Tag Archives: КГБ и шахматы

Альберт Капенгут. Из воспоминаний (ч.4)

Предыдущие части 1, 2,

Продолжаю делиться своими воспоминаниями о шахматной жизни в Белоруссии

(чтоб увеличить шрифт на обратной стороне обложки, кликните на нее)

Четырехлетняя работа над книгой подошла к концу, она уже в типографии и можно сосредоточиться на событиях в республике, как правило, оставшихся за бортом, хотя что-то, бесспорно дублируется, особенно в этом фрагменте о периоде 1971-73гг.

В сентябре 1971 года я успешно дебютировал в финале 39-г-о чемпионата СССР.

Подробнее главу из книги можно прочитать на сайте e3e5

Партия Капенгут – Балашов, 39-й ч-т СССР, Ленинград 1971г. откладывается

Как награду за ч-т предложили сыграть в традиционном матче с второй в мире в то время сборной Югославии в Ереване, причём его формула оказалась экспериментальной. Женщины на этот раз сражались отдельно в другом городе. 6 мужских (с 2 запасными) и 3 юношеские доски играли 6 туров по шевенингенской системе. Не придумали ничего лучшего, чем черные и белые дни.

Для акклиматизации нас вызвали на несколько дней раньше. Запомнилась прогулка со Штейном, когда Лёня с энтузиазмом доказывал нерациональность фишеровской расстановки в Модерн-Бенони с ферзём на е7. К этому времени культ будущего чемпиона набрал силу, и было любопытно, как трехкратный чемпион страны не боится “ни бога, ни чёрта”. К слову, я был не согласен с ним, и через несколько месяцев применил эту идею против Т. Петросяна, а потом ещё и ещё. В «Chess Base magazine» #107 я с удивлением прочитал в комментариях турецкого гроссмейстера С. Аталыка про этот план: «…is called Kapengut Benoni for some reason».

Л.Штейн, стоит Ю.Николаевский. 39-й ч-т СССР, Ленинград 1971г.

В свободный день нас возили на высокогорную базу Спорткомитета СССР в Цахкадзоре, построенную к Олимпийским играм в Мехико в 1968 г. Опрометчиво я посулил нашим гостям хороший банкет, памятуя кавказское гостеприимство, но увы… Драголюб Минич на обратном пути не выдержал: ”Я пьян, я пьян от этой кислой воды…” Жуткое впечатление у меня осталось от печей для экстренной сгонки веса. Внутри перед дверцей топки типа русской печи маленькая ступенька для рук и головы. Меня ещё долго преследовали ночные кошмары, как будто я лежу внутри.

Жили мы в гостинице “Ани”. Один шеф-повар обожал шахматы, и нас встречали как королей, а другому было наплевать, и его отношение передавалось официантам. После тура мы ужинали глубоким вечером, выбор был ограниченным, и Керес заказал глазунью, попросив для нее ложечку. Тот благополучно забыл, а нам не с руки было начинать кушать без него. В конце концов мы все-таки съели что-то, а ПП все ждал ложечку.

В партии с чемпионом мира среди юношей 1961 г. Бруно Пармой я применил интересную новинку, подготовленную ещё к прошедшему первенству страны, однако в какой-то момент сыграл неточно, и он сумел уравнять. Через полгода я поймал на эту идею Тукмакова и выиграл важную встречу для выхода в следующий чемпионат Союза

В №47 «64» за 1971 г. Айвар Гипслис написал: «Весь вечер зрители с большим вниманием следили за острой схваткой Марович – Капенгут. Уже в дебюте советский мастер пожертвовал две фигуры. Но в какой-то момент Капенгут сыграл не самым энергичным образом и упорной защитой белым удалось отразить грозный натиск…»

Немного об одной из своих лучших новинок.

В преддверии командного чемпионата СССР 1969 года в Грозном я организовал двухнедельный сбор под Минском, где в гордом одиночестве вникал в тонкости системы фианкетто Модерн Бенони. По количеству найденных идей эта вылазка стала «болдинской» осенью, естественно, моего масштаба. На базе привезенной со сбора тетради с анализом новых идей я решил подготовить статью, которая чуть позже была напечатана в «Шахматном бюллетене» № 7 за 1971 г., где я указывал эту возможность. Обычно в своих статьях я к каждой рассматриваемой партии только давал оценку и рекомендацию, но здесь попробовал также наметить пути развития инициативы за черных. Но, хотя на сборе я разработал вариант досконально, мне было жалко публиковать его, и я ограничился общей фразой: «Возможно, игру черных в какой-то момент можно усилить» – правду, только правду, но… не всю правду! Это постоянная проблема для активных игроков: что-то нужно оставлять… на потом.

Напряженнейшая партия была отложена. Я просил помочь с анализом официального тренера нашей команды Славу Осноса, но он объяснил, что в его обязанности входит только помощь Корчному. Через несколько лет мы жили в одном номере, и я мог оценить его остроумие. Например, по поводу присвоения звания «заслуженный тренер РСФСР» после их расставания он заметил: «Алименты на Корчного». Перед партией с Наной Александрией он, теряясь перед интересной женщиной, свел подготовку к просмотру в зеркале разных вариантов одежды. Окончательно разозлившись на себя за это: «Разрядился, как петух», он так и не мог сконцентрироваться и проиграл.

В итоге я анализировал с нашей молодежью – Белявским и Аршаком Петросяном, игравшими на юношеских досках. Саша нашел этюдное решение, к сожалению, за моего соперника.

После официального заключительного банкета в ресторане часть народа поднялась к югославам в люкс. Я практически не пил, но мне было интересно пообщаться с корифеями в неформальной обстановке. Матанович предложил сотрудничество с “Информатором”, а потом поинтересовался, почему закрывают “Шахматную Москву”. Я рассказал версию об обзоре выступления чемпиона мира перед дипломатами, когда Спасский заметил: “Советский рынок пуст, поэтому наши гроссмейстеры предпочитают ездить за рубеж”. Возможно, цензор подумал о нехватке турниров, но, конечно, нашлись доброжелатели, обратившие внимание соответствующих органов. Я прокомментировал, что, может, и не стоило “дразнить гусей”. Тут же сидевший рядом, казалось, отключившийся Корчной неожиданно встрепенулся и высказал глубокую мысль: “Ты не прав. В наше время каждый должен фрондировать, насколько может себе позволить. Иначе быстро закрутят гайки”. Спустя полвека, подготавливая рукопись к печати, я узнал, что причиной послужило письмо в ЦК Тиграна Петросяна.

В начале 1972 года я увлекся идеей шахматного кинолектория. С письмом от Федерации я договорился с директором кинотеатра «Новости дня» на ул. Энгельса о показе заказанных им в Госфильмофонде лент о матчах Ботвинника, «Вечно второй» о Кересе, «Большие сражения на маленькой доске» – о недавно прошедшем чемпионате СССР в Ленинграде. Гвоздем программы стала одна из новелл фильма «Семь шагов за горизонт», где Таль дает сеанс вслепую. Условием директора был выкуп всех мест в зале на 4 вечера, естественно, за мой счет. Пришлось развернуть бурную активность, обзвонить массу народа, в результате на руках осталась лишь незначительная часть билетов. Мне обеспечили микрофон и по ходу просмотра я кое-что комментировал, вызывая дополнительный интерес, особенно, когда моя физиономия мелькала на экране.

Михаил Таль в научно-популярном фильме “7 шагов за горизонт” (Киевнаучфльм, 1968 г.)

Конечно, эта свистопляска на пару недель оторвала меня от подготовки. В 1972 г. в преддверии Всесоюзной шахматной Олимпиады в Вильнюсе проходил традиционный матч-турнир столиц Прибалтики и Белоруссии. Рига приехала основной сборной республики без А. Гипслиса. Когда мы встретились в первый день до жеребьёвки, Таль был в гриме прямо с Ленфильма, где пробовался на роль главного героя в фильм “Гроссмейстер”. Регламент был жёсткий, партии доигрывались с перерывом в пару часов.  При встрече он предложил ничью любым цветом в случае, если жребий сведёт нас в этот вечер, но подчеркнул, что речь идёт только о дне приезда. После откладывания мы пошли покушать, но в одном из лучших вильнюсских ресторанов для нас не нашлось мест. Мы попросили Микенаса позвонить, после чего нас накормили.

Миша, привыкший к своей исключительности, всегда очень болезненно воспринимал подобные моменты, они выбивали его из колеи, внутренняя реакция на такие ситуации зашкаливала. Вот и сейчас в очередной раз любимец миллионов меня поразил – он не мог вспомнить позицию с Микенасом, отложенную два часа назад! Но не всегда же в борьбе за возврат трона его будут окружать тепличные условия!

В последнем туре победитель матч-турнира определялся во встрече Латвия – Белоруссия. Я играл белыми с Талем. За два года моей службы в армии в Риге, куда я был переведён приказом министра обороны, мы сыграли, я предполагаю, несколько тысяч партий в блиц. Ещё после предыдущей встречи в 39-м чемпионате страны, где его первый ход был 1.g3, Миша сказал, что не хотел встревать со мной в теоретическую дискуссию. Сейчас выбор старинного варианта Рио-де-Жанейро говорит о том же. Тем ни менее мне нравилась моя позиция. Примерно в этот момент я перекинулся парой слов со своим приятелем по двухлетнему пребыванию в Риге Толиком Шмитом, игравшим рядом на второй доске, и выразил недоумение Мишиным выбором дебюта. Тот прокомментировал слова экс-чемпиона мира на собрании команды о том, что, если матч будет складываться хорошо, он сделает ничью, и посоветовал не упускать шансы. После 18 ходов я сыграл

 

19.Nf6+!? Трудно удержаться, чтобы не дать такой шах Талю, однако, поразмыслив в этой позиции через ход, я понял, что ради «красного словца» – эффектного хода – продешевил, забрав качество. (Впрочем, это я перенял у своего оппонента, иногда злоупотреблявшего «красотой»). Сейчас не так просто наметить план. В лагере чёрных нет заметных слабостей, поэтому сначала надо разменять тяжёлые фигуры, чтобы активизировать короля. Но это не так просто сделать.

Когда-то, по-моему, на 39-м чемпионате СССР, после успешного старта, кто-то из журналистов спросил меня, в чем разница между сильным мастером-финалистом и гроссмейстером. Немного задумавшись, я ответил, что в отдельных компонентах он может не уступать, но привел пример – позиционная жертва качества. Безусловно, мастер понимает рациональность подобного решения, но в нем сидит неуверенность в своей технике для дальнейшего поддержания равновесия. (Естественно, речь идет о начале 70-х, когда число гроссов только перевалило за двадцатку.) Однако и титулованным не просто в течение длительного времени поддерживать баланс. Все же, к 60-му ходу мне удалось реализовать материальный перевес. Как следствие, белорусская команда обогнала латвийскую, а в турнире первых досок я оторвался на 2 очка из трёх партий.

Когда я рассказал об этом своему другу, автору книги «Математика на шахматной доске» Жене Гику, он тиснул на одном из сайтов этот эпизод как задачку, но для «красного словца» заменил Микенаса и Лудольфа на Кереса и Штейна, вызвав нездоровую дискуссию.

Через месяц на Всесоюзной олимпиаде Миша отреваншировался в решающем матче  полуфинала и мы не попали в первый финал. По сравнении с предыдущим командным турниром наш состав сильно омолодился. Из ветеранов остались только Вересов, в качестве запасного сыгравший только одну партию, и Ройзман на 7-й доске.

Первой напряжённой встречей в Москве стала острейшая партия с Петросяном, завершившаяся вничью. Тигран был очень расстроен, но, когда я имел глупость показать при зрителях выигрыш после 28. Nd3!! (он не видел этого хода), то по-настоящему разозлился. Если раньше при встрече мы мило улыбались и обменивались рукопожатием, то после этого он старался меня не замечать, а в крайнем случае сухо кивал. Но, поскольку мы через 2 года играли вместе за «Спартак», прежние отношения восстановились.

Запись партии Тиграном Петросяном. Видно, как он нервничал в конце

Январёв в своей книге писал: “Что и говорить, обидная ничья, но, как ни странно, она сыграла в творческой судьбе Петросяна положительную роль. После того, как в 1969 году его многолетнее сотрудничество с Болеславским прекратилось, Петросян как действующий гроссмейстер нуждался в обновлении дебютного репертуара, в притоке свежих идей. Именно партия с Капенгутом (прямо Петросян об этом не говорил, но упоминал 1972 год) послужила толчком к такому обновлению.”

Во втором финале запомнилась партия с Кересом. В какой-то момент я пожертвовал пешку, но Пауль Петрович прошёл мимо сильнейшего продолжения, и игра выровнялась. Я предложил ничью, он принял. Начали смотреть, лидер эстонской команды предположил, что в заключительной позиции у него получше. Я возразил: “Если бы я хоть на секунду предположил, что у меня похуже, я никогда не посмел бы предложить Вам ничью”. Он мило улыбнулся и согласился с моей оценкой.

Я не оставил себе копию, не сомневаясь, что она появится в бюллетене, но неожиданно редакция пропустила партию лидеров. Спустя несколько лет уговорил своего приятеля Иво Нея поискать её в архиве Кереса. В 1990 г. в Литве Гельфанд готовился к матчу претендентов с Николичем. Саша Хузман попросил посмотреть эту партию и с удивлением обнаружил, что моя идея осталась новинкой 18 лет спустя.

Повеселю читателей забавным эпизодом. В тот день я играл с Борисенко на отдалении от главного финала, где Гуфельд применил с Полугаевским мою разработку, но комизм ситуации был в том, что они оба не слишком хорошо помнили эталон.

Еще в 1961 году, когда я увидел новинку Левы в партии со Штейном, в голову пришла любопытная жертва пешки. Самое забавное, пролежавшая 7 лет идея пригодилась во встрече с учителем: мой тренер включил анализ нашей партии в монографию, изданную в ГДР. Через несколько лет я в очередной раз поймал на вариант своего приятеля Володю Тукмакова, не читавшего свежую работу мэтра. Как сказал мне Ясер Сейраван: «Гроссмейстеры книг не читают, они их только пишут!». Полугаевский в статье “Жаркие дни в Ростове” в №11 спецвыпуска ЦШК “Международные встречи” на стр.14-15 подробно остановился на дебюте этой встречи и, разочарованный, написал после 22-х ходов “… и здесь соперники неожиданно согласились на ничью, что, откровенно говоря, не делает им особой чести”. (Последний ход я сделал не лучший и предложил ничью, а Володе стоило нервов понимание, что очередной раз влетел на мою разработку).

В те времена еще не считались зазорным разговоры во время тура и вот, подбегает, запыхавшись, наш толстяк и сходу: “Какой порядок ходов был у тебя с Тукмаком?” Поскольку он всегда оставлял для меня повод сердиться на него, я не торопился отвечать и процедил один ход. На горизонте показался Полугаевский, и Эдик помчался за доску. Лева начал издалека: “ Знаешь, Алик, я погорячился, когда писал статью. Ты извини! А что у тебя дальше было?” Замаячила фигура Гуфельда, и лидер команды России отправился восвояси. Эти забеги продолжались ещё пару ходов – я получил удовольствие от таких мизансцен.

Ещё эпизод. Мы жили в гостинице “Останкино”. За несколько часов до последнего тура, в котором Белоруссия встречалась с Арменией, ко мне в местном ресторане подошел Карен Григорян и начал жаловаться, что у него не осталось денег на дорогу домой. Я отдал ему оставшиеся талоны на питание. Он тут же предложил ничью без игры сидевшему вблизи Купрейчику и на одолженные “на дорогу” заказал водку. Виктор последовал его примеру. Перед началом тура мы с Ваганяном уже сидели за своим столиком и услышали, как подошедший Карен, снимая пиджак, громко произнес: “Никаких ничьих”. Я подумал, что Григорян маскирует свои намерения перед командой, и был шокирован, когда он разгромил “не вязавшего лыка” белоруса. В результате мы проиграли матч и отстали на пол-очка от Эстонии, выигравшей второй финал. Лучше всех в команде сыграли Юферов (5-я доска, 6,5 из 8) и Костина (1-я девичья, 6 и 8).

Через несколько лет на первой лиге чемпионата СССР, где было запрещено соглашение на ничью до 30-го хода, Рашковский в цейтноте Клована предлагает ничью, но нужно сделать кучу ходов. “Как?” – шепчет на сцене тот. Нёма диктует. “А может, так?”. “Ян, я же не Карен!” Тут же последовал предложенный Нёмой вариант.

После шахматной Олимпиады СССР раздался звонок гос. тренера гроссмейстера Антошина, предлагающего заменить утверждённый для меня в плане спорткомитета страны за попадание в десятку на ч-те турнир в Нови-Саде на Кечкемет (Венгрия). В то время Югославия по оформлению была приравнена к капстранам, да и призы были соответствующими. Он дал понять: если документы на осеннюю поездку не будут готовы, то я останусь «на бобах». Худшие опасения косвенным образом подтвердились. Мне предоставили место в специализированной туристической группе на Олимпиаду в Скопле осенью, однако выезд «зарубили». Я понял – «Доктор Живаго» закрыл кап. страны надолго. Только в разгар перестройки я сумел опять посещать их.

Вторым участником от нашей страны оказался Суэтин, сразу предложивший перемирие на время турнира, хотя я и не считал себя в состоянии войны с ним. Он, очевидно, имел в виду период моего возвращения из армии, когда он, в качестве председателя республиканской федерации, возможно, опасаясь потенциальной конкуренции, старался представлять меня в глазах начальства в чёрном свете. Я поставил себе программу-минимум – выполнить норму международного мастера, однако это очень сковывало, я не мог максимально сконцентрироваться, не был приспособлен играть с оглядкой, что иногда приводило к легкомысленным решениям. На банкете после закрытия молоденькая девушка-демонстратор подошла и, тщательно выговаривая слова, произнесла: “Мой папа – советский офицер”. Холодный душ – напоминание о событиях 1956 года.

В августе в Одессе в полуфинале очередного зонального чемпионата СССР безусловным фаворитом был Штейн, однако приехавшая к отцу Женя Авербах спутала все карты, и Лёня даже не попал в финал, правда, место в межзональном было гарантировано. Жить ему оставалось меньше года и, как мне говорил Миша Таль, она последней видела блестящего шахматиста живым.

Турнир проходил в шахматном клубе, возглавляемом Эдуардом Валентиновичем Пейхелем, колоритнейшей фигурой, о котором я был наслышан ещё со времён студенческих олимпиад от Ромы Пельца. Когда там же я был тренером Альбурта на международном турнире 1976 г. и требовалось решить какой-то вопрос, Лёва нервничал, объясняя, что он не может зайти в кабинет директора с пустыми руками.

Незадолго до конца полуфинала я увидел его в действии. Мой приятель Марик Дворецкий попросил помочь с анализом тяжелой отложенной против Тукмакова, сохраняющего шансы на выход, и я нашёл интересную идею с реальными шансами на спасение. Обрадованный Марик пошёл на пляж, и там его обокрали. Он обратился за помощью к Пейхелю, а при доигрывании не избрал найденный план. На мой вопрос, почему он не использовал анализ, смущенно ответил: “У тебя же всё равно лучший коэффициент и попадаешь в финал в любом случае”. В итоге Володя зацепился за выходящее место с худшим Бергером, и Федерация допустила его в чемпионат страны, откуда Тукмаков вышел в межзональный. Интересно, что ни один из квартета гроссмейстеров нашего полуфинала не прошёл отбор.

40-й зональный чемпионат СССР в конце 1972 г. в Баку был организован безобразно, даже не печатался бюллетень. После критики в центральной прессе слегка подсластили пилюлю, раздав участникам растворимый кофе, но и здесь “восточное гостеприимство” было на уровне Оруэлла – все равны, но гроссмейстеры равнее, а наиболее титулованные ещё круче. У Володи Савона появилась шутка:” Ты двухбаночный или трёхбаночный?”

Победитель 39-го ч-та СССР В.Савон и призер М.Таль, Ленинград 1971г. На 40-м ч-те они поменялись местами.

После первого тура я возвращался в гостиницу в приподнятом настроении – оценка отложенной с Альбуртом радовала. За несколько ходов до контроля, пожертвовав пешку, я соорудил капкан для ферзя. Болеславский, сумевший ради меня вырваться на чемпионат от подготовки очередных переизданий своих дебютных монографий для ГДР, разделял оценку отложенной. Успокоенный результатом анализа, я уже собирался лечь спать, но тут ИЕ обнаружил парадоксальную возможность за белых. Посмотрели ещё, и мне стало не до сна. Любопытно, что Лёва и его тренер Игорь Платонов считали, что ничью должны делать чёрные. Однако жертва пешки была правильной, а ошибся я контрольным ходом. Весь анализ напечатан в “Шахматы в СССР” 1973 г., №2. Почти полвека спустя, рассказывая об этом, я включил модуль и, на глубине 48 полуходов, его оценка –5.18.

В первом ряду: А.Капенгут, Л.Альбурт, Е.Убилава, во втором: Г.Кузьмин и Е.Свешников. Одесса 1968г.

В следующей встрече с Зильберштейном прошёл дополнительную проверку вариант в системе Найдорфа, где незадолго до этого Спасский победил Фишера в матче на первенство мира. Детальный анализ нашей игры опубликовал Леонид Александрович Шамкович в статье “Жертвы, жертвы…”, “Шахматы в СССР” 1973 №3 стр. 3-6. В превосходно проведенной партии последним ходом я подставил ладью. Таль подошёл со словами: «Если во втором туре такое, то что дальше!?» Пришлось признаться Мише, что месяц назад похоронил мать и было не до шахмат. Вик. Васильев в «64» №47 за 1972 год написал: «А вот Капенгут допустил ошибку трагичную. Подставив в лучшей позиции ладью в партии с Зильберштейном, он прошёл в комнату участников и буквально свалился в кресло, выронив из рук книгу. Поднять её у него уже не было сил. Да, и в шахматах случается забивать мяч в свои ворота, и можно понять, каких страданий стоят такие ошибки…». В итоге вместо двух заслуженных побед досталось лишь пол-очка. После такого начала мне уже было трудно оправиться.

 М.Цейтлин, А.Капенгут, Л.Шамкович

В свободный день Тукмаков позвал Разуваева и меня в нелегальный ресторан. Его тёща лечила, если мне не изменяет память, сына владельца. Тот, безусловно, хотел нас угостить, но Володя чётко предупредил, что мы рассчитываемся сами. Забавно было смотреть на официанта, который не понимал, какие цены он должен называть гостям хозяина за браконьерскую осетрину на вертеле. Мой старый приятель Володя Багиров хмыкнул насчёт клички этого места – “Сортирный”.

После 8 туров единоличным лидером стал Васюков, но тут появился свежий “64” №48, где Вик. Васильев спрашивает его: “Скажите, почему вы часто расходитесь с партнёрами в оценке?” Он ответил: ”Может быть, потому, что я глубже оцениваю позицию”. Это интервью буквально взвинтило будущих партнёров, и Женя окончил турнир со скромным +2. Беглый анализ его результата поражает воображение – 9 из 10 белыми и только 2,5 из 11 другим цветом, причём 8 отложенных по ходу турнира, одна из них дважды.

Другим героем первенства стал чемпион страны среди юношей 1965 г. Миша Мухин. В 15-м туре в жутком цейтноте с Зильберштейном они отшлёпали, не считая, больше ходов, чем требовалось. Бдительный судья мастер Алик Шахтахтинский заметил, что флажок у Валеры упал, когда он делал 40-й ход, однако бакинец не успел их остановить. Позже за кулисами я случайно услышал, как главный судья Борис Баранов распекал подопечного за «несвоевременное» свидетельство, повлиявшее на турнирную гонку.

К сожалению, из-за двух, скажем так, сомнительных партий в последнем туре, алмаатинец не попал сразу в межзональный турнир, а матч-турнир он проиграл. Через несколько лет Миша умер молодым, так и не реализовав свой потенциал. 

Записывая грустные строки и оглядываясь на это, понимаешь, что мне ещё повезло. Казалось бы, рядовое событие, о котором сейчас расскажу, перевернуло мою жизнь, как я понял это лишь спустя несколько лет.

Весной 1973 г. в Москве собрали совещание тренеров высшей квалификации. Приехали и мы с ИЕ. Собрали весь цвет. Помню Кобленца, Эстрина, Ватникова, Столяра, одним словом, несколько десятков корифеев. Я не собирался выступать, но по ходу набросал несколько тезисов и за 10 минут выпалил их.

Начало 70-х

Сначала привлёк всеобщее внимание, заявив, что центр теоретической мысли перемещается на Запад. Помимо “Schach Archive”, с 1965 г. начал выходить в Белграде “Informant”, а с 1972 г. в Ноттингеме “The Chess Player”, и наши ведущие игроки предпочитают печататься там. Я предложил наладить обмен информацией внутри страны. Для этого обязать всех участников зарубежных турниров сдавать на пару дней для копирования турнирные бюллетени с партиями, распространяемые затем среди членов сборной. Начать работу над картотекой, используя опыт Латвии и Эстонии. Особое внимание призвал уделять рейтингу, в то время ещё не имевшему официального статуса, но уже несколько лет печатавшегося в Европе, спрогнозировав отставание, если не заниматься этим всерьёз.

Надо заметить, что кое-что из предложенного было реализовано, однако лишь спустя много лет. Верочка Стернина трудилась над картотекой. В середине 80-х стали ксерокопировать бюллетени. Однако я посягнул на святая святых: ведь реализация рейтинговой иерархии сужает возможности начальства “казнить или миловать” – распределять поездки!

Не случайно, после скорого введения рейтинга в документы ФИДЕ количество турниров для обсчёта не превышало 8, установленного международной федерацией бесплатного лимита, рационального для небольших стран, но не для лидера мировых шахмат. Наши чиновники этим виртуозно пользовались, сделав лимит священной коровой. Можно только догадываться, по какому принципу они отбирали эти турниры. Эдик Гуфельд мне как-то рассказывал, как, заинтересовав гостренера, ответственного за подачу материалов в ФИДЕ, удалось избавиться от обсчёта турнира, где он сыграл неудачно.

Перед полуфиналом очередного первенства страны во Львове я принял предложение двоюродного брата провести сбор в Нальчике. Он защитил докторскую в 30 лет и возглавлял отделение биофизики в БГУ. Когда ректор университета разогнал кафедру ядерной физики, профессор Габрилович не мог найти работу в Белоруссии и пришлось переехать на Северный Кавказ завкафедрой микробиологии и деканом медицинского факультета. В дальнейшем Изя стал членом-корреспондентом АМН. Попутно он поигрывал в шахматы, выполнил КМС и долгие годы возглавлял Кабардино-Балкарскую федерацию. Брат боготворил Болеславского и поселил нас у себя дома.

Член-корреспондент АМН. Председатель Кабардино-Балкарской федерации шахмат И. Габрилович

Как-то я ему пожаловался, что уже 5 лет отравляет жизнь постоянная усталость глаз, особенно во время турниров. Началось это во время Спартакиады профсоюзов 1969 года в Ленинграде, когда в полуфинале мне удалось обогнать Корчного. Врачи ничего не находили, кроме конъюнктивита, и всё сваливали на последствия армейского сотрясения мозга. Когда во Львове “сверление изнутри” вернулось, я не нашёл ничего умнее, чем заказывать капли с антибиотиком, которые довели меня до гноя из глаз. О нормальной игре не могло быть и речи.

Впоследствии я старался перед туром вести щадящий образ жизни, оберегал глаза от нагрузки как мог, но ничего не помогало. Схожие проблемы были у Юры Разуваева. Он пытался делать примочки из спитого чая. Настоящую причину я узнал только в 1982 г. в Сочи, где аспирантка, по-моему, Альбина Шумская, меряла кровоснабжение мозга членов сборной СССР, причём, в отличие от обычных реоэнцефалограмм по 4 точкам, она, по рекомендации своего руководителя-академика, меряла по 22! Популярно она объяснила, что по трем участкам, ответственным за зрение, ток крови значительно ниже нормы, а по четвертому получше, не всё равно недостаточно. Как с этим бороться, наша исследовательница не знала.  Хотя турнир я завалил, несколько хороших партий удалось сыграть.

Небольшой международный турнир в Люблине достался мне по плану республики, хотя подразумевался финал чемпионата страны. Так в Москве убивали двух зайцев, отчитавшись по двум линиям, выкраивая в распоряжение руководства лишнюю поездку для «своих». Проводили соревнования местные власти, но советские участники приезжали как гости Польской федерации – это вызывало различные недоразумения по дороге туда и обратно. Как-то по дороге в гостиницу с тура зашла речь о Цукерторте, родившимся здесь. Я слушал одним ухом и вдруг чисто рефлекторно напрягся, услышав: “Нет, он не был жидом, его отец был пастором“ (он крестился), однако тон и контекст исключали оскорбление. Будущий гроссмейстер Ян Плахетка ужасно разволновался, когда я напомнил о наших разговорах в 1968 г. о “социализме с человеческим лицом“. В Чехословакии так же, как и у нас, стали бояться за разрешение на выезд.

Случайно в Варшаве по пути домой я встретил их руководителя мастера Стефана Витковского с Мариком Дворецким. За обедом в русском ресторане “Тройка” в высотном здании Дворца культуры – подарке Сталина полякам, мне предложили поехать с Мариком в Поляница-Здруй – более респектабельный турнир, где можно было выполнить ещё один балл международного мастера, хотя достаточно и двух. Конечно, надо было ехать! Моего паспорта с визой для этого хватало. Но я знал, что вскоре будет конгресс ФИДЕ и боялся трудностей с предварительной, по-моему, за месяц, отправкой моего классификационного представления на конгресс. Конечно, можно привезти непосредственно на заседания, но для этого нужна добрая воля советского шахматного руководства, в наличии которой я сомневался.

 Дворец Культуры в Варшаве

Тем не менее, в опубликованных в “Советском Спорте” материалах конгресса, моя фамилия не значилась. Я тут же отправился в Москву. Председатель федерации Авербах, вроде бы хорошо ко мне относившийся после частых совместных прогулок по паркам Львова, констатировал лишь своё отсутствие на конгрессе, намекнул на незначительную роль и отправил к Батуринскому. Тот, в свою очередь, мямлил о приезде туда уже после рассмотрения классификационных вопросов и рекомендовал поговорить с Родионовым, представляющим там Союз.

Спустя полвека. А.Капенгут и Ю.Авербах. Флорида 2008г.

“Не солоно хлебавши”, я вернулся в Минск и попросил инструктора Спорткомитета БССР Евгению Георгиевну Зоткову отправить официальный запрос, оставшийся безответным. После повторного ей позвонили и рекомендовали больше не делать это. Я отправил документы в ФИДЕ заказным письмом с уведомлением о вручении. Через год после заявления о розыске мне выплатили компенсацию за “утерянное” письмо 11 руб. 76 коп. Написал также и Стефану Витковскому, но ответа не получил.

Осознание случившегося привело к мучительной боли изнутри, которую не удавалось погасить. Чтобы облегчить своё состояние, я твердил себе о месте евреев в этой стране, “всяк сверчок знай свой шесток”, и прочие банальные истины, но не отпускало. Я начал ломать в себе честолюбивые планы, подпитывающимися десятилетними успехами. Только, когда я сломал стержень уверенности в себе, стало полегче, но какой ценой… Я не мог мобилизовать себя за доской, а главное, исчезла способность максимальной концентрации, что я почувствовал, с треском завалив чемпионат республики, ранее выглядевший лёгкой прогулкой. Через десятые руки до меня дошло, что Батуринский распорядился выкинуть мои документы. Оказавшись на одном из туров Высшей лиги и разговаривая с друзьями в привилегированных местах, я встречал умоляющие взгляды администратора турнира Бори Рабкина, просившего меня уйти. Он прекрасно ко мне относился, но я увидел момент очередной взбучки ему от Батуринского, и до меня дошло.

Я не могу утверждать наверняка, но построил гипотезу, что на мое выступление на совещании, никак не затрагивающее директора ЦШК лично, кто-то обратил внимание, и, возможно, полковнику-прокурору пришлось оправдываться, за что и невзлюбил меня. Вряд ли это было указание КГБ. Учитывая мой характер, стоп-сигнал на дальних подступах к элите обошёлся ему малой кровью. Последующие остановки нежелательных талантов шли уже по проторенным тропам.

В книге «Профессия – шахматист» В. Тукмаков пишет о первенстве страны среди молодых мастеров 1970 года: «…у большинства спортивная карьера состоялась. Назову только имена будущих известных гроссмейстеров: Альбурт, Ваганян, Гулько, Джинджихашвили, Купрейчик, Разуваев, Романишин, Свешников, Тукмаков. Имена Дворецкого, Капенгута, Подгайца, почему-то гроссмейстерами не ставших, тоже хорошо известны.» Уверен, что автору этих строк прекрасно известно, почему!

Продолжение следует

Опубликовано 01.10.2023  12:49

Обновлено 02.10.2023  19:52

Другие материалы автора:

Альберт Капенгут об Исааке Ефремовиче Болеславском

Альберт Капенгут. История одного приза

Альберт Капенгут. Глазами секунданта

 

***

Вышла книга А. Капенгут “Теоретик, игрок, тренер” Цена: 1200 руб.

Количество страниц: 496

30.10.2023  17:29

P.S.

От редактора belisrael

Подробно о партии с Талем из традиционного матч-турнира столиц Прибалтики и Белоруссии, проходившего в 1972 в Вильнюсе, автор рассказал в материале Победа над Талем, опубликованом на сайте 28 января 2024

 

Альберт Капенгут об Исааке Ефремовиче Болеславском

От ред. belisrael

В продолжение опубликованных ранее материалов автора из готовящейся к выходу книги, предлагается несколько переделанная глава о Болеславском, в которой много белорусской специфики.

Фото автора – капитана команды Беларуси на Олимпиаде в Москве 1994 года в тренировочной форме с национальной бчб символикой, ныне признанной “экстремистской” 

Фото Болеславский на турнире претендентов 1950

Болеславский Исаак Ефремович (1919—1977) международный гроссмейстер. заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер СССР. 

«Для меня идеалом в шахматах всегда был стиль Болеславского. У кого еще из современных шахматистов так хорошо воедино слиты стратегия, тактика, логика и фантазия?». Под этими словами Светозара Глигорича, наверное, подписались бы многие крупные шахматисты.

В “64” за 1981г. №19 стр. 13-15 я написал: “И все-таки вряд ли ошибусь, если скажу. что вклад Болеславского в шахматы как теоретика еще более весом, чем его практические достижения”. На это Давид Бронштейн попенял мне в частном разговоре, что я не прав, ибо он был блестящий игрок, который был вынужден отказаться от больших нагрузок, как я знаю, по состоянию здоровья. Только поэтому своё гигантское дарование мой учитель посвятил развитию дебютной теории. Оценки ИЕ стали чуть ли не «священным писанием» для целого поколения шахматистов, а лучшей наградой для дотошных теоретиков было признание «Опроверг вариант самого Болеславского».

Человек другой генерации, Саша Белявский в своих мемуарах “Бескомпромиссные Шахматы” Москва 2004 стр. 28 написал: “Болеславский любил анализировать дебютную часть партии много больше, чем практически играть. Его анализы отличались добротностью, а книги по теории дебютов содержали множество оригинальных идей, оспаривающих выводы практики. Из общения с Болеславским я почерпнул методы работы над дебютами”.

Мне выпал счастливый жребий много лет работать с этим обаятельным человеком;  попытаюсь рассказать, каким его знал я. На молодых шахматистов, впервые увидевших минского гроссмейстера на Всесоюзных соревнованиях 60—70х годов, не производил сильного впечатления невысокий, полный, рано полысевший, молчаливый человек, который не расставался с видавшей виды старенькой тюбетейкой.  Как-то одна западная газета окрестила ее «ермолкой, похожей на среднеазиатский наряд». На людях все эмоции ограничивались восклицаниями: «Плохо дело!» да «Горе, горе!». Короткие реплики “пустое!» казалось, говорили о флегматичности, но Болеславского выдавали мятущиеся пальцы рук, по-пасторски сложенных на животе. Немногословие бессменного тренера сборной СССР вошло в историю, но все дискуссии заканчивались, когда он изрекал вердикт. Впрочем, аналогичная ситуация сопутствовало заседаниям республиканской Федерации.

Внешней замкнутостью, пассивностью Исаак Ефремович пытался скрыть легко ранимую натуру. При этом он тонко разбирался в людях, давал меткие оценки, хотя непрактичность его порой была поразительна. Среди близких Болеславский становился совсем другим, иногда даже язвительным. Случалось, он слегка подтрунивал над интеллигентнейшим Сокольским. Кочевал даже анекдот о нём, часами молча гуляющим во время турнира претендентов в Будапеште со своим тренером. В конце концов тот не выдержал: «Чудесная погода, Исаак Ефремович», и в ответ услышал: «Ну. и болтун же вы, Алексей Павлович!».

Большие друзья. они вместе переехали в начале 50-х годов в Минск, жили в одном доме. Сокольский был очень близок с Болеславским. Помню, с какой болью АП рассказывал мне, как ИЕ откликнулся на просьбу старого друга Дэвика Бронштейна, переданную через Вайнштейна, позволить ему догнать Болеславского в турнире претендентов 1950 г., где АП был секундантом своего соседа.

Встреча Болеславского и Бронштейна, 1950 г

Гена Сосонко в книге «Давид Седьмой» стр.40 писал: «Исаак Ефремович Болеславский в доверительной беседе с земляком и любимым учеником Альбертом Капенгутом рассказывал, что немного партий этого матча действительно игралось…». Пользуюсь возможностью сказать, что ИЕ никогда мне этого не говорил, а весьма вольная трансформация моих слов, сказанных в доверительной беседе «не для печати», не делает чести автору.

Вернёмся к старинному другу героя. К слову, они и обращались друг к другу – ИЕ и АП. Однажды в поздравительной открытке Сокольский написал: «Вы примите, о ИЕ, поздравления мае», и Болеславский долго посмеивался над приятелем, который продал грамматику ради рифмы. АП был, пожалуй, излишне сентиментален, и ИЕ часто подтрунивал над ним. Последним выступлением Болеславского был турнир памяти Алексея Павловича Сокольского (Минск, 1970 г)

Однако надо не забывать, что их переезд в Минск в начале 50-х по приглашению первого секретаря ЦК КПБ Н.Патоличева вызывал недовольство тех, кому они могли мешать. Адриан Михальчишин писал: «В начале 50-х белорусы переживали шахматный бум благодаря «старому партизану» Гавриилу Вересову – он перевел в Минск Болеславского, Суэтина и Сокольского!» Насколько я знаю, это заслуга известного журналиста Я. Каменецкого, более того, я был свидетелем нескольких стычек Вересова с Болеславским и Суэтиным, несколько раз он жаловался на них в ЦК КПБ.

Одним из недовольных был директор шахматного клуба А. Рокитницкий. Он всячески препятствовал учреждению в Спорткомитете БССР должности инструктора по шахматам, подчеркивая, что выполняет эти функции на общественных началах. Однако делал это заслуженный тренер БССР по шашкам на свой лад.

В 1964 г. на конференции Федерации шахмат ее председатель Шагалович в своем докладе привел вопиющие факты. Наибольшее впечатление на меня тогда произвело выступление Болеславского. В этот момент он был сам на себя не похож, метался по сцене как раненый зверь. Он рассказывал о содержании документов, которые я воочию увидел позже, работая в архиве клуба над материалами по истории шахмат в Белоруссии.

Читаю письмо 1956 г. из Федерации шахмат СССР председателю Спорткомитета БССР: «В связи с учреждением Спорткомитетом СССР звания «Заслуженный тренер СССР» просим представить ходатайство о присвоении этого титула Болеславскому и Сокольскому». Резолюция председателя комитета Коноплина: «т. Рокитницкому – подготовить». Далее читаю «подготовленный» ответ: «Мы отказываемся ходатайствовать… ибо не знаем, что они сделали для страны (! – АК), но в республике они не подготовили ни одного разрядника». В итоге бессменный тренер сборной СССР Болеславский получил это звание лишь в 1964 г. по ходатайству сборной страны, а Сокольский – в 1965 г. за 3-е место на Спартакиаде Народов СССР 1963 г. А впервые белорусские любители познакомились с прославленным гроссмейстером на чемпионате города вскоре после его переезда. Трудно представить победителя недавнего турнира претендентов в одном состязании с перворазрядниками. Не уклонялся Исаак Ефремович и от участия в чемпионатах Белоруссии. В одном из них еще зеленым юнцом я ощутил на себе силу игры выдающегося шахматиста (смотри партию №1)

Под влиянием личности Исаака Ефремовича выросло не одно поколение белорусских мастеров. Но разве можно ограничивать его влияние только шахматами! Он блестяще знал художественную литературу (филолог по образованию) и сыпал цитатами в самых неожиданных ситуациях. Болеславский великолепно знал поэзию, особенно любил Caшv Черного. Как-то в Тбилиси на чемпионате СССР среди женщин 1974 года Исаак Ефремович читал наизусть своим ученицам Тамаре Головей и Татьяне Костиной поэмы Лермонтова. На сборах он любил играть в составление из букв длинного слова других покороче. В стандартном режиме после всех участников зачитывал свой оставшийся список, превосходящий всё услышанное от других. Как-то во время очередной прогулки в лесу Шагалович с изумлением слушал, как мы с ИЕ горланили песни Галича и Кима. Вспоминая своё детство, он признавался в любви к украинским песням. Очень часто ездил в город своей молодости Днепропетровск. Как-то я его развеселил, спросив: “Что, Туров – это псевдоним Баранова?” Насмеявшись над аналогией, он объяснил, что это – другой сотрудник редакции.

Поскольку после демобилизации в 1966 г. я восстановился в БПИ со второго семестра, то был относительно свободен и согласился поехать тренером Головей и Арчаковой на финал женского чемпионата СССР в Киев. Хотя я и раньше много помогал Тамаре советами, но тут я увидел специфику во всем блеске. Девочки расположились в таблице через одного, поэтому через день предстояла подготовка к той же партнерше тем же цветом. Относились к этому очень ответственно, годами вместе слушали Болеславского, и, естественно, в тетрадках были одни и те же варианты. Безусловно, они знали это наизусть, но все равно повторяли. Однажды, увидев старую запись, я попытался показать, что есть более сильное нововведение, но был с негодованием отвергнут, ведь это рекомендовал сам ИЕ! По приезде я спросил у него. Наш общий тренер объяснил:” Я думал, что это продолжение им легче понять”.

Новый 1967 год я встречал у Болеславских. После триумфа Петросяна в 1963 г Армения встречала чемпиона мира и его секунданта “на ура”. Не меньше месяца они ездили “по городам и весям”, а наиболее рьяные болельщики забрасывали их посылками каждый год. Накануне праздника из очередной извлекли трехзвездочный коньяк и любимое варенье Тиграна из грецких орехов. Были только Сокольские.

Играли в буриме. Каждый за столом придумывал две строчки, но следующему показывал только последнюю. В тот раз АП сочинил: «И губы милой целовал», на что ИЕ в своей манере пригвоздил друга: «Но тут наехал самосвал». Потом зачитывали и все долго хохотали. .

Большая часть его заграничных поездок в 60-х связана с работой тренером сборной СССР. Конечно, авторитет Болеславского у тех, кто входил в шахматную элиту, был непоколебим. Миша Таль рассказывал, как на Олимпиаде в Варне в 1962 г. команда что-то анализировала в комнате у ИЕ. Чтобы разрядиться, Боря Спасский произнёс со смаком первую строчку фривольного четверостишья, которую охотно подхватил Керес. Когда мой тренер услышал последнюю матёрную строчку, он всех вытолкал взашей из номера. Трудно представить кого-то ещё, кому можно было так поступить с элитой. Редкий матч на первенство мира обходился без его участия.

Холмов, Кобленц, Гипслис, Таль, Болеславский. Ч-т СССР, Рига-58

Болеславский помогал Давиду Бронштейну, Василию Смыслову, Тиграну Петросяну, Борису Спасскому. Лишь во время матчей с участием Таля он брал «тайм-аут», объясняя Кобленцу, что рижанин вызывает тёплые чувства, но ему нужен не тренер, а нянька, хотя тот искренне относился к минчанину с большим пиететом. Достаточно прочитать воспоминания Миши об их отложенной с чемпионата СССР 1957 г.: “Болеславский долго думал перед тем, как записать ход, а затем, как это часто бывает, мы после партии начали разбирать ее по горячим следам. Человек удивительной доброты, достаточно щепетильный, Исаак Ефремович показал, какой записал “закрытый” ход. Он из этого большого секрета вроде бы не делал. Ход, который (по его словам) был записан, довольно естественный и относительно быстро приводил к упрощениям и к позиции, где наиболее вероятна ничья. До доигрывания было несколько дней, и, когда мы с Кобленцем сели анализировать отложенную позицию, первым делом он ткнул в это напрашивающееся продолжение. Мы бегло посмотрели: вроде бы ничья. И тут вдруг Кобленцу пришел в голову очень неочевидный, неожиданный “секретный” ход соперника. Я убеждал, что Болеславский не похож на человека, который запишет один ход, а будет показывать другой… Кобленц настаивал, мы просидели за анализом этого хода несколько часов, но убедительного ответа не нашли. Я пришел на доигрывание, вскрыли конверт, и я увидел ход, который показал ранее Болеславский. Однако его последствия мы ведь и не проанализировали…”

В 1962 г. участникам турнира претендентов на Кюрасао предложили выбор – послать с каждым тренера или жену. Естественно, выбор был очевиден, а тренером на всех послали ИЕ с запретом готовить Тиграна против остальных советских гроссмейстеров. Со смехом мой тренер пересказывал разговор Корчного с Геллером, когда ленинградцу стал понятен тройной сговор: “У кого же ты будешь выигрывать?” – “У тебя”.

Отработав успешно матчи 1963 и 66 гг., он надеялся, что новый чемпион мира при распределении международных выступлений не забудет своего тренера, но тот мог обеспечить, например, Бевервийк Игорю Платонову за победу над Геллером в 1969 г., а не человеку, столько сделавшего для него. Последний турнир за рубежом Болеславский сыграл в 1963 году, когда ему было только 44 года, да в 1965 г.  подменил в последний момент основного участника на чемпионате Европы.

После первого матча со Спасским была выпущена книга с комментариями секундантов, но поверхностные примечания Бондаревского трудно сравнивать с обстоятельным “разбором полётов” ИЕ. Весной 1968 г. Петросян “вспомнил” о предстоящем в следующем году матче на первенство мира. ИЕ иногда жаловался, что тот совершенно не занимается. Болеславский считал, что матч 1966 г. Спасский проиграл из-за ошибочного выбора дебютной стратегии и понимал, что больше это не повторится. Зная эту семейку, пытался подсунуть вместо себя Суэтина, который мечтал о квартире в Москве, однако Тигран предпочел иметь обоих, а у ИЕ не хватило стойкости отказываться.

Надо сказать, что Болеславский был крайне ортодоксален в вопросах морали. Однажды в 1968 г. Корчной, дал “Шахматной Москве” №18 очень интересное интервью, но, когда я попытался заговорить об этом с ИЕ, тот, не вступая в дискуссию, дал ему уничтожающую характеристику:” Похотлив, как обезьяна”. Я был шокирован, ведь это совершенно из другой оперы. Злые языки нашептали, что во время сбора на подмосковной даче Петросян и Суэтин, решив расслабиться, пригласили девушек. Взбешенный Болеславский позвонил Роне Яковлевне. Та тут же приехала и навела порядок, но это не осталось для ИЕ бесследным.

Болеславский, Рона Петросян

На следующий год, оказавшись в Москве к концу матча, я встретился с ИЕ вскоре после начала 19-й партии и вместе пошли в зал. По дороге я спросил, какой сегодня будет дебют. Слегка поколебавшись, он назвал испанскую. Увидев на демонстрационной доске сицилианскую, Болеславский, наглухо замкнувшись, уединился в уголок, ему было не до меня.  Петросян, проиграл эту встречу, ставшую решающей, а ИЕ, позвонившему в квартиру чемпиона мира, где он жил во время матча, выкинули на площадку чемодан с вещами. Когда в Минске он мне это рассказывал, его колотило. Потом, в течение нескольких лет, Тигран пытался восстановить отношения, но на этот раз учитель был непреклонен.

В 1971 году ИЕ впервые согласился поехать моим тренером на 39-й чемпионат СССР. Молодежи свойственно не обращать на это внимание, поехал с тобой тренер и хорошо. А то, что он при этом доплачивает из своего кармана, не говоря уже о пропадающих побочных заработках (сеансы, статьи, занятия помимо основной работы и т.д.) мало кто замечает. При работе на Кавказские республики организаторы старались компенсировать расходы оформлением тренерской нагрузки, но для Белоруссии это было не реально. Безусловно, я ценил стремление Болеславского мне помочь и его решение поехать много значило. Неожиданно после 3-х туров я стал лидером при звёздном составе, однако в этот момент мой тренер преподнёс неприятный сюрприз, отказавшись от дебютной подготовки к Полугаевскому.

После разрыва с Петросяном Болеславский недолго оставался свободным – его пригласил на сбор Лёва. Из общения с ИЕ я пришёл к выводу, что он ориентируется на долгосрочное сотрудничество с ним. Однако тут сработал фактор различного подхода к совместной работе. После сбора выдающийся теоретик опубликовал статью по системе Авербаха староиндийской защиты, куда включил кое-что из совместных анализов. Полугаевский был в ярости, но ничего ему не сказал, а ИЕ был уверен в дальнейших контактах. К слову, не скажу, что нравилось, когда тренер опровергает мои разработки в печати, но я осознавал, что ему надо кормить семью. Чтобы писать на высоком уровне, надо опережать практику, а тут генератор идей под боком.

Я уже в какой-то публикации высказывался на эту тему, приводя наиболее известные примеры докатившихся до печати разборок – Карпов и Белявский или Каспаров – Гельфанд. Мое субъективное мнение о ситуациях, не оговоренных заранее – если спарринг-партнер оплачивается (конечно, речь идет не о командировочных расходах), то работодатель – собственник анализов. В противном случае, итоги совместной работы принадлежат обоим.

Увидев мою реакцию, ИЕ подсластил пилюлю, пообещав анализировать отложенную, если она будет хуже. В системе Мароци возник эндшпиль по 3 пешки на королевском фланге и по две на ферзевом, однако мои слон и конь противостояли паре слонов соперника. В какой-то момент я спросил Лёву, играет ли он на выигрыш? “Конечно!“ Я растерялся, и тут же сделал сомнительный ход, ослабляющий пешки, а за несколько ходов до контроля упустил четкую ничью, указанную Ваганяном.

В обзоре тура М.М. Юдович писал: “Партия отложена в слоновом эндшпиле при равном количестве пешек. Все же Капенгуту предстоит преодолеть ряд технических затруднений”. ИЕ немного подвигал бесперспективную позицию и уговаривал меня не тратить силы и сдаться, что я и сделал. Через несколько дней он комментировал эту партию в турнирный бюллетень и ужасно разволновался, установив, что вариант, которым аргументировал сдачу, не проходит. Пришлось его успокаивать, что я это нашел, но позицию уже нельзя спасти.

В 1972 году по инициативе Геллера Болеславский был приглашен на предматчевый сбор Спасского в Сочи. Кстати, на этот сбор ИЕ попросил у меня рукопись еще не опубликованной статьи по Анти-Бенони. Спустя полгода в разговоре с Н. Крогиусом выяснилось, что они не смотрели нужный материал по причине… плохой печати! Потом ИЕ рассказывал, что Ефиму Петровичу хотелось во что бы то ни стало опровергнуть систему Найдорфа с 6.Bg5, и они истратили на это уйму времени.

Чемпиону мира настолько понравилась энциклопедическая эрудиция ИЕ, что он настоял в ЦК на поездке Болеславского в Рейкьявик, о чем мало кто знает. Исаак Ефремович жил там с туристами отдельно от Спасского как корреспондент “Шахматного бюллетеня”, но, когда Р. Фишер начал выигрывать партию за партией, он наряду с Геллером стал играть ведущую роль при подготовке. Болеславскому приходилось буквально дневать и ночевать в резиденции чемпиона, ибо Фишер начал бегать из дебюта в дебют, и только знания ИЕ позволяли 10-му чемпиону мира поддерживать определенный уровень.

Проиграв матч, Спасский совершенно неожиданно для Болеславского дал ему приличную сумму, однако Исаак Ефремович стеснялся показать окружающим, что у него есть деньги, и лишь в последний момент решился и купил в аэропорту пересадки очень дорогой радиоприемник, чтобы слушать “вражеские голоса”. Вы бы видели его разочарование, когда я объяснил бесполезность покупки, ибо там не было коротких волн!

На мой взгляд, Е. Геллер и И. Болеславский являлись теоретиками-гигантами, определявшими лицо времени, но их отношение к публикациям было полярно противоположно. Одессит работал на себя и в глубине его анализов, к сожалению, я убедился на нашей партии.  Мой учитель, охотно делившийся знаниями, не случайно 14 лет был тренером сборной страны, постоянно выигрывающей золото на Олимпиадах. А вообще-то, на мой взгляд, Болеславский был на голову сильнее всех остальных публичных теоретиков того времени, и его рекомендации воспринимались современниками как высший знак качества.

Геллер, 1971 г. Ленинград, 39 ч-т СССР

Благодаря феноменальной памяти его познания были энциклопедическими. Как-то Исаак Ефремович рассказывал, как в молодости с Бронштейном и Константинопольским они развлекались, по очереди расставляя на доске позиции из различных партий. Оппоненты же должны были вспомнить, что это за поединок. Конечно, при нынешнем потоке информации эта забава была бы не под силу даже прославленным эрудитам.

Болеславский – Фурман – Бронштейн

Перед несостоявшимся матчем Карпова с Фишером в 1975 г. по заказу С. Фурмана ИЕ сделал широкий обзор современного состояния теории. После преждевременной кончины Болеславского в 1977 г., перед матчем в Багио, Семен Абрамович предложил мне сделать работу учителя, но я не обладал его энциклопедическими знаниями, и мы договорились о свободном поиске. Когда я сдал эту работу, меня тут же попросили сделать следующую.

Письмо Фурмана

Трудно найти современный дебют, в теорию которого Болеславский не внес бы весомый вклад. Особенно его радовало, когда домашняя заготовка срабатывала у питомцев. Он высказывал удивительно много свежих дебютных идей и щедро делился со всеми, не ограничиваясь лишь своими подопечными и учениками. Тренер самого высокого ранга, он заботился и о белорусских резервах, находил время ездить на Всесоюзные юношеские соревнования и это, естественно, приносило плоды.

Один из его учеников, Заслуженный тренер БССР Михаил Шерешевский в книге «Моя методика» пишет: «Это был суперкласс! Гроссмейстер мирового масштаба, тренер сборной СССР и чемпионов мира. Все, кому посчастливилось в составе сборной Белоруссии с ним работать, могли почерпнуть для себя очень многое. Но системы не было! Мы занимались анализом дебютов и их связью с миттельшпилем, а также разбором сыгранных партий.

Конечно, понимание игры у И. Болеславского было колоссальным, умение анализировать уникальным, комбинационное зрение острым, но имеющий уши должен был сам услышать. Никто тебе ничего «не разжевывал» и в рот не клал».

Понятно, что «небожителя», спустившегося с шахматного Олимпа до уровня групповых занятий со сборной республики, мало интересовал пройденный путь до попадания в команду, а недочёты в знаниях лишь встречали недопонимание и лёгкое осуждение. Поэтому дискуссионно сравнение с  Мариком Дворецким, отработавшего методику совершенствования от кандидата в мастера до гроссмейстера.

Число находок Болеславсного можно измерить, пожалуй, четырехзначным числом. При таком изобилии он не любил конспирации, охотно печатал свои анализы, многое показывал на лекциях. Меня всегда поражала его уникальная дебютная интуиция – случалось, он не мог однозначно ответить, чем именно какой-нибудь ход плох или хорош, но его оценки подводили крайне редко. Были у нас и принципиальные споры. Он любил находить истину самостоятельно, я же предпочитал предварительно познакомиться с уже имеющейся информацией, как следствие его же тренерского подхода, когда ещё в 1959 г. на любой вопрос 14-летнего юнца сурово спрашивал, что на эту тему я уже читал. Естественно, приходилось готовиться к занятиям.

Мы часто по этому поводу пикировались с ИЕ, и мой основной аргумент был: “Мне бы Вашу голову!” Возможно, будь у остальных такой инструмент, его метод устроил бы каждого, но увы…

Как-то году в 1960-м на собрании сборной республики на квартире ИЕ участники помоложе столпились у столика, за которым сидели мэтры. Я, как самый молодой, видел доску лишь краешком глаза. Кто-то спросил мнение нашего лидера об одной идее в популярной тогда системе Раузера. Я тут же прокомментировал: «Этот ход впервые применил Гольденов». Когда я произнес его имя, Ройзман тут же заткнул мне рот, но я видел, что Исаак Ефремович сидит озабоченный. Спустя 5 минут он повернулся ко мне и кивнул: «Да».

В вопросах этики он был весьма щепетилен. что я почувствовал на себе. Тяжело разойдясь с Т. Петросяном в 1969 году, Болеславский был секундантом Л. Полугаевского на межзональном турнире. Я уже рассказывал о проблемах, возникших перед партией с Лёвой в финале XXXIX чемпионата СССР.

Когда я демобилизовался в 1966 г., он попросил меня редактировать первый том его рукописи для ГДР – популярная в будущем дебютная серия только началась. Я проверял его рекомендации и оценки, автоматически исправляя опечатки Нины Гавриловны., что, несомненно, помогло мне в дальнейшем совершенствовании. Спорные моменты вызывали дискуссии. Получив авторские экземпляры, один из них ИЕ подарил мне с пожеланием не только изучить, но и развивать дальше. Надеюсь, несколько систем, названных моим именем, подтверждают, что я выполнил пожелание мэтра. В мою первую книгу “ Индийская защита” я включил посвящение “Памяти учителя И.Е. Болеславского”. Мои ученики Гельфанд, Смирин, Шульман продолжили развивать теорию шахмат, публикуя свои книги..

Другие титулованные звезды нанимали “негров” – мастеров на своих условиях, лишь где-то в предисловии благодарили реальных авторов за помощь. Эту же систему потом применили и югославы в 80-90-х годах при издании всех энциклопедий и монографий. Тайманов как-то предлагал это и мне, но я хотел, чтобы имя светилось. Даже после переезда в США Джин предлагал анонимно готовить его дебютные видеокурсы, но и здесь я отказался, хотя, возможно, сделал ошибку, не учитывая специфику жизни шахматистов в Америке.

В отличие от других, ИЕ писал сам, но жесткие сроки не позволяли ему писать на том же уровне, как статьи в журналы, и, вынуждено, его критерии качества снизились. Последние 10 лет жизни ИЕ интенсивно работал над этой серией. Приходилось пересматривать многие общепринятые оценки, разрабатывать новые продолжения. Заменяя общеизвестные варианты, базирующиеся на практике, на свои рекомендации, мой тренер рисковал – ведь в случае их опровержения читатель не имел альтернативы. Хотя и редко, но это случалось. Чтобы осветить какую-то проблему при лимитированном объёме приходилось допускать перестановки ходов, далеко не всегда сильнейшие. За первым изданием появились последующие. Исаак Ефремович много работал над книгами, и до поздней ночи можно было видеть огонек в его окне. Между прочим, это лишний довод против тех, кто объяснял ранний отход от практики «леностью» Болеславского. Конечно, он должен был выдерживать график и опускаться до популяризации, что наложило заметный отпечаток и на другие публикации.

Мы много времени проводили за совместным анализом, поэтому в монографиях текст некоторых вариантов был продолжением дискуссии со мной: там, где я находил какие-то идеи, он старался их опровергнуть. Естественно, это било по моему репертуару. Обладая феноменальной памятью, Исаак Ефремович не хотел тратить время на обработку шахматной литературы, как это приходилось делать мне. Однако лавина информации резко возрастала, и надо было найти способы обуздать ее. В конце концов, он вынужден был придумать свою систему. Под каждый том отводился блокнот для телефонного справочника, где на странице сверху писалась “шапка” варианта и, по мере поступления свежей периодики, указывался краткий адрес ссылки типа “ШБ-73/10-28”.

По несколько раз в неделю я бывал у ИЕ, однако, когда маленького сынишку не на кого было оставить, он приходил ко мне. О его тренерском подходе хорошо говорит один эпизод.

Во время 40-го чемпионата СССР я обратил внимание на партию Васюков – Разуваев в системе Россолимо, где Юра применил новинку на 7-м ходу. После тура я немного посмотрел, разбираясь в идее жертвы отравленной пешки. К моему удивлению, во время тренировочного матча Белоруссия – Эстония Вейнгольд прельстился материалом. После тура я заметил Саше, что я уже напечатал анализ с ключевым 13-м ходом. Он уверял, что просмотрел все опубликованные материалы по варианту. Редкий случай, когда оба правы – дома я нашёл это в своей статье… по Английскому началу! Сейчас система носит моё имя.

Я решил обыграть парадокс и прокомментировал в “Шахматы в СССР” за 1975 г. №6 стр. 11-12. ИЕ просмотрел журнал и поинтересовался возможностью белых получить приемлемую позицию в миттельшпиле. Пришлось признаться в неточности и, как следствие, подачи эффектной идеи в комментариях, обходя острые углы. Можно представить, какие слова мне пришлось выслушать!

К слову, Болеславский не раз констатировал, как часто мне приходилось выигрывать партию дважды из-за потери концентрации в подавляющих позициях. В своё время нам понравился детский фильм “Айболит-66”. Две цитаты оттуда мне часто приходилось слышать в свой адрес: “Нормальные герои всегда идут в обход” и “И мы с пути кривого ни разу не свернём, и, если надо, снова пойдём кривым путём”.

Время окончания нашей работы было стабильным – 8 часов вечера, когда учитель, иногда в моей компании, пытался слушать “вражеские голоса”.

Когда я рассказал Болеславскому о “ Докторе Живаго”, он признался, что встречался с лидером Народно-трудового Союза Е. Романовым на турнире претендентов в Цюрихе в 1953 г., его настоящая фамилия Островский, и, оказывается, он был тренером ИЕ на матч-турнире за звание абсолютного чемпиона СССР. Впоследствии я читал об этом в книге Евгения Романова «В борьбе за Россию» Москва, 1999. Кстати, тогда же мой тренер рассказал о своей встрече с чемпионом СССР 1927 г. Федором Богатырчуком в Амстердаме в 1954 г., а Сергею Воронкову, описавшему свою большую работу, чтобы установить этот факт, достаточно было спросить у меня.

Как-то, разоткровенничавшись, он рассказал о событиях, предшествовавших матч-турниру 1948г. Перед первенством СССР 1947 г., Дмитрий Васильевич Постников, в то время зам. председателя Спорткомитета, как написал Д. Кряквин, “настоящий вершитель шахматных судеб в послевоенном СССР”, а впоследствии председатель Федерации страны, объявил участникам о планируемой просьбе к ФИДЕ включить в матч-турнир двух победителей этого и следующего чемпионатов. Ими стали победитель турниров Керес и Болеславский, дважды финишировавший вторым. Но уже убили Михоэлса и на фоне борьбы с космополитизмом включили Смыслова.

Керес-Болеславский

Уже подготовив рукопись к печати, я наткнулся на старое (2016) интервью Д. Гордона с А. Белявским, где Саша рассказывает, как М. Ботвинника не включили в команду СССР на Олимпиаду в Хельсинки в 1952 году. Я и раньше где-то читал эту версию, скорее всего, рассказанную самим «патриархом». Однако, в “64” №1 за 2003 год был напечатан протокол собрания, где принималось решение не заявлять чемпиона мира на первую доску. (Кстати, при голосовании Болеславский был единственным воздержавшимся.). В свою очередь, ИЕ рассказывал мне своё видение, где акценты расставлены по-другому.

Наиболее полно отразил ситуацию С. Воронков в статье  «КОНЕЦ ЭПОХИ» от 28 ноября 2017.  Однако он не упомянул, а возможно, и не знал, что триггером послужила ситуация со сборной СССР по …футболу на летних олимпийских играх 1952 года в той же Финляндии. Проигрывая 1:5 за полчаса до конца игры команде Югославии (в то время её главой был злейший враг Сталина Иосиф Броз Тито), советская сборная сумела отыграться, но повторный матч проиграла.

«Говорят, что по прибытии в Москву футболисты и тренеры сборной СССР долго не выходили из вагона, опасаясь, что их арестуют прямо на перроне – за проигрыш принципиальному политическому противнику. Но время шло, а люди из ГБ не появлялись, и спустя час все разъехались по домам. Однако история на этом не закончилась. Через месяц спортивное руководство страны приняло решение о расформировании являвшегося базовым клубом сборной ЦДСА. Формулировка? «За провал команды на Олимпийских играх и серьёзный ущерб, нанесенный престижу советского спорта».

Шахматистами, да и начальством, в этой ситуации владел страх! К слову, одним из тренеров нашей команды был А. Сокольский.

Любопытно мой учитель рассказывал про Олимпиаду в Тель-Авиве 1964 г. Их сопровождал майор КГБ со смешной фамилией Приставка, однако не слишком им докучавший. Лучшим книжным магазином города слыл “Болеславский”. Так он назывался ещё долгие годы после смерти дяди ИЕ. На приеме у бессменного премьера Бен-Гуриона убеждённый коммунист Ботвинник вёл с хозяином дискуссию о социалистических принципах кибуцев, а на вопрос, что запомнили шахматисты-евреи на иврите, отличился Лёня Штейн, озвучивший какое-то ругательство. Увидев улицу, названную в честь известного сиониста Жаботинского, он удивился: “Как они уважают наших спортсменов!”. Штангист-однофамилец несколько месяцев ранее выиграл Олимпийские игры.

Было ещё немало забавных ситуаций, рассказанных в соответствующем настроении. Вот одна из них. В 1954 году сборная СССР гастролировала по Южной Америке. Заканчивая выступления в Уругвае, часть команды уже сидела в автобусе, но Петросяна никак не хотели отпускать его соотечественники из большой армянской колонии, одаривавшие его всевозможными сувенирами. Сопровождающий чекист положил на сиденье кофточку для жены, приобретённую на крохи от суточных, и вышел поторопить с отправкой. Одессит решил разыграть друга и перекинул упомянутое скромное приобретение на место Тиграна, наконец вернувшегося в автобус и слегка удивившегося пакетику. “Это тебе армяне передали.” прокомментировал Геллер, и тот спокойно положил это в чемодан.

В конце апреля 1967 г. команда республики играла традиционный матч с ГДР в Берлине по схеме двух четверок. Руководителем делегации был зав. сектором спорта ЦК КПБ Павел Владимирович Пиляк. Незадолго до поездки ИЕ узнал, что 3 месяца назад с него сняли стипендию за снижение спортивных показателей. Непонятно, почему бессменный старший тренер сборной СССР на семи Олимпиадах был оформлен как играющий гроссмейстер, но это не самое “левое” решение на московской кухне. Одно распределение международных поездок чего стоило! ИЕ очень болезненно переживал лишение средств к существованию. Надо отдать должное нашему куратору, он быстро осознал место Болеславского в шахматной жизни республики и вскоре после возвращения открыл под него позицию в Школе Высшего Спортивного Мастерства.

Учебно-тренировочный сбор к Спартакиаде 1967 г. проходил в только что открывшемся мотеле “Интуриста” на 17-м километре Брестского шоссе. Удобное автобусное сообщение из центра в 2 шагах от квартиры, городские телефоны выглядели соблазнительно для ИЕ. Во время нашего первого сбора Болеславский любил следить за нашей игрой в волейбол, иногда гулял по лесу, а Нина Гавриловна носила за ним раскладной стульчик. Потом он не раз выбирался туда просто погулять. Охотно ездил на сборы в открывшийся в 1974 г.  олимпийский центр в Раубичах, где было раздолье для прогулок по биатлонным дорожкам.

После фиаско в ГДР Вересова сдвинули на пятую доску, спустя месяц незаметно поменяли с Ройзманом. Затем повторилась ситуация 1963 г. Уже в поезде, ИЕ, стесняясь смотреть мне в глаза, объяснил мнение ЦК КПБ и попросил уступить ГН. Получив желаемое, но чувствуя себя неуверенно, наш ветеран тут же предложил иметь в команде сильного запасного, например, его, чем взбесил Болеславского.

В финале Вересов опять проиграл все партии, особенно трагично в решающем матче за пятое место с Грузией. В очередном цейтноте, помня об ответственности перед командой, он предложил ничью мастеру Ломая, но когда тот отказался, не выдержал и возмутился:” Мальчишка, как Вы смеете отказываться от ничьи, когда Вам предлагает международный мастер”. Обалдевший Теймураз тут же сделал ход, подставляя фигуру. ГН схватил ее, но затем дал очень плохой шах, уводя ладью, защищавшую от мата по первой горизонтали. После этого надо было давать вечный шах, и снова, как в ГДР, подсознательное нежелание ничьи привело к просрочке времени.

Задерганный Болеславский не мог на это смотреть. “Все, можете уезжать”. В прострации Вересов походил минут 10, потом подошел к ИЕ и грубо оскорбил его. Тот вначале собирался по возвращении подать в суд, потом подостыл и ничего не предпринимал. Его друг Давид Бронштейн в своей книге “The Sorcerer-‘s Apprentice 1998”, написанной в соавторстве с Томом Фюрстенбергом, подчеркнул: “You ought to know that Veresov was very anti-Semitic. He lived in Minsk and was a real enemy of Isaac Boleslavsky”.

Летом 1968 г. Болеславского пригласили тренером студенческой сборной на очередной Олимпиаде. В команде играли два его ученика. На Клязьминском водохранилище мы в основном отдыхали, хотя с нами был лучший тренер страны. Там мне довелось получать для него письма до востребования от близкой подруги довоенных лет. Он рассказывал историю его женитьбы в эвакуации и добавлял, что у Нины Гавриловны золотые руки, но голова… Однако стоически нёс свой крест и главным приоритетом для него был достойный жизненный уровень семьи, оставляя за кадром свою персону.

Пресс-центр 1 лиги, Минск, 1976 г. Нина Гавриловна Болеславская печатает обзор руководителя пресс-центра Капенгута. Сидит демонстратор Валерий Смирнов

Для него неприятным сюрпризом стала ситуация перед доигрыванием последнего тура полуфинала, когда по всем параметрам мы не попадали в главный финал (подробнее в главе о малых олимпиадах). ИЕ, зная в первую очередь от меня об уверенных победах, жалел, что связался, но, к счастью, всё обошлось. Встряска не прошла бесследно для Болеславского, написавшего гневную статью в “Шахматы в СССР” №10 за 1968 г. стр.18 -22., причем сотрудники редакции мне говорили, что кое-где им пришлось сглаживать эмоции.

Гуляя по окрестностям, мы натолкнулись на вишнёвые деревья на косогоре. Я забрался и стал лакомиться, соблазняя ИЕ, но, когда он стал карабкаться, я быстренько сделал кадр. Однако мне не повезло – порвалась перфорация и плёнка была испорчена. На обратном пути в Вене я знал один магазинчик, где наша сборная успешно отоварила свои гроши. ИЕ был в столице Австрии 5 раз, но выводить по карте пришлось мне. Когда мой тренер увидел, что он не мог торговаться как я, попросил купить кое-что и для его семьи.

В 1968 г. на командном первенстве страны среди обществ мы жили в гостинице “Рига” напротив оперного театра. Недалеко был шахматный клуб, а рядом – популярное в то время кафе “Луна”. Как старожил, я сводил ИЕ и Тамару Головей, выступавших за “Спартак”, в это заведение. На обратном пути я спросил своего тренера, как ему там понравилось, и с изумлением услышал в ответ: ”Вы знаете, Алик, для меня это слишком дорого”.

Немного помог маэстро. Став директором Латвийского объединенного шахматного клуба и отказавшись от государственного финансирования, Кобленц организовал выпуск шахматной литературы, которая при огромных тиражах оставалась дефицитом, но поскольку в Советском Союзе  по идеологическим соображениям книги невозможно было печатать не централизованно, то пришлось ограничиться ротапринтами тиражом в 2 000 экз. Вскоре Болеславский стал в этой серии основным автором, публикуя на русском языке очередные переработанные главы, написанные для ГДР.

Даже после серийного выхода трех монографий с последующими переизданиями, его финансовые возможности были ограничены. Некоторые мастера в Минске соглашались давать сеанс только вместе с лекцией, получая через лекционное бюро шахматного клуба около 20 руб. ИЕ соглашался ехать в парк Челюскинцев за 10 руб.

В начале 70-х мы много работали над комментированием партий, вначале только в Информатор, потом и что-то в “Chess Player”, с которым я начал контактировать с 1972 г. Помимо белорусских турниров, я привозил избранные поединки с соревнований, где играл. Часть из них Болеславский отбирал для работы. Дома я находил соответствующие ссылки на предшественников, и только после этого начинался совместный анализ, который потом я оформлял и отсылал.

Как-то ИЕ предложил написать статью по шевенингену. Я тут же вспомнил свою первую теоретическую статью по проблемам этой системы, которая была напечатана в “Шахматном бюллетене”, 1967 г. №3, стр. 68-70. Однако возникающий миттельшпиль трудно объяснить доступным языком, ибо к одной и той же позиции можно прийти самыми разными порядками ходов, и в то же время в каждом из них возможны совершенно самостоятельные продолжения, и её понимание базируется на нюансах перестановок ходов. Я начал, как обычно, подбирать материал, но потом учитель отказался от нашей затеи и объяснил: “Вы знаете, Алик, я подумал и решил, что не надо нивелировать разницу в классе”. Кстати, в воспоминаниях о работе с Талем я рассказываю о нашей попытке покорить этот Монблан перед межзональным.

Перед полуфиналом очередного первенства страны во Львове 1973 г. я принял предложение двоюродного брата провести сбор в Нальчике. Член-корреспондент АМН Габрилович поигрывал в шахматы, выполнил КМС и долгие годы возглавлял Кабардино-Балкарскую федерацию. Брат боготворил Болеславского и поселил нас у себя дома. Как-то гуляя по городу, зашли в ресторан и мне захотелось цыплят табака, но цена стояла за 100 г. На мои настойчивые расспросы о возможной стоимости, официант стойко держался – “сколько завесит”. Получилось приемлемо, но почему-то на ИЕ этот мини диалог произвёл большое впечатление, и в разных ситуациях он напоминал мне – “сколько завесит”.

К 1974 г. сложилась ситуация, когда ИЕ встречался со мной индивидуально, как  правило для совместного комментирования, а с Купрейчиком, Дыдышко, Мочаловым, Шерешевским и Юферовым в другие дни. К этому времени его дочь Таня неудачно побывала замужем в Одессе и вернулась. Однажды смущённый ИЕ попросил помочь организовать для неё не шахматный контакт с моим приятелем в то время Серёжей Юферовым. Я не мог ему отказать – к концу совместного занятия, как бы случайно, дочка зашла в кабинет и, слово за слово, пригласила нас в свою комнату посидеть поболтать за бутылкой сухого.

ИЕ терпеть не мог ходить по кабинетам, но всюду его встречали с огромным уважением. Например, ИЕ со смехом рассказывал мне про заседание штаба по подготовке республики к Спартакиаде Народов СССР 1975 г., который возглавлял первый заместитель председателя Совета Министров БССР Владимир Фёдорович Мицкевич. Когда все расселись, Заслуженный тренер СССР Генрих Матвеевич Бокун, который тогда возглавлял спорт, спросил у ВФ: ”С кого начнем?”, не сомневаясь в выборе фехтования, как коронного для Белоруссии олимпийского вида спорта, и был шокирован ответом: “О чем речь, когда здесь сам Болеславский”.

В преддверии Спартакиады Народов СССР 1975 г. в Риге, Болеславский договорился с Латвийским клубом о проведении учебно-тренировочного сбора для нашей команды на Рижском взморье. Взамен ИЕ, занимаясь с нами, ещё читал лекции хозяевам. К этому времени с постоянными жалобами на глаза я попал к главному офтальмологу Минска, поставившему мне страшный диагноз – опухоль мозга. (к счастью, ошибочный). Пришлось добиваться энцефалограммы на единственном в республики аппарате. Я рассказал об этом ИЕ, он посочувствовал, заодно попросил не претендовать на первую доску. Учитель не хотел лишних проблем, хотя за пару месяцев до нашего разговора Витя набрал 3.5 из 15 в чемпионате СССР. Чтобы подсластить пилюлю, он добавил, если мне запретят играть, то возьмёт вторым тренером. Я поделился ситуацией со здоровьем с Юферовым.

Во время сбора Нина Гавриловна умудрилась огорошить Серёжу ближайшим приездом Тани “к нему”. Сказать, что он был напуган, мало – одним словом, она “из Савла сделала Павла”. Он знал, как Купрейчик тяготился ведущей ролью Болеславского в белорусских шахматах, и они написали совместное заявление в ШВСМ, отказываясь заниматься у ИЕ. Попутно возражали против моей кандидатуры в качестве второго тренера.

ИЕ ужасно перепугался. Ещё свежи были в памяти три месяца без зарплаты и унижение от Петросяна. Хотя нашего лидера заверили, что на его зарплате заявление учащихся не отразится, тем не менее, морально он был готов к капитуляции.

Слухи о возникшей ситуации распространились быстро и через пару месяцев на Спартакиаде я получил несколько деловых предложений. Сначала Алик Рошаль предложил на великолепных условиях переехать в Ташкент, затем директор Ленинградского клуба Наум Антонович Ходоров и, автономно, будущий руководитель советских шахмат Бах предложили стать местным гос. тренером. Алик, поднаторевший в составлении обменных цепочек, детально объяснил мне, как трансформировать выделяемую 2-х комнатную квартиру вкупе с минской в более приличное жильё. Я решил поинтересоваться мнением чемпиона мира, ещё выступавшего за Ленинград. Он ответил, что это не его инициатива, но знает об этом, а на вопрос, что будет представлять эта работа, составление подборок для него или беготня по кабинетам со сметами, ответил, что не знает, но, несомненно, будет такого человека использовать.

Естественно, я тут же поделился с Болеславским, на что тот, пряча глаза, посоветовал: “ Конечно, Алик, Вам надо переезжать”. Он предельно чётко дал понять, что защищать меня не будет, а ситуация через несколько дней на собрании команды вылилось в нашу короткую стычку, для большинства совершенно непонятную. До нелепой кончины спустя полтора года у меня так и не повернулся язык сказать, что триггером была его просьба, хотя, если бы её и не было, может быть позже, подвернулось бы что-то другое.

В феврале 1977 г. ИЕ вышел из дома за рыбой для кота, поскользнулся и упал на Ленинском проспекте, сломав ногу. Проходившая мимо призёр одного из женских чемпионатов республики вызвала скорую, доставившую его в леч. комиссию. Так называлось в Минске 4-е управление Минздрава. Был карантин на грипп. Забытый врачами, «незаметный пациент» просился домой. Перед выпиской врач его даже не осмотрела, а тромб уже начал своё черное дело. Через 15 мин. после появления в своей квартире он скончался.

Фото Болеславского с похорон

В это время я играл в чемпионате ВЦСПС в Вильнюсе и снова, как 11 лет назад, меня вызвали в Минск. Когда появился в знакомой квартире, был ошарашен первой же фразой Тани: “Ты представляешь, у него на книжке только 3 тысячи!”. На похоронах мне даже не дали слова. Нелепейшая смерть этого милого. обаятельного человека была для всех тяжелым ударом, но по-настоящему начинаешь постигать утрату через годы.

В интервью для “The Chess Gerald” за 1994 г.№4 стр. 59-64, я говорил: «В какой-то момент сотрудничества с Болеславским я задумался: вроде бы этим я обязан себе, этим – тоже, а что же я взял у него? И уже позднее понял, что на мне неизгладимая печать его отношения к любимому делу, его шахматного мировоззрения».

Опубликовано 04.11.2021  20:59

***

Еще материалы автора:

Альберт Капенгут. Из воспоминаний (ч.1)

Альберт Капенгут. Из воспоминаний (ч.2, начало)

Альберт Капенгут. Из воспоминаний (ч.2, окончание)

Гарри Каспаров о сериале «Ход королевы» от Netflix

https://www.youtube.com/watch?v=W_QB7dxIbJU

Netflix выпустил новый сериал про шахматиста, который моментально стал популярен в рейтинге стриминговой компании. Называется он «Королевский Гамбит». И хоть шахматы — далеко не самый захватывающий вид спорта для зрителей, наблюдать за тем, как они показаны в этом фильме — одно удовольствие. А консультировал сериал 13-й чемпион мира по шахматам Гарри Каспаров. У которого Михали Козырев выяснил, как все это и произошло.

“Режиссёр и сценарист Скотт Франк обратился ко мне с предложением проконсультировать. Мы встретились, довольно подробно поговорили, я посмотрел сценарий. Речь об американской девочке, сироте из штата Кентукки. Действие происходит в 1950-1960 годы. Это такой вариант “Фишера в юбке”. Книга, кстати, 1983 года.

Я хотел, чтобы партии, которые разыгрывались, с одной стороны соответствовали книге, с другой – были профессиональными. За их качество я отвечаю. В целом партии, которые героиня играла с ведущими шахматистами, включая советского чемпиона мира, которому она сначала проигрывает в Мексике и Париже, а потом выигрывает в Москве, соответствуют самым высоким стандартам.

Для финальной битвы главной героини Бет Хармон с советским чемпионом мира Василием Борговым были отобраны примерно семь партий-кандидатов. Из них я остановился на партии Иванчук – Вольф (1993). До 36-го хода вымышленные шахматисты повторяли решения настоящих, а затем…

Иванчук сыграл неудачно, я применил усиление и дальше уже практически полностью следовал идеям книги. Важно, что мы сохранили в сценарии основную идею: сложная партия, Боргов пытается чёрными играть на победу, идёт на стратегический риск, в какой-то момент риск оправдывается, партия откладывается в очень сложном положении…”

Позиция, в которой советский гроссмейстер записал отложенный ход, на самом деле возникла после 36-го хода, а не 40-го, как полагается. “Пришлось пойти на это. Не так просто отыскать партию в ферзевом гамбите, где к 40-му ходу сохранилось бы реальное напряжение!”

Кроме того, я постарался максимально полно осветить атмосферу шахматных турниров, особенно что касалось Москвы и того финального турнира, который состоялся в Москве. Чтобы у людей возникло ощущение, что они смотрят на настоящее шахматное соревнование. И то, что сериал стал первым в мире, мне кажется, есть результат того, что он действительно отражает суть шахматного конфликта”.

Опубликовано 16.11.2020  19:13

М. Садовский. СМЫСЛ ПРИТЯЖЕНИЯ

От belisrael.info. У нижеследующего материала непростой путь. Он был прислан из Америки в Минск для столичного шахматного журнала в июле 2003 г., но по ряду причин появился не в журнале, а в лунинецком бюллетене «Альбино плюс» (спецвыпуск-ІІ, 2007 год). Поскольку малотиражный «Альбино плюс» мало кто видел, по случаю 80-летию со дня рождения Леонида Соломоновича – род. 26.12.1938 – мы решили перепечатать очерк 2001 года, написанный уважаемым американским писателем. Правда, кое-что в этом очерке устарело: так, в феврале 2017 г. Л. С. Верховский, к сожалению, ушёл из жизни.

* * *

Михаил Садовский

СМЫСЛ ПРИТЯЖЕНИЯ

Притяжение и отталкивание людей несомненно происходит по каким-то общим законам, но они пока не обнаружены, а потому за каждую встречу, приносящую нам радость, мы благодарим судьбу, Бога, приписываем это случайности… если же течение жизни позволяет нам не потерять в повседневной толкотне встреченного – должны мы благодарить его, наш избранный предмет, и отчасти себя…

Поэтому сразу же и хочу поблагодарить человека, о котором пишу, за то, что уже не одно десятилетие он «терпит» мою дружбу и неизменно служит мне примером во многом, а прежде всего, в верности таланту своему и преданности жизненному предназначению.

Леонид Верховский – шахматист. Довольно поздно он столкнулся с этой, хотел было написать игрой… нет… довольно поздно он выбрал для себя этот мир существования и ни разу не изменил ему, не вышел из него и, насколько мне известно, не пожалел о сделанном в 11 лет выборе.

Старший брат показал ему расположение фигур на доске и возможности их передвижения, а дальше обычная история: мальчик отправился в близлежащий районный Дом пионеров. Жили они на Таганке, на Калитниковской улице – печально знаменитое место. Сюда, неподалеку, в годы страшных сталинских репрессий по ночам привозили замученных в подвалах на Лубянке и сбрасывали в общие ямы!.. Простите меня, убиенные, даже писать это страшно…

Первым учителем Лёни был заслуженный тренер СССР Борис Давыдович Персиц, человек замечательный и бесконечно преданный своему увлечению… то ли по стечению обстоятельств, то ли потому, что к этому шахматисту стремились талантливые ученики, – компания подобралась сильная… оттуда вышло в шахматную элиту немало мастеров и самая именитая Алла Кушнир… Было с кем потягаться, померяться силами, и за два года новичок превратился в крепкого перворазрядника…

Увлечение шахматами перевесило всё остальное в мальчишеском мире. Всё. Дела в школе были запущены, шахматы вытеснили и другие увлечения и друзей… родители не знали, что делать… уж если мама затолкала шахматы сына в печку, ворча, – а фарбренен зол зей верн! – чтоб они сгорели!.. – и они сгорели на глазах у мальчишки… от такого запала страсть его вспыхнула ещё ярче…

Биография, не расцвеченная подробностями, превращается в расширенную анкету. Я в то время не был знаком с Верховским и не хочу писать с чужих слов. Упомяну только, что в семнадцать лет Леонид, ещё учась в школе, начал свою шахматную «трудовую деятельность». Ну, а как ещё не казённым языком сказать об этом! Он стал тренером районного совета общества «Труд». Так и возвращают назад эти названия, термины, обороты речи… не ностальгически, не образно, а примитивно-материалистично – машина времени. А говорят, что она ещё не изобретена – пользуйтесь…

В восемнадцать Леонид – кандидат в мастера, и… мне непонятно, почему он не стал играющим шахматистом, гроссмейстером, хотя я догадываюсь и получаю подтверждение…

Глаза. По наследству ли, или… слабое зрение не дало возможности юноше участвовать наравне с другими в шахматных турнирах… «а из-за зрения и бойцовских качеств у меня не хватало», – так резюмирует сам Леонид.

А дальше… когда Лёня поступил в свой первый институт – все радовались – и друзья, и, главное, домашние! Одумался, остепенился, – профессию приобретёт. Мы его поздравили: Историко-архивный институт высоко котировался. Располагался он, как и сейчас Гуманитарный университет, на Никольской улице (безобразно переименованной на время советской власти в улицу 25 Октября), а именно, локально, где существовала Греко-латинская академия, в которой учился Михайло Ломоносов. Центр Москвы. Красивая улица. Прекрасный институт – не уверен, что там преподавали такую же прекрасную историю – наверняка вывернутую наизнанку – годы-то какие!? Самое начало шестидесятых! Но… напротив входа в институт, прямо напротив – был вход в Шахматный клуб, известный всей Москве, и… пропало ученье… Конечно, Верховский посещал не лекции, а клуб, хотя очень увлекался историей, особенно шахмат, и надо сказать, преуспел в этом… мы сначала с ужасом, а потом с интересом наблюдали, как с лёгкостью Леонид сдавал вступительные экзамены в очередной ВУЗ, а потом с такой же лёгкостью бросал его, вернее, оставлял… принося в жертву шахматам, хотя сам, так громко это не именовал… Плехановский, юридический, педагогический…

– Лёнь, ну что ж ты так мечешься? Хоть несколько курсов закончи!

– А зачем?

– А поступаешь зачем? – домашние пилят…

– Лена (жена) хочет…

Семья Верховских. Родители, братья с женами, сестра, дочки Леонида. Конец 70-х – начало 80-х (фото с chess-news.ru )

По меркам советского времени не иметь высшего образования было вроде как стыдно! Особенно гуманитарию, да в Москве… а у него – прекрасная семья, два брата, сестра, отец художник… все при профессиях, все с образованием… учатся…

Мне на первых порах казалось, что я никогда бы так не смог – вообще-то говоря, он был первым «свободным художником», которого я узнал, жил «на вольных хлебах»… печатался в шахматной прессе, был демонстратором на всех крупных шахматных соревнованиях конца пятидесятых-шестидесятых годов, включая Всемирную шахматную олимпиаду (1956 года) и матчи на первенство мира Смыслов – Ботвинник, Ботвинник – Смыслов, Ботвинник – Таль, Таль – Ботвинник…

Его подъём совершался не так заметно для общественности, но он уже был судьёй всесоюзной категории и (одним из пяти) старших тренеров Вооружённых сил СССР, а потом в течение восемнадцати лет старшим тренером общества «Локомотив», а за это общество играли Лев Полугаевский, Борис Спасский, Борис Гулько, Николай Крогиус, Валентина Борисенко, Татьяна Чехова… началась перестройка, развалился Союз, и закончился клубный спорт страны…

В 1976 году во главе сборной команды «Локомотив» он поехал в Лондон на чемпионат мира одноклубников, В 1980 году такое же соревнование намечалось в Стокгольме, но… Верховского вызвали в отдел КГБ общества «Локомотив»…

Как же можно терпеть такое безобразие: cтарший тренер ходит в синагогу! Оправдываться вообще отвратительно и унизительно, тем более – перед кем! Но… рядом с единственной в Москве хоральной синагогой – стена в стену – стояло здание, в котором находилась редакция газеты «Советский спорт» и его шахматное приложение «64»… может быть, он там не случайно располагался, этот спорт, – очень удобно означенному ведомству следить за оставшимися в живых и всё ещё верящими своему, кажется, забывшему о них Б-гу евреями… Верховский печатал свои материалы в популярной шахматной газете и, конечно, проходил каждый раз мимо синагоги… Вас никогда не вызывали на работе в первый отдел или отдел кадров и не спрашивали, что вы делали в означенный день и час в синагоге, церкви, нет? Вы сберегли себе нервы, уважаемый читатель! Эти объяснения не из приятных, смею Вас заверить. Власти нужен не талант – а манкурт, робот, а не творец, пластилин, а не отлитая форма…

Он значительно раньше понял то, что для меня ещё было закрыто… вольный дух шахмат подвигал его к вольнодумству, к прозрению, к стремлению вырваться из этих когтей, и я немало удивлялся порой его высказываниям и аргументам в наших спорах… Он шёл, куда дальше впереди меня, ещё не отряхнувшегося от оболванивающих фраз, вбитых в память догм и лживых постулатов… Его увлечение историей шахмат, как бы непосредственное общение с талантливыми вольнодумцами прошлого, образовывало его вернее всяких институтских кафедр и методических ухищрений, его утверждение в разгар сусловского мракобесия, что «это ещё цветочки по сравнению с делами главного бандита Ленина», звучало для меня тогда кощунственно неубедительно…

Несомненно, способность творить зависит от степени внутренней свободы, и я благодарен моим друзьям и, в частности, Лёне Верховскому за долгие, трудные, нервные споры, за его терпение и доброту… Кстати сказать, это врождённые его качества, оказавшиеся совершенно необходимыми в тренерской работе… А он очень любит малышам открывать увлекательный мир шахмат, предлагать им свои шахматные идеи и радоваться вместе с ними их успехам…

Я помню его необычайную радость от знакомства с выдающимся из выдающихся Михаилом Талем. Случайное знакомство, частое общение в период его первого стремительного поистине сногсшибательного взлёта из неизвестных мастеров в чемпионы СССР (1957 года) и гроссмейстеры в течение одного турнира (!) перешло потом сразу же в самую тесную дружбу, как говорят в России – «не разлей вода». Достаточно сказать, что Верховский, так сказать, из шахматного интереса, познакомил с Талем свою ученицу, перворазрядницу, киноактрису Ларису Соболевскую, и … они прожили вместе семь лет!..

Это было не простое сотрудничество двух шахматистов Таля с Верховским – настоящая дружба. Настоящая. Со смертельными обидами, доверительнейшими беседами, спорами до хрипоты, совместными праздниками, совместным отдыхом, совместной работой…

Замечательная книга Леонида Верховского «Ничья!» (в 1972 году вышла в свет) для шахматистов – бестселлер. Она отредактирована Михаилом Талем и предваряет её предисловие Михаила Таля, а рукопись этого предисловия на пожелтевшей бумаге с выцветшей пастой шариковой ручки хранится у Лёни в отдельном конверте, как реликвия…

Реликвий было много. Он вывез в Нью-Йорк богатейшую шахматную библиотеку. Многие раритеты были известны миру всего в нескольких экземплярах… пожар в доме… огонь и вода… удалось спасти не всё…

Общение с выдающимся мыслителем, великолепным журналистом, остроумным человеком, конечно, изменило Леонида… Его пересказы бесед с Талем не раз заставляли нас не только весело хохотать, но и содрогаться от трагизма ситуаций жизни шахматного гения…

Книга Леонида Верховского «Карл Шлехтер» (в серии «Выдающиеся шахматисты мира») об австрийском шахматисте с предисловием гроссмейстера Льва Полугаевского показала талант автора в ещё более широком аспекте – исторического исследования… «Король ничьих» был мягким и добрым человеком, по мнению Верховского – это было его главным препятствием к шахматной вершине, но он неизменно пребывал на Олимпе… Вот эту историческую справедливость, вопреки наветам разных авторов, и восстанавливал Леонид…

Надо заметить, что он, Верховский, неаргументированно порядочный человек! Если можно перефразировать классика, чтобы выразиться образно, Леонид Верховский с детства, и это совершенно очевидно, был убеждён, что порядочность бывает только единственного – первого сорта, как позднее мы узнали осетрина – только первой свежести!

Он мог и может уступить в чём угодно, по мягкости характера и доброрасположенности к людям, если только это не касается столбовых, так сказать, вопросов, убеждений…

Общение с завравшейся cоветской властью становилось для него всё более тягостным. «Давиловка», которой подвергался Леонид, никак не согласовывалась с его настроениями, не могла ни переубедить его, ни сломать… Его таскали по всем инстанциям и грозили и пугали за то, что гроссмейстер Борис Спасский перебрался на жительство в Париж… он же был в команде «Локомотива», а Верховский – старший тренер… Жизнь со всех сторон становилась всё труднее и горче. Личная трагедия – смерть жены… прогрессирующее падение зрения… невозможность достойно зарабатывать соответственно своей квалификации… обвал рубля и оставшиеся неизданными из-за банкротства издательств шесть (!) заказных книг…

Последнюю точку в его биографии на родине поставила доблестная московская милиция. Он случайно оказался в районе телецентра Останкино, когда там проходила очередная демонстрация и стычка с властями. Его, полуслепого, ничего не понимающего что происходит, схватили, как злостного зачинателя (очевидно потому, что он никуда не бежал и не скрывался, да и не думал) – у нас на бывшей Родине в милиции все такие обходительные и деликатные!.. Его страшно избили, отчего зрение ещё понизилось, и объяснили, взглянув не в документы, а на физиономию, кто он есть, и где ему следовало бы жить!…

Он последовал их совету!

Л. Верховский на фото с chessmatenok.ru

Я в квартире шахматиста. Это ясно. Несколько шахматных досок с крупными (чтобы было лучше видно) фигурами, на экране компьютера шахматная позиция, на столе книги Верховского, выложенные по моей просьбе, – «Ничья», «Карл Шлехтер», «Цугцванг» 1989 года. Они тут не только на русском. Вот на итальянском, турецком, испанском… на стене работы отца маслом, портреты из гальки, фотографии, и говорим мы не только о прошлом – больше о сегодняшнем… Трудно найти учеников, чтобы подзаработать, трудно, дорого издаваться… а рукописи, как совершенно ясно, горят…

Лежит так и не реализованная в России написанная по заказу книга «Таланты-метеоры» о выдающихся шахматистах, чья жизнь была коротка и трагически оборвалась по тем или иным причинам… Американец Гарри Нельсон Пильсбери, венгры Рудольф Харузек и Дьюла Брейер, бельгиец Эдгар Колле, немец Клаус Юнге, мексиканец Карлос Торре…

Некоторые книги Л. Верховского

Он не старый человек и не ограничивает себя в перемещениях по планете… навещает дочку и внучку в окрестностях Рима, другую дочку и внука неподалёку от Больших озёр, а братьев и сестру в Калифорнии… он по крупицам собирает для этого деньги, нисколько не заботясь о своём быте и комфорте – главное, чтобы под рукой были шахматы… Память у него феноменальная, и они нужны ему не для игры – это он делает вслепую, а для того, чтобы поделиться своими знаниями и идеями с другими…

Леонид Соломонович, может быть, мы через интернет найдём спонсора или издателя твоих рукописей?!

Поэтому заявляем о них на сайте zavalenka.com – это не реклама. Я пригласил к себе в гости, на свой сайт, на свою завалинку дорогого друга Леонида Верховского и ещё всех тех, кто хочет поучиться у него играть в шахматы – приходите, тут стоит его бесплатная школа шахматной игры…

Чиновники тоже играют в шахматы, и богатые люди… Может быть, чтобы всем нам стать богаче, надо издать эти книги?

Как же не воспользоваться такой возможностью! Грех великий! Ведь он истинный рыцарь и поэт шахматного искусства…

Нельзя поэтов обижать –

Они, как дети, – беззащитны,

И принижать их нарочито,

Чтобы расплаты избежать.

На свете нет беды страшней,

Чем смерть невинная людская,

И этот грех не отпускает

Ни Божий суд, ни суд людей.

Поэт убитый – горький кол

Навек вколоченный в планету,

Все, все открыты рикошету

И сгинут тайно и легко.

Кто, чтоб себя отгородить,

Бездумно жертвует поэтов,

Забыв начальный из запретов,

Что без души нельзя прожить!..

Возможно, я слишком трагически смотрю на мир, но, очевидно, моя душа заслужила это право, и ей в Бруклине у Верховского так же больно от несправедливости, как было в Москве…

Нью-Джерси, пятница, 7 сентября 2001 года

Опубликовано 27.12.2018  18:48

Виктор Корчной (23.03.1931- 6.06.2016)

Виктор Савинов, 18:33 в фейсбуке

Сегодня умер Враг СССР №1

КОРЧНОЙ Виктор Львович, Korchnoi Viktor (23. 03.1931, Ленинград – 6.06.2016, Волен, Швейцария), мастер спорта СССР (1951), гроссмейстер СССР (1956), международный гроссмейстер (1956), заслуженный мастер спорта СССР (1960, снято в 1976). Участник двух матчей на первенство мира (1978, 1981). Обладатель шахматного «Оскара» (1978). Шахматный литератор. Историк. С 1976 жил в Швейцарии.

О своих предках и детстве: «Я не знал даже своих дедов. Как рассказывали, один из них, Меркурий Корчной, был управляющим имением где-то на юге Украины… Другой дед, с материнской стороны – Герш Азбель, довольно известный еврейский писатель…
Примерно в 1928 году семьи моего отца и матери оказались в Ленинграде. Не знаю, где они познакомились. Кажется, мой отец посещал одно время занятия в консерватории, где много лет обучалась моя мать.

Я родился в 1931 году, во время первой “сталинской пятилетки”… Моя мать Зельда Гершевна (я называл ее просто Женя) была женщиной взбалмошного характера, и семья довольно быстро распалась. Я остался у матери, но скоро ей стало невмоготу меня кормить и воспитывать, поэтому она отдала меня отцу…
Я познакомился с родственниками отца. Дворяне, в прошлом богатые, они теперь, как и все, были равны перед Богом и Сталиным… Мой отец был преподавателем русского языка и литературы. Кроме того, Лев Меркурьевич окончил институт холодильной промышленности и работал на кондитерской фабрике. Там он познакомился с женщиной, которая потом стала его женой и моей матерью. Роза Абрамовна продолжала опекать меня как родного сына несколько десятков лет».
Подростком пережил блокаду. Отец пошел в ополчение и погиб, провалившись под лед Ладожского озера.

В шестом классе записался в кружок художественного слова и шахматную секцию Дворца пионеров. Постепенно шахматы вышли на первый план. Постигать тайны игры помогали учебник Эм. Ласкера и книга «Освобожденные шахматы» Тартаковера. Первыми учителями были А. Батуев и А. Модель. Затем с ним начал заниматься Владимир Зак.
В 16 лет стал чемпионом СССР среди юношей. Друзья называли его «фанатиком шахмат»: готов был играть сутки напролет, стремясь выиграть любую позицию. Ботвинник считал, что ему мешает азарт; Бронштейн видел причину в ином: «Корчной не надеется на других. Ему хочется обязательно самому устранить конкурентов. С возрастом это пройдет».

Однако годы шли, а он становился всё беспощаднее к себе и бескомпромисснее к другим. Окончил исторический факультет ЛГУ и рано почувствовал разницу между историей и правдой жизни. К тому времени он уже добился успехов и даже получал стипендию Спорткомитета СССР. В 21 год дебютировал в чемпионате СССР (1952, 6-е). Всего играл в 16 чемпионатах (1952–73), четырежды стал чемпионом СССР (1960, 1962/63, 1964/65, 1970). Участник «Матча века» (1970). Победитель шести Олимпиад (1960–74), пяти чемпионатов Европы (1957–73), двух межзональных (1973, 1987) и более 100 международных турниров.
Гениальный защитник. Часто рискует, порой не брезгует даже «отравленной» пешкой, но бесподобен в контратаке. И очень не любит ничьих! «Мне по душе завлекать противника, дать ему почувствовать вкус атаки, в ходе которой он может увлечься и ослабить бдительность либо пожертвовать шахматный материал. Такие моменты часто можно использовать для перехода в контрнаступление, и вот тут-то завязывается настоящая борьба».

Постепенно всё ближе подходил к шахматному трону. Был пятым в турнире претендентов на Кюрасао (1962). Поделил 2–4-е места на межзональном в Сусе (1967), одолел в 1968 в матчах претендентов С. Решевского (5,5:2,5) и М. Таля (5,5:4,5), но в финале проиграл Б. Спасскому (3,5:6,5). Как финалист предыдущего цикла был допущен в матчи претендентов (1971), выиграв у Е. Геллера (5,5:2,5), но в полуфинале уступил Т. Петросяну (4,5:5,5).

В 1973 разделил победу с Карповым на межзональном в Ленинграде и снова вышел в матчи претендентов. Прошел Э. Мекинга (7,5:5,5) и Петросяна (3,5:1,5; матч был досрочно прерван), но в финальном матче на его пути встал А. Карпов (1974, 11,5:12,5).

В 1976 остался на Западе. В Нидерландах ему дали только вид на жительство. Тогда Корчной поселился в Швейцарии (в городе Волене), где получил политическое убежище, а в 1994 – гражданство. В 1978 был лишен советского гражданства и выступал в соревнованиях, включая 11 Олимпиад (1978–2008), под швейцарским флагом.
В СССР после бегства сразу же стал «злодеем», «предателем», «отщепенцем». Его жене Изабелле и сыну Игорю было отказано в выезде в Израиль. Игоря исключили из института, пытались призвать в армию (чтобы потом запретить выезд из СССР, как «носителю военных секретов»). Он год уклонялся от призыва, затем был арестован и осужден на два с половиной года. Лишь через шесть лет семья смогла выехать из СССР!
Кстати, в 1972 Корчной (вместе с Талем) снялся в фильме «Гроссмейстер» в роли тренера главного героя. После его бегства фильм был снят с проката…

Еще в Голландии познакомился с Петрой Лееверик, отсидевшей 10 лет в сталинских лагерях (после войны была схвачена в Лейпциге и обвинена в шпионаже в пользу американцев). Она стала его женой, другом, надежным помощником.

Корчной выиграл два претендентских цикла подряд и сыграл с Карповым два матча за корону!
В первом цикле (1977–78) удалось преодолеть «тройной заслон» из Петросяна (6,5:5,5), Полугаевского (8,5:4,5) и Спасского (10,5:7,5). Матч с Карповым в Багио (1978) стал самым захватывающим и скандальным в истории шахмат! При счете 2:5 Корчной сумел переломить ход борьбы, выиграл три партии и сравнял счет, но… решающая, 32-я партия сложилась не в его пользу. Карпов сохранил свой титул (6:5 при 21 ничьей).
Во втором цикле (1980–81) вновь одолел Петросяна (5,5:3,5) и Полугаевского (7,5:6,5), а в финале – Р. Хюбнера (при счете 4,5:3,5 в пользу Корчного он сдал матч). Но матч с Карповым в Мерано (1981) закончился поражением (2:6 при 10 ничьих).

«До 1981 года я непременно хотел стать чемпионом мира. Затем эта мечта лопнула. Третье поражение в матче против Карпова было чудовищным, и сама атмосфера в Мерано была ужасной – я не хотел бы вновь пережить нечто подобное!» Он еще не раз становился претендентом (в 1983 дошел до полуфинала, проиграв Г. Каспарову 4:7), но уже не был нацелен, по его признанию, сыграть матч на мировое первенство.

В 1990 был восстановлен в советском гражданстве. Ему предлагали вернуться, но он наотрез отказался, хотя постоянно бывает в России. Идут годы, но Корчной по-прежнему участвует в турнирах, Олимпиадах, читает лекции, пишет книги. В 2000 стал чемпионом России в составе команды «Лентрансгаз», в 2006 – чемпионом мира среди сеньоров. В 2011, в возрасте 80 лет, выиграл ветеранский турнир в честь 100-летия Ботвинника…
Известны его идеи и разработки в различных дебютах: во французской защите, в системе Тартаковера – Бондаревского – Макогонова в ферзевом гамбите, в открытом варианте испанской партии, в новоиндийской защите, в английском начале и т.д. Один из наиболее успешных игроков белыми в староиндийской защите.

В одном из интервью Корчной поведал: «Известная гадалка в Италии предсказала, что я проживу больше восьмидесяти и умру не своей смертью… И еще она сказала, что на моей ладони отсутствует линия судьбы. Это значит, что я человек вне обстоятельств, не зависимый ни от чего. Свобода – моя естественная среда и в иной я не выживу».
©Игорь Бердичевский

Персона. Виктор Корчной: затяжной матч против Кремля 2011-07-18 21:49:25

И ранее опубликованные на сайте материалы о Корчном:

Виктор Корчной – легенда шахмат

Подборка материалов О Викторе Корчном

Опубликовано 6 июня 2016 20:44

“Жертвуя пешкой” (трейлер фильма) и “Безумный гений Бобби Фишер”

В Сети появился дублированный трейлер психологического триллера Эдварда Цвика «Жертвуя пешкой».

Картина повествует о событиях, развернувшихся в разгар Холодной войны. В 1972 году внимание всей планеты было приковано к «схватке столетия» – матчу за звание чемпиона мира по шахматам в Рейкьявике. Бой между абсолютным чемпионом Борисом Спасским и по-настоящему одержимым игрой Бобби Фишером превратился в борьбу за интеллектуальное превосходство двух сверхдержав. Права на проигрыш нет. Вокруг поединка разражается мировой скандал. Спасскому приходится справляться с беспрецедентным давлением, а гениальный разум Фишера, взвинченный паранойей, начинает охватывать безумие…

Дублированный трейлер фильма «Жертвуя пешкой»

В главных ролях – Тоби Магвайр и Лив Шрайбер. В картине также заняты Питер Сарсгаард, Конрад Пла, Лили Рэйб, Майкл Стулбарг и другие актёры.
В российский прокат «Жертвуя пешкой» выйдет 19 ноября этого года.

БЕЗУМНЫЙ ГЕНИЙ БОББИ ФИШЕР

Это не перевод бестселлера Франка Брэйди,  только что вышедшего в нью-йоркском издательстве Crown Publishers: “ENDGAME Bobby Fisher’s Remarkable Rise and Fall- from America’s Brightest Prodigy to the Edge of Madness” –ЭНДШПИЛЬ”. Удивительные взлет и падение Бобби Фишера – от американского ярчайшего вундеркинда до грани безумия». Да и немыслимо втиснуть четыреста страниц в условный печатный лист. И потому это эссе: заметки по поводу, собранье «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет».

Жизнь и судьба Регины (матери Бобби) напоминает таинственную шахматную партию, как будто некая невидимая рука передвигает Королеву [2] по клетчатой доске.
Регина Вендер Фишер родилась в Швейцарии, но когда девочке исполнилось два года, семья перебралась в Америку.
В восемнадцать, по окончании колледжа, девушка отправляется в Германию, навестить брата, но встречает в Берлине американского генетика Германа Мюллера, будущего Нобелевского лауреата, и тот предлагает ей стать его секретаршей и гувернанткой дочери.
Регина, покоренная теплом его сердца и блеском интеллекта, соглашается. Он высоко ценит ее: профессиональную стенографистку, секретаря-машинистку, владеющую немецким. Но Мюллер убедил секретаршу посвятить себя медицине и поехать с ним в Россию, где она становится студенткой Первого Московского мединститута (1933-1938).
Выдающегося генетика сопровождал в Москву еще один ассистент – Ганс Герхард Фишер, молодой биофизик. На самом деле его зовут Лейба. Пришлось сменить имя, в связи с усилением антисемитизма в Германии.
Ему, как блестящему «спецу», предложили место в Московском Институте Мозга. Ганс и Регина полюбили друг друга и поженились в 1933-м. Вскоре у них родилась дочь Джоан.

Но и в России (будучи евреями) они постоянно сталкивались с проявлением юдофобства. К тому же сталинский террор крепчал.
Порывистая студентка внезапно уходит с шестого курса мединститута, не дотянув до диплома, и бежит с дочерью в Париж. Ганс – в Чили. Перед отъездом они почему-то разошлись, оставаясь формально мужем и женой.
Потом было многое. Она работает учительницей английского в Париже. Но перед «вторжением», будучи гражданкой США, бежит в Америку.
И опять таинственный Некто, прикоснувшись к Королеве (Регине), делает неожиданные ходы, как бы предвосхищая манеру игры бурного шахматного гения, которого ей предстоит породить.
В ранние сороковые мать и дочь – homeless – бомжи (без постоянного места жительства). И, тем не менее, Регина таинственно забеременела, второй раз. Она отсылает пятилетнюю Джоан к престарелому отцу в Сент-Луис, чтобы девятого марта 1943 года в чикагском госпитале дать жизнь Роберту Джеймсу Фишеру. В качестве отца в свидетельство о рождении вписан Ганс Герхард Фишер, хотя, не будучи гражданином США, никогда в страну не въезжал.
Проведя неделю в больнице, мать с новорожденным перебралась в «шелтер» для одиночек, куда затребовала дочь. Но в ночлежке не разрешено жить втроем. Когда она бурно запротестовала, полицейский арестовал ее for disturbing the peace (за нарушение порядка). Женщину с двумя детьми выбросили на улицу, предварительно подвергнув психиатрической экспертизе. Диагноз гласил: “stilted (paranoid) personality, querulous, but not psychotic” – высокопарная (параноидальная) личность, сварливая, но психически не больна.
С двумя детьми на руках, она борется за выживание. Обращается за помощью к еврейским филантропам, в агентства социальной защиты, к старику- отцу. Деньги приходят. Но мало. К счастью, получает работу секретаря-машинистки в солидной компании и вселяется в однокомнатную квартиру в южном Чикаго. Стремясь вырваться из удушающего безденежья, Регина перепробовала множество профессий. Была сварщицей, учительницей, клепальщицей, батрачкой на ферме, ассистенткой токсиколога, стенографисткой. В середине сороковых перебралась в Нью-Йорк.
Характер Бобби Фишера, вся линия его жизни, с уклоном в безумие, – слепок с материнской генетической матрицы. Но, как сказал русский психиатр Бехтерев: «Наше представление о психическом здоровье – вещь весьма относительная».
Мать была его Каиссой, десятой Музой шахмат. Достаточно взглянуть на фотографии в книге Франка Брэйди. Вот девятилетний Бобби, по грудь в воде, в ванной, за шахматной доской: играет сам с собой «блиц», попеременно белыми и черными. А на голове у него, из-за занавески, – теплая, благословляющая материнская ступня, которую сынок нежно почесывает.
А вот трогательная картинка в сабвее. Бобби уронил голову на ее плечо. Отбарабанив на пишущей машинке восемь часов, Регина забирает трудное чадо из манхэттенского шахматного клуба: одному в ночной подземке – опасно.
Регина Фишер в парике, замаскированная под нордическую блондинку, втайне навещает сына в гостинице в Рейкьявике (Исландия), чтобы вдохновить перед решающим поединком с Борисом Спасским.
Взрослый Роберт Джеймс Фишер похож на Джерома Дэвида Сэлинджера. Не только внешне, но и судьбой. Ракетоподобный взлет. А потом уход в одиночество, безумие, смерть.
Подросток Бобби напоминает Холдена из «The Catcher in the Rye». Тот же протест против абсурда бытия, та же коллизия между потаенным благородством и вульгарным способом самовыражения. И та же гениальность, жаждущая о себе заявить. За что их и поперли из всех schools.
– Полная туфта, – говорит Холден о школе, – что-то я там не встречал блестящих и благородных. Я провалился по четырем предметам и вообще все на фиг забросил.
Бобби провалился по всем предметам, за исключением шахмат.
И еще одно совпадение. Сэлинджер пишет на обложке своей главной книги: “TO MY MOTHER”. Фишер посвящает матери шахматные победы, о чем свидетельствуют его исповедальные письма к ней. Регина – «его все».

Но попытки приобщить сына к школьному образованию закончились конфузом. Он мог часами сидеть над шахматной партией. Но на уроках чтения, письма, арифметики: как будто шило в одном месте.
В компании же одноклассников, он маленький мизантроп, отгороженный от всех. К десяти годам Бобби сменил шесть школ, по две ежегодно. И везде сторонился ребят, а учителей презирал: они не умели играть в шахматы.
В отчаянии Регина зарегистрировала его в школе для одаренных. Бобби хватило на один день. На другое утро идти отказался.
Воистину, спасителем Фишера стал Иоганн Генрих Песталоцци – великий швейцарский педагог восемнадцатого столетия. Этот необыкновенный Учитель уводил ребят в Альпы, поднимался с ними по цветущим лугам к глетчерам, где на снегу чертил альпенштоком геометрические фигуры и грамматические парадигмы. Песталоцци, несомненно, разрешил бы Бобби записывать на снегу шахматные комбинации и даже сам сразился с ним.
Главной установкой Песталоцци было идея Anschaung, – индивидуальное для каждого ребенка восприятие предметов и явлений. Все в той школе было необычно. Портативные парты не закреплены, а передвигались, как шахматные фигуры, по клетчатому полу. А главное – ДЕТЕЙ ПОБУЖДАЛИ ЗАБЫТЬ РАЗНИЦУ МЕЖДУ ОБУЧЕНИЕМ И ИГРОЙ. На уроках ранней американской истории, например, ребята переодевались в костюмы той живописной эпохи. Их учили: прясть, ткать, писать гусиными перьями.
На собеседовании приняли во внимание одержимость Фишера шахматами. Мало того, ему предложили обучать ребят и учителей «игре мудрых».
А на вступительном экзамене Бобби продемонстрировал высочайший за всю историю школы – “IQ test score 180”.

Я попросил своего американского друга Джо Кона, бывшего главного школьного психолога штата Нью-Джерси, доктора философии, прокомментировать этот показатель интеллигентности. Джо объяснил: его IQ –125, и он гордится. IQ 180 – только у пяти процентов американцев. Это IQ гения.
Итак, в Бруклинской школе , основанной на идеях Песталоцци, недавний двоечник и прогульщик Бобби Фишер оказался первым и самым популярным из 150-ти учеников. Он почувствовал себя «в своем элементе».
Ведь Бобби обыгрывал всех. Учеников и учителей. И не только в шахматы. Он был лучшим бейсболистом и теннисистом. Ему необходимо быть первым везде. Если бы он жил рядом с плавательным бассейном, то стал бы чемпионом по плаванию.
В шахматном романе Набокова – Лужин терпит поражение, потому что не озабочен физической подготовкой к турниру: «Он замечал только изредка, что существует, когда одышка, месть тяжелого тела, заставала его с открытым ртом останавливаться на лестнице».
Фишер – полная противоположность Лужину. Готовясь к решающему матчу со Спасским, он упорно тренирует не только дух, но и тело. Упражнения на снарядах в гимнастическом зале. До пота. Мощный брасс в плавательном бассейне. Несколько ежедневных поединков в теннис. Это убеждение вынесено из школы Песталоцци: «Нельзя поручать трудную задачу человеку, не озабоченному своим физическим совершенством».

Один из мифов о Бобби Фишере – миф о его дремучей необразованности.
Никто так глубоко не проник в шахматное сознание, как Владимир Набоков. Его Лужин тоже оставляет ощущение неотесанности:
«А стихи он плохо понимает из-за рифм, рифмы ему в тягость». Кстати, рифмы давно в тягость современной поэзии. «И странная вещь: несмотря на то, что Лужин прочел в жизни еще меньше книг, чем она, ничем другим не интересовался, кроме шахмат, – она чувствовала в нем призрак какой-то просвещенности, недостающей ей самой. Речь его была неуклюжа, полна безобразных нелепых слов, но иногда вздрагивала в ней интонация неведомая, намекающая на какие-то другие слова, живые, насыщенные тонким смыслом, которые он выговорить не мог».
Тут прикосновение к Тайне.
Несмотря на гнусные юдофобские эскапады, Фишер все-таки – порождение «Народа Книги». И никакого другого. Ницше сказал: «Тип переходит по наследству. Мы нечто большее, чем индивид. Мы сверх того вся цепь».
Но Бобби был мутантом. В том смысле, что всеми фибрами души, всеми нейронами мозга яростно вцепился в другую – «Шахматную Книгу», как шмель в цветок татарника. Дух дышит, где хочет.
На заре жизни у Фишера все как у набоковского Лужина. С той лишь разницей, что мать Бобби не склонялась вечерами перед его кроваткой, «блеснув в полутьме бриллиантами на шее». Но зато Регина все объяснила Бобби в точности как лужинская тетя: «Сначала расставим фигуры. Здесь белые, здесь черные. Король и королева рядом. Вот они офицеры, это коньки. А это пушки, по краям. Теперь смотри, как они движутся. Конек конечно скачет». – “Пожалуй, будем играть”, – сказал Лужин».
Но первая игра у них не состоялась: в гостиную ворвался распаленным Дон Жуаном лужинский отец и уволок симпатичную тетю.
У Бобби было не так. Как только домашние предложили ему сыграть, Регина и Джоан были мгновенно разгромлены. И ребенок заскучал.
Ну, конечно, то было Провидение. Иначе как объяснить, что вскоре судьба послала ему, в качестве ментора, – гениального карлика Джека Он стал для Фишера тем, кем для Пушкина-лицеист Куницын:
“Он создал нас, он воспитал наш пламень.
Заложен им краеугольный камень”.
Джек Коллинз был человечек с недоразвитыми ножками, в инвалидном кресле на велосипедных колесах, которое катил по улицам Нью-Йорка черный гигант Оделл. Великан был так силен, что для него не составляло труда таскать Джека вместе с коляской по крутым лестницам, ресторанам и шахматным клубам. Геракл был молчалив, но нежно привязан к повелителю. Он проникся отцовскими чувствами и к Бобби. Троицу сопровождала сестра Джека – Этель, округлая, румянец во всю щеку и даже по бокам. Лицом она была прелестна, к тому же  – медсестра с высшим образованием. Но Этель пожертвовала всем, даже замужеством, чтобы всю жизнь посвятить брату. Да и кто бы ее взял, с таким-то приданым. И хотя, казалось, вся компания явилась со страниц Диккенса, карлик и мальчик говорили не на английском.
“Пешка к королеве слон четыре! “– орал на всю улицу Малыш, неожиданно густым басом, повергая в ужас прохожих.
«Madman» (сумасшедший), – реагировала толпа. «Король цэ-три, ладья а-один, конь дэ-пять, пешки бэ-три, цэ-четыре». Откуда было знать непосвященным, что в 800-м году новой эры, арабы-номады, странствуя по пустыне, вот так же, по памяти, вслепую, играли в древнюю игру: шахматная доска не помещалась на горбу дромадера.

Точно так же, как профессиональный музыкант способен читать партитуру и одновременно слышать музыку, шахматный мастер может глядеть в запись партии и видеть в своем воображение каждый ход. Так Антонио Сальери втайне, со слезами восторга, читал партитуры моцартовских симфоний, задолго до того, как они становились музыкой.
Но Фишер не Сальери, а Моцарт. Бобби не нуждался в «шахматной партитуре». Обладая уникальной памятью, творил в воображении композицию партии. И вот теперь, стремительно двигаясь вниз по Флатбуш Авеню, они предавались своей страсти – “blindfold chess” – шахматам с завязанными глазами. Это демонстрация сверхъестественной способности внушала ужас. То были не шахматы, а таинственный ритуал. Главная радость обделенного судьбой человека. Одна, но пламенная страсть. И он заразил ею Бобби.
Многие испытанные мастера не умеют так играть. Способность тринадцатилетнего – ошеломляла. И все-таки boy предпочитал играть вживую: фигурами на доске. Потому что любил «блиц» – скоростные партии. Он играл их тысячами, многие годы: пятиминутки, десятиминутки. С бомжами за столиками в Вашингтон Сквер. С одноклассниками и учителями. С самим собой, вынимая крошечный карманный set в подземке, библиотеке, кафе. Секунда на каждый ход. Это стало вроде наркомании. И развило в нем способность – мгновенно постигать и мысленно охватывать соотношение фигур в целом. Он играл всегда и везде, даже во сне. Доводя себя, подобно набоковскому Лужину, до шахматных галлюцинаций: «Он сидел и думал о том, что этой липой, стоящей на озаренном закате, можно ходом коня, взять тот телеграфный столб». Даже звезды в небе складывались для Бобби в изощренные комбинации. Даже крошечного Коллинза он воспринимал как шахматную фигуру.
Джек был вроде ферзя на его доске. Учитель был не только знатоком стратегии, но и соавтором современной библии гроссмейстеров – «Modern Chess Openings», содержавшей тысячи вариаций, позиций, анализов, рекомендаций. Ученик, под руководством шахматного «рабби», ушел с головой в шахматный Талмуд. В его распоряжении была громадная библиотека ментора. Мальчика воспринимали здесь как члена семьи. Он был не только своим в доме, но и семейной гордостью, потому что, как-то походя, стал чемпионом США среди юниоров, разгромив всех в Филадельфийском турнире.
Фишер в книге Франка Брэйди выписан не на фанере, как это часто бывает в биографическом жанре. Он у него живой: «Бобби был маловат ростом, для тринадцатилетнего, но с годами стал вытягиваться, вырастать из своих одежд, расцветать. В восемнадцать он уже высоченный, широкоплечий, спортивный, с рельефной мускулатурой. У него блестящие каштановые глаза. Улыбка сияет голливудскими зубами, с крохотной расселиной меж верхними».
Он вполне счастлив. Хочет быть признан и любим. Потому что имеет на это право. Густые каштановые волосы подстрижены под ежик и не знают гребня, который ему подсовывают Джоан и Регина. У Бобби для расчески нет места. В одном кармане – портативная шахматная доска с изящными фигурками, в другом – блокнот для записей. Но он знал себе цену, уже в тринадцать. Напористый всклокоченный ежик.

Таким он и заявился однажды в респектабельный Manhattan Chess Club.
Хотя малолеток туда не пускали. Похожий на фермерского пацана, плебей поначалу смутил чопорную вдову учредителя клуба – Каролину Маршалл – хозяйку дворца. Особняк в престижном районе Манхеттена, на десятой стрит, между пятой и шестой авеню, был подарен президентом Рузвельтом своему другу Франку Маршаллу, шахматному чемпиону США, чтобы тот жил здесь с семьей, преподавал, устраивал турниры.
Тут играли: Хосе Рауль Капабланка, Александр Алехин. Всемирно известный художник Марсель Дюшамп (Дюшан) жил напротив и был членом клуба. Писатель Синклер Льюис брал здесь уроки шахмат.
Напрасно Регина и Джоан предлагали Бобби приодеться. Тот наотрез отказался. Спорить было бесполезно. Вначале миссис Каролина хотела выдворить нахала, но когда ей сказали: перед ней чемпион США среди юниоров, – впустила.

Его противником в тот вечер был профессор нью-йоркского Urbane College Дональд Берне (на самом деле Бирн – редактор belisrael.info), международный мастер, экс-чемпион США, сильный, агрессивный шахматист. Все обличало в нем аристократа: безупречность костюма, речи, манер, и как он держал сигарету холеными пальцами высоко над доской, опираясь локтями на столик красного дерева.
Что же до Бобби, тот выглядел охламоном: линялая ковбойка, жеваные джинсы, сношенные сникерсы. Всклокоченный мышонок против вылощенного льва. Внимательно изучая партии Берне, Бобби получил представление о стиле противника. Он решил прибегнуть к непривычной манере игры: разыграл в дебюте Защиту Грюнфельда. Замысел был в том, чтобы позволить белым (Бобби играл черными) оккупировать центр, сделав фигуры противника уязвимыми.
Это не было классическим подходом, что привело к запутанной конфигурации фигур. Профессор был сбит с панталыку. Бобби попал в цейтнот. Грыз ногти, ерошил волосы, вскочив коленями на кресло, опираясь на стол локтями, подпирая кулаками подбородок, пожирал глазами доску.
Зрители-комментаторы, зануды, надоеды) стали роиться вокруг. Мешали сконцентрироваться. Но в этом чертовом клубе просьба отойти в сторонку воспринималась как личное оскорбление.
Музыку шахматной души хорошо передает Набоков: «Сперва было тихо, тихо, словно скрипки под сурдинку. Затем, ни с того ни с сего нежно запела струна. Но сразу тихонько. Наметилась какая-то мелодия».
Следуя этой таинственной мелодии, Бобби создает позиционное преимущество. Но тут же, жертвует коня.
– Что он творит!?
Рефери напишет позднее в своих воспоминаниях: «Зрители ринулись к шахматному столику, как рыбы к проруби. То была сенсационная, неординарная, гениальная партия. Самое поразительное: ее разыграл тринадцатилетний».
Но Бобби увяз в цейтноте. Ему оставалось всего двадцать минут на сорок ходов. (здесь, несомненно, ошибка в количестве указанных ходов. В той партии, которую сам Фишер считал лучшей, он пожертвовал ферзя на 17-м ходу, т.е. до контроля оставалось 23 хода – редактор сайта). И тут он обнаружил, что может изменить ситуацию, придав игре новый смысл. А если пожертвовать Ферзя – сильнейшую фигуру? Это рассматривалось как самоубийственный «зевок». Но Бобби вела «мелодия»: если Берне заглотит наживку, белые парализованы. И противник взял Ферзя. Мальчишка был так сосредочен, что не слышал ропота толпы. Где-то там, звучали африканские тамтамы. и, следуя их ритму, он отправлял точно в мишени cвои отравленные дротики.

На сорок первом ходу, после пяти часов(!!!) игры, Бобби, с замиранием сердца, подняв свою ладью, поставил ее на доску и прошептал: “Mate”(мат). Пепельно-бледный, Берне встал и пожал противнику руку. Но профессор был благодарен мальчишке. Ведь тот ввел его за руку в историю, сделав соавтором гениальной партии. Она была изысканна, утонченно-изящна, как Eine kleine Nachtmusik Моцарта. Вокруг аплодировали. На старинных «дедовских часах» пробило полночь.

И только Регина не аплодировала. Напротив, она хотела исцелить Бобби от «пагубной одержимости». Как все еврейские матери, она мечтала о престижной карьере адвоката или врача для своего сына. И сама, завершая высшее медицинское образование, должна была вот-вот получить диплом. Случайно ей попалась в руки книга  психиатора (психиатра) – доктора Рейбена Файна, где говорилось: «Излечение от шахматной наркомании – сложный процесс. Он начинается с восстановления детских воспоминаний пациента, и, если возможно, с воспоминаний, сформированных еще in utero (в матке)». По теории выходило: Регина сама и виновата. И это усиливало в ней комплекс вины.
Однажды мать вундеркинда пришла излить душу в Манхэттенский Клуб. Как если бы Терпсихора заявилась в Кировский театр отговаривать Барышникова танцевать.
Шахматисты были: врачи, адвокаты, профессора. Почти все – евреи и потому в разговоре переходили на идиш.
– Мишуггенер, – говорили одни.
– Гаон, – возражали другие.
– Мишуггенер Гаон, – заключали третьи.

И все оказались правы. Фишер был «сумасшедший гений». И с этим ничего нельзя было поделать. Но они не подозревали: Бобби предстоит потрясти мир не только своим гением, но и своим безумием.
Участники первенства США 1957 года хотели написать над входом Манхэттенского шахматного особняка: “There’s Fisher” – Там Фишер.
Каждый из четырнадцати претендентов входил в Клуб “to take a crack at Bobby Fisher” – померяться силами с Бобби Фишером. Он становился «устрашающей легендой». Но Бобби не дал им шанса, никому. В первом же поединке он разгромил Артура Фейерштейна. Во втором атаковал и чуть было не опрокинул чемпиона США Самуэля Решевского. Самую сложную и напряженную партию Сэм с трудом свел к ничьей. Решевский оказался единственным достойным противником. К финалу, не потерпев ни одного поражения, Бобби набрал десять с половиной очков. Старый лис Сэм – на одно меньше. Судьба шахматной короны США решилась в последней партии: Решевский-Ломбарди.
– Вы играли превосходно, – сказал Бобби в конце, пожимая руку Ломбарди.
– Что же мне оставалось делать. Вы вынудили меня разгромить Сэмми.
Бобби Фишер стал чемпионом США. В 1957-м. Ему едва исполнилось четырнадцать.
Шел после турнира по заснеженному Центральному парку, ему казалось – он в Москве. Россия была для него Элизиумом, где гуляют шахматные Боги. И он хотел быть среди них. В книжном магазине «Четыре Континента» Бобби купил книгу в твердом переплете «Soviet School of Chess» – классику шахматной литературы. Там было написано: «Расцвет искусства шахмат в СССР – логический результат социалистического культурного строительства».
Бобби был в восторге от русских. В четырнадцать, давая интервью журналу «Шахматы в СССР», Фишер сказал: «Я наблюдаю за вашими гроссмейстерами. Они играют остро, в атакующей манере, полные боевого духа».
Но Бобби не знал всего. Он не знал, что когда чемпион мира Михаил Ботвинник входит в Большой Театр, ему устраивают овацию, что у каждого советского гроссмейстера статус кинозвезды, что во время игры их обслуживает команда аналитиков, что они – привилегированное сословие, что шахматы в СССР – «дело чести, дело славы, дело доблести и геройства».
Но зато ему было известно: экс-чемпион США гроссмейстер Сэмуэль Решевский живет на стипендию от своих поклонников: 200 долларов в месяц – зарплата бруклинского бухгалтера. Экс-вундеркинд так нуждается, что у него нет даже собственного chess set (шахматной доски с фигурами). Неужели и Бобби уготована та же участь?
Шахматы в США были частным делом, в СССР – государственным. Советские садились играть с американцами с тем же пылом, мастерством, самоотверженностью, с какими Вышинский и Молотов садились за стол переговоров.
Первая встреча русских с янки в 1954-м закончилась с разгромным для последних счетом: 20:12. Вторая, в 1955-м, с более унизительным: 25:7.
Хрущев отреагировал энергичным заявлением: «Советский Союз сегодня силен как никогда. Но мы хотим «детанта». Мы готовы сесть за стол переговоров, если американцы согласны говорить с нами всерьез».
Советский лидер выступал с позиции силы. Потому что граница холодной войны проходила не только по Берлинской стене. Но и по футбольным и хоккейным полям:
Эй, вратарь, готовься к бою.
Часовым ты поставлен у ворот.
Ты представь, что за тобою
Полоса пограничная идет.
Хоккеисты назывались «ледовые бойцы». Пограничная полоса проходила и по шахматной доске. И пусть в стране социализма очереди и дефицит:
Зато мы делаем ракеты,
Перекрываем Енисей.
А также в области балета
Мы впереди планеты всей.
И в области шахмат.
Деловая Регина отреагировала на детант письмом Хрущеву: пригласите Бобби и Джоан в Москву. Из Кремля пришло приглашение: прибыть на Всемирный Фестиваль молодежи и студентов. В Москве к самолету был подан правительственный лимузин. Бобби и Джоан разместили в лучшей гостинице «Националь». В их распоряжении были: шофер, гид, переводчик.
Русские воспринимали Фишера как американский ответ на советский Спутник. Они считали: Бобби растопит лед советско-американских отношений. Как и Ван Клиберн, победитель московского международного конкурса пианистов имени Чайковского. Мальчишку окружала толпа. Все хотели видеть бруклинского вундеркинда:
– Когда я смогу сыграть с чемпионом мира Ботвинником? – спросил неробкий паренек. – А со Смысловым?
– К сожалению, они на даче.
– А как насчет Кереса?
– Керес в данный момент за границей.
Зав. московской шахматной секции Абрамов вспоминал, как лихорадочно пытался подобрать среди гроссмейстеров достойного противника Фишеру. Наконец, в клуб затребовали Тиграна Петросяна. То был неформальный матч, серия «блиц-партий», большинство из которых Петросян выиграл. Потом Фишер говорил:
– Играть с ним чертовски скучно.
Но Москва казалась ему шахматным раем: мальчонка не знал, что таится за этими потемкинскими декорациями.
С Ботвинником ему довелось сыграть в 1962-м. На олимпиаде в Варне (Болгария) Бобби было девятнадцать. Михаилу Моисеевичу пятьдесят один.
Он был главной иконой советского шахматного иконостаса. Его ученик, Анатолий Карпов, сказал об Учителе: «Ботвинник недосягаем как Олимпиец». Чемпион мира застегнут на все пуговицы. На нем серый двубортный костюм, унылый как осеннее поле. На носу очки-велосипед в стальной оправе.
Он пожал Бобби руку, но не ответил на словесное приветствие. Когда затянувшаяся партия была отложена, на доске просматривалось явное позиционное преимущество американца. Вечером Фишер спокойно поужинал, мельком взглянул на доску, там брезжила победа, и завалился спать. А, между тем, потрясенный Чемпион кликнул на помощь всю королевскую рать: Михаил Таль, Борис Спасский, Пауль Керес, Ефим Геллер, Семен Фурман – ломали головы до пяти утра. Но они не были «специалистами по эндшпилю». Авторитетом был Юрий Авербах. Ему позвонили в Москву. И тот с трудом разыскал на клетчатом поле узенькую тропинку к ничье.
– Ботвинник дешевка, – заявил Бобби по прибытии в Нью-Йорк. – Он никогда не был “first among equal” (первым среди равных). Я не хочу иметь дело с этими “commie cheaters” (жуликами-коммунистами).
Но куда было ему от них бежать? Он был иконоборец: рубил иконы их шахматного иконостаса.
Вторым пошел под топор Марк Тайманов: на матче претендентов в Ванкувере, в мае 1971-го. «Русский» прибыл в Канаду с полным антуражем: секундант, ассистент, менеджер. Но Фишер не дал Тайманову ни единого шанса. Выиграл со счетом шесть-ноль. Всухую. Невиданный в истории мировых шахмат нокаут.
– Well, I still have my music, – сказал на хорошем английском с горькой усмешкой интеллигентный Тайманов.
Он был неплохим пианистом.
В Москве ждала расправа. Там фиаско (без единой ничьей) рассматривалось как национальное унижение. Его лишили всех привилегий, никогда не выпускали за границу. Шахматная карьера Марка Тайманова была закончена.
Но Бобби жаждал головы Тиграна. Поединок состоялся в Буэнос-Айресе (Аргентина). В аэропорту их приветствовал президент страны:
– Я самый сильный шахматист в мире, – заявил Фишер на пресс-конференции.
Петросян (экс-чемпион мира) был тоже не «слабак». С ним пришлось повозиться. Тигран напоминал кобру, готовую ужалить. В решающей партии дело клонилось к ничье, когда в зале погас свет. Темно было ровно одиннадцать минут. Концентрация Петросяна была нарушена. Фишер продолжал анализ, как будто ничего не произошло. Джек Коллинз научил Бобби играть вслепую еще в детстве. Когда включили свет, Каисса протянула ему на блюде голову Тиграна. Матч был выигран со счетом шесть с половиной против двух с половиной.
Дорога в Рейкьявик, на поединок с чемпионом мира – Борисом Спасским, – открыта. Путь к победе и безумию.
В Америке его чествовали как национального героя. Где бы он ни появлялся, “he was always given the red carpet treatment” – перед ним расстилали красный ковер. Бобби возвел США в ранг «шахматной державы», искупив победой позор поражения. Но чудик имел привычку отключать телефон и неделями оставаться incommunicado. Тогда Шахматная Федерация срочно сняла для него номер в роскошном Henry Hudson Hotel, чтобы безумный гений не исчез. Он был нужен стране.
Бобби демонстрировал самодисциплину и выдержку. Книга на немецком “Weltgeschichte des Schachs” (всемирная история шахмат), включающая 355 партий Спасского, стала его учебником. Готовясь к сражению, он бушевал на теннисном корте и в плавательном бассейне. К турниру было приковано внимание прессы. Исландский журналист Торбергссон писал: «Русские десятилетиями держали в рабстве другие нации и свою собственную. Они используют спортивные победы для идеологических целей. Победа Фишера отобьет пропагандистские кулаки коммунистов».
Гостеприимная крошечная Исландия замерла в ожидании. Все места в гостиницах и в зале Laugardalsholl раскуплены. Вечером 25 июня 1972-го со взлетной полосы международного аэропорта имени Кеннеди должен был стартовать самолет на Рейкьявик. Но безумец в последнюю минуту отменяет рейс.
“The name of the game was money” – игра называлась – ДЕНЬГИ. Игра на нервах, затеянная Бобби, стала вступлением к матчу.
Претендента не устраивал финансовый аспект. Победитель должен был получить 78 125 долларов. Проигравший 46 875. Кроме того, каждому причиталось 30 процентов от доходов телекомпаний. Но Бобби требовал тридцать процентов дополнительно – от платы за вход, примерно от 250 000, на которые имели право он и Спасский. Газета “The New York Times” отреагировала:
«Если он победит в Рейкьявике, его будущие гонорары сделают нынешние смехотворно малыми». Фишер знал, он получит свое. Мир требовал, чтобы матч состоялся. И чем больше проволочек, тем выше цена. Но тут не только шкурный интерес. Бобби был фехтовальщик за униженных и оскорбленных, таких как Сэм Решевский. Претендент стал (как бы) лидером «юниона». Гонорары за шахматное искусство, утверждал он, несопоставимы с миллионами Мухаммеда Али, которые боксер получает за мордобой.
Всемирное шоу – или переговоры профсоюза с администрацией? Скорей всего, и то и другое. Стороны стояли на своем. В течение последующей недели были забронированы дополнительные рейсы на Рейкьявик, но Бобби их отменял. Пресса бурно реагировала:
– Фишер озабочен прежде всего деньгами, интересы спорта для него на последнем плане, – возмущалось агентство ТАСС.
– Невиданные высокомерие и снобизм, – ругалась немецкая “Bild am Sonntag”.
– Бобби Фишер самый большой хам и псих Бруклина, – гневалась лондонская “Daily Mail”.
Но никто не хотел видеть подлинную причину скандала: Фишер защищал не только свои финансовые интересы, но и интересы коллег-шахматистов.
Для прессы – “the name of the game was money” – игра называлась ДЕНЬГИ. Газетам нужен скандал, он привлекает читателей и рекламодателей. Скандал – двигатель газетного бизнеса, поэтому его надо раздуть.
Но вдруг на доске явилась новая фигура. Английский банкир и страстный шахматист Джеймс Дерек Слэйтер. Он согласился выложить 125 тысяч долларов, если Бобби начнет играть.
– Stupendous, (колоссально) – отреагировал Бобби.
И вдруг телефонный звонок, и скрипучий голос с немецким акцентом:
– Самый плохой шахматист на земле звонит самому лучшему.
– Кто говорит?
– Государственный секретарь Киссинджер. Вы должны немедленно вылететь, чтобы разгромить русских. Правительство Соединенных Штатов желает вам победы.
В ту же ночь Бобби вылетел в Рейкьявик с секундантом Вильямом Ломбарди. Но и там кураж продолжался на полную катушку. Фишер не явился на жеребьевку, где его ждали сотни журналистов. Когда Спасский вошел, ему сказали: «Претендент спит, но прислал вместо себя секунданта. Пусть Ломбарди тянет жребий, кому играть белыми». Оскорбленный Спасский покинул гостиницу и выступил с заявлением, наверняка, сочиненным в Москве: «Советское общественное мнение и я возмущены поведением Фишера. Возникает сомнение: имеет ли он моральное право играть в этом матче».
В том же духе выступил президент FIDE Макс Эйве. Все ждали объяснений.
Ночью Бобби сочинил элегантное послание коллеге: «Дорогой Борис! Приношу искренние извинения за некорректное поведение. Знаю Вас как спортсмена и джентльмена и надеюсь сыграть в предстоящем турнире немало интересных партий.
Искренне Ваш,
Бобби Фишер»
Бобби вручил письмо коридорному мальчику и попросил «подсунуть» Спасскому под дверь. Москва отреагировала. Глава Госспорткомитета Сергей Павлов настаивал на возвращении Спасского: «Истерики Фишера есть оскорбление мирового шахматного чемпионата. Настоятельно рекомендуем вернуться». Спасский, «рекомендацию» вежливо отклонил, рискуя головой и карьерой.
Но Бобби продолжал вести себя как капризная примадонна. Потребовал сделать освещение над столиком поярче, шахматные фигуры ему показались маленькими, раскритиковал каменную доску и попросил деревянную, а кинокамеры немедленно убрать: отвлекают. Убрали, но не все. Тогда он разгневался на официантов: они не положили кубики льда в его апельсиновый сок, а потом приказал принести skyr-чашку исландского йогурта. Когда такового в буфете не оказалось, послали в соседний ресторан, и skyr был доставлен.
Но в Мире Горнем пришел конец терпению. Там лишили Фишера разума. Вконец «оборзевший» претендент совершил глупейшую ошибку и. проиграл первую партию.
Бобби утверждал: виновата кинокамера, она не дает сосредоточиться. Скорей всего, он был прав. Ведь и Лужин в набоковском романе тоже жалуется: «Я не могу подвергаться щелканью и вспышкам этих машин».
Но капризный гений всех так извел, что ему в просьбе было отказано. Упрямец из-за этого на вторую партию не явился и, по правилам FIDE, ему было засчитано поражение. Зал приветствовал Спасского овацией. Фишеру же кричали: «Отправляйся в свою в Америку!» Доктор Эйве предупредил: «Если претендент не явится и на третью партию, Борис Спасский останется чемпионом мира.
Бобби ринулся в аэропорт. Ломбарди с трудом его отговорил. И тут, во второй раз, позвонил Киссинджер: «На моем столе тысячи писем от американцев, умоляющих продолжать, и приглашение в Белый Дом, вне зависимости от исхода турнира». Возможно, немалую роль сыграл и денежный интерес. Проиграв, он обрекал себя на позор и нищету. Бледный и поникший, он садился за третью партию, как рыцарь в фильме Бергмана: сражаться в шахматы со Смертью.
И Моцарт проснулся. Он заиграл вдохновенно и мужественно, раскованно и свежо, вновь услышав звуки своих тамтамов. После двадцати изнурительных партий счет был 11,5:8,5 в пользу Фишера. Но для того, чтобы стать Чемпионом Мира, ему предстояло сделать двенадцать с половиной. Он набрал магическое число после двадцать первой партии.
В его честь восторженная Исландия задала пир в духе древних викингов. Кубки пенились. Фишера приветствовала планета. Чемпион получил тысячи поздравительных телеграмм. Одна пришла из Белого Дома: «Дорогой Бобби! Ваша убедительная победа в Рейкьявике – свидетельство абсолютного мастерства в шахматном искусстве. Это триумф. Присоединяюсь ко всем гражданам страны. Поздравляю от всей души и желаю всего наилучшего.
Ваш Ричард Никсон».
Наконец, у Фишера был досуг. И с той же страстью, с которой он впитывал шахматные знания, Чемпион Мира занялся самообразованием. Михаил Ботвинник был не совсем неправ, когда заметил: «Бобби страдает от отсутствия фундаментальной культуры и незначительности образования».
Но он наверстывал упущенное. Стал страстным читателем, постоянным посетителем библиотек и книжных магазинов.
Существует несколько теорий, почему именно в эти годы Фишер становится злобным антисемитом. Американский писатель Дэвид Мамет, лауреат Пулитцеровской премии, в книге “The Wicked Son” (злобный сын) объясняет этот феномен: «Юдофоб всегда начинает с самовозвеличивающего утверждения: существуют некие силы зла, которые он обнаружил и заклеймил. Противостоя им, он возвышает себя. Попирая зло, становится божеством. Невежественный относительно своего племени, отступник испытывает влечение к тем, которых он воспринимает как Других, полагая, что Они обладают особыми достоинствами. Но Другие попросту привлекают его потому, что они Другие».

Но, думается, все проще. Мы не можем судить Фишера по законам формальной логики. Бобби, как и герой Набокова, воспринимает жизнь как шахматную партию. Он хочет быть готовым к атаке и отразить ее. Атака должны быть блокирована и отбита. Враг хитер и строит козни. Случилось так, что все его шахматные противники были евреи. В Манхэттенском Клубе, в FIDE во главе с Президентом Максом Эйве. И даже русская шахматная когорта была возмутительно еврейской.
И вот однажды в лавке букиниста, Бобби споткнулся о старую, расхристанную книгу. Она называлась «The Protocols of the Elders of Zion» – «Протоколы сионских мудрецов». В ней говорилось о «всемирном еврейском заговоре». Так вот где таилась погибель моя. Он, Бобби, жертва еврейского заговора. Все так поразительно совпадало. Его не отягощенное образованием сознание воспринимало, как откровение, провокационную фальшивку Нилуса, шитую белыми нитками в подвалах царской охранки.
«Как можно жить в стране, – возмущается Григорий Соломонович Померанц, – где на церковных папертях продаются «Протоколы сионских мудрецов». Но, увы, книга Нилуса продается не только в России. Ее можно купить везде. Юдофобство входит в метаболизм человечества, как неизбежный элемент бытия. Его в менделеевскую таблицу вписать надо. И антисемитизм вошел в плоть и кровь Бобби Фишера. Стал его религией.

Часть 3

С присущей ему основательностью он «овладевает вопросом»: изучает «Антихриста» Фридриха Ницше, его интересует личность Эрнста Кальтенбруннера, шефа главного управления имперской безопасности, обергруппенфюрера СС, казненного по приговору Нюренбергского суда. И он отправляются в Германию, нанести визит сыну Кальтенбруннера. Тот неожиданно оказался интеллигентным человеком и большим либералом. Неизвестно, о чем они беседовали. Возможно, играли в шахматы. После визита Кальтенбруннер Младший с гордостью демонстрировал гостям стул с бронзовой табличкой: НА ЭТОМ СТУЛЕ СИДЕЛ БОББИ ФИШЕР.
Но когда Бобби становилось одиноко, он отправлялся на север в Пало Алто – навестить сестру Джоан и ее мужа Рассела Тарге – профессора физики Стэнфордского университета. Они, разумеется, были евреи. Джоан и Расселу было странно и дико слышать в своем доме злобные юдофобские тирады. Однажды супруги решительно выставили родственничка за дверь.
Взбешенная Регина написала сыну: «Не смей оскорблять людей! Подобный тебе человек будет постепенно разрушен собственной совестью. Глупый и примитивный не пострадает, но чем больше разума и таланта, тем необратимей разрушения. У тебя нешуточная позиция. Но если бы даже ты был безвестным, обязанность каждого быть порядочным. Проще всего закрыть глаза, как это делали люди в нацистской Германии, когда других удушали в газовых камерах, как насекомых. Но если даже эти мои слова взбесят тебя, помни: что бы ни случилось, я твоя мать и потому ни в чем не откажу тебе, и ничто моих чувств к тебе не изменит.
С любовью,
Мама»
О, как они ему потом пригодились. Когда кончились сбережения и экс-чемпиону Мира нечем стало платить за квартиру, Бобби обратился за помощью к близким. Иначе он – бомж. Мать знала, что такое homeless. И стала высылать сыну из Никарагуа, где работала в американском госпитале врачом, свой Social Security Check – государственное пособие по социальному страхованию. Джоан получала деньги и открыла на имя Бобби банковский счет. Иначе безумный гений повторил бы судьбу Регины. От лося – лосенок, от порося – поросенок, от бомжа – бомжонок. Недаром в «Пятикнижии» тщательно прослеживается генеалогия: кто кого породил. Но Бобби был мутантом. Одиннадцатого сентября 2001 года его безумие достигло крещендо. И мир содрогнулся.
Ночью небоскребы-близнецы Всемирного Торгового Центра были как гранки газетной статьи об американском успехе. Когда в то утро я делал пробежку в Либерти Парк, все было мирно и красиво: дюралевые небоскребы в голубизне индейского лета. И вдруг пейзаж вспыхнул и стал чадить. И вдруг. Второй самолет ударил вкось, в серебряный угол второй башни, извергаясь пурпурной лавой, обломками компьютеров, ошметками обугленных трупов. А потом небоскреб стал оплывать. Как свеча. От Гудзона ветер нес запах паленого мяса, который все старались не замечать. Горели три тысячи погребенных под обломками. Я ринулся к машине и включил приемник.

И вдруг услышал по радио безумный голос Бобби Фишера:
– Да, конечно, потрясающая новость. Настало время накостылять fucking USА по шее. Настало время прикончить США раз и навсегда.
– Вы счастливы, что это случилось?
– Я аплодирую этому акту. Fuck the US. Я хочу, чтобы США стерли с лица земли.
То была филиппинская радиостанция Radio Baguio. Бобби давал интервью по телефону, из Японии. По горячим следам американской трагедии:
– Соединенные Штаты основаны на лжи. Они основаны на жульничестве. Вы только посмотрите, что я сделал для Соединенных Штатов. Никто не сделал столько, сколько сделал я. Когда я завоевал звание Чемпиона Мира в 1972-м, Соединенные Штаты воспринимались всеми как страна футбола и бейсбола. И никто не думал о ней, как об интеллектуальной стране. Я изменил ситуацию. И только я один. И я говорю: смерть президенту Бушу, смерть Соединенным Штатам, FUCK THE JEWS! Евреи – народ преступников. Они mutilate (увечат) своих детей, делая им обрезание. Они убийцы, преступники, воры, лживые ублюдки. Они выдумали Holocaust. В еврейских россказнях о Катастрофе ни слова правды. Fuck the United States.
Видимо, он не соображал: теперь на нем, до скончания дней, – каинова печать. Он будет проклят племенем, породившим его, и Америкой. Его выступление было самым антиамериканским, самым юдофобским за всю историю средств массовой информации. Беснования Фишера напоминали пропагандистские истерики Гитлера.
И ВСЕ-ТАКИ СУДИТЬ СЛЕДОВАЛО НЕ ЕГО. Судить надо было средства массовой информации, эксплуатировавшие имя и всемирную славу трагически больного человека. Это бредил не Бобби. ЭТО БРЕДИЛА ЕГО ПАРАНОЙЯ, унаследованная от матери.
Доктор Антони Сэйди, один из самых преданных друзей Бобби, сразу после выступления Фишера, обратился с письмом в журнал “Chess Life”:
«Его паранойя усугубляется с годами. И он все более и более изолирован в своей иной, «инопланетарной» культуре. Media (средства массовой информации), публикуя его самые омерзительные высказывания, цинично эксплуатирует Фишера. Оставит ли она, наконец, его в покое?».
Но весь мир ополчился на Бобби.
«Паранойя, утверждают специалисты, характеризуется длительными периодами необоснованного недоверия к окружающим, а также повышенной восприимчивостью. Психическое нарушение характеризуется подозрительностью и хорошо обоснованной системой сверхценных идей. Параноики, как правило, критически относятся к другим, не принимая критики в свой адрес».
Но, двадцать шесть лет до этого, в период его относительного здоровья, недоверие Фишера к Карпову нельзя было назвать необоснованным, а критику несправедливой.
«Карпов в СССР, – писал Владимир Буковский [3], – центральная пропагандистская фигура, идеал коммунистической молодежи и член ЦК ВЛКСМ. Конечно же русский, а не какой-то сомнительный еврей. Конечно же из рабочей семьи. Проиграть он не может, ему не дадут. За ним вся система, с миллиардами рублей, миллионами шпионов, дипломатов. Потешная сцена появления советской «шахматной делегации» на Филиппинах, состоящих почти из двух десятков кэгэбэшников, иогов, специалистов по каратэ и возглавляемая полковником Батуринским, вполне достойна пера Булгакова».
Против этой сумрачной когорты Фишеру предстояло отстаивать титул Чемпиона Мира. Но прежде нужно было договориться об условиях.
– При счете 9:9, чемпион сохраняет звание, – настаивал Бобби.
Матч будет состоять из неограниченного количества партий, в отличие от Рейкьявика. Первый, кто наберет десять очков, станет чемпионом.
Русские не соглашались: достаточно 36-ти партий. Счет 9:9 их не устраивал.
У них была железная максима: «Поскольку мы, Советский Союз, сильнее всех на свете, то не принимаем никаких условий: мы навязываем их».
Играть по их правилам Бобби отказался. Тогда ФИДЕ объявила Карпова Чемпионом Мира. Это произошло 3 апреля, 1975 года.
Карпов стал «чемпион по назначению». И в этом не было чести.
Но и его вины. Он был достойным противником Фишера, если бы матч состоялся.
И все-таки победил Фишер: в контексте вечности. Как Моцарт против Сальери.
В Маниле, в отличие от Рейкьявика, ставка была 5 000 000 долларов. Нисколько не меньшая, чем у Мохаммеда Али. Только за одно это Фишера следовало увенчать лаврами, как фехтовальщика за честь Каиссы. Но нищий Чемпион отказался от миллионов. И не потому, что боялся Карпова. Бобби боялся КГБ. Его мучили фобии. Он опасался: русские его отравят. Носил с собой склянку с противоядием. Особенно устрашала его израильская разведка. Евреи коварны. И потому Бобби не ходил к дантистам. Все дантисты – евреи. Он удалил изо рта металлические коронки и пломбы, чтобы израильская разведка Моссад, с помощью специальных излучений, не повредила его уникальный мозг. Он избегал людей. Единственный человек, которого не избегал Фишер, был Борис Спасский. Но и к нему он относился подозрительно:
– Спасский еврей, и нам нужно принять это во внимание. Он сказал, что я странный и очень сложный человек, что не является правдой.
И вдруг, нежданно-негаданно, Борис позвонил. Он жил теперь во Франции с женой Мариной:
– Есть бизнесмен. Выложит за матч 2 500 000 долларов.
– Согласен только на 5 000 000, – отреагировал Бобби.
И такой спонсор объявился. Югославский финансист Ездимир Василевич, довольно темная личность. Но, в конечном счете, все условия договора были соблюдены. В документе записано: победитель получает после матча 3 500 000, побежденный -1 500 000.
Когда Гарри Каспарова спросили, согласен ли он сразиться с Фишером, чемпион мира ответил: «Абсолютно нет. Я не верю, что Фишер достаточно силен».
В том же духе высказалась лондонская “Daily Telegraph”: «Представьте себе, вы слышите конец “Неоконченной симфонии” Шуберта».
Перед началом матча Бобби ерничал, но слегка. Его не устраивал шахматный Король: у Короля был еврейский нос, слишком длинный. Принесите другой set. И чтоб у Короля был арийский нос. Никто не посоветовал Фишеру посмотреть в зеркало.

Прошло двадцать лет после Рейкьявика. Но Бобби все еще был Фишер. Борис – Спасский. Игра по-прежнему – шахматы. И Бобби демонстрировал в первой партии былой класс игры. Агрессивно, неустанно, блестяще атакуя: с левого, правого флангов, неожиданно жертвуя фигуры, получая позиционное преимущество. Шахматный мир ликовал: Моцарт вернулся. Но одна ласточка не делает весны. Одна партия – чемпиона. Во второй – Фишер совершил глупейшую ошибку и Спасский легко получил ничью. То же и в третьей. Четвертая и пятая обнаружили: уникальный интеллект ржавеет. Каспаров оказался прав: Фишер и Спасский ему не противники.
Бобби выиграл девять партий. Спасский – четыре. Каждый вернулся из Югославии, увеличив свой банковский счет: Фишер на три с половиной миллиона, Спасский на полтора. Нью-Йоркский журнал “Time” подвел черту: «Явление Фишера на шахматной сцене можно сравнить с бегством Наполеона с острова Эльба в 1815-м». Но в статье не говорилось, чем это кончилось для Бонапарта. Мнение ведущих гроссмейстеров не льстило: Фишера можно поместить в первую десятку лучших шахматистов. Ничего более оскорбительного Бобби не мог себе представить.
В «Записных книжках» Достоевский пишет: «Человек как личность становится во враждебное отношение к закону масс и всех. Потеря живой идеи о Боге тому свидетельствует. Человек тоскует, теряет источник живой жизни. Высшее самоволие есть высшее отречение от своей воли. В том моя воля, чтоб не иметь воли».
Это, как если бы шахматные фигуры, проявив «высшее самоволие», отказались от всех и всяческих правил игры. Перед матчем Фишер получил из Вашингтона предупреждение: о запрещении гражданам США коммерческой активности в пределах Югославии. Эмбарго распространялось и на турнир. За нарушение: десять лет тюрьмы, штраф 250 000 долларов».
Выйдя на подиум, Бобби зачитал документ и. демонстративно на него плюнул. Публике жест не понравился, но все были на стороне Фишера: «Неужели янки засадят беднягу в тюрягу за невинное перемещение по клеточкам деревянных фигурок?» Югославский премьер Милан Паник посочувствовал: «Можно ли представить себе: санкции запрещают Моцарту писать музыку».
Ну а если «Моцарт» не платит налогов с 1977 года и вообще высказывает анархическое презрение ко всем и всяческим законам и постановлениям?
Арестовали Фишера в Стране Восходящего Солнца. За нарушение паспортного режима. Там не очень чтили шахматы. Но, воспитанные на острие самурайского меча, японцы уважали Закон.
Выкрикивая на весь мир: ”USA shit country of criminals! New Holocaust for Jews! Death to the President!“ «США вонючая страна преступников! Новый Холокост для евреев! Смерть Президенту!), Бобби стал Летучим Голландцем, кораблем без гавани. Кроме того, на нем висело обвинении в серьезном экономическом преступлении. И американский департамент юстиции аннулировал паспорт Фишера.
А Бобби в это время, ни о чем не подозревая, подымался в аэропорту Нарита по трапу самолета Токио-Манила. Тут, на лесенке, его и повязали.
Буйный нрав экс-чемпиона японцев не смутил. Когда странный зэк затеял с ними драку: из-за круто сваренных яиц, поданных на завтрак, (он любил «всмятку»), его затолкали в тесную одиночку, лишив пищи, свиданий, прогулок. Токио не Рейкьявик.
Но викинги не забывают своих героев. Исландцы создали Комитет Освобождения Экс-чемпиона. Японский министр юстиции Киеко Ноно откликнулся: «Если Фишеру дадите гражданство, отпустим в Рейкьявик». Гражданство было даровано мгновенно. Приземлившись в аэропорту Кефлавик, Бобби поцеловал землю, которую нанес на карту в 1972-м. Вулканический Остров был демократией. Но, похоже, теперь в стране был Король – Роберт Первый.
Исландцы предупреждали каждое Его желание, защищали от журналистов, давали финансовые советы, возили на рыбалку. Вальяжно раскинувшись, как римский сенатор, Бобби нежился в Thermal Baths – горячих источниках. В его распоряжении был bodyguard – телохранитель. Могучий и добродушный Саэми Палссон. Но страж однажды взроптал: Саэми вызволял Бобби из тюрьмы, летал на свои деньги в Японию, предан душой и телом, а повелитель не платит и цента за труды. Выяснилось: Фишер – патологический скряга. Исландия – маленькая. Все известно о всех: на швейцарском счету экс-чемпиона – три миллиона долларов. А, между тем, у него не только нет собственного автомобиля. Миллионер утверждает: платить за такси – идиотизм. Бобби предпочитает в снег, дождь, метель дожидаться автобуса. Но если за такси платит другой, охотно едет, при этом требует, чтобы водитель держал обе руки на руле, не вертел головой, не превышал скорость. В ресторан никогда не пригласит. А если случается обедать в компании, ждет, когда заплатят другие.
Все знали: Бобби женат на японке. Ее звали Мийеко. Но то был странный брак: по интернету. Она служила в фармацевтической компании в Токио, летала в Исландию «по бизнесу», была президентом Шахматной Федерации Японии.
Но как только Миллионер умер и над неостывшим телом разразилась война за наследство, возникла еще и филиппинка, Мэрилин Янг, у которой, будто бы, дочь от Фишера. Племянники Бобби усомнились. Тогда Мэрилин настояла на эксгумации. Анализ ДНК не подтвердил отцовства.
Были у Бобби и другие женщины, но как-то все проходило.
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.

У Набокова, в «Защите Лужина», есть мысль: «Развитие шахматного дара связано с развитием чувства пола, шахматы являются особым преломлением этого чувства. Поэтому Валентинов, боясь, чтобы Лужин не расходовал драгоценную силу, не растратил бы ее естественным образом, держал его в стороне от женщин, радовался его целомудренной мрачности».
Но радоваться тут нечему. Сам-то Валентинов своей теории не придерживался. И Набоков. Потому что, как говорит Иоганн Вольфганг фон Гете в «Фаусте»: “Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan” – Вечная Женственность нас возвышает.
Для Бобби – Ewig-Weibliche – была Регина. Когда она умерла, стало жутко и холодно, как будто в мире отключили отопление. А когда ушла Джоан – последняя родная душа, – единственное что осталось Бобби, – умереть.

На последней фотографии, сделанной исландским фотографом Ейнаром Айнарсоном, мы видим угасшего старика с запущенным лицом. Он весь в шерстях и видом непристоен. Стальная проволока диких усов лезет в рот, из которого торчат корешки зубов. Крупный нос в сетке прожилок. Кожа – в старческой гречке, голубоваторозовато-сизая. Воспаленные веки тусклых глаз, передать выражение которых мог бы только Рембрандт: раскаяние, усталость и боль, боль, боль. Душевная и физическая. Человек в эндшпиле и цейтноте.
Он умирал от болезни застойных холостяков. Воспаленная простата, величиной с бейсбольный мяч, заблокировала почки. Неспособность к мочеиспусканию стала кошмаром. Бобби никогда не доверял врачам, презирал их. И потому не захотел принимать лекарства. Тогда ему сказали: спасет только dialysis. Машину для очищения крови нужно периодически подключать к почкам. Бобби решительно отказался. Возможно, он просто хотел умереть. Перед смертью попросил принести портрет Регины. И долго смотрел в лицо матери.
Бобби Фишер прожил столько же лет, сколько клеточек на шахматной доске: ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТЫРЕ. Он умер 17 января 2007 года. (17 января 2008 г.)
В условиях вечной мерзлоты, в январе, в вулканическом грунте трудно вырубать могилу.
У Достоевского сказано: «Бог и дьявол ведут борьбу в этом мире, а поле битвы – душа человеческая». И потому мы должны отделить Моцарта шахматной доски от монстра параноидального эгоизма.

Безумный гений Бобби Фишер: псих и хам, скряга и скандалист, еврей-антисемит, – вписал в тысячелетнюю историю шахмат (и не только шахмат) такой знобящий сюжет, который вряд ли когда-нибудь повторится.

Григорий РЫСКИН, Нью-Йорк

Человек-легенда — Бобби Фишер

ИСЛАНДСКИЙ ГАМБИТ

Промозглым днем 9 марта 1943 года холодный ветер с озера Мичиган, как обычно в это время года, завывал в каньонах чикагского даунтауна. В тот день беженец из Германии, биофизик с туманным прошлым Ханс-Герхардт Фишер, согласно официальным документам, стал отцом человека, про которого полвека спустя А. Карпов скажет: “Я не знаю никого в истории шахмат, кому наша игра была бы так обязана”. Мальчика назвали Робертом.

источник фото velikiemann.ru

Фишер-старший женился на Регине Вендер в Москве в 1933 году. Родом из семьи польских евреев, мисс Вендер родилась в Швейцарии, но выросла на Среднем Западе США, в Сент-Луисе. Став в Америке дипломированной медсестрой, Регина продолжила учебу в 1-ом Московском медицинском институте. История умалчивает, какими путями оказался в сталинской России ее жених. Наверняка в архивах на Лубянке можно найти немало любопытных фактов, связанных с пребыванием Фишеров в СССР тридцатых годов. Как бы то ни было, через несколько лет супруги благополучно покинули Советский Союз. Легко предположить, что Фишеры были связаны с Коминтерном и состояли на агентурном учете в НКВД. Однако прямых ссылок на это в открытых источниках нам найти не удалось.

Первый парадокс в жизни Роберта Фишера заключается в том, что после отъезда из СССР пути его родителей навсегда разошлись. По данным ФБР, натурализованная гражданка США Регина Фишер вернулась в Америку в 1939 году. Ее законный супруг Ханс-Герхардт Фишер никогда не посещал Соединенные Штаты, поскольку получил отказ в иммиграционной визе: его подозревали в связях с коммунистами.

В 1949 г. Регина Фишер вместе с детьми поселилась в центральной части нью-йоркского Бруклина, в безликом районе Флэтбуш: здания из коричневого кирпича, пожарные лестницы. Любопытно, что к тому времени в Бруклине незаметно проживал другой Фишер, владелец небольшой фотостудии. Однофамилец фрау Фишер стал известным всему миру после своего разоблачения в 1957-м под именем полковника Абеля. Но это всего лишь забавное совпадение.

В мае того же 1949 года Бобби сыграл первую партию в шахматы, научившись правилам игры по инструкции, найденной им в шахматной коробке. Шахматы были подарком сестры. Быстро овладев формальной теорией шахмат, Фишер уже в возрасте 12 лет стал членом Манхэттенского шахматного клуба – одного из сильнейших в мире.

В бруклинском районе Флэтбуш Бобби учился в школе, однако бросил учебу в 16 лет: формат занятий себя исчерпал. В те годы его одноклассницей была будущая концертная дива Барбра Стрейзанд, однако и это не остановило мятежного Бобби: на первом месте у Фишера всегда были шахматы.

Bobby Fischer in 1965. Photograph: AP

Вундеркинду из Бруклина было не до учебы. Список турнирных побед юного Фишера в 1950-е годы потрясает воображение. Его первый триумф пришелся на 1956 г.: выигрыш чемпионата США среди юниоров, затем блистательное участие в нескольких крупных турнирах. Его сенсационную партию, сыгранную в Нью-Йорке против Дональда Бирна в 1956-м, маститые комментаторы назвали “партией века”. Фишеру было присвоено звание Национального Мастера США.

Взлет Фишера был подобен запуску первого в мире спутника. В Нью-Йорке, состоялся чемпионат США среди взрослых, участники которого приглашались устроителями первенства без отборочных игр. Фишер победил со счетом 10,5 из 13,0, став в январе 1958-го международным мастером. Ему было 14 лет. Какая тут учеба?

Не совсем ясно, на какие средства жил юный Фишер в те годы. Известно, что отношения с матерью у Бобби не складывались, и в тот же период они расстались. Регина фактически съехала с квартиры, покинув своих подросших детей с целью продолжить медицинское образование. Фишер испытывал антипатию к матери отчасти и потому, что в маккартистской Америке она не скрывала своих симпатий к коммунистам и находилась под негласным надзором ФБР. Отсюда и его неприязнь с Советскому Союзу.

В конце 1950-х Фишер вышел на международную арену: Северная Америка становилась ему тесной. Он начал участвовать в межзональных турнирах. Они проходили в Европе и Южной Америке и были прологом к сражению за титул чемпиона мира. Одетый в начале своей карьеры в джинсы и рубашки-ковбойки юный Фишер сменил антураж бруклинского тинейджера на более респектабельный: начал одеваться в формальные деловые костюмы. Постепенно росли гонорары.

Соперниками Фишера стали легендарные шахматисты двадцатого века: Михаил Таль, Ефим Геллер, Марк Тайманов, Василий Смыслов, Борис Спасский, Пол Керес, Бент Ларсен, Богдан Слива, Тигран Петросян. В Америке Фишер уверенно выиграл 8 чемпионатов США подряд: с 1958-го по 1967 год. В 1968-м он вышел на финишную прямую к титулу чемпиона мира.

Следует отметить роль американской, да и вообще западной, прессы: как только американец стал реальным претендентом на первенство, уровень освещения старинной игры в печати и по ТВ многократно вырос. Политический контекст шахматного паблисити очевиден: весной 1970 года в Белграде состоялся матч сборной СССР против символической сборной мира. Советская команда шахматистов одержала победу со счетом 20,5 : 19,5. В ходе турнира Фишеру удалось победить экс-чемпиона мира Тиграна Петросяна. На расстоянии вытянутой руки перед Фишером замаячил твидовый пиджак действующего чемпиона Бориса Спасского.

С Борисом Спасским Фишер впервые встретился в 1960-м на престижном турнире Мар дель Плата в Аргентине. Всегда одетый на турнирах в элегантный твидовый пиджак, 23-летний Спасский был восходящей звездой советских шахмат и находился на пути к титулу чемпиона мира. Для обоих встреча была судьбоносной: спустя 9 лет, преодолев в упорной борьбе многих сильных соперников, Спасский стал чемпионом. Однако, по мнению историков шахмат, в борьбе Спасский “перегорел” и, достигнув Олимпа, начал терять интерес к игре. В 1972 году титул перешел к Фишеру. Сам Спасский, женившись на француженке, в 1977-м покинул Советский Союз и навсегда переехал во Францию.

Легендарное упрямство Фишера сполна проявилось при подготовке к финальному матчу со Спасским в 1972 году. Фишер настаивал на проведении матча в Югославии, Спасский предпочитал Исландию. Организаторы были уже готовы на соломоново решение, разбив встречу на две части, но и здесь договориться не удалось. Мистическим образом в географическом компоненте спора уступил Фишер, однако потребовал удвоить призовой фонд. В итоге лондонский финансист Дж. Слейтер пожертвовал 125 тыс. долларов, доведя ставку до 250 тысяч. Фишер принял условия.

В Рейкьявике соперники встретились летом 1972 года: матч продолжался от заполярных белых ночей в июле до первых заморозков в сентябре. Затерянная в Северной Атлантике Исландия внезапно получила мировую известность.

Первые две игры были проиграны Фишером, но затем Спасский уступил требованию претендента перенести игру за кулисы, подальше от блицев фоторепортеров и стрекота телекамер. Это сыграло роковую роль в матче: Фишер выиграл 7 из последующих 19 партий, проиграл всего лишь одну и свел вничью семь. Цель была достигнута: он стал 11-м чемпионом мира по шахматам. Спасский философски заметил: “Фишер принес славу шахматам, а нищих гроссмейстеров превратил в богачей”.

Двадцать лет спустя, в 1992 году, соперники вновь встретились за шахматной доской, но это была скорее дань ностальгии с коммерческим оттенком. Громкое название матча на острове Свети-Стефан в Югославии — “Матч-реванш XX века” — не могло скрыть от знатоков, что Спасский к тому времени занимал 96–102 места в рейтингах, а Фишер уже много лет жил в безвестности в солнечной Пасадене, штат Калифорния. Эмбарго, наложенное ООН на Югославию в 1992 году, не остановило организаторов матча: расчет явно делался на скандальный характер мероприятия. К тому же Гарри Каспаров был неоспоримым обладателем чемпионского титула по версии FIDE. Тем не менее, на кон было поставлено пять миллионов долларов, и две трети от этой суммы получил победитель матча. Им стал Роберт Фишер.

Примечательна и следующая история: в 1974-м на короля шахмат Фишера вышел новый претендент, 24-летний Анатолий Карпов. Фишер, не игравший в турнирах с 1972 года, выдвинул список условий проведения матча из 64 пунктов. Большинство из его условий носили технический характер, однако некоторые были откровенно странными: например, требование ко всем посетителем матча снимать шляпы при входе в зал. Комиссия ФИДЕ во главе с Максом Эйве, в которую входили представители США и СССР, постановила, что матч будет продолжаться до шести побед одной из сторон. Тогда Фишер пригрозил, что без боя отдаст свою корону. Шахматная федерация уступила, согласившись вести матч до девяти побед, но при этом под давлением советской делегации устранила преимущество для действующего чемпиона. Теперь чемпионом объявлялся тот, кто первым набрал 9 очков в матче. Фишер ответил руководству ФИДЕ телеграммой. В ней он повторил, что предлагаемые им условия не подлежали обсуждению, и поэтому он отказывается от чемпионского титула.

В апреле 1975 года Карпов без борьбы был объявлен чемпионом мира. Впоследствии Карпов неоднократно выходил на Фишера и в дружеской манере пытался убедить его провести матч. Безрезультатно. В своих мемуарах, опубликованных в 1991 году, Карпов горько сожалеет о том, что ему так и не довелось сразиться с Фишером.

Фишер сделал для шахмат очень много и в чисто техническом аспекте. В 1988 году он запатентовал дигитальные шахматные часы, которые в начале партии фиксировали каждому игроку определенное время для проведения партии. После каждого хода часы прибавляли игроку лимит времени на заданную инкрементальную величину. Таким образом быстрее играющий шахматист поощрялся за быстроту. Патент Фишера истек в ноябре 2001 года, но часы до сих пор используются в большинстве шахматных турниров.

В 1996-м в Буэнос-Айресе Фишер представил миру новый тип шахмат: стохастические шахматы, или шахматы-960. Суть их заключается в том, что фигуры первой линии путем случайных комбинаций расставляет компьютер. В итоге знание стандартных дебютов опытными игроками теряет значение и старинная игра обретает свежесть, непредсказуемость и остроту.

Бобби Фишер незадолго до отправки в Исландию. Токио, 24 марта 2005 года. Источник фото EPA

Бобби Фишер был соткан из комплексов и противоречий: еврей по крови, он стал ярым антисемитом и возненавидел сионизм во всех его проявлениях. Сын левой активистки из либерального Нью-Йорка, Фишер терпеть не мог Советский Союз и вступил на тропу войны с советской шахматной школой, сокрушив Бориса Спасского в 1972 году. Американец по рождению, Фишер проклял в конце концов и Америку вместе со всеми ее институтами, будь то госдепартамент или налоговая служба. Это был человек энциклопедических знаний: он читал, кроме английского, на русском, сербско-хорватском, немецком, испанском. Бессребреник, отказавшийся от десятков выгодных коммерческих ангажементов, он отказался платить подоходный налог со своего гонорара в 2/3 от призового фонда в пять миллионов долларов после матча со Спасским в Югославии в 1992 году.

Объявленный в розыск федеральными властями за неуплату налогов, Фишер лишь милостью исландских властей избежал депортации в США. Прожив много лет на жарких Филиппинах и в Японии с ее мягким муссонным климатом, Фишер нашел прибежище в последние годы жизни в заполярной Исландии.

Фишер не верил в продление жизни любой ценой, хотя у него хватало на это средств. Страдая в течение долгого времени почечной недостаточностью, он мог бы протянуть еще много лет, подключившись к машине искусственного диализа. Когда осенью 2007 года его выписали из госпиталя в Рейкьявике, Фишеру объявили о том, что жить ему осталось всего лишь несколько месяцев. Его супруга Мийоко Ватаи прилетела в Исландию из Японии, чтобы провести с магистром рождественскую неделю и новогодние праздники. Вернувшись в Японию 10 января 2008 года, Мийоко Ватаи узнала о кончине Фишера 17 января и вновь отправилась в дорогу. На этот раз — чтобы проводить Фишера в последний путь. Друг Фишера, исландский шахматист Магнус Скуласон, оставался рядом с Фишером в дни его угасания.

Последними словами магистра были: “Ничто так не утоляет боль, как простое прикосновение человека”.

Однако интрига на этом не кончилась: 28 января 2008 года было объявлено, что вдова и племянники Фишера оспаривают права на наследство, которое оценивается в два миллиона долларов. Исландский гамбит Фишера, как всегда, оказался открытым.

источник фото shahmatik.ru

Из личного архива. EVA&ADAM 2008 (с). Автор Юрий СОГИС

Размещено 30.10.2015

 

С. Воронков. Всё тайное однажды станет явным

Как-то Давид Бронштейн, наш легендарный шахматист, едва не отобравший корону у самого Ботвинника, рассказал мне, что в 1954 году, во время матча СССР – США, он увидел в «New York Times» карикатуру под названием «Куклы Кремля»: «Снизу все мы – Смыслов, Бронштейн, Керес, Авербах, Геллер, Котов, Петросян и Тайманов, а сверху – кремлевская верхушка во главе с Хрущевым дергает нас за ниточки. Это выглядело оплеухой. А сейчас я думаю, что, в сущности, тот карикатурист был прав: мы и впрямь были марионетками, только не сознавали этого». Действительно, за рубежом все наши именитые гроссмейстеры должны были играть роль «советских шахматистов», не позволяя себе никакой отсебятины. Причем, если «партия прикажет», то и за шахматной доской тоже. Ведь ставки в этом черно-белом театре были очень высоки: одна неверная реплика, и ты уже невыездной!

На обложке книги «КГБ играет в шахматы» (2009) – тот же театр марионеток, что и на карикатуре из нью-йоркской газеты 1954 года!

Турнир в Бухаресте 1953 года стал международным дебютом для будущего чемпиона мира Бориса Спасского. «Смешно, но мне помогла советская власть, – вспоминает он. – Турнир начался с рубки между советскими шахматистами, и в результате вперед вышел венгр Ласло Сабо. И тут из Москвы приходит телеграмма: “Прекратите безобразие, начинайте делать между собой ничьи!” Конечно, хорошо, что я уже завоевал очко против Смыслова, но, думаю, мне было бы все же нелегко, при моей молодости и неопытности, сделать ничьи с Болеславским и Петросяном. А так все подчинились кремлевскому приказу, и я стал международным мастером» (из парижской газеты «Русская мысль», 1997). В итоге турнир выиграл Александр Толуш, тренер Спасского. Казалось бы, что страшного, если б на его месте был Сабо: человек из соцлагеря, не американец же? Но в те годы любое другое место для советских шахматистов, кроме первого, рассматривалось как провал.

Современному читателю невдомек, что шахматы получили такое гипертрофированное развитие в СССР не просто так: они служили важным инструментом пропаганды. Поначалу это даже не скрывалось. В 1929 году вождь советских шахмат Николай Крыленко (в то время прокурор РСФСР, а затем нарком юстиции) в ответ на буржуазный призыв «Долой политику из шахмат» рубанул с пролетарской прямотой лозунгом «Шахматы – орудие политики», под которым и жили с тех пор советские шахматы. То, что «мы впереди планеты всей» не только «в области балета», но и в самой интеллектуальной игре, призвано было символизировать превосходство социалистической системы над капиталистической.

Вождь советских шахмат Николай Крыленко выдвинул в 1929 году лозунг «Шахматы – орудие политики», под которым и жили с тех пор советские шахматы

«Шахматной лихорадкой» страна заболела еще в 1925 году, когда в Москве устроили грандиозный турнир с участием Капабланки, Ласкера, Рубинштейна, Маршалла и других корифеев. Советское правительство с подачи Крыленко выделило на него огромные средства (кстати, это был первый случай проведения турнира за счет государства), но овчинка стоила выделки. Прорыв блокады на культурном фронте должен был стать – и стал! – прологом к прорыву на куда более важных фронтах: экономическом и политическом. Ну а сам турнир вполне мог явиться первой пробой «командной игры», в которой потом не раз упрекали советских шахматистов.

Все знают, что победу в турнире одержал Ефим Боголюбов. В ту пору он был еще не «ренегатом», отказавшимся от советского гражданства, а двукратным чемпионом СССР, и значит, Крыленко был кровно заинтересован в его победе. Залогом успеха Боголюбова стал феноменальный результат против советских участников – 8 из 9 (!), объясняемый обычно тем, что Ефим Дмитриевич, в отличие от западных коллег, был хорошо знаком с их игрой. Да, это так. Но верно и обратное: советские мастера тоже уже приноровились к его игре – если в чемпионате СССР 1924 года Боголюбов вынес всех чуть ли не под ноль, то в 1925-м потерпел два поражения при шести ничьих. А в этом турнире они безропотно уступали ему, хотя отнюдь не пасовали перед другими грандами мировых шахмат, с которыми играли впервые в жизни! Уверен, что сам Боголюбов тут ни при чем, но вот Крыленко, как мы увидим, не очень стеснял себя в средствах достижения цели…

На карикатуре Б.Ефимова в журнале «Красная нива» (1925) четверка победителей Московского турнира: Е.Боголюбов, Эм.Ласкер, Х.Р.Капабланка и Ф.Маршалл. Флаг СССР в руках первого призера – о такой картинке Крыленко мог только мечтать!

По высшему разряду, сразу в двух столицах – Москве и Ленинграде, был проведен в 1933 году и матч между чешским гроссмейстером Сало Флором, которого называли «одним из будущих кандидатов на борьбу за мировое первенство», и лидером советских шахмат, уже двукратным чемпионом СССР Михаилом Ботвинником. Формально вызов бросил Флор, но инициатива исходила от советской стороны: советником полпредства в Праге был тогда известный большевик и шахматный мастер Александр Ильин-Женевский, который всё и устроил, посулив Флору солидный гонорар в валюте и роскошные условия. И не обманул. «Крыленко организовал матч с большим размахом. Играли в Колонном зале Дома союзов. Участников разместили в гостинице “Националь”, счет у нас в ресторане был открытый. (…) Флор всему этому удивлялся. Он, видимо, думал, что советские шахматисты всегда так живут» (из книги М.Ботвинника «К достижению цели», 1978). В стране тогда была карточная система, но что-что, а пускать пыль в глаза иностранцам у нас умели!

Московская половина матча сложилась для Ботвинника неудачно: в шести партиях он потерпел два поражения. Шансов отыграться на столь короткой дистанции, тем более против «непробиваемого» чеха, практически не было. Флор потом писал: «Ботвинник, чрезвычайно симпатичный юноша, с самого начала был убежден, что матч проиграет. То, что позднее произошло, было, полагаю, для него и для всей советской шахматной общественности большой неожиданностью». Еще бы: Ботвинник выиграл две партии подряд, 9-ю и 10-ю, и сравнял счет! В последней, 12-й, соперники по предложению Флора расписали ничью… Крыленко был счастлив! И на заключительном банкете заявил: «Ботвинник в этом матче проявил качества настоящего большевика…»

А что же Флор? Говоря о матче, он никогда не позволял себе ничего лишнего. А вот с близкими людьми иногда бывал откровенен. Писатель Владимир Мощенко многие годы был другом Сало Михайловича и, главное, записывал беседы с ним, которые и легли в основу его романа «Сало Флор. Горький чешский шоколад». Так вот Флор как-то обмолвился: «В общем, так скажу: я отблагодарил хозяев за гостеприимство». А на вопрос, при чем здесь «благодарность», когда он сам же писал о депрессии после поражения в 9-й партии, воскликнул: «Какая там депрессия! Знаете, чему я научился у мудрого Ильина-Женевского? Дипломатии! Понятно? (…) Никаких особых срывов – так, рабочие моменты. И я хотел, чтобы действительно был праздник. У всех, не только у меня – и у Ботвинника, и у Моделя с Рагозиным, и у товарища Крыленко – шефа советских шахмат. Я сказал Раисе (будущая жена, с которой Флор познакомился во время матча. – С.В.), что жду новых приглашений в Москву! Ей это понравилось. Мне – не стану скрывать – тоже».

Вот такая история. «Смыслов, Бронштейн, Спасский и Корчной вообще скептически относятся к проигрышу Флором двух партий подряд», – утверждает Генна Сосонко в книге «Мои показания» (2003) и приводит слова Смыслова: «Сало рассказывал мне, что тогда в Ленинграде получил в конце матча роскошный подарок – соболиную шубу. Правда, когда он в Праге пошел к меховщику, оказалось, что шуба совсем не соболиная, а из хорька…»

В матче с Сало Флором советский чемпион Михаил Ботвинник, по сути, впервые заявил о своих притязаниях на скипетр шахматного монарха. Шарж Ю.Юзепчука в журнале «Смена» (1933)

Еще дороже и помпезнее были Московские турниры 1935 и 1936 годов, призванные испытать на практике силу наших мастеров, выросших уже при советской власти. Приезд звезд мировых шахмат во главе с Ласкером, Капабланкой и Флором вызвал в стране новый приступ «шахлихорадки» и выдвинул целую плеяду молодых талантов… Цель, намеченная Крыленко в середине 30-х и получившая затем одобрение на самом верху, была достигнута в 1948 году, когда Михаил Ботвинник выиграл матч-турнир на первенство мира!

Зарубежные корифеи с самого начала заняли сугубо прагматическую позицию: мол, хрен с ней, с политикой, она только мешает зарабатывать. Поэтому они охотно посещали «шахматное Эльдорадо», как с легкого пера Сало Флора окрестили Советский Союз, а потом расточали похвалы в адрес хозяев. Понять их можно: принимают по-царски, селят в лучших гостиницах, в ресторанах открытый счет, призы в валюте – чего еще желать?! После войны шахматный бум в СССР принял совсем уже гротескные формы, и западным гроссмейстерам отнюдь не хотелось прозябать в стороне от пышущего жаром очага шахматной культуры. Поэтому холодная война – холодной войной, а турниры – турнирами, тем более что призы не пахнут. В общем, как говорил незабвенный Давид Гоцман, «картина маслом»…

Первым, кто вывернул эту благостную картинку наизнанку, навел тень на советский плетень и светлый образ Ботвинника, да еще призвал вспомнить о морали и не позволять коммунистам использовать шахматы в политических целях, был экс-чемпион СССР Федор Богатырчук. Попав после войны в Канаду, он сразу же послал письмо в «Chess» – самый авторитетный тогда шахматный журнал. Едва ли Федор Парфеньевич предполагал, что его статья «Шахматы красной пропаганды» вызовет столь яростную полемику, но бабахнуло здорово. Еще бы! Это была первая публичная попытка открыть западной общественности глаза на положение дел в советских шахматах, в которых – как и во всем советском спорте – якобы одни любители и никаких профессионалов. На самом деле, если вы хотите добиться успеха, то должны распрощаться со своей профессией и всецело посвятить себя шахматам. Только тогда государство вас поддерживает: выделяет стипендию, организует творческие сборы, оплачивает поездки за рубеж. Например, Ботвиннику «дали специального тренера, который сопровождал его на первоклассные курорты перед каждым серьезным турниром. О расходах он мог не беспокоиться». Богатырчук же, несмотря на свои успехи (призер четырех чемпионатов СССР, чемпион страны), вынужден был, по сути, оставить шахматы, поскольку не мог расстаться со своей профессией врача и ученого.

Экс-чемпион СССР Федор Богатырчук был первым, кто попытался открыть западной общественности глаза на истинное положение дел в советских шахматах

По словам Ф.П., «шахматы в Советском Союзе перестали быть просто игрой» и давно превратились в дело государственной важности. На их распространение «тратятся громадные суммы», но «утверждения красных пропагандистов, что шахматы необходимы для культурного развития молодого поколения, являются лишь дымовой завесой для сокрытия истинных целей». В частности, «за границей шахматы используются красной пропагандой как метод воздействия на интеллектуалов. Гигантское развитие шахмат в СССР преподносится в качестве показателя высокого интеллектуального уровня масс, конечно, “возможного только в советском государстве”».

Реакция на письмо была предсказуемой: кто-то, подобно Андре Жиду, отчетливо видел тоталитарную сущность советской системы и не обманывался насчет достижений «в области балета», однако другие, как в свое время Лион Фейхтвангер, всё еще принимали сталинские декорации за правду жизни и мечтали о таком же «светлом будущем». К счастью, левацкая фронда, охватившая значительную часть западных интеллектуалов после войны, с годами поутихла. Одних излечило «дело Сланского» (1952), когда была повешена верхушка чехословацкой компартии, других – кровавая бойня в Будапеште (1956), ну а кто-то сохранял иллюзии вплоть до советских танков на улицах Праги (1968)…

Особый интерес в письме вызвал рассказ о Московском турнире 1935 года, где Ф.П. в очередной раз победил Ботвинника (к слову, такого счета с ним не имел больше никто: три победы, две ничьи и ни одного поражения!). Точнее, не о самом турнире, а о последствиях этой победы. В 1936 году три киевских шахматиста написали форменный донос на Ф.П. в газете «Комунiст», и он получил повестку в отдел пропаганды КП(б)У. Ему удалось отмести все обвинения, и тогда начальник «со скрытой угрозой» произнес: «Ваша последняя победа над Ботвинником в турнире, который имел огромное значение для престижа Советского Союза, также может быть объяснена не самым благоприятным для вас образом»!

Подробности «допроса» Богатырчук привел в книге «Мой жизненный путь к Власову и Пражскому манифесту» (Сан-Франциско, 1978), которую я готовлю к изданию в России. Но находка в украинском эмигрантском ежемесячнике «Федералист-демократ», выходившем в Канаде под редакцией Ф.П., стала настоящим откровением. В 1953 году он опубликовал там свои «Воспоминания бывшего советского шахматного мастера» – рассказ о той самой истории, но гораздо полнее, чем в книге! Статья большая, ограничусь только фрагментом:

Фрагмент той самой статьи в украинском эмигрантском ежемесячнике «Федералист-демократ» (1953), который выходил в Канаде под редакцией Богатырчука

«Когда я, беспартийный интеллигент, получил вызов в обком, то уже знал, что меня ждут большие неприятности, и еще неизвестно, вернусь ли я домой. Во время чистки все партийные организации выполняли функции НКВД, и очень часто те, кого вызывали по какому-нибудь делу, арестовывались на месте и препровождались в тюрьму.

(…) Я решил свое оправдание строить на своих успехах в шахматной игре. Я указал, что кроме советских шахматных чемпионатов я принимал участие и в двух московских международных турнирах, и в первом из них (1925 г.) даже завоевал приз, став выше таких буржуазных корифеев, как Рубинштейн, Земиш, Ейтс и другие.

– А я припоминаю другой случай, – сказал т-щ Н. – Ваш выигрыш у Ботвинника на московском международном турнире 1935 года. Эту ответственную партию вы выиграли в тот момент, когда лично для вас этот выигрыш не имел значения, поскольку у вас не было никаких видов на приз, а вот Ботвиннику это поражение могло испортить виды на первое место. Разве, выигрывая партию у Ботвинника, вы не знали, что вы косвенно подрываете престиж пролетарского государства, о чем тогда заботился Ботвинник?

В голосе т-ща Н. я услышал явно угрожающие интонации.

Я вспомнил, что мой пропуск был нанизан на штык красноармейцем, стоявшим у входа, и мне, выражаясь языком того времени, сделалось очень “моркотно”.

Однако я совладал с собой и указал Н., который, по-видимому, на мое счастье, никаким шахматистом не был, что я выиграл у Ботвинника в тот момент, когда у него было такое хорошее положение в турнире, что проигрыш не мог ничего испортить. Кроме того, я отметил спортивное качество выигранной мной партии, которая удостоилась высокой оценки всех участников турнира, в том числе и буржуазных. На мой взгляд, добавил я, хороший выигрыш у советского чемпиона другим советским мастером только поднимает престиж советского шахматного искусства.

– Мы беспокоимся сейчас не о советском шахматном искусстве, а о первом в мире пролетарском государстве, – заявил Н., – и для его престижа мы должны быть готовыми пожертвовать всем, а не только шахматной партией».

То, что ради «государственных интересов» советские шахматисты могут специально проиграть друг другу или сделать ничью, подозревали уже с середины 30-х годов. Однако ни прямых улик, ни утечек информации с нашей стороны не было, и свидетельство Богатырчука стало первой ласточкой. Потом, как ни странно (видимо, не просчитав всех последствий), разоткровенничался Ботвинник.

Сначала в «Аналитических и критических работах. 1923–1941» (1984), где он впервые прокомментировал партию с Чеховером из того же турнира. Я бы ее и не заметил, если бы Юрий Львович Авербах не сказал мне однажды: «А знаешь, почему эту партию Ботвинник не комментировал при жизни Чеховера? Думаю, у них была договоренность на этот счет». Действительно, ни в одном сборнике Ботвинника этой блестящей, с жертвой двух коней, партии нет. А ведь она игралась в самый критический момент (в 16-м туре), когда, потерпев поражения от Ильи Кана (13-й тур) и Богатырчука (15-й), Ботвинник остро нуждался в победе, чтобы сохранить шансы на первый приз. А теперь почитайте его послесловие к шедевру: «Такие партии редки в моей турнирной практике, поскольку, следуя совету Капабланки, я всегда стремился избирать более простые пути, если они находились. Но все же такие партии у меня встречались – можно сослаться, скажем, на встречу с Портишем (1968). Партия же с Чеховером произвела такое впечатление, что даже нашлись ”специалисты”, утверждавшие, что она была заранее составлена. Предположим, что я еще мог оказаться под подозрением, но разве это было справедливо по отношению к честному Вите Чеховеру?»

Что касается «честного Вити Чеховера», то вот свидетельство Петра Романовского, которому в 1941-м на допросе в «Большом доме» на Литейном проспекте в Ленинграде показывали донос на одного шахматиста: «Перед глазами П.А.Романовского лишь мелькали строчки, но и этого ему было достаточно, чтобы узнать почерк с характерными узкими высокими буквами и косым наклоном. Заметил Петр Арсеньевич и автограф, тот самый, что много раз видел на бланках для записи партий. Он принадлежал одному из тех, кто жил по принципу: большая карьера стоит малой подлости. Особенно, если одновременно светила карьера и этюдиста, и шахматного писателя, и пианиста» (из книги С.Гродзенского «Лубянский гамбит», 2004). Трудно не узнать в этом портрете мастера Виталия Чеховера, возможно, считавшего полезным для карьеры умышленно проиграть влиятельному лидеру советских шахмат.

Да и как ответить на очевидный вопрос: почему после двух нулей Ботвинник идет на острейшую игру, рискуя потерять всё? Психологическая загадка. Эта атака по принципу «пан или пропал» настолько выбивается из его стиля, что единственный похожий пример он сумел отыскать только в партии 1968 года!

В мемуарах Ботвинника «У цели» (1997; полная версия книги «К достижению цели») есть еще более красноречивые эпизоды. И если в первом с инициативой, чтобы соперник «сплавил партию», выступил Крыленко, то во втором – сам Андрей Жданов, входивший в ближайшее окружение Сталина!

Шулерскую фразу Крыленко, приведенную Ботвинником, процитировал затем Генна Сосонко в своем эссе о двукратном чемпионе СССР Григории Левенфише:

«”Не было, не было и быть не могло, чтобы на Левенфиша могло быть оказано давление, дабы он проиграл мне партию”, – сердился Ботвинник, когда заходила речь о Третьем московском турнире 1936 года. Видимо, позабыв, как на финише предыдущего турнира, когда они с Флором остро конкурировали, к нему в номер зашел Крыленко и предложил: “Что скажете, если Рабинович вам проиграет?”».

Напомню, что в турнире 1935 года Ботвинник с Флором пришли к последнему туру наравне, первому предстояло играть с И.Рабиновичем, второму с Алаторцевым. Ботвинник пишет, что с гневом отверг предложение Крыленко, а на вопрос шефа: «Но что же делать?» – ответил:«Думаю, что Флор сам предложит обе партии закончить миром; ведь нечто подобное он сделал во время нашего матча…» И добавил:«К тому же он может бояться, что Рабинович мне ”сплавит” партию». Лучше б Михаил Моисеевич этого не писал! Тогда бы следующая его фраза не выглядела так убийственно: «Тут же заходит С.Вайнштейн: Флор предлагает две ничьи». Значит, Флор и впрямь боялся, что «здесь нечисто играют»!

Но вернемся к турниру 1936 года: «На сей раз Капабланка, соперником которого был Элисказес, опережал Ботвинника на пол-очка, но тому предстояла партия с Левенфишем. “Положение ваше затруднительно. Все поклонники Ботвинника жаждут вашего поражения, – говорил Капабланка Левенфишу во время прогулки в саду у кремлевской стены в день тура. – Не беспокойтесь, я вас выручу и выиграю у Элисказеса”. Он действительно выиграл, а партия Левенфиш – Ботвинник закончилась вничью. Рассказывая об этом эпизоде в книге, Ботвинник с плохо скрываемым раздражением употребляет странно звучащий по-русски оборот: “Левенфиш позволил себе распустить слух, что его заставляют проиграть в последнем туре”. Но чем больше он сердился и говорил “не было”, тем становилось очевиднее: было, было» (из книги «Мои показания», 2003).

Богатырчук о матч-турнире 1948 года: «Если в турнире при пяти игроках команда из трех сильных мастеров начнет действовать сообща, то ни у Капабланки, ни у Ласкера, ни у Алехина не будет ни малейшего шанса стать чемпионом». Слева направо: П.Керес (СССР), В.Смыслов (СССР), С.Решевский (США), М.Эйве (Нидерланды) и М.Ботвинник (СССР)

Второй эпизод еще показательней. Опасаясь, что шахматной короной может завладеть американец, Жданов перед московской половиной матч-турнира 1948 года (первая половина прошла в Гааге) вызвал Ботвинника на заседание секретариата ЦК, где присутствовали также Ворошилов и Суслов. Михаил Моисеевич начал убеждать, что причин для волнений нет. «Но все же мы опасаемся, что чемпионом мира станет Решевский, – сказал Жданов. – Как бы вы посмотрели, если бы советские участники вам проигрывали нарочно?» Ботвинник, по его словам, «потерял дар речи», а когда обрел, то наотрез отказался. Но Жданов настаивал, и тогда Ботвинник предложил: «Хорошо, оставим вопрос открытым, может быть, это и не понадобится?» Жданов радостно согласился, добавив: «Мы ВАМ (на этом слове он сделал ударение) желаем победы!»

В таком важном государственном деле, по-видимому, все средства были хороши. Слово Льву Альбурту, самому знаменитому после Корчного шахматному «невозвращенцу»: «У экс-чемпиона мира Макса Эйве, когда он ехал в Москву, конфисковали в Бресте тетради с шахматными записями (как уточняет Ботвинник, “секретными дебютными анализами Эйве”. – С.В.). Таможенники, видите ли, вообразили, что это шифр. По просьбе Ботвинника тетради потом вернули (Эйве был растроган и сердечно благодарил), но копии записей каким-то образом попали к советским гроссмейстерам. Власти провели свою партию в отличном стиле…» (из мюнхенского журнала «Страна и мир», 1986).

Итоги матч-турнира породили новую волну слухов о «договорных» партиях между советскими игроками. Особенно подозрительно выглядел разгром, учиненный Ботвинником одному из главных фаворитов – Паулю Кересу: четыре поражения подряд! (Лишь в пятой партии, которая уже ни на что не влияла, эстонец забил «гол престижа».) Но главный упрек, брошенный Богатырчуком в адрес ФИДЕ, состоял в другом: как же они могли допустить, чтобы на трех представителей СССР приходилось всего два игрока из других стран? Вот фрагмент открытого письма Ф.П., опубликованного журналом «Canadian Chess Chat» (1950):

«Все, за исключением полных простаков, сейчас хорошо знают, что шахматы в СССР подчинены политике, а все шахматные мастера не более чем пешки в руках машины коммунистической пропаганды. Ввиду этого факта ФИДЕ имела право предположить, что в таком важном политическом событии (с точки зрения советской пропаганды), как чемпионат мира, со стороны советских шахматных мастеров возможна некая командная работа. А если в турнире при пяти игроках команда из трех сильных мастеров начнет действовать сообща, то ни у Капабланки, ни у Ласкера, ни у Алехина не будет ни малейшего шанса стать чемпионом. Я просмотрел все партии этого турнира, и некоторые партии, сыгранные между советскими мастерами, изумили меня своей бессодержательностью.

В особенности Керес против Ботвинника совершенно не выказал своего мастерства. Тот же Керес играл с Эйве и Решевским в своей обычной манере с поразительной легкостью. Конечно, этот факт можно объяснить превосходством Ботвинника, но я знаю игру обоих и совсем не уверен в этом превосходстве. Игра Смыслова с Ботвинником также не была столь впечатляющей, какой она была временами в партиях с другими мастерами.

Зная о методах советской пропаганды, я не сомневаюсь, что слабая игра объясняется скорее влиянием соответствующих инструкций, чем игровым превосходством Ботвинника. Другие турниры с участием советских мастеров позволяют подозревать ту же самую командную игру…»

Москва, 4 июля 1955. На прием в резиденции американского посла по случаю Дня независимости были приглашены участники матча СССР – США. Сэмюэль Решевский (в центре) с советскими вождями Н.Хрущевым (справа) и Н.Булганиным (слева)

Матч-турнир 1948 года стал первым случаем, когда звание чемпиона мира разыграли не в матче, а в турнире (правда, проведенном в пять кругов, чтобы минимизировать элемент случайности). Причиной этого была смерть Александра Алехина в 1946 году, который ушел непобежденным чемпионом. Если Алехин и его предшественники по трону сами выбирали себе соперников, то теперь ситуация изменилась. Вступив после войны в ФИДЕ, советская федерация добилась принятия новой системы розыгрыша первенства мира, разработанной Ботвинником. Зональные турниры, затем межзональный и, наконец, турнир претендентов, победитель которого выходил на матч с действующим чемпионом.

В условиях, когда добрая половина участников отборочных турниров была из СССР, западные шахматисты не имели шансов прорваться сквозь «советский строй». Ведь наши игроки могли делать между собой быстрые ничьи, получая необходимую передышку, либо даже проигрывать одному из своих, чтобы вывести его в лидеры.

Показателен межзональный турнир 1952 года в Стокгольме, где советские участники расписывали друг с другом короткие ничьи, даже не считая нужным имитировать видимость борьбы. Впрочем, когда я спросил Авербаха о причинах такого «пацифизма», он ответил, что никаких указаний из Москвы не было, просто они сами не хотели рисковать. Охотно верю, но спортивным такое поведение не назовешь… Кончились все эти «ничейные» ухищрения  жутким скандалом, разразившимся после турнира претендентов на Кюрасао (1962), где трое из наших участников – Тигран Петросян, Пауль Керес и Ефим Геллер – все 12 партий между собой закончили вничью. Будущий чемпион мира, американец Бобби Фишер был настолько шокирован, что опубликовал в журнале «Sports Illustrated» статью под заголовком «Русские подмяли мировые шахматы», где прямо обвинил Петросяна, Кереса и Геллера в сговоре! Дискуссия не утихает до сих пор. С неожиданным заявлением выступил не так давно Виктор Корчной: «Этот заговор был направлен против меня – точнее, против меня с Фишером».

Юная американская звезда Бобби Фишер еще не знает, что ждет его от Т.Петросяна и Е.Геллера в турнире претендентов (1962)… После Кюрасао о такой сцене уже не могло быть и речи!

Так был сговор или нет? Незадолго до смерти гроссмейстер Алексей Суэтин выпустил книгу «Шахматы сквозь призму времени» (1998) – едва ли не самую откровенную в российской шахматной мемуаристике. Вот строки о Кюрасао: «Главное острие подготовки нашей славной когорты было направлено против 19-летнего Фишера, выросшего в грозного конкурента отечественной школы. Но звездный час американца еще не пробил. Фишер был еще неопытен и весьма уязвим в дебюте, что наши гроссмейстеры использовали сполна, ловя его на заготовленные варианты и задав хорошую “трепку”. В то же время тройка первых призеров еще до начала турнира заключила “пакт о ненападении” друг на друга. Турнир проходил в четыре круга при восьми участниках. Так что каждый из них, по сути, играл не 28, а 20 партий. Прямо скажем, солидная экономия сил».

Одними ничьими дело, понятно, не ограничивалось. Претендентское дерби в Цюрихе (1953) памятно благодаря замечательному сборнику Бронштейна «Международный турнир гроссмейстеров». Но лишь в конце жизни Давид Ионович решился рассказать, как всё было на самом деле. Глава в нашей с ним книге «Давид против Голиафа» (2002) так и называется – «”Сплавка” в Цюрихе». Остановлюсь только на ключевых моментах.

Победители претендентского дерби в Цюрихе (1953): Василий Смыслов, Сэмюэль Решевский, Пауль Керес и Давид Бронштейн, который лишь на склоне лет решился поведать о закулисных махинациях на том турнире

«Турнир был изнурительным и нервным: два месяца игры, 30 туров! Руководство делегации (зампред Спорткомитета Д.Постников, его заместитель Мошинцев из КГБ и гроссмейстер Бондаревский, по совместительству из тех же органов) нагнетало страсти, все время напоминая, что никак нельзя пропустить вперед Решевского. Выйди он на Ботвинника, нам всем бы не поздоровилось. Еще бы: девять советских участников не смогли удержать одного американца!

А тот, как назло, шел в лидерах вместе со Смысловым. (…) Как бы то ни было, “тройка” решила действовать. Вызвали Кереса на берег Цюрихского озера и в течение трех часов уговаривали сделать белыми быструю ничью со Смысловым, чтобы в следующем туре тот мог всеми силами обрушиться на Решевского (мне об этом в тот же вечер рассказал Толуш, секундант Кереса).

Керес мужественно выдержал натиск. Может, он и обещал подумать, но на игру пришел в боевом настроении. Однако был весь красный, возбужденный, и я видел, что играть он не в состоянии. Видел это и Смыслов, который внезапно подошел ко мне (чего никогда не делал во время игры) и спросил: “Что это Пауль так зло на меня смотрит? Обидел я его, что ли?” Я не знал, что ответить, и промолчал – а вдруг Смыслов не в курсе? Керес, конечно, проиграл.

“Тройка” решила ковать железо, пока горячо. Сначала убедили Геллера, что Бронштейн завтра якобы требует от него очко, чтобы не пропустить вперед Решевского. Затем вызвали к озеру меня и сказали: Геллер уже получил приказ вам проиграть! Я пробовал возражать, но допустил ошибку, упирая не на то, что всё это вообще неспортивно, а на факт проигрыша Геллером пяти партий. “Вы что, хотите парня совсем угробить?” – “Нет-нет, он согласен, он патриот”. Я сделал вид, что согласен, а сам решил схитрить и играть тупо на ничью, чтобы исключить проигрыш. (…)

Я наивно думал, что на Геллере разговор закончится. Ан нет. “Теперь вот что, – сказал Постников, закуривая очередную папиросу (рядом угрюмо шагал “комиссар”). – После Геллера у тебя Смыслов. Учти, его перед партией с Решевским волновать нельзя! Он должен знать, что ты потом с ним сделаешь быструю ничью”. – “Но у меня белые!” – “Какая разница? Мы не можем рисковать, что в турнире победит американец”. – “Но я тоже могу победить в случае удачного финиша?” – “Я сказал: ничья и быстро! – отрезал Постников и веско добавил: – Мы только что получили шифрованную телеграмму от Романова: «Игру между советскими участниками прекратить». Понял?

Я обомлел от такой лжи. Мой взгляд не понравился Мошинцеву, и он решил усилить давление, выпалив на повышенных регистрах: “Вы что же, всерьез думаете, что мы приехали сюда в шахматы играть?!” Тут уж крыть было нечем. “Значит, так, – продолжил кагебист. – Перед партией со Смысловым вы зайдете к нему в номер и договоритесь, как сделать ничью. Всё понятно?” Я понуро кивнул. И меня оставили одного созерцать озеро…

Придя на партию с Геллером, я увидел, что на нем нет лица. Неужели и впрямь согласился проиграть? Однако он, как я понял уже много позже, получил от Бондаревского указание выиграть, наказав меня за “жадность”! И пока я лавировал в своем лагере, “тупо играя на ничью”, Ефим методично усиливал позицию. Все же надо бы мне играть повнимательней, но я попросту зевнул пешку и проиграл. (…)

В день партии со Смысловым, часов в двенадцать, ко мне зашел Мошинцев: “Вы уже были у него?” – “Нет”. – “Тогда пойдемте”. И буквально подтолкнул меня к соседнему номеру: “Заходите, Смыслов вас ждет”. Хотя мы были соседи, я ни разу не заходил к нему. Сейчас под конвоем пришлось постучаться. “Войдите”. Вхожу. Вижу унылую картину: у окна, не глядя друг на друга, сидят двое – Смыслов и его секундант Симагин. Здороваюсь, подхожу. Симагин отводит глаза и демонстративно смотрит в окно. Говорю о погоде, еще о какой-то ерунде… Смыслов нервно перебивает: “Нет, Дэви, скажи, как мы будем играть?” Я что-то мямлю… “Нет, как мы будем играть? – И неожиданно говорит: – Вот Керес играл на выигрыш и проиграл…” Мне стало ясно, что он с самого начала знал про весь этот дьявольский спектакль. “Ладно, – отвечаю, – как-нибудь сыграем”. И быстро ухожу. Мошинцев за дверью ждет меня: “Договорились?” – “Да”. И он отстал…»

Заканчивая свой рассказ, Бронштейн пишет, что лично к Василию Смыслову у него претензий нет: «Дело не в нем, а в самой системе, царившей тогда в советских шахматах. Разве я не понимаю, что каждый из нас мог оказаться в такой ситуации?»

Казалось бы, между тем, что произошло на Кюрасао и в Цюрихе, разницы нет. И там, и там была успешно решена задача не пропустить к матчу на первенство мира «чужака». Но разница есть, и существенная! Правда, чтобы заметить ее, надо быть Корчным: «Конечно, советское спортивное руководство устраивало заговоры – это было известно еще раньше. Один из самых знаменитых – турнир претендентов в Цюрихе (1953), когда было сделано всё, чтобы выиграл Смыслов, а не Бронштейн. Это была очень хитрая комбинация, но продуманная сверху. А вот то, что случилось на Кюрасао, – не было задумано сверху. В том-то и штука, что всё было спланировано Петросяном и его окружением. Чем данный заговор и отличался от всех остальных советского периода».

Название книги самого знаменитого из шахматных «невозвращенцев» говорит само за себя. На родине она была издана только в 1992 году

По сути, Виктор Львович утверждает: наши шахматисты и сами, без всяких указаний сверху, при случае использовали «командную игру», о которой писал Богатырчук. Закрывая глаза на то, что это противоречит принципам «fair play» – честной игры, а значит, рано или поздно жди расплаты (мы же с детства знаем, что «жухала долго не живет»).

Скандал на Кюрасао вышел советским шахматистам боком, похоронив столь удобные для них турниры претендентов. Настойчивость американцев вынудила ФИДЕ отказаться в 1964 году от порочной практики и начать проводить матчи претендентов – один на один, чего и добивался Фишер. В конце концов, несмотря на все преграды, он пробился к матчу на первенство мира и в 1972 году отобрал у Спасского шахматную корону, которой до этого четверть века безраздельно владели советские чемпионы!

Не помог и административный ресурс, которым так сильны были советские шахматы. Напуганный фантастическими результатами Фишера в матчах претендентов (с Таймановым – 6:0, с Ларсеном – 6:0 и с Петросяном – 6,5:2,5!), Спорткомитет СССР объявил «всеобщую мобилизацию». То, что в подготовке Спасского участвовали опытные тренеры, различные спортивные, медицинские и научно-исследовательские организации, что сама подготовка проходила на правительственных дачах и в санаториях и, разумеется, за государственный счет, не удивляет: в советском большом спорте это было нормой. Но вот обязать почти всю элиту советских шахмат, включая экс-чемпионов мира, представить под грифом «секретно» отчеты с их оценкой стиля и силы игры Фишера, а заодно, для сравнения, и Спасского – стало настоящим ноу-хау руководства Спорткомитета! В детальном исследовании приняли участие Петросян, Спасский, Таль, Ботвинник, Смыслов, Керес, Тайманов, Корчной, Геллер, Авербах, Бондаревский, Болеславский, Полугаевский, Котов… А позднее всплыли из небытия и секретные документы ЦК КПСС, из которых стало ясно, какую роль в борьбе за мировую корону играли… политические гроссмейстеры со Старой площади.

Расплата за грехи. В 1972 году Роберт Фишер отобрал у Бориса Спасского шахматную корону, которой до этого четверть века безраздельно владели советские чемпионы!

Карикатура из журнала «Chess Life». На столе газета с результатами матчей Фишера с Таймановым, Ларсеном и Петросяном. Рядом со Спасским – дебютные справочники на 1.е4. Напротив – генсек Л.Брежнев и премьер-министр Н.Косыгин. Мудрый вождь спрашивает: «Но Борис, а что будет, если он не сыграет 1.е4?»

Придумка, видно, понравилась, и в дальнейшем точно так же пытались действовать и при подготовке Анатолия Карпова к матчам с Фишером и Корчным. Естественно, подобное никогда не афишировалось – отчеты носили закрытый характер и не предназначались для печати. Недаром ироничный Михаил Таль приписал к своему посланию: «Прошу извинить за несовершенство стиля. Ведь этот “труд” не будет опубликован, разве что через Х+1 лет в антологии, посвященной моему творчеству».

Но он ошибся. Все эти документы впервые увидели свет в нашей с Дмитрием Плисецким книге «Russian versus Fischer» (1994; «Русские против Фишера», 2004), подтвердив библейскую истину – всё тайное однажды станет явным!

Оригинал

Размещено 5 сентября 2015  15:37