имен и фамилий. В этой позорной кампании приняли участие все польские издания за очень редким исключением. Затем последовали невероятные для послевоенной Европы гонения на евреев. Была развернута грандиозная идеологическая кампания по образцу сталинского времени, правда людей не убивали. Все остальное происходило по той же схеме. За две недели кампании было проведено 1900 одних только партсобраний с осуждением сионизма. Собирались митинги, проводились собрания трудовых коллективов все с той же повесткой дня. Раздавались призывы: “Очистить Польшу от евреев-сионистов”. Имели место случаи, когда с евреями расправлялись физически.
19 марта 1968 г. Гомулка выступил на одном из митингов и заявил:
– Евреи, которым Израиль дороже чем Польша, должны покинуть нашу страну.
Следует отметить, что, пожалуй не меньшую роль, а может быть даже бОльшую в гонениях на евреев сыграл тогдашний министр внутренних дел генерал Мечислав Мочар (настоящие имя и фамилия – Миколай Демко), который имел большую группу своих сторонников наиболее жесткой линии, противников либерализма. В то время появился анекдот:
“В чем разница между антисемитизмом сегодня и до войны? До войны он не был обязательным”.
В результате кампании по борьбе с сионизмом были уволены с работы тысячи людей. В первую очередь изгоняли евреев, работавших в госучреждениях, в вузах и школах, в сфере культуры. В результате около 20 тысяч человек покинули Польшу. Для евреев, желающих ехать в Израиль, дорога была открыта. Им выдавали оригинальный документ, в котором было написано, что предъявитель сего не является гражданином Польши. Страну покинули инженеры, врачи, ученые, университетские профессора, журналисты, музыканты и др.
В итоге этой кампании авторитет Гомулки сильно пострадал. Вся эта кампания вызвала глубокое возмущение в США, Западной Европе. Да и в самой Польше, многие люди крайне отрицательно отнеслись к затеянной Гомулкой и Мочаром кампании. Они прекрасно поняли ее подлую цель.
Когда в Чехословакии пытались начать строить “социализм с человеческим лицом”, Кремль мобилизовал все силы на борьбу с “Пражской весной”. Польские войска приняли участие в оккупации Чехословакии в августе 1968 года.
В конце 1970 года в Польше разразился новый политический кризис. Он был связан с серьезными экономическими трудностями, которые испытывала страна. Власти объявили о повышении цен на продукты и основные потребительские товары. Была введена новая система начисления зарплат. Начались волнения. Рабочие вышли на демонстрации. Волнения, которые вспыхнули в Гданьске, Гдыне и Щецине подавили армейские части. Было убито 70 и ранено более 1000 рабочих. Гомулка и другие руководители ПОРП вновь пытались объяснить события в стране “происками сионистов”. Но в стране уже не было евреев и это просто выглядело смешно.
14 лет правил Польшей Владислав Гомулка. За это время он прошел долгий путь. В октябре 1956 г. только что избранный первый секретарь ПОРП заявил, если рабочие выходят на улицу, то правда на их стороне. В 1970 году он же приказал стрелять в рабочих, которые вышли на улицу. Гомулке пришлось уйти в отставку с поста первого секретаря ЦК ПОРП. Его сменил Эдвард Герек. Надежды Мочара на власть не сбылись. После ухода в отставку Владислав Гомулка превратился в обычного пенсионера, забытый друзьями и врагами, он умер в Варшаве в сентябре 1982 года.
Новый всплеск антисемитской кампании произошел в Польше уже в 70-е годы. Как и раньше, входившая в состав руководства ПОРП группа так называемых “партизан” во главе с генералом Мечиславом Мочаром стала вновь всячески раздувать ненависть к евреям, хотя в то время их оставалось в стране всего несколько тысяч и они практически не играли никакой роли в политической жизни. Именно тогда мировая печать заговорила о польском феномене “антисемитизме без евреев”.
Тема мартовских событий 1968 года, антисемитской кампании того периода, находит все больший отклик в современной Польше. На собрании в связи с 40-летием тех событий президент Польши Лех Качиньский назвал антисемитскую кампанию позором, которому нет оправдания. В теперешней Польше нет государственного антисемитизма. Между Польшей и Израилем установились хорошие, даже дружеские отношения. Варшава всячески подчеркивает приязнь к нашей стране. Но так называемая бытовая юдофобия все еще иногда дает себя знать. Но что делать, есть много людей для которых антисемитизм стал их призванием, их профессией, хотя часто их и людьми трудно назвать.
За 29 дней усилиями этого человека спасено более 6 000 евреев, пытавшихся избежать ужаса нацистских концлагерей. Сегодня около 40 000 человек по всему миру считают, что живут на земле только благодаря Чиунэ Сугихара.
В начале прошлого века, 1-го января 1900 года в маленьком городишке Яотсу, что в префектуре Гифу, в семье врача Ёшимизу Сугихара родился сын, которого назвали Чиунэ. Он был вторым сыном среди шестерых детей Ёшимизу и Ятсу Сугихара. Кроме него, в семье было еще четверо мальчиков и самая младшая девочка.
В 1912 году Чиунэ с отличием окончил начальную школу в родном Яотсу. И поступил в среднюю школу Даиго Чугаку в Нагое, которую также окончил с отличием.
Отец Чиунэ настаивал, чтобы сын продолжил его дело и стал врачом. И мальчика отправили сдавать вступительные экзамены в медицинский колледж. Экзамены Чиунэ завалил с блеском, сдав чистый лист бумаги, подписанный своим именем. Он не собирался становиться медиком. Его привлекала литература, иностранная – в первую очередь. Он хотел заниматься иностранными языками и изучать культуру европейских стран.
В гневе отец лишил Чиунэ всякой материальной помощи и тому пришлось рассчитывать только на себя.
В 1918 году Чиунэ поступил в Университет Васэда в Токио на отделение английской литературы. Чтобы платить за обучение, ему приходилось работать по вечерам, но денег все равно катастрофически не хватало. И через полтора года Чиунэ вынужден был оставить университет: платить за следующий год обучения было просто нечем.
И тут на глаза Чиунэ попалось объявление министерства иностранных дел Японии, приглашающее молодых, амбициозных и талантливых попробовать себя на дипломатическом поприще. Чиунэ легко проходит отборочный экзамен и в составе учебной группы при посольстве Японии отбывает в Харбин, Китай. Там Сугихара стал изучать немецкий и русский языки и, судя по всему, активно общался с русскоязычным населением Харбина. Понятно, большей частью – российскими белоэмигрантами.
Общение оказалось настолько интересным для Сугихары, что в 1924 году он принял православие и чуть позже женился на уроженке Белоруссии Клавдии Семеновне Аполлоновой.
О личной жизни Чиунэ Сугихара в тот период времени известно мало. Настолько мало, что даже в его официальной биографии на сайте города Яотсу наличие русской жены нигде не указано. Да и во многих других пересказах биографии этот факт по неизвестным причинам опускается. А ведь они были женаты 11 лет. И развелись в 1935 году, перед самым возвращением Сугихары в Японию. Причины развода тоже нигде не найти. Возможно, это отсутствие детей. Или нежелание супруги ехать с мужем в Японию.
В 1932 году Сугихара уже считался экспертом по отношениям с Советской Россией и принимал участие в переговорах с советскими властями о приобретении Китайско-Восточной железной дороги. В 1934 году трудные переговоры завершились договором о продаже. Утверждается, что именно усилиями Сугихары японскому правительству удалось выиграть на этой сделке больше миллиона долларов (по курсу того времени!).
В 1935 году Сугихара в знак протеста против действий японской армии в отношении мирного населения Китая подал в отставку со своего поста в японском посольстве в Харбине. И вернулся в Японию.
8 апреля 1936 года состоялось бракосочетание Чиунэ Сугихара и Юкико Кикучи, которая была младше его на 14 лет. И в 1937 году вместе с молодой женой и первенцем Хироки Сугихара отправился в Финляндию – работать переводчиком в японском посольстве в Хельсинки.
В апреле 1939 года Сугихара получил назначение на работу в японском консульстве в литовском Каунасе. В обязанности Сугихары входило докладывать в МИД Японии обстановку в Европе и действия Германии и Советского Союза.
Юкико и Чиунэ Сугихара, 1939 год;
консульство Японии в Каунасе, где работал Сугихара
В Европе уже пахло большой войной. И 1-го сентября 1939 года она началась вторжением немецких войск на территорию Польши. Вскоре поток беженцев из Польши захлестнул Литву.
Прибывавшие в Каунас польские евреи рассказывали страшное. Про Варшавское гетто, про появляющиеся концлагеря. Им не верили. Литва имела постоянные отношения с Германией и немцев тут любили и уважали, в отличие от русских, которых боялись.
Нацисты постепенно захватывали одну за другой страны Европы и у собравшихся в Литве польских евреев оставалось все меньше возможностей покинуть страну и перебраться за океан или хотя бы в Азию, где пока было относительно спокойно.
15 июня 1940 года Литва стала территорией Советского Союза. Тут-то уже забеспокоились и коренные литовские евреи (а в Каунасе из примерно 120 000 общего населения в то время около четверти составляли евреи). Но реальных возможностей покинуть страну уже не осталось. Кольцо сжималось.
И вот в конце июня неожиданно возникла спасительная идея: два острова, старые голландские колонии в Карибском море, Кюрасао и Суринам, не требуют для въезда никаких виз. Генеральный консул Голландии в Каунасе Ян Цвартендейк согласился проставить разрешение на въезд всем, кто подаст заявление. Но для того, чтобы попасть на эти острова, беженцам надо было пересечь территорию Советского Сюза, добраться до Японии и уже оттуда отправляться пароходом на Карибы.
Советский консул, имени которого эта история не сохранила, был согласен выдать транзитную визу всем желающим, но при одном условии: они должны были иметь и японскую транзитную визу.
Такие визы выдавал евреям Сугихара
…Ранним июльским утром 1940 года Сугихара и его семья были разбужены шумом, доносящимся с улицы. Подойдя к окнам, они обнаружили, что здание японского консульства буквально окружено толпами людей. Все они пришли получать визы.
Но Сугихара не имел права без разрешения своего МИДа выдавать визы сотням и тысячам людей. Тогда он составил несколько подробнейших запросов в министерство с объяснением ситуации и просьбой о скорейшем получении разрешения.
Ответа не было. В частной переписке с сотрудниками МИДа складывалось впечатление, что там просто никто не знает, как поступать. С одной стороны, Япония – союзница Германии и должна поддерживать общую политику, с другой – идеи нацизма в Японии не прижились и не было никаких причин поддерживать Холокост.
Семья Сугихары и сотрудники консульства.
К 1939 году у Сугихары было уже трое сыновей: Хироки, Чиаки и Харуки. Вместе с ними в Каунасе жила и сестра жены (на фото она в центре за диванчиком). Остальные – сотрудники консульства из местных жителей, литовцы и русские
В конце июля советские власти потребовали, чтобы сотрудники всех иностранных дипломатических служб в Каунасе покинули территорию теперь уже Советского Союза. Почти все дипломаты немедленно выехали из Литвы. Остались только два консула: голландский и японский.
Сугихара попросил разрешения на продление пребывания на 20 дней. Разрешение ему дали.
… 31 июля 1940 года. Офис японского консульства в Каунасе. Чиунэ Сугихара сидит за своим столом и ждет ответа из министерства на очередной запрос по транзитным визам.
Секретарь консульства приносит телеграмму, которую Сугихара читает вслух:
CONCERNING TRANSIT VISAS REQUESTED PREVIOUSLY STOP ADVISE ABSOLUTELY NOT TO BE ISSUED ANY TRAVELER NOT HOLDING FIRM END VISA WITH GUARANTEED DEPARTURE EX JAPAN STOP NO EXCEPTIONS STOP NO FURTHER INQUIRIES EXPECTED STOP (SIGNED) K TANAKA FOREIGN MINISTRY TOKYO
– Чиунэ, – от окна зовет его Юкико, – подойди сюда, пожалуйста. Посмотри.
За окном – огромная молчаливо ожидающая толпа. Кажется, что люди с надеждой смотрят прямо в глаза Сугихаре.
– Чиунэ, там дети.
– Да. Но у нас тоже дети. Неподчинение приказу МИДа может стоить мне карьеры. А если информация дойдет до нацистов, то и жизни всей нашей семьи.
– Чиунэ… Посмотри туда…
Сугихара резко отворачивается от окна и говорит секретарю:
– Вольфганг, откройте двери, пожалуйста. Мы начинаем прием документов на визы.
С 31 июля до 28 августа, пока не кончилось разрешение на пребывание в Каунасе, японский вице-консул Чиунэ Сигухара подписал 2139 транзитных виз. Когда кончились бланки виз, в ход пошли листы белой бумаги.
Многие беженцы не имели всех необходимых документов для формального получения визы. Большинство из них не имело требуемой для визы суммы денег. Некоторые не имели вообще никаких документов. Сугихара подписывал всё.
Ежедневно он работал по 12-16 часов, не отрываясь даже на еду. Когда уставала правая рука, Юкико массировала ему плечи и пальцы.
Толпа людей не уменьшалась. 28 августа Сугихара подписывал последние визы из окна поезда, покидающего Каунас.
Поскольку одна виза выдавалась на семью, невозможно сейчас точно сказать, какому количеству людей он помог. Ориентировочно называют цифры от пяти до десяти тысяч человек.
Во время войны Сугихара работал в японских консульствах в Кёнигсберге, Праге и посольстве в Берлине. Конец войны застал его в Бухаресте, где он сам и его семья были арестованы советским армейским командованием и отправлены в лагерь для таких же заключенных дипломатических работников с семьями в Румынии, где они провели полтора года.
В 1947 семья Сугихары вернулась в Японию, повторив путь еврейских беженцев из Европы в Азию: по Транс-Сибирской железной дороге через всю Россию и через порт Находка – в Японию.
В Японии, однако, Сугихару никто не ждал. Его уволили из министерства иностранных дел. Формально – по сокрашению штатов. А неофициально ему было сказано, что за самоуправство во время “литовского инцидента”. Причем, уволили с “волчьим билетом”, так, что устроиться на работу ни в одно государственное учреждение он не мог.
Для семьи Сугихары наступили трудные времена.
Они осели в городишке Фуджисава, префектура Каназава. Сугихара брался за любую работу. Но человеку в его возрасте и с его образованием найти хоть что-то приличное в то время практически не было возможности. Он работал почасовым переводчиком и репетитором, торговал электрическими лампочками вразнос, короче, изо всех сил пытался прокормить четырех сыновей. Но легче не становилось.
В том же году от рака умер третий сын Сугихары, Харуки. Даже на достойные похороны денег не было. Но, по воспоминаниям Юкико, Чиунэ никогда не жаловался на правительство или министерство, лишившее его возможности жить достойно. И никогда не рассказывал никому о том, что ему обязаны жизнью более 6 000 человек.
В 1960 году Сугихара, наконец, получил неплохую работу в торговом представительстве частной компании в Москве. Ему пришлось поменять имя на “Сугивара Сенпо”, чтобы советские власти не распознали в нем того активного молодого сотрудника японского посольства в Маньчжурии, который помог своему правительству неплохо заработать на сделке. В сущности, Сугивара Сенпо – это просто другое прочтение тех же иероглифов имени Сугихара Чиунэ.
…1968 год. Сугивара Сенпо вышел из торгового представительства Японии в Москве и остановился на крыльце закурить.
– Мистер Сугихара? – раздалось сзади.
Сенпо обернулся. На него внимательно смотрел средних лет мужчина явно еврейской внешности.
Мистер Сугихара? – повторил он, – Я ведь не ошибся? Вы – Сугихара Чиунэ, вы работали японским консулом в Каунасе в 1940-м?
Мужчина лихорадочно шарил глазами по лицу Сенпо.
– Да…
– Мистер Сугихара! – мужчина вдруг бросился к Сенпо и схватил его за руку. – Меня зовут Иегошуа Нишри. Вы вряд ли помните меня, я тогда был совсем мальчишкой. Вы спасли жизнь моей семье! Мы ищем Вас уже больше двадцати лет! На все наши запросы в Токио либо не отвечают вовсе, либо говорят, что такого человека нет. Мистер Сугихара, пожалуйста! Моя семья будет счастлива видеть Вас!
Иегошуа говорил правду: с самого конца войны те, кого когда-то спас Сугихара, объдинились в поисках японского дипломата, рискнувшего своей судьбой и жизнью для спасения тысяч людей. Японское правительство отказывалось сотрудничать с организацией “Спасенные Сугихарой” и не давало никаких сведений о судьбе бывшего консула. И только спустя четверть века совершенно случайно экономическому атташе посольства Израиля в Токио удалось «вычислить» Сугихару и найти своего спасителя.
В 1969 году Сугихара Чиунэ посетил Израиль. Он сам и вся его семья стали почетными обладателями пожизненной визы в Израиль. Его дом в Фуджисаве теперь постоянно наполняли письма и приглашения от благодарных людей.
Семья Сугихара на вечере памяти Юкико Сугихары. Крайний слева – Чиаки Сугихара (второй сын), рядом – младший Нобуки Сугихара. Нобуки уже много лет живет в Израиле и его дети благополучно переженились с потомками тех, кого когда-то спас их дед…
В 1985 году Институт Катастрофы и героизма европейского еврейства «Яд ва-Шем» в Иерусалиме присвоил Сугихаре Чиунэ звание “Праведника народов Мира”. Сам Чиунэ был уже слишком болен и слаб, чтобы ехать на церемонию награждения. Вместо него в Израиль отправились жена Юкико и старший сын Хироки…
Он умер 31 июля 1986 года и похоронен на городском кладбище в Фуджисаве.
Жена Юкико пережила его на двадцать с лишним лет. Умерла она в прошлом, 2008-м году, 8 октября, в возрасте 94 лет. И похоронена вместе с мужем и двумя сыновьями (старший сын умер незадолго до смерти матери).
Знаете, что мне кажется самым удивительным в этой истории?
Сам Сугихара, конечно же.
Его часто называют самураем. Но это не так. Он не был самураем ни по происхождению, ни по положению. Да, его мать, Ятсу Сугихара (урожденная Иваи), была из небогатой самурайской семьи. Но в Японии сословие сына определяется сословием отца. Он не был самураем. Но до конца своих дней он оставался самим собой. Не предав себя ни ради карьеры, ни даже ради сохранения своей жизни. И поступая по велению совести, а не по указам начальства.
Чиунэ сполна заплатил за это.
Соседи Сугихары в Фуджисаве узнали о том, кем он был и как много сделал, только после его смерти, когда на похороны праведника прибыла делегация во главе с послом Израиля в Японии.
И только 24 марта 2006 года МИД Японии официально принес извинения вдове Сугихары за увольнение ее мужа. Впрочем, “ничего личного, это было действительно сокращение штатов”.
«У евреев, которых я видел в то время, не было ни гражданства, ни паспортов. То были беженцы из Европы, понурые и подавленные, и у некоторых в безучастных глазах читалось все одиночество людей в изгнании…»
Пятнадцать лет назад эти слова написал в юбилейном школьном альбоме выпускников престарелый японец Тацуо Осако. Восемь лет спустя Осако умер — скромный и ничем не примечательный отставной чиновник, чуть не дотянувший до девяноста. Впрочем, дальше наш рассказ развивается совсем не по-гоголевски, а скорее по-кавабатовски, потому что у Осако был подчиненный по имени Акира Китадэ. Он отнюдь не считал малозаметного служащего Национальной туристической организации Японии персонажем таким уж безынтересным. И даже задумал написать о нем книгу.
А началось все с того, что в один прекрасный день Китадэ узнал, чем занимался его начальник во время Второй мировой войны. А занимался он странным для человека из страны «Оси» делом: помогал спасать евреев.
Разбирая бумаги Осако после его смерти, Китадэ нашел старый дневник, а в нем десятки фотографий еврейских беженцев. Некоторые были надписаны на немецком, польском, французском и даже норвежском языках…
«С наилучшими пожеланиями моему другу Тацуо Осако. И. Сегалов. 4 марта 1941 года», — гласила одна из надписей на французском. На обороте другого снимка, изображавшего хорошенькую серьезную девушку, было написано по-польски: «На память обаятельному японцу. Розла».
Фотографии настолько потрясли 66-летнего Китадэ, что он поклялся найти выживших беженцев или их потомков и увековечить память Осако. С тех пор он успел связаться с израильским посольством и мемориалом Катастрофы «Яд Вашем» в Иерусалиме, побывать в Мемориальном музее Катастрофы в Вашингтоне и дать множество интервью. Пока что ни один человек не откликнулся.
Дневник потряс не только Китадэ — даже дочери Осако не знали о существовании фотографий. «Мы с сестрой никогда и ничего об этом не слыхали, — говорит его дочь Миэ Кунимото. — Он был не из тех, кто любит говорить о прошлом».
Будь Осако поразгорчивей, он поведал бы поразительную историю. Она привела бы нас в Каунас, где в 1940 году в должности вице-консула Японии служил профессиональный дипломат Тиунэ Сугихара. Каждый день он видел сотни еврейских беженцев из Польши и литовских евреев, приходивших в двухэтажный домик консульства в надежде на визу. Некоторые падали перед Сугихарой на колени и пытались целовать его ботинки. Но инструкции из Токио были недвусмысленными: транзитные визы в Японию могли получить лишь те, кто располагал достаточными деньгами, соответствовал определенным иммиграционным критериям и имел на руках визу в страну назначения.
Голландский консул в Литве Ян Звартендейк с готовностью выдавал беженцам документы о том, что они следуют в колонию Кюрасао, куда визы не требовались. Советские дипломаты согласились пропустить беженцев на Дальний Восток. Дело было за Японией. Сугихара знал, что время поджимает. Советские власти, аннексировав Литву, велели всем иностранным дипломатам убираться восвояси. Сугихара сумел договориться о месячной отсрочке. И затем, совершив неслыханный для японского чиновника акт неповиновения, начал самовольно выдавать визы.
Он работал по двадцать часов в сутки. Перед отъездом вместе с женой Юкико всю ночь выписывал визы. Он выписывал визы в автомобиле по дороге на вокзал и в купе поезда, выбрасывая их из окна. Когда поезд тронулся, он в отчаянии бросил в толпу пустые визовые бланки с печатью консульства и своей подписью.
Много лет спустя у Сугихары спросили, зачем он спасал евреев и рисковал своей карьерой. «Не вижу ничего плохого в том, чтобы спасти много жизней, — ответил он и процитировал самурайскую пословицу: — Даже охотник не убивает птицу, которая ищет у него спасения».
По различным оценкам, Сугихара спас от шести до десяти тысяч человек. После войны «японский Шиндлер» был уволен с дипломатической службы, бедствовал, продавал вразнос лампочки, позднее много лет проработал в Советском Союзе на невзрачной экспортной должности. В 1985 году Израиль признал Сугихару «праведником мира». Ныне ему ставят памятники и называют его именем улицы.
А что же беженцы? Их везли поездами через весь Союз (билет, кстати, стоил раз в пять больше обычного) и высаживали во Владивостоке. Оттуда японские суда доставляли беженцев в Японию через в порт Цуруга. На борту евреев встречал улыбчивый Осако, работавший тогда в Японском туристическом бюро. Эта организация помогала беженцам и раздавала им средства, собранные американскими евреями. Зимой 1940-1941 года Осако не менее 20 раз пересек бурное Японское море, сопровождая беженцев. И, судя по отзывам, он не просто сопровождал их, выполняя свою работу, а принимал участие в судьбах людей: ведь многое зависело от того, насколько чиновник был готов закрыть глаза на неправильно оформленные документы, а то и вовсе на их отсутствие.
«Сугихару чтят по всему миру, но в великих деяниях господина Сугихары участвовали многие люди, невидимо работавшие в его тени, — говорит Китадэ, бывший подчиненный Осако. — Мне хочется, чтобы люди узнали о том, что сделал господин Осако».
Если беженцам удавалось — не без помощи неравнодушных людей, денег и, возможно, провидения — добраться до Японии, здесь их ждал сравнительно теплый прием: страна, совершившая немало военных преступлений, в «еврейском вопросе» решительно отказывалась уступать нажиму Берлина.
«Я человек, ответственный за альянс с Гитлером, но я не обещал, что в Японии мы будем проводить в жизнь его антисемитскую политику. Это не просто мое личное мнение, это мнение Японии, и я без всяких угрызений совести готов объявить его всему миру», — заявил министр иностранных дел Японии Мацуока Ёсукэ на встрече с еврейскими бизнесменами в конце 1940 года.
Существует несколько объяснений японской политики. Некоторые говорят о благодарности за давешний огромный заем, который предоставил Японии во время русско-японской войны еврейский банкир из США Якоб Шиф. Другие — о надеждах на еврейские деньги. Или, быть может, японские правители вспомнили о самураях и птицах.
Поскольку на руках у еврейских беженцев были лишь фальшивые «визы» в Кюрасао или голландскую Гвиану (сегодняшний Суринам), им пришлось вновь обивать пороги иностранных консульств в Иокогаме, Кобэ и Токио. До вступления Японии в войну с США несколько тысяч беженцев сумели эмигрировать. Уезжали в Канаду, Соединенные Штаты, Новую Зеландию, Австралию, Бирму, в Палестину, в Латинскую Америку — словом, в любую страну, доминион или колонию, готовую выдать визы.
Остальных летом и осенью 1941 года японцы депортировали в гетто Шанхая в оккупированном Китае, где уже жили десятки тысяч евреев. В гетто, несмотря на все тяготы, не проводилась политика репрессий или геноцида, и большинство его обитателей пережили войну.
Среди них, вероятно, были и те, чьи пожелтевшие фотографии десятки лет хранил Осако, скромный отставной чиновник.
10 ноября 2010
Еще отрывки из свежей статьи Игоря Мельникова от 21.11.2015 на белорусском из газеты «Новы час»: “Японский консул, который спасал белорусских евреев”
Те, кого спасли
Среди тех, кто летом-осенью 1940 года получил японские визы, было много уроженцев Беларуси. Яков Банай родился в марте 1920 года в Барановичах. В 1938 году он окончил гимназию и поступил в Вильнюсский университет. В 1940 году он получил японскую визу от Тиунэ Сугихары и через Турцию выехал в Палестину, где стоял у истоков создания еврейских вооруженных формирований, а позже и Армии обороны Израиля. Лео Меламед родился в 1932 году в Белостоке в семье учителей. В начале Второй мировой войны его семья переехала в Литву. Летом 1940 эти польские граждане получили транзитную визу в Японию и в 1941 году оказались в США. Лео Меламед сделал отличную карьеру как юрист и торговец биржевыми фьючерсами.
В 1906 году в Волковыске родился израильский политик и юрист Зорах Вархафтиг. В сентябре 1939 года его семья бежала в Литовскую республику, а позже, благодаря визам, полученным от японского вице-консула, польские граждане через Японию оказались в Канаде. В 1947 году Зорах Вархафтиг переехал в Палестину, а в 1949 году был избран в первый израильский Кнессет. Уроженец Волковыска был одним из тех, кто подписал Декларацию независимости Государства Израиль.
Визы, выписанные Тиунэ, спасли жизнь десяткам студентов одного из наиболее известных на белорусских землях еврейских религиозных учебных заведений – иешивы в Мире. Осенью 1939 года ее учащиеся и преподаватели переехали в Вильнюс. Когда Литва вошла в состав СССР, евреи из Мира начали искать возможности уехать. Им на помощь пришло консульство Японской империи. После получения транзитных виз осенью 1940 слушатели иешивы, через территорию СССР, выехали в Шанхай, где жили до 1947 года. После войны Мирская иешива разделилась на две части: одна группа студентов выехала в Бруклин (США), вторая – в Иерусалим (Израиль). Такое положение дел сохраняется до сегодняшнего дня.
Побег от большевиков
О том, как польские граждане еврейской национальности получали японские транзитные визы, рассказывает в своих воспоминаниях уроженец Лиды Самуил Манский. В начале Второй мировой войны он не был мобилизован в Войско Польское, а позже, после прихода Красной Армии в Западную Беларусь, даже успел послужить в народной милиции. Однако аресты «польского контингента», которые начались вскоре после присоединения к БССР, испугали семью, и они решили выехать в Литву.
Вот как Самуил Манский описывает те события: «В августе 1939 года мы были зарегистрированы на получение эмиграционных виз в Посольстве США в Варшаве. Мой отец уехал работать за океан в 1937 году. Позже американские власти дали ему возможность забрать к себе семью. Однако после начала войны мы уже не могли выехать в США к отцу легально. Тогда мать решила переехать из Лиды в Эйшишки – местечко, которое до войны было в составе Второй Речи Посполитой, а позже перешло литовцам. Там у нас были родственники, и через них мы хотели «вырваться» в Штаты. Мать начала искать людей, которые перевели бы нас через границу. Мой дядя и его семья решили тоже идти в Литву. Пока мы готовились к бегству, аресты НКВД в Лиде продолжались. […] Я был милиционером и хорошо знал расписание пограничных патрулей. Мы перешли границу утром и направились к дому на окраине Эйшишек. Однако там нас ждали литовские пограничники. На мне были польские офицерские сапоги и отцов военный ремень, и литовцы подумали, что поймали польского офицера. Но мы откупились, заплатив пограничникам 100 американских долларов. […] Позже я поехал в Вильнюс и начал готовиться к эмиграции в Палестину. […] В июне 1940 года Литва стала частью СССР, и мы снова оказались на советской территории. Скоро мы узнали, что японское консульство в Каунасе выдает визы в Японию людям, имеющим разрешение на выезд в другие страны. Мать, ее сестра и другие люди начали искать возможность получения японской визы. В Каунасе британский консул, который действовал от имени польских эмигрантских властей, 1 августа 1940 года выдал нам временные польские паспорта. Оттуда мать и ее сестра отправились в японское консульство с целью получить визу в голландскую колонию Кюрасао в Карибском море. 9 августа 1940 года японский консул Тиунэ Сугихара выдал визы».
За транзит платили валютой
Осенью 1939 года литовское правительство пыталось помочь польским гражданам еврейской национальности покинуть территорию Литвы. Для этого проводились переговоры с советскими дипломатами, чтобы получить разрешение на транзит через территорию СССР. В качестве одного из коридоров планировалось использовать порт в Одессе, однако Советы отказались от этого предложения литовцев. 29 марта 1940 года литовский МИД вновь обратился к Народному комиссариату иностранных дел с просьбой разрешить проезд через территорию СССР 5000 польских евреев. 21 апреля 1940 года заместитель наркома Владимир Деканозов обратился к своему шефу Вячеславу Молотову с письмом, в котором предложил разрешить беженцам проезд через территорию Советского Союза.
При этом чиновник отметил, что советская сторона могла бы заработать на этом деле 180000 долларов США. На то время это была очень значительная сумма. Однако Кремль ожидал. Летом 1940 Литва стала советской республикой, и ситуация с беженцами еще более ухудшилась. В этот момент начинает работать дипломатический тандем Звартендейк-Сугихара.
Кроме этого, японский вице-консул встретился с советскими дипломатическими представителями в Ковно и потребовал открыть коридор для польских беженцев через советскую территорию. В свою очередь, большевики убедили, что если польские граждане будут иметь японские визы, то Советы пропустят этих людей в Японию. 25 июня 1940 года Владимир Деканозов вновь озвучил «проблему польских беженцев» перед Кремлем, особенно подчеркивая, что «польские граждане обеспечены визами и деньгами». Наконец, на заседании Политбюро ЦК ВКП (б) 29 июля 1940 года было принято решение «позволить евреям-беженцам из бывшей Польши транзитный проезд через СССР».
Экскурсия в Мавзолей и поездки через Урал
О том, как происходил переезд польских граждан через советскую территорию, вспоминает в воспоминаниях все тот же Самуил Манский. «Советское государственное агентство «Интурист» проверило визы и начало готовить наш выезд. Оплату они принимали только в американских долларах, несмотря на то, что на территории СССР было запрещено иметь иностранную валюту. Бабушке было 82 года, она могла не выдержать такой долгой дороги, и было решено, что она останется в Эйшишках. […] Из Лиды приходили печальные новости. Многие знакомые были арестованы и высланы в Сибирь. Их обвинили в том, что они были «помещиками», «эксплуататорами» или «контрреволюционерами». Большевики наконец показали свое истинное лицо. […] В январе 1941 года мы выехали из Эйшишек в Вильнюс, где сели в поезд на Москву. В купе я попытался сесть так, чтобы меня никто не узнал.
В Москве нас поселили в очень хороший отель. Мы направились в посольство США, чтобы получить американскую визу. Но нам сообщили, что времени мало, чтобы обработать наши документы, поэтому их передадут в американское консульство в японском городе Кобе. Несколько дней мы провели в столице СССР. Метро, музей религии, мавзолей Ленина – это все мы увидели с гидами «Интуриста». […] Из Москвы мы выехали на Транссибирском экспрессе. Ехали рядом с Уральскими горами, через Челябинск и Омск. Перед Владивостоком мы проехали Биробиджан – еврейский район СССР. Я помню разговор с одним русским в поезде. Он сказал, что ему все равно, кто правит Россией – Сталин или царь. Главное, чтобы хлеб был на столе. Во Владивостоке нас обманули советские таможенники. Они забрали у моей матери золотые часы и дали ей справку. При этом таможенник сказал, что она получит часы, когда вернется в СССР. После того, как советские пограничники проверили наши документы, мы сели на японский пароход. В Японии мы были в феврале 1941 году. Это была сказочная страна с малыми домиками, цветами, чистыми улицами и очень вежливыми людьми», – отмечал он.
Позже жители Западной Беларуси переехали в Кобэ. В мае 1941 семья Манских наконец оказалась в Вашингтоне. Такой путь прошло большинство польских граждан еврейской национальности, которые в 1939-1941 годах пытались эвакуироваться из бывших восточных воеводств Второй Речи Посполитой.
Большевики ловят шпионов
Советские репрессивные органы стремились помешать подделке японских виз на территории советской Литвы. С осени 1940 НКВД разрабатывал дело под общим названием «фабриканты», которое касалась оформления выездных документов для польских граждан. При этом было арестовано несколько лиц и изъяты устройства для изготовления печатей и консульских документов. В феврале 1941 года в Вильнюсе чекисты арестовали Раймонда Раевского, у которого были обнаружены бланки паспортов и японских виз. Через него удалось разоблачить граждан еврейской национальности, которые заказывали документы на выезд в Японию. Арестованных обвинили в шпионаже и работе на английскую разведку.
— Я была воспитана в Варшаве как полька-католичка. Сегодня я в полной мере обрела мою еврейскую идентичность.
Было в этой истории что-то неназываемое, что-то для нас постыдное. Соседские дети говорили, что моя семья — уродливая, вежливые взрослые — что я похожа на испанку, а невежливые взрослые… те говорили другие слова. Я выросла в Варшаве, далеко от того маленького городка, из которого моя мама сбежала при первой возможности. Далеко от той улицы, где моя бабушка прожила всю свою жизнь, включая годы, когда она скрывалась в подвале. Это была улица, к которой принадлежала моя бабушка, как и её мать. Она принадлежала этой улице, которая была сердцем еврейского района. Бабушка принадлежала этой улице все последние полвека, когда мы были последними евреями на этой земле. Ещё до окончания войны, когда бабушка скрывалась, её крестили. И всю оставшуюся ей жизнь она стремилась найти свой дом, вернуться в прошлую веру и реальность.
Социо-культурное сообщество польских евреев, формально и неформально, но стремилось привнести смысл в те крохи, что остались от еврейской жизни. Когда я была маленькой, практически все, с кем дружила мама, были евреями. Это была безымянная сеть людей, которые сохраняли свои жизненные истории в ночных беседах, рассказывая их шёпотом. Их было немного, и у них была очень узкая, если только была, связь с позитивным смыслом их этнической, культурной или религиозной самобытности. Но и вне ощущения этой негласной связи они продолжали поддерживать друг друга, в том числе женщин, подобных моей матери — матери-одиночки из сельской местности Польши с болезненным ребёнком — недоношенной дочерью с больными почками.
В 1967-1968 гг. в Польше была развернута широкомасштабная антисемитская кампания. Ее возглавил первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии – ПОРП Владислав Гомулка. Эта позорная кампания привела к эмиграции из этой страны евреев, чудом уцелевших после Холокоста.
