Monthly Archives: July 2019

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (123)

Яшчэ шалому! Вышэй кроквы, цесляры!

Ці не галоўнае, чым хваліцца Саюз беларускіх яўрэйскіх абшчын у апошнія месяцы, – выстава «Эмі Уайнхаус. Сямейны партрэт», што праходзіць у мінскай галерэі Міхаіла Савіцкага з 15 чэрвеня (скончыцца 31.08.2019). Дазнаўшыся пра месца правядзення, я ўсміхнуўся: больш зацятага змагара з «буржуазнай мас-культурай», чым той Савіцкі (які да таго ж не палюбляў «яўрэйскі дух» – ну, можа, паглядзеўшы на бедную, дачасна памерлую брытанку, зрабіў бы выключэнне), і ўявіць сабе цяжка. Ды лёс і не такія досціпы ўчыняе.

Саарганізатар «Сямейнага партрэта» – «Цэнтр беларуска-яўрэйскай культурнай спадчыны», нядаўна створаны ў Мінску (заснавальніца – арт-куратар Мая Кацнельсон). Я не разумеў, пры чым беларуска-яўрэйская спадчына да творчасці Уайнхаус, ды архівісты падказалі: прадзед спявачкі, Біньямін Вайнгауз, сын Яўсея, жыў у Астрашыцкім Гарадку, адтуль у канцы ХІХ ст. эміграваў… Сям’я апынулася ў Брытаніі. Здаецца, ніхто з нашчадкаў да Беларусі дачынення больш не меў, але сама па сабе знаходка цікавая. Ці дастаткова яе, каб запісваць Эмі Джэйд Уайнхаус (1983–2011), шматразовую лаўрэатку прэміі «Грэмі», у «нашы», – рашайце самі.

Выставу разрэкламавалі тутэйшыя фастфудныя СМІ – тутбаі і сіцідогі. Я нават паслухаў колькі песень «віноўніцы ўрачыстасці» (амаль не зачапілі; у катэгорыі надрыўных англамоўных спеваў аддаю перавагу Ціне Цёрнер або Барбры Стрэйзанд) і пазнаёміўся з жыццяпісам праўнучкі беларускага яўрэя. Калі коратка – дзяўчына рабіла ўсё, каб НЕ адпавядаць ідэалу «ідышэ мэйдл» 120-цігадовай даўніны (у якім, прызнайма, было нямала слушнага). У пяшчотным узросце Эмі падсела на наркотыкі; спярша лёгкія, потым цяжэйшыя. Жлукціла спіртное, дыміла як паравоз, памяняла мноства… гм… партнёраў. Ладна б нейкая адна загана – а там была д’ябальская сумесь. У выніку пяюха проста знішчыла сябе на радасць таму цынічнаму сектару шоў-бізнэса і медыяў, які вымагае «мёртвых герояў».

Цяпер у цэнтры Мінска з падачы лонданскага яўрэйскага музея паказваюць генеалагічнае дрэва Э. Уайнхаус, некаторыя яе дакументы, рэчы. Па-мойму, усё гэта для найвялікшых фанатаў, і сумняюся, што тысячы іх у горадзе. Кошт квітка – 10 руб.; калі б мне заплацілі тую самую дзясятку, то наведаў бы.

У згаданым беларуска-яўрэйскім цэнтры ведаюць, што робяць (прынамсі, хочацца ў гэта верыць), і ўсё ж. Я не супраць выставак, прысвечаных брытанскай поп-зорцы яўрэйскага паходжання ды іншым цікавым асобам. Аднак ісці б такім імпрэзам на дзясятым месцы… Найперш паказаць бы аўдыторыі таленты, якія насамрэч mit lajb un lebn звязаныя з Беларуссю, хай сабе яны не супервядомыя за мяжой.

Першае імя, што прыходзіць у голаў, – Якаў (Янкель) Кругер, жывапісец і вандроўнік, які нязменна вяртаўся ў родны горад. Пагатоў сёлета ў Кругера (14.05.1869 – 19.03.1940), заснавальніка першай у Мінску мастацкай школы (1906), быў 150-гадовы юбілей. Мастак пахаваны на Вайсковых могілках.

Так, выдаваліся ў Мінску альбом-каталог з біяграфічным нарысам і рэпрадукцыямі работ Кругера, кніга Надзеі Усавай (вышэй паказана вокладка), ды з 2000–2013 гг. шмат вады сцякло. Працы яго нячаста экспануюцца… Тое самае можна сказаць і пра карціны Натана Воранава, «другапланнага» мастака з Магілёва.

Калі верыць сайту «Саюза бел. яўр. абшчын», юбілей Кругера суполка ніяк не адзначыла.

Заслугоўваюць выстаў Міхл Рафальскі (1889–1937) – ідэолаг і першы кіраўнік Беларускага дзяржаўнага яўрэйскага тэатра, заслужаны кінадзеяч Майсей Бераў (1909–2003)… Апошні нарадзіўся ў снежні, так што 110-годдзе наперадзе, матайце на вус.

Што ў «галоўнага яўрэйскага саюза» своеасаблівы погляд на культурную спадчыну, ведаю даўно. А як з сучаснасцю і будучыняй? У красавіку 2017 г. я спадзяваўся на перамены да лепшага – пасля таго, як да стырна ў выніку канкурэнтных выбараў прыйшоў увішны бізнэсовец Уладзімір Чарніцкі… Надоечы ў арганізацыі змянілася і прэс-сакратарка; новай (Ангеліне Галкінай) – 20 год, яна студэнтка БДУ. І вось заснавальнік рэсурса, які вы зараз чытаеце, 26.07.2019 звярнуўся да яе:

Добры дзень, Ангеліна!

Будзьце ласкавы, адкажыце на пытанні, звязаныя з урочышчам Курапаты, пра якое не раз былі згадкі на нашым сайце.

  1. Ці нясе Ваш Саюз адказнасць за помнік у Курапатах, пастаўлены ахвярам сталінізму ад імя беларускіх яўрэяў? (Выяву гэтага помніка можна бачыць, напрыклад, тут: https://belisrael.info/?p=9919)
  2. Як вядома, у лістападзе 2018 г. у Курапатах быў узведзены “афіцыйны” помнік з надпісамі на чатырох мовах, у т. л. і на мове ідыш. Ці звярталіся стваральнікі гэтага помніка па дапамогу да Вашай арганізацыі?

З павагай,

Арон Шусцін,

галоўны рэдактар незалежнага ізраільскага сайта belisrael.info.

*

Неўзабаве з «афіцыйнага» адрасу быў атрыманы адказ: «Здравствуйте! У Вас не будет возможности отправить это же письмо на русском языке?» Крыху пазней – і сустрэчнае пытанне: «Могу ли я уточнить причину вашего обращения в Союз еврейских общин, чтобы понять суть вашего вопроса?».

А. Галкіна, інстаграмнае фота (2019)

Абодва сказы сведчаць, па-мойму, пра «жэстачайшы прафесіяналізм»… не столькі самой «лапулі» з крыжыкам, колькі тых, хто наняў яе. Так, сайт belisrael, у прынцыпе, можа пайсці насустрач і перафармуляваць запыт па-руску… Дапусцім, ад «Краязнаўчай газеты», што дыхае на ладан, ад «ЛіМ»а і «Нашага слова» яшчэ можна «адмахнуцца». Але як прэс-сакратар(-ка) без ведання абедзвюх дзяржаўных моў будзе сачыць за публікацыямі, пісаць прэс-рэлізы, дый паўнавартасна кантактаваць з такімі мастадонтамі тутэйшай прэсы, як «Звязда», «Настаўніцкая газета», «Наша Ніва», «Новы час»? І няўжо няздатнасць разумець пытанні белмоўных карэспандэнтаў тэле- і радыёпраграм (а іх нямала, найперш у культурніцкіх рэдакцыях) падвысіць аўтарытэт Саюза? ¯\_(ツ)_/¯

Або, напрыклад, 16.09.2018 ладзіўся чарговы «Дзень яўрэйскай культуры»… Афішку выдалі пераважна па-беларуску, хоць і з памылкамі:

Многія засумуюць, калі суполка зробіць крок назад, у бок «татальнага рускамоўя». Паводле перапісу 2009 г., блізу паловы ўсіх жыхароў (і амаль 10% яўрэяў) Беларусі ўважалі беларускую мову за родную, не хухры-мухры. Нават у Ізраілі зямляцтва кліча на «вечар беларускай песні і паэзіі» (15.08.2019, па папярэднім запісе).

Ну і наконт сустрэчных пытанняў… Адпачатку гэта было яўрэйскай «фішкай», якую перанялі кашчаніты і звычайныя сеціўныя тролі. Цяпер яе часцей выкарыстоўваюць чыноўнікі, каб «запусціць дурачку» або зусім ухіліцца ад адказу. Пытацца пра патаемную прычыну, з якой СМІ/сайт задае пытанне, крыху мавэтон, але для «чарніцкага» Саюза, можа, і норма… З цікавасцю чакаю, як дыялог пойдзе далей: перарасце ў «такідатую дуэль»? 😉

Дзейныя ў ліпені 2019 г. паблікі «самай прадстаўнічай» яўрэйскай арганізацыі. «Выходзіць, у вас два мужы старшыні?» O_о

Начальнікі мяняюцца, а сутнасць суполкі – наўрад ці… Ну, або дужа марудна. Дарэчы, дама, якая намагалася здаць мяне ў міліцыю на «Яме» ў сакавіку 2006 г., дагэтуль гендырэктар(-ка) Саюза. Пераседзела двух старшыняў, Л. Левіна й Б. Герстэна, – малойца! От толькі яўрэяў у Беларусі ўсё меней 🙁

*

У мінскім супермаркеце набыў пакунак з семкамі, made in Тамбоўская вобласць:

Маркетолагі файна абыгралі вобраз, які асацыюецца з Тамбоўшчынай 😉 Як можна было б раскруціць тутэйшыя семкі? Адзін сталы чытач прапанаваў намаляваць на абгортцы крэсла з цвіком, назваўшы прадукт «А можа, так і трэба» 😉

Яшчэ больш упадабаў бы я афармленне з гіганцкай семкай у вышыванцы. І каб яе «твар» нечым нагадваў аблічча міністра замежных спраў, які стараецца апранаць замежных дыпламатаў у кашулі з беларускім арнаментам. Гэта ж весела – абрагочашся!

Чэрвень 2019 г., Мінск

Злева – Уладзімір Макей, справа – немка Андрэа Віктарын, прадстаўніца ЕС у РБ (2015–2019), якая не раз абяшчала, што візы «ў Еўропу» звычайным грамадзянам Беларусі будзе прасцей атрымаць, што цана пытання знізіцца. Зараз яна вяртаецца на радзіму, і абяшчаць будуць іншыя. А вось пасол Ізраіля Іосіф Шагал (2012–2015), пры ўсіх закідонах, пакінуў нашу краіну, калі пагадненне пра «бязвіз» паміж Беларуссю і Ізраілем было падпісана (у лістападзе 2015 г. запрацавала).

Пакуль суд ды справа, паслухайце песеньку Змітра Дзядзенкі, якая пачынаецца так: «Сёння кожная засранка чула: ў модзе вышыванка».

*

У мінулай серыі гаварылася пра стаўленне Івана Шамякіна да яўрэяў, пра фальш у яго дзённіках. І пахаванне пісьменніка ў 2004 г. адбылося не без фальшу – «для масавасці» да Дома афіцэраў нагналі школьнікаў

Яшчэ адзін штрышок да біяграфіі Івана Пятровіча з мемуараў Валянціна Тараса: «Наконт 1987-га годуякраз тады разгарнулася шалёная з антысеміцкім прысмакам кампанія супраць творчасьці Марка Шагала: цкавалі супрацоўніцу рэдакцыі Беларускай Савецкай Энцыклапедыі Ірыну Шэлянкову, якая падрыхтавала для чарговага тому БСЭ артыкул пра Шагала, за што яе звольнілі з працы. Маўляў, як гэта ты, славянка, магла ўчыніць сіянісцкую дыверсію? Цягнуць на старонкі БСЭ гэтага зацятага сіяніста, незразумелага народу мадэрніста? Што з таго, што ён нарадзіўся ў Беларусі? Ён сам сябе ад яе адарваў, калі зьбег у эміграцыю, і даўно ўжо ня мае з нашай Бацькаўшчынай нічога агульнага. І ягонае гэтак званае мастацтва таксама!.. Сёньня дзіву даешся, што гэтыя інвектывы ў адрас Шэлянковай гучалі з вуснаў такіх паважаных асобаў, як тагачасны галоўны рэдактар БСЭ І.Шамякін і ягоны намесьнік А.Петрашкевіч».

Зачапіўся вокам за нядаўні тэкст дачкі пісьменніка, доктаркі філалагічных навук, прафесаркі БДУ Таццяны Шамякінай. Бывае, што дзеці каюцца за нягожыя ўчынкі бацькоў, але тут іншы выпадак. Якая паранаідальнасць у мысленні, з якім шэрым (не блытаць з чорным) гумарком распавядаецца пра цкаванне Барыса Пастарнака!.. 🙁

На думку Т. Ш., у час барацьбы з «касмапалітызмам» «пострадавшие отделались легким испугом — никого ведь из критиков-космополитов не расстреляли и в лагеря не сослали. Даже из Союза писателей никого не исключили (Ст. Куняев)». Гэта горш, чым мацюкі на адрас вучня шчучынскага ліцэя з вуснаў дырэктара і сацыяльнага педагога (якіх усё-такі зволілі) – тут падман чытачоў, а значыць, і сваіх студэнтаў-філолагаў, тут поўная маральная дэградацыя. Пачытайце хаця б пра лёсы Ёгана Альтмана (1900–1955) і Рыгора Гукоўскага (1902–1950). Нават стары дзівун Куняеў згадаў выключэнне Альтмана з Саюза пісьменнікаў (Шамякіна абарвала куняеўскую цытату). Дый бацька Т. Ш. пісаў пра той час: «Не пасадзілі нікога, акрамя чалавек пяцярых яўрэйскіх пісьменнікаў у час барацьбы з касмапалітызмам…» (25.10.1990). Для кагосьці, вядома, гэтыя людзі – «ніхто»…

Сведчыць Зміцер Дзядзенка, які ў 1990-х вучыўся на філфаку: «Таццяна Шамякіна – яскравы прадукт свайго асяроддзя, залатое дзіця бээсэсэраўскай эліты. У мяне ад яе лекцый заставалася дваістае ўражанне: яна даволі шмат чытала, была эрудзіраванай, давала ў лекцыях тое, чаго не было тады ў падручніках, але габрэйскі пункцік перыядычна атручваў усё» (30.07.2019).

Т. Шамякіна (1948 г. нар.) і Зм. Дзядзенка (1972 г. нар.)

Цытатнік

«Бі ў мінулым цяперашняе, і ў двайную сілу ўбярэцца тваё слова» (Мікалай Гогаль, 1844)

«Назіраючы за хворымі, ён [галоўны ўрач дома-інтэрната] заўважыў, што для большасці з іх “жартам” быў злосны і жорсткі здзек з бліжняга, са слабейшага – гэта выклікала ў іх неўтаймоўны смех. А ўласна гумару яны не разумелі і з бяскрыўднага анекдота маглі не зарагатаць, а накінуцца на расказчыка з кулакамі…» (Барыс Пятровіч, 2011)

«Людзі ва ўладзе занадта самазакаханыя і празмерна ўпіваюцца ўладай і грашыма. На жаль, інтэлігентныя і сумленныя людзі не жадаюць рабіцца палітыкамі… Я ж не магу дыктаваць іншым, што ім рабіць і як жыць. Мне застаецца верыць у свядомасць людзей, у тое, што яны, нарэшце, абразумяцца» (Джым Джармуш, ліпень 2019).

Вольф Рубінчык, г. Мінск

31.07.2019

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 31.07.2019  18:30

Наўздагон

“Пра пахаванне І.Шамякіна. Тое, што школьнікаў туды нагналі, было не самае прыкрае. Самае гідкае было, што для цырымоніі развітання нікога не пускалі ў Дом афіцэраў, пакуль не прывезлі школьнікаў. Невялічкая чарга, здаецца, хвілінаў 40 мерзла на вуліцы, пакуль тых школьнікаў не прывезлі, каб стварыць масавасць. Я тады акурат быў ад “Нашай Нівы” і натрапіў на Лявона Баршчэўскага, які прыйшоў развітацца з Шамякіным” (Зміцер Дзядзенка, 31.07.2019)  Дадана 31 ліпеня ў 22:44

Водгук

«…калі б мне заплацілі тую самую дзясятку, то наведаў бы...» – цаню. Такое ці прыблізна такое, шолам-алейхемаўскае, я чуў у Капылі ад Рыгора Навумавіча Швеца (па-нашаму, па-рэдакцыйнаму – Гірш Нохумавіч), вясёлага чалавека, бацькі ці не шасцёх дзяцей («што гадок, то жыдок»). Варты цэлага апавядання.

У Саюзе пісьменнікаў БССР была цэлая кагорта бытавых антысемітаў. Пра іх хораша напісаў Алесь Асташонак, якога яны таксама былі занеслі ў жыды. Алесь, трохі наіўнаваты, пытаўся ў мяне: няўжо, каб ведаць замежныя мовы і быць начытаным, трэба быць яўрэем? Вось за веданне моваў і за начытанасць, і за тое, што піша не пра даярак і жнеяў, а пра Дуніна-Марцінкевіча і іншых, яго і былі залічылі ў жыды. Пра гэта ён, памятаю, сам пісаў, але дзе тое друкавалася – не ўспомню.

Анатоль Сідарэвіч (02.08.2019)  – 12:08

New Taglit meetings (June – July 2019) / (פגישות חדשות בתגלית (יוני – יולי 2019

On July 2018, I participated in two meetings in Tel Aviv of the Taglit program.

This year again there is a story about two big meetings in the same place. On june 19 came youth from America, and on July 18 from a number of Latin American countries.

If someone recognizes himself, please write on what picture and the names of those nearby. Send also your memories and photos about the trip to Israel on the Taglit program, including those who were there earlier or later.
You can write in English, Spanish, Russian and Hebrew.

_________________________________________________________________________________________________

השנה שוב יש כתבה על שני מפגשים גדולים באותו מקום. ב-19 ביוני הגיעו צעירים מארצות הברית, וב- 18 ביולי ממספר מדינות באמריקה הלטינית.
אם מישהו מזהה את עצמו, בבקשה לכתוב על איזה תמונה ואת השמות של אלה שלידו. תשלחו לי גם את הזיכרונות והתמונות שלכם מהנסיעה לישראל בפרויקט “תגלית”, כולל אלה שהיו לפני או אחרי. אתם יכולים לכתוב באנגלית, ספרדית, רוסית ועברית.

 

 

Gal marketing manager & Nimrod …                                   Liz & … … event staff

… … – event staff & … …

 

from left … … & Gal … – event staff

 

A group from USA with Orion Calderon – event staff

… … , Danny … & … … – event staff

 

Zumba instructor … …

zu

 

Orion Calderon, … … & … …

Two young Americans give interview to a TV channel

… … ,  … … ,  … … ,  … … , … … (the young man on the right wrote me his contacts, but I cannot find them)

________________________________________________________________________________________________

Group from America near the Carmel Market (str. Allenby). The sixth day of a ten-day trip to Israel. Before the trip to the Negev. (Jun 24)

Daniel Shevchuk (20 y. old, studies at Stanford University)

_________________________________________________________________________________________________

Near the Carmel Market, July 18

… …

 

From the left Yonatan Rozen & … … – event staff

 

Marchevsky Facundo (20 y. old), Godoy Cruz, Argentina    Lazaro from Argentina

 

 

 

… … & … …

 

… …

… … & Gaston Rabinovich from Choco, Colombia, Habonim Dror)

Group Habonim Dror from Colombia & Brazil

Ilan Schuster Rappi (26 y. old) from Colombia

Ricardo Camhi (18 y. old) from Mexico City

Ariel Cohen – event staff

… … & Daniel Agunin – on right (23 y. old) from Ashdod with a friend from Mexico 

Victor Nahum (25 y. old) from San Paulo, Brazil

After the end of the event the group from Mexico, Colombia and others  goes back to the bus that waits for them on Allenby Street

Published on 27/07/2019 15:32 / פורסם ב-27/07/2019 ב-15:32

********************************************************************************

From founder and administrator of the site: Do not forget about the importance of supporting the site This will allow us to carry out a number of cultural and sports projects and to encourage the most active authors, as well as attract new ones. Send your materials on a variety of topics. You can write in English, Spanish, Hebrew  Russian. Let’s do good thing together.

אל תשכחו את החשיבות של התמיכה האתר, יש לנו צורך ביישום של מספר פרויקטים של תרבות וספורט וזה יספק הזדמנות לכותבים הכי פעילים שלנו, וגם ימשוך חדשים. שלחו את החומרים שלכם על מגוון נושאים, תזכרו ותספרו את הסיפורים משפחתיים. בואו נעשה מעשים טובים ביחד.

==============================================================================

A group from Miami. 7th day in Israel. Short break in the Hakovshim garden behind the Carmel Market, near the David intercontinental Hotel.
On the right instructor Orion Calderon. 3rd from left 21 y.old Israeli Or Zohar
 קבוצה ממיאמי.  ביומה השביעי בישראל.  הפסקה קצרה בגן הכובשים, מאחורי שוק הכרמל, בסמוך למלון דייויד
אינטרקונטיננטל.  מימין המדריך אוריון קלדרון.  שלישי משמאל, אור זוהר, ישראלי בן 21.
Posted 07/28/2019 21:49 / פורסם 07/28/2019 21:49

Два лёсы шахматыстаў-ваяроў / Две судьбы шахматистов-воинов

(перевод на русский см. ниже)

Пра Гаўрылу Мікалаевіча Верасава (1912–1979) у сучасным шахматным свеце ведаюць нямала; у прыватнасці таму, што сярод закрытых пачаткаў існуе дэбют Верасава (1.d4 d5 2.Kc3). Ён не самы папулярны, але карэктны для белых, дагэтуль ужываны вядучымі гросмайстрамі. У 2002 і 2012 гг. у Беларусі выйшлі дзве біяграфічныя кнігі, прысвечаныя Верасаву. У 2004 г. Віктар Купрэйчык і Мікалай Царанкоў уклалі брашуру «120 лучших комбинаций Г. Н. Вересова».

Імя Ісака Якаўлевіча Мазеля (1911–1945) менш на слыху – відаць, з прычыны пераезду яго з роднага Мінска ў Маскву (1933 г.). А між тым абодва ў 1930-х гадах былі лідарамі беларускай шахматнай супольнасці, абодва даволі рана сталі майстрамі спорту (Мазель – у 1931 г., Верасаў – у 1937 г.), гулялі творча, самабытна… Абодва годна праявілі сябе ў Вялікую Айчынную вайну. Яшчэ адна супольная рыса – і Верасаў, і Мазель цікавіліся шахматнай кампазіцыяй, складалі задачы.

Ісак Мазель нарадзіўся ў сям’і ўрача ў снежні 1911 г., уварваўся ў шахматнае жыццё Беларусі ў 13-14 гадоў. Скончыўшы прафесійную школу дрэваапрацоўшчыкаў, ён паспяхова сумяшчаў гульню і арганізацыйную працу. Гуляў у чэмпіянатах роднага горада, выступіў за маладзёжную зборную на камандным першынстве БССР 1928 г. – і ў 1931 г. «дарос» да таго, што здабыў права на ўдзел у чэмпіянаце Савецкага Саюза.

Ён не першы з прадстаўнікоў Беларусі гуляў у чэмпіянатах Саюза, аднак яго вынік выявіўся на той час найлепшым: 8-9-е месцы з 18 (да 1931 г. дэлегаты БССР часцей займалі месцы ў ніжняй частцы табліцы). Так малады мінчанін – тагачасны кіраўнік шахсекцыі беларускіх прафсаюзаў – другім па ліку ў рэспубліцы атрымаў званне майстра. Уладзіслаў Сіліч з Віцебска дабіўся пасвячэння ў майстры на пару гадоў раней.

Нешматлікасць у Беларусі кваліфікаваных шахматыстаў, цяжкасці, выкліканыя калектывізацыяй, а магчыма, і сямейныя абставіны падштурхнулі Мазеля перабрацца ў больш «шахматную» і заможную Маскву. Там ён меў аналагічную пасаду (інструктар па шахматах пры Усесаюзным савеце прафсаюзаў), дзякуючы чаму аб’ездзіў увесь СССР з лекцыямі і сеансамі адначасовай гульні. Нядобразычліўцы параўноўвалі яго з Астапам Бэндэрам, а сучасны іркуцкі даследчык Раміль Мухаметзянаў адгукаецца пра нашага земляка паважліва: «якім бы ні быў Мазель, менавіта ён ездзіў па шахматных справах і ў Іркуцк, і ў Улан-Удэ, і яшчэ далей – да чорта ў балота. Дзякуй яму, ён для Сібіры нешта зрабіў, і гэта галоўнае».

Доля ісціны ў перадваеннай крытыцы ўсё ж была, таму што Мазель, абцяжараны сям’ёй (яго жонкай была Вольга Рубцова – будучая чэмпіёнка свету па шахматах), у другой палове 1930-х сапраўды больш цікавіўся не кшталцаваннем уласнага таленту, а пошукам «зоны камфорту». У выніку цярпела якасць яго гульні, і калі ў 1933–1934 гг. ён лічыўся адным з самых перспектыўных савецкіх шахматыстаў (пасля прызавога месца ў чэмпіянаце Масквы яму даверылі згуляць матч з аўстрыйскім маэстра Гансам Кмохам, якога Мазель увосень 1934 г. адолеў), то ў канцы 1939 г. яго дыскваліфікавалі на год… Усё ж, як паказалі далейшыя падзеі, гулец захаваў і любоў да шахмат, і майстэрства.

Ісак Мазель выйграў самы цяжкі ваенны чэмпіянат Масквы, які ладзіўся ў канцы 1941 – пачатку 1942 гг. пад гукі стрэлаў і трывожных сірэн. Пасля партый ён вяртаўся на фронт, які стаяў зусім блізка.

Гросмайстар Юрый Авербах (1922 г. нар.) успомніў у 2012 г., што Мазель быў вельмі рассеяны; калі ён прыбываў на чэмпіянат у канцы 1941 г., яго не раз забіраў патруль – або за неакуратнасць у форме адзення, або за тое, што забываўся аддаваць чэсць. Каменданту Масквы генералу Сінілаву даводзілася вызваляць майстра з-пад варты.

Лейтэнант Мазель не дажыў да перамогі некалькіх тыдняў – 31 сакавіка 1945 г. памёр ад тыфу ў шпіталі. Пахаваны ў Ташкенце, магілу знайсці не ўдалося.

Гаўрыла Верасаў пасля школы працаваў арматуршчыкам (будаваў і Дом друку ў Мінску). З 1933 г. вучыўся ў БДУ на матэматыка, вёў шахматныя аддзелы ў газетах і адначасна займаўся, як цяпер бы сказалі, трэнерскай працай. Калі ў Мінску адчыніўся Палац піянераў (1936), то Г. Верасаў навучаў яго выхаванцаў, і ў канцы 1930-х меў ужо некалькіх таленавітых вучняў.

Першы прыкметны спартыўны поспех Г. Верасава – 1-е месца ў чэмпіянаце Менска (1933). Далей былі перамогі ў чэмпіянатах Беларусі (1936, 1939…), гульня ў чэмпіянатах СССР. Лепшы вынік быў дасягнуты ў 1940 г.; 7-9-е месцы з 20 і сенсацыйны выйгрыш у гросмайстра Паўля Кераса, тагачаснага прэтэндэнта на сусветнае першынство.

Выклікае павагу тое, што Г. Верасаў, які мог бы эвакуявацца з начальствам у чэрвені 1941 г., добраахвотнікам пайшоў на фронт. Служыў пасыльным медсанбата, і невядома, як склаўся б яго лёс, калі б не папулярнасць шахмат у Савецкім Саюзе. Пісьменнік Іван Стаднюк (1920-1994), у 1941 г. – рэдактар дывізійнай газеты «Ворошиловский залп», успамінаў:

Неўзабаве з’явіўся ў нас яшчэ адзін супрацоўнік. Я літаральна знайшоў яго ў лесе: выпадкова натрапіў на чырвонаармейца, які сядзеў на пні і сам з сабою гуляў у шахматы. Убачыўшы мяне, ён ускочыў, падняў карабін, які ляжаў побач, увабраў гімнасцёрку і вінавата заўсміхаўся.

– Хто такі? – спытаў я, гледзячы ў яго шырокі сялянскі твар, насцярожаныя шэрыя вочы.

– Чырвонаармеец Верасаў! Пасыльны медсанбата сёмай гвардзейскай!

Партыя ў шахматы паспрыяла знаёмству, і Стаднюк узяў Верасава ў газету літаратурным супрацоўнікам. Шахматыст-карэспандэнт не сядзеў за спінамі таварышаў: «вылучаўся смеласцю, што межавала з неабачлівасцю: у дзённы час, здаралася, поўзаў у баявую ахову, выклікаючы на сябе агонь нямецкіх снайпераў і асуджальныя вокрыкі з нашых назіральных пунктаў». Быў цяжка паранены, колькі месяцаў лячыўся ў шпіталі, потым вярнуўся ў строй і даслужыўся да звання капітана. На чэмпіянат СССР па шахматах, які адбыўся ў Маскве (1944), беларус прыходзіў яшчэ ў ваеннай форме.

Пасля вайны Гаўрыла Верасаў абараніў кандыдацкую дысертацыю па гісторыі, выбіраўся ў Вярхоўны Савет БССР, кіраваў таварыствам дружбы з замежнымі краінамі, федэрацыяй шахмат Беларусі. Сярод іншага, ажыццявіў даваенную ідэю свайго калегі Мазеля: у 1950-я гг. дабіўся правядзення ў Мінску таварыскіх матчаў паміж беларускімі гульцамі і шахматыстамі замежжа (Польшчы, Венгрыі).

Вольф Рубінчык.

Сяброўскія шаржы на Г. Верасава (1940) і І. Мазеля (1941) / Дружеские шаржи на Г. Вересова (1940) и И. Мазеля (1941)

*

Рашыце задачу на мат за 2 хады / Решите задачу на мат в 2 хода

Г. Верасаў («Савецкая Беларусь», 1929)

Апублікавана ў часопісе «Роднае слова», № 5, 2019

Перевод:

*

Две судьбы шахматистов-воинов

О Гаврииле Николаевиче Вересове (1912-1979) в современном шахматном мире знают немало; в частности потому, что среди закрытых начал существует дебют Вересова (1.d4 d5 2.Kc3). Он не самый популярный, но корректный для белых и до сих пор используется ведущими гроссмейстерами. В 2002 и 2012 гг. в Беларуси вышли две биографические книги, посвященные Вересову. В 2004 г. Виктор Купрейчик и Николай Царенков подготовили брошюру «120 лучших комбинаций Г. Н. Вересова».

Имя Исаака Яковлевича Мазеля (1911-1945) меньше на слуху – видимо, по причине его переезда из родного Минска в Москву (1933). А между тем оба в 1930-е годы были лидерами белорусского шахматного сообщества, оба довольно рано стали мастерами спорта (Мазель – в 1931 г., Вересов – в 1937 г.), играли творчески, самобытно… Оба достойно проявили себя в Великую Отечественную войну. Еще одна общая черта – и Вересов, и Мазель интересовались шахматной композицией, составляли задачи.

Исаак Мазель родился в семье врача в декабре 1911 г., ворвался в шахматную жизнь Беларуси в 13-14 лет. Окончив профессиональную школу деревообделочников, он успешно совмещал игру и организационную работу. Выступал в чемпионатах родного города, за молодежную сборную на командном первенстве БССР 1928 г. – и в 1931 г. «дорос» до того, что получил право на участие в чемпионате Советского Союза.

Он не первым из представителей Беларуси играл в чемпионатах Союза, но его результат оказался на то время наилучшим: 8-9-е места из 18 (до 1931 г. делегаты БССР обычно занимали места в нижней части таблицы). Так молодой минчанин – тогдашний руководитель шахсекции белорусских профсоюзов – вторым по счету в республике получил звание мастера. Владислав Силич из Витебска добился посвящения в мастера на пару лет раньше.

Немногочисленность в Беларуси квалифицированных шахматистов, трудности, вызванные коллективизацией, а возможно, и семейные обстоятельства подтолкнули Мазеля перебраться в более «шахматную» и зажиточную Москву. Там он имел аналогичную должность (инструктор по шахматам при Всесоюзном совете профсоюзов), благодаря чему объездил весь СССР с лекциями и сеансами одновременной игры. Недоброжелатели сравнивали его с Остапом Бендером, а современный иркутский исследователь Рамиль Мухометзянов отзывается о нашем земляке уважительно: «…каким бы ни был Мазель, именно он ездил по шахматным делам и в Иркутск, и в Улан-Удэ, и еще дальше – к черту на кулички. Так что спасибо ему, он для Сибири кое-что сделал, и это главное».

Доля истины в довоенной критике всё же была, потому что Мазель, обремененный семьей (его женой была Ольга Рубцова – будущая чемпионка мира по шахматам), во второй половине 1930-х гг. действительно больше интересовался не усовершенствованием собственного таланта, а поиском «зоны комфорта». В результате страдало качество его игры, и если в 1933-1934 гг. он считался одним из самых перспективных советских шахматистов (после призового места в чемпионате Москвы ему доверили сыграть матч с австрийским маэстро Гансом Кмохом, которого Мазель осенью 1934 г. одолел), то в конце 1939 г. его дисквалифицировали на год… Всё же, как показали дальнейшие события, игрок сохранил и любовь к шахматам, и мастерство.

Исаак Мазель выиграл самый трудный военный чемпионат Москвы, который был устроен в конце 1941 – начале 1942 г. под звуки выстрелов и тревожных сирен. После партий он возвращался на фронт, стоявший совсем близко.

Гроссмейстер Юрий Авербах (1922 г. р.) вспомнил в 2012 г., что Мазель был очень рассеянный: когда он прибывал на чемпионат в конце 1941 г., его не раз забирал патруль – то ли за неаккуратность в форме одежды, то ли за то, что забывал отдавать честь. Коменданту Москвы генералу Синилову (любителю шахмат) приходилось освобождать мастера из-под стражи.

Лейтенант Мазель не дожил до победы нескольких недель – 31 марта 1945 г. умер от тифа в госпитале. Похоронен в Ташкенте, могилу найти не удалось.

Гавриил Вересов после школы работал арматурщиком (строил и Дом печати в Минске). С 1933 г. учился в БГУ на математика, вел шахматные отделы в газетах и одновременно занимался, как теперь сказали бы, тренерской работой. Когда в Минске открылся Дворец пионеров (1936), Г. Вересов обучал его питомцев и в конце 1930-х г. имел уже нескольких талантливых учеников.

Первый заметный спортивный успех Г. Вересова – 1-е место в чемпионате Минска (1933). Дальше были победы в чемпионатах Беларуси (1936, 1939…), игра в чемпионатах СССР. Наилучший результат был достигнут в 1940 г.: 7-9-е места из 20 и сенсационный выигрыш у гроссмейстера Пауля Кереса, тогдашнего претендента на первенство в мире.

Вызывает уважение то, что Г. Вересов, который мог бы эвакуироваться с начальством в июне 1941 г., добровольцем пошел на фронт. Служил посыльным медсанбата, и неизвестно, как сложилась бы его судьба, если бы не популярность шахмат в Советском Союзе. Писатель Иван Стаднюк (1920-1994), в 1941 г. – редактор дивизионной газеты «Ворошиловский залп», вспоминал: «Вскоре появился у нас еще один сотрудник. Я буквально нашел его в лесу: случайно наткнулся на красноармейца, который сидел на пне и играл сам с собой в шахматы. Увидев меня, он испуганно вскочил, поднял лежавший рядом карабин, повесил на плечо, заправил под ремнем гимнастерку и виновато заулыбался.

– Кто такой? – спросил я, глядя в его широкое крестьянское лицо, настороженные серые глаза.

– Красноармеец Вересов! Посыльный медсанбата седьмой гвардейской!»

Партия в шахматы поспособствовала знакомству, и Стаднюк взял Вересова в газету литературным сотрудником. Шахматист-корреспондент не сидел за спинами товарищей: «отличался храбростью, граничившей с неосмотрительностью: в дневное время, бывало, ползал в боевое охранение, вызывая на себя огонь немецких снайперов и осуждающие окрики с наших наблюдательных пунктов». Был тяжело ранен, несколько месяцев лечился в госпитале, затем вернулся в строй и дослужился до звания капитана. На чемпионат СССР по шахматам, который состоялся в Москве (1944), белорус приходил еще в военной форме.

После войны Гавриил Вересов защитил кандидатскую диссертацию по истории, избирался в Верховный Совет БССР, руководил Обществом дружбы с зарубежными странами, федерацией шахмат Беларуси. Среди прочего осуществил довоенную идею своего коллеги Исаака Мазеля: в 1950-е гг. добился проведения в Минске товарищеских матчей между белорусскими игроками и шахматистами зарубежья (Польши, Венгрии).

Вольф Рубинчик.

(журнал «Роднае слова», Минск, № 5, 2019)

Опубликовано 26.07.2019  16:14

Дм. Быков о Владимире Высоцком

Дмитрий Быков: Владимир Высоцкий – кумир страны, которая его уничтожила

00:05  25 июля 2019  «Собеседник+» №01-2019

Фото в статье: Global Look Press
Фото в статье: Global Look Press

Считается, что Высоцкий, чей день рождения мы празднуем каждый год 25 января, – самый популярный российский бард, а может быть, и поэт, а может, и актер. Короче, что он такая же бесспорная часть национального пантеона, как Гагарин, и что бесспорных-то их там всего двое.

Товарищ Сталин переусердствовал по части кровопролития, а Николай Второй, напротив, недоусердствовал; все остальные до национальных кумиров недотягивают. Между тем, если вдуматься, современному россиянину, особенно если ему меньше 50 и он не жил при советской власти, известно о Высоцком очень немногое, и притом весьма приблизительно. Чем дальше отодвигается советский контекст, тем меньше вообще понятно, что это было такое.

Актуальность

Жизнь Высоцкого – сорок два с половиной года – описана едва ли не по минутам, его наследие издано полностью, есть десятки биографических книг, лучшая из которых – работа Владимира Новикова в серии «ЖЗЛ». Новые публикации появляются еженедельно, фонограммы систематизированы, связи отслежены, тайн не осталось. При этом все труднее понять, каким образом и за что страна так полюбила этого человека и почему именно его.

Много говорили в свое время о том, что Россия брежневская, которая начала чтить и запоздало благодарить ветеранов, не имела права называть себя преемницей России-победительницы, что она не стоит самой себя (про нынешних пропагандистов, присвоивших Победу, говорить нечего). Думаю, Россия сегодняшняя еще меньше достойна Высоцкого.

Песни Высоцкого были сложными, и сам он был каким угодно, но не плоским. За эту сложность его и любили, а за что его любить нынешним? Только за художественное качество? Но это, как ни странно, вещь относительная, оно во многом зависит от сходства читательских и авторских миров. Чтобы это качество оценить, надо считывать цитаты, отсылки, намеки – все те разноплановые средства, которыми Высоцкий общается со слушателем (читателя ему при жизни не досталось). Да и потом, чтобы оценить стихи Высоцкого, нужен навык чтения стихов; а чтобы оценить песню, надо понимать отличия ее от стиха на уровне самой поэтической ткани. Если читать стихи Высоцкого сегодня, в отрыве от музыки и от той жизни, – очень часто уже и современник его не понимает, что в этом находили. Рифмы иногда виртуозные, а иногда бедные; мысль часто не доведена и брошена, со строчками удивительного совершенства соседствуют небрежные и банальные, и стоило ли так надрываться, чтобы это высказать? Все это в целом до удивления похоже на тогдашнюю жизнь: надрыв страшный, и надрыв этот был во всем – в отношениях родителей и детей, в супружеских изменах, в дикой радости от выезда в ближнюю социалистическую заграницу, а уж Париж был вообще иной мир, – и все это из-за таких обычных, элементарных, в сущности, вещей! Как морской камень играет всеми красками только под водой, так и жизнь, и сочинения Высоцкого цветут только в той среде, а вынь их из нее – начинаешь думать, что Боб Дилан и уж подавно Жак Брель как-то интереснее… Многим современным читателям и зрителям вообще непонятно, что находили в Высоцком, почему хоронили как народного героя, почему каждый его концерт, не говоря об автографе, становился воспоминанием на всю жизнь, почему просто увидеть его было знаком особой удачи. Никто из российских рок-кумиров и поп-звезд не знал ничего подобного – даже Алла Пугачева.

Причины славы

Их несколько. Во-первых, он это время выражал с максимальной полнотой – иногда жертвуя формальным совершенством или глубиной; потому что это время, при всей своей сложности, было наивно. Тарковский – величайший режиссер в российской истории – обладал наивным мировоззрением советского интеллигента, повторял банальности, интересовался антропософией. Высоцкий отражал – и отчасти разделял – все увлечения советской интеллигенции: самиздат и подпольная литература, программа «Очевидное – невероятное», слухи о Бермудском треугольнике, о говорящих дельфинах, о переселении душ и других тайнах йогов, об инопланетянах… Нет интеллектуальной моды, культурного поветрия или паранаучной глупости, которые прошли бы мимо него. В этом смысле он «Жертва телевидения» – в той же степени, что и его лирический герой. И так же, как этот герой, он был одержим спортом – не на уровне занятий, хотя форму поддерживал, а на уровне болельщицкого, телевизионного интереса. Советский человек был лишен почти всех развлечений – блокбастеров, заграничных путешествий, азартных игр, реальной политики и реального бизнеса, – поэтому обмирал по спортивной гимнастике, хоккею и даже шахматам; и Высоцкий сочинил никак не меньше спортивных песен, чем упражнений на оккультные и псевдорелигиозные темы.

Во-вторых, он разделял общесоветское – а на самом деле общерусское – представление о том, что сейчас мы, да, в упадке, но когда-то были – и когда-то будем – еще о-го-го. Отсюда культ прошлого, чаще всего военного, и вера в будущее; отсюда уверенность, что сейчас-то мы в странном доме, «погруженном во мрак», но есть и другие дома, «где люди живут».

Картины настоящего у Высоцкого всегда пасмурны: «Траву кушаем, век на щавеле, скисли душами, опрыщавели, да еще вином много тешились, разоряли дом, дрались, вешались…»Атмосфера современности – не просто сумрачная, а больная:«И затеялся смутный, чудной разговор: кто-то песни орал и гитару терзал, и припадочный малый – придурок и вор – мне тайком из-под скатерти нож показал…» Но в прошлом мы были настоящими, даже великими. Это теперь мы недостойны себя («Я полжизни отдал за тебя, подлеца, а ты жизнь прожигаешь, Иуда!»). Но рано или поздно мы выправимся: наше прошлое и будущее всегда прекрасно, это настоящее лучше не вспоминать.

В-третьих, он обладал выдающимся пластическим, изобразительным даром. Тут помогала актерская наблюдательность: точность деталей, характеристик, реплик, память на приметы времени. Такие песни, как «Диалог у телевизора» – а телевизор вообще играл в советской жизни исключительную роль именно в силу дефицита других радостей, – дают нам исключительно точный портрет советской семьи со всеми ее интересами, увлечениями и конфликтами, от моды на джерси до художественной самодеятельности. «Москва – Одесса» и «Через десять лет» – про хронические невылеты и неприлеты, задержки и отмены, зависания вместо перелетов – именно потому поднимаются до глобальной метафоры застоя, что поразительно точны в частностях: «В буфете взяли кожу индюка. Брр! Теперь снуем до ветру в темноту… удобства во дворе, хотя декабрь, и Новый год летит себе на ТУ»Хронику семидесятых он писал с дотошностью репортера, хотя и с отвращением интеллектуала.

Это, впрочем, касается не только семидесятых: лучшая, на мой взгляд, его песня, и даже не столько песня, сколько поэма с прихотливым и сложным построением – «Баллада о детстве» – сохранила множество примет сороковых и ранних пятидесятых: не только вещи вроде трофейных кофточек «с драконами да змеями», но и слова, и слухи, и классические бытовые ситуации.

В-четвертых (хотя в сущности во-первых), это все-таки очень хорошо сделано с профессиональной точки зрения; не всегда и не везде (ровности наш зритель не одобряет, как и чрезмерного формального совершенства, и абсолютного благозвучия), но в большинстве случаев это очень хорошие песни, обладающие главным достоинством жанра – они запоминаются, и их хочется подхватить. Спеть Высоцкого лучше Высоцкого невозможно, но петь его про себя, особенно в момент физического усилия, трудной дороги, даже болезни, – идеально. Они преодолевают усталость и физическую слабость, они заряжают энергией и силой. Да, хриплый голос, несколько расстроенная гитара (он срывался, когда ему пытались ее настраивать «правильно»), да, забываемая иногда строчка, чтобы у зала была возможность подсказать, – но эти несовершенства входят в канон. Это в основном длинные, многословные баллады, но в короткой не выговоришься и не расскажешь сюжет – они длинны, как русские вагонные разговоры, потому что рассчитаны на большие русские расстояния.

Достоинства песен Высоцкого – внятная и сильная фабула, прямота высказывания (у блатных песен, по собственному признанию, он учился именно этой прямоте – «чтобы сразу входило не только в уши, но и в души»), энергичный и точный язык, масштабность метафор, внезапность и ударность концовок, почти неизменно точный выбор кульминации (она обязательно есть в песне – тот интонационный взлет, ради которого все и рассказывается) плюс, конечно, исполнение, ценность которого не в надрыве, крике, хрипоте, а в прекрасном мощном голосе неповторимого тембра, в замечательном владении инструментом, в способности выкладываться на самом проходном концерте и в любой аудитории, официальной или домашней. Прибавьте артистизм, естественный для профессионала, воспитанного в Школе-студии МХАТ, на курсе Массальского, который считал его одним из самых упорных и одаренных своих студентов: Высоцкий прошел отличную школу и героев своих умел очертить не только одной фразой, но и одной интонацией. В таких песнях, как «Тот, который не стрелял» или «Баллада о брошенном корабле», актерское исполнение – неотъемлемая составляющая общего успеха: каждая песня Высоцкого – выверенная психологическая миниатюра.

Пятая важная составляющая его успеха не так проста, и состоит она, на мой взгляд, в универсальности его дарования – и в принципиальном отказе от профессиональной узости. Высоцкого, думаю, любят в России за то, что он представляет нации ее идеальный образ: мы любим не только тех, с кем нам нравится разговаривать, или спать, или появляться на людях, – а тех, с кем нравимся себе. Россия любит не столько Высоцкого – было бы наивно ожидать от массового слушателя/читателя такой продвинутости, – сколько свои черты, воплощенные в нем.

5 говорящих фактов

  • С 1960 года Высоцкий играл в Театре Пушкина, потом в Театре миниатюр. В 1964-м поступил в только что созданный театр Юрия Любимова (режиссер получил и фактически создал с нуля Театр драмы и комедии на Таганке, основой которого стал его курс в Щукинском училище). На Таганке Высоцкий почти сразу стал ведущим актером, сыграв главные роли в «Жизни Галилея» Брехта, «Гамлете» Шекспира. В последние годы – Лопахина в «Вишневом саде» Чехова, Хлопушу в «Пугачеве» Есенина, Свидригайлова в «Преступлении и наказании» по Достоевскому.
  • Первую песню – «Татуировка» – написал в июле 1961 года. А ровно 19 лет спустя, в июле 1980 года, – последнюю: «Грусть моя, тоска моя» (вариации на цыганские темы).
  • С 1964 года регулярно выступает с концертами, иногда подпольными, иногда легальными от Москонцерта. Скандалы, связанные с подпольной организацией концертов, сопровождали Высоцкого всю жизнь. Значительную часть жизни находился под прямым наблюдением спецслужб, неоднократно вызывался для предупредительных бесед, регулярно получал угрозы, но репрессиям не подвергался.
  • За всю жизнь опубликовал в СССР одно стихотворение (в сборнике «День поэзии», 1975 год) и выпустил семь дисков-миньонов с песнями. Материал для диска-гиганта был записан (с ансамблем под управлением Георгия Гараняна), но издан только посмертно.
  • Высоцкий дал порядка 1100 концертов в СССР и за рубежом (дважды гастролировал в Америке, заезжал в Канаду, десятки раз выступал в Париже), собирал стадионы, сыграл более чем в 20 фильмах, в том числе получил звездную роль капитана Жеглова в пятисерийном детективе «Место встречи изменить нельзя» Говорухина и роль Дон Гуана в «Маленьких трагедиях» Швейцера. Но не имел ни званий, ни наград, оставаясь официально только «артистом Театра на Таганке».

Главная тема

Главная тема Высоцкого, неизменная во всех его сочинениях, – сильный человек в слабой позиции. Главная заслуга Высоцкого – не узколитературная, а скорее общественная. Мы воспринимаем себя такими, какими нас написал Высоцкий: мы сильная страна, которой не везет.

Не повезло ей с климатом, географией, властью, даже плюсы ее вроде огромных богатств оборачиваются минусами (об этих богатствах – угле, тюменской нефти, северном золоте – Высоцкий тоже успел написать немало). Она такая огромная, что не умеет собой распорядиться. И герой Высоцкого – такой сильный, что не может ладить с людьми и потому обречен. Эта позиция неизменна и в иронических вроде бы песнях – таких как «Я был душой дурного общества», – и в надрывно-исповедальных вроде «Кони привередливые». Это же было главной темой любимовского «Гамлета»: этот человек мог бы стать своим в университете, откуда его вытащили в Эльсинор, или в ХХ веке, который он предвидит, но задыхается в средневековье. Он мог бы победить в честной схватке, но бессилен среди интриг. Он мог бы реализоваться в любви, но и любимую делают агентом короля, заставляя доносить на Гамлета, играть против него. Сильный, безусловно главный и лучший герой поставлен в условия, в которых вся его сила бесполезна.

Таков же лирический герой большинства песен Высоцкого. Такова же в его песнях Россия, которая умеет воевать, но не умеет выживать.

Этот герой существует в условиях горчайшей несвободы, постоянного давления – и то, что для всех остальных нормально, для него неприемлемо. Он буквально скован по рукам и ногам,как рассказывает о том «Баллада о гипсе» («Вот по жизни я иду загипсованный, каждый член у мене расфасованный»). И дело не в отсутствии каких-то свобод и прав – нет общества, в котором личность такого масштаба чувствовала бы себя комфортно; на Западе не лучше, да вдобавок еще и без языка. Уделом такого героя становится одиночество, поскольку разделить судьбу ему не с кем.

Участь заключалась в том, чтобы стать героем, рано ушедшим и вечно чтимым; никакой участи, кроме жертвенного служения и ранней гибели, не было. У Высоцкого были свои гефсиманские моменты, когда он пытался изменить участь, – но Родина должна была его сожрать, иначе ей не на кого стало бы молиться. Его судьба безупречно выстроена по этим мифотворческим лекалам.

Наследие

Облик Высоцкого-человека как бы дробится на множество его театральных и песенных масок: такое чувство, что жить ему было негде и некогда – он все время либо играл, либо пел, либо гастролировал, и непонятно, когда вообще успевал сочинять (около 600 песен, в том числе 200 для фильмов и спектаклей). Ближайшими его друзьями в разное время были одноклассник Игорь Кохановский, научивший его играть на гитаре, режиссер Левон Кочарян, таганские актеры Иван Дыховичный и Иван Борт­ник, французский и американский художник ленинградского происхождения Михаил Шемякин, – но глубокой душевной близости не было, кажется, ни с кем, кроме Шемякина и Марины Влади (в последний год, возможно, с Оксаной Афанасьевой).

Почти не сохранились его суждения о прочитанных книгах, о литературных и кинематографических пристрастиях; по большей части они шаблонны. Он во многом доверял старшим – и прежде всего Юрию Любимову, сформировавшему его вкусы и эстетику не только в театре. Удивительное дело, но и ответы в его знаменитой анкете выдают общеинтеллигентские, даже банальные вкусы, единственный по-настоящему интересный ответ – о любимом запахе: «Запах выгоревших волос». Любимый писатель – Булгаков, любимый поэт – Ахмадулина, ненавистная личность – Гитлер и ему подобные, если бы пришел к власти – отменил бы цензуру, если бы получил миллион – устроил бы банкет… Очень типичный представитель, и именно потому в нем так легко узнавали своего: Россия в шестидесятые – семидесятые была страной интеллигентов в первом поколении. Все вспоминают его гениальность, но о человеческих поступках – почти никто. Известно, что он всегда старался помогать диссидентам, в том числе деньгами, но сам «политикой» никогда не занимался и от резких высказываний, особенно за границей, принципиально воздерживался. Дело было не только в повышенном чувстве опасности и в установке на легализацию, но и в том, что по мировоззрению Высоцкий был вполне советским человеком. Лишь в последние годы, когда ситуация в СССР становится попросту невыносимой и отъезды делаются массовыми, он позволяет себе вызывающе нелояльные поступки вроде публикации в альманахе «Метрополь» и пишет несколько отчаянно резких песен: «Охота с вертолетов» (как бы вторая серия «Охоты на волков»), «Мой черный человек в костюме сером», «Райские яблок­и».

Символ России

Представление о Высоцком как о кумире аудитории чересчур примитивно. Он обречен был стать не только кумиром этой страны, но и ее жертвой; не только ее символом, но и ее собственностью. Ему хотелось, согласно той же анкете, чтобы везде пускали, и это отчасти осуществилось; но это «везде пускали» срабатывало – и имело смысл – только внутри огромной клетки, в которой он действительно был абсолютно свободен, а вне ее существовать не мог. Бродского, например, такая судьба испугала, и он предпочел вырваться – и потому никогда не знал такой липкой всенародной любви.

Высоцкого и раздражала, и мучила, и подпитывала эта всеобщая любовь, в том числе любовь начальничков, заставлявших его подсаживаться к их щедро накрытым столам. Гибельное противоречие заключалось еще и в том, что для сохранения всенародной любви он обречен был оставаться полуподпольным и полузапретным, гонимым и нелегальным, иногда травимым, и это мешало ему осуществиться в полной мере. К сорока двум годам театр его тяготил, он вполне реализовался в профессии, песни сочинялись все трудней (хотя и становились явно глубже), он хотел прекратить или сократить гастрольную деятельность, осуществиться в прозе, к которой подступался на протяжении последнего десятилетия, в сценариях, в режиссуре – и уже обдумывал первую кинопостановку («Зеленый фургон» по Козачинскому на Одесской студии). Но как раз этой реализации ему и не давали – он не мог перепрыгнуть на следующую ступень; он был востребован только в качестве народного певца, всероссийского Володи, «нашег­о Высоцкого», с которым все выпивали, вместе сидели или хоть росли в одном бандитском дворе. Такой славы не было ни у кого из поэтов-шестидесятников – но и такой рабской зависимости от аудитории не было ни у кого из них.

Высоцкий горько расплатился за максимальную известность: последние годы его отмечены страстным желанием соскочить со всех наркотиков – со славы, с безудержной саморастраты, с постоянного существования на разрыв аорты в условиях дефицита времени и сил, – но другой жизни он не знал и научиться ей не мог. Наркотиком был сам этот образ жизни – потому что такая страна, как Россия, не предполагает другого всенародного героя. О том, как страшна ниша единственного поэта, много писал и говорил Пастернак – и сумел-таки из нее выскочить. Высоцкий в конце жизни начал понимать, что и сама эта участь – кривая, и слава – больная, и страна – явно патологическая и порождающая патологии: тогда он написал «Историю болезни», где сказаны самые горькие слова:

Вы огорчаться не должны,
для вас покой полезней,
– Ведь вся история страны
– история болезни…
У человечества всего
то колики, то рези,
И вся история его
– история болезни.
Живет больное все бодрей,
все злей и бесполезней
И наслаждается своей
историей болезни.

Новая жизнь

Будущее у Высоцкого есть. Россия будет усложняться – и все лучше понимать Высоцкого, который поставил ей и себе ряд точнейших диагнозо­в. Но ужас в том, что способность ее к выздоровлению не гарантирована. Очень возможно, что она и впредь захочет оставаться собой, жить в матрице, смотреть новогодние комедии, слушать бардов и страдать похмельем. Тогда она, как Высоцкий, обречена на катастрофы в тот самый момент, когда интеллектуальный уровень ее становится достаточен, чтобы выскочить из матрицы. Всякий раз на пороге новой жизни она будет делать что угодно, вплоть до распада, лишь бы не становиться другой: примерно так поступил и сам Высоцкий в 1980 году, когда – я хорошо это помню – изо всех щелей повеяло другой жизнью, так и не насту­пившей.

Чем дальше от него – тем ближе к этой новой жизни, которую он приближал и которой бы не выдержал.

Выдержим ли мы?

Оригинал

Опубликовано 26.07.2019  12:54

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (122)

Дабрыдзень! Сёлета актывізавалася барацьба са смяротным пакараннем у Сінявокай. Не першы год барацьбу гэтую падтрымліваюць папулярныя рэсурсы тыпу тутбая і сіцідога, праваабарончы цэнтр «Вясна» ды мн. інш. Ужо і дэпутатка Алена Анісім 18.07.2019 выступіла з прапановай прыпыніць ужыванне смяротнай кары. Яе права… Аднак і матывы не тое каб шчырыя (заранёў ясна, што законапраект не паспеюць прыняць і пры найлепшым раскладзе – нават у выпадку, калі роспуск гэтай «палаткі» адбудзецца згодна з Канстытуцыяй, увосень 2020 г., а не праз 4 месяцы), і па сутнасці ё што запярэчыць.

Як ужо гаварылася ў сакавіку, довад «усе вакол адмянілі/прыпынілі, а мы што, лысыя?» выклікае сумневы. Грамадства мае суверэннае права без фанатызму абараняць сябе ад асабліва небяспечных сваіх членаў, а серыйныя, бязлітасныя забойцы, безумоўна, адносяцца да гэтай катэгорыі. Не сказаць, што наш «сінедрыён» надта ўжо крывавы: 2-4 смяротных пакаранні за год – адносна няшмат (за «звычайныя» забойствы, якіх у РБ звыш 300 на год, не расстрэльваюць). І няможна выключаць, што наяўнасць «вышэйшай меры» ў заканадаўстве ўсё ж стрымлівае патэнцыйных злачынцаў… На 100 тыс. жыхароў у РБ – 3,58 наўмысных забойстваў, а ў суседзяў з постсавецкай прасторы, якія ў канцы 1990-х адмовіліся ад смяротнай кары, прыкладна так: Літва – 5,25, Украіна – 6,34, Расія – 10,82 (звесткі сярэдзіны 2010-х гадоў).

Я б лепей ставіўся да ініцыятыў «скасавальнікаў», калі б яны былі падтрыманы большасцю насельніцтва РБ – і не простай, а кваліфікаванай (2/3), і не ў канкрэтны момант, а на працягу колькіх гадоў. Пакуль што «эра міласэрнасці» не надышла; паводле апытанак, блізу 60% грамадзян – за захаванне смяротнага пакарання, і сярод дэпутатаў доля «кансерватараў» наўрад ці будзе меншай. Няўжо трэба ціснуць на Лукашэнку, каб ён праігнараваў грамадскую думку, збаёдаўшы артыкул крымінальнага кодэкса сваім указам або дэкрэтам? Грамадская думка ды іерархія заканадаўчых актаў і без таго зачаста ігнараваліся ў апошнія гады…

Мяркую, прыхільнікам адмены не варта гаварыць са скептыкамі так, як у гэтым роліку (спойлер: апелюючы да эмоцый & як з неразумнымі дзецьмі). У сярэдзіне 2000-х юныя студэнты і студэнткі з Акадэміі музыкі, калі я прапаноўваў ім адпаведную тэму, пісалі больш удумлівыя эсэ… Зрэшты, мы разам з усім цывілізаваным светам крочым да «ідыякратыі», апісанай Яўгенам Замяціным сто год таму ў казцы пра Фіту (амерыканскі фільм «Idiocracy» 2006 г. таксама дужа рэкамендую). Калі верыць таму ж тутбаю, 83% апытаных «завальваюць» элементарны тэст ад амерыканскага прафесара Шэйна Фрэдэрыка.

Тут яшчэ бяда, што ў Беларусі ўзровень узаемнага даверу не «проста нізкі, а вельмі нізкі» – курыце развагі Дар’і Урбан адносна вынікаў маштабнага сацыялагічнага даследавання… Выглядае, мяняць штосьці сур’ёзнае трэба найперш на сваіх працоўных месцах і ў пад’ездах, а толькі потым – на плошчах і ў парламенце.

*

Дачытаў шамякінскі «Роздум на апошнім перагоне» з падзагалоўкам «Дзённікі 1980–1995 гадоў», хоць гэты фаліянт на 500 з нечым старонак даўся няпроста (між іншага, дэ-факта дзённікі народнага пісьменніка адносяцца да 1975–1994 гг., і выйшлі яны з безліччу памылак друку – прывет рэдактару М. М. Мятліцкаму і пяці (!) карэктарам выдавецтва «Мастацкая літаратура»).

Фота адсюль

Іван Шамякін нарадзіўся 30 студзеня 1921 г. пад Гомелем, памёр 14 кастрычніка 2004 г. у Мінску. Як ужо згадвалася, нямала было цікавага, дзе-нідзе і велічнага ў яго запісах «для сябе» (насамрэч не толькі для сябе, бо выданне прыжыццёвае, 1998 г.). Але чым бліжэй да нашага часу, тым болей з аўтара перла самсон-самасуеўшчына… Дакладней, некампетэнтнасць і фанабэрыя, памножаныя на старэчую (ці бальшавіцкую?) падазронасць.

У мінулай серыі я цытаваў, гм… спрэчны запіс пра Рыгора Бярозкіна, во яшчэ адзін: «У мяне, увогуле, была павышаная цікавасць да пакутнікаў, што вярталіся з няволі. Да Бярозкіна, напрыклад… Бярозкін многа расказваў, залішне многа – увесь лагерны фальклор, як я цяпер пераканаўся з многіх публікацый. А з яго расказаў выходзіла, што ўсё гэта адбывалася з ім». Сам-то Шамякін, якога не арыштоўвалі, ведаў лепей… Зрэшты, і былы зэк выявіўся, мякка кажучы, наіўным дзівуном. Знайшоў з кім дзяліцца сваімі злыбедамі – з выпускніком вышэйшай партыйнай школы, перакананым, што сталінскі тэрор быў пераважна «яўрэйскай справай». А мо ў канцы 1950-х будучы член ЦК КПБ і дэпутат яшчэ не быў перакананы?..

З дзённікаў І. П. Шамякіна:

1991: «Нельга выкінуць ледзьве не стагоддзе з жыцця народа. Самае крыўднае – хто здзекуецца [над савецкай гісторыяй]? Няхай яны – што ў іх святога на чужой зямлі, заўтра яны будуць у Амерыцы ці ў Ізраіле. Але ва унісон ім гарлапаняць нашы ўнукі, дзеці беларускіх пісьменнікаў нават». «Знішчалі храмы сіяністы, троцкія, зіноў’евы, кагановічы».

1992: «У змагары за новую Беларусь [на з’ездзе СП БССР 1990 г.] лезлі яўрэі – як заўсёды ультрарэвалюцыянеры». «Хто гэта рабіў [змагаўся з праваслаўнай царквой пасля 1917 г.]: свярдловы, троцкія, луначарскія і ўсе, хто служыў другой веры, ненавідзеў праваслаўе».

1993: «ЦРУ пралічвала на дзесяцігодддзі наперад, у іх – яўрэйскія галовы».

1994: «Ганебнейшым чынам паводзілі сябе ў гісторыі з Доктарам Жывага Катаеў, Слуцкі, Салаухін, Мартынаў… І беспартыйны Федзін. Трусы! Сам [Барыс] Пастарнак таксама быў трусаваты… Але ў Б. П. трусасць была тыпова яўрэйская». Кур’ёзна, што гэта напісаў чалавек, які ў 1958 г. разам з дзесяццю беларускімі літаратарамі выступіў з асуджэннем «здрадніцкіх паводзін Пастарнака», адобрыўшы рашэнне аб пазбаўленні нобелеўскага лаўрэата «звання савецкага пісьменніка» (гл. публікацыю з «ЛіМ»а 01.11.1958 тут). А ў 1991 г. Шамякін прызнаваўся: «Я не ведаў Пастарнака асабіста… “Доктора Живагоя, канешне, не чытаў… ішоў за ўсімі, я верыў ім, старым і мудрым». У 1958 г. беларускаму госцю, удзельніку пасяджэння сакратарыята, на якім зганьбілі Пастарнака, споўнілася 37. Гэта ўзрост, калі многія людзі жывуць сваім розумам…

Пасля ўсяго не дзіва, што І. Ш. радасна падхапіў сфальсіфікаваную цытату з «Лейбы Давідавіча Троцкага»: «Мы павінны ператварыць Расію ў пустыню, населеную белымі неграмі». І ахвотна прывёў рэальныя словы з запісаў калегі, Андрэя Макаёнка (1976): «Вяртаючыся да імён памагатых у час рэпрэсій… Памагатыя ці каты? Гірш Ягода – нарком унутраных спраў, Берман – начальнік будаўніцтва Беламорканала. Коган – начальнік будаўніцтва канала Масква – Волга; Фінкельштэйн, Біксон, Серпухоўскі і інш. – начальнікі буйнейшых канцлагераў». З Біксонам драматург крыху «лажануўся» – гэта быў латыш, Яніс Біксанс. Аляксандр Салжаніцын таксама адзначаў вялікую долю яўрэяў сярод распарадчыкаў ГУЛАГа, але ж, прынамсі, не выпускаў з поля зроку такіх катаў, як Дзмітрый Успенскі (1902-1989)…

Не бракуе ў дзённіках чалавека, якога ў 1994 г. выбралі акадэмікам, і абразлівых цэтлікаў кшталту «дура», «зацяты хахол». Ці выпадкова, што і ў нашым стагоддзі хамства нярэдка ўспрымаецца як «норма жыцця» ў дзяржаўных установах? Свежыя, летнія прыклады – нецэнзуршчына ад прэс-сакратаркі міністэрства сельскай гаспадаркі (ну, хоць даўмелася папрасіць прабачэння…) і яшчэ бруднейшая размова супрацоўнікаў шчучынскага ліцэя са студэнтам. Iзноў Шчучын адзначыўся не лепшым чынам 🙁

Хоць і мізантропствую, стараюся бачыць у людзей светлыя плямы. Таму прывяду фрагменты, дзе Шамякін добра адгукаецца пра асобна ўзятых яўрэяў – хіба каб «ураўнаважыць» свае замалоты, усё ж колішні камсорг і парторг:

Пра вайну (запіс 11.10.1990):

Пра канец 1940-х гадоў (запіс 01.11.1990):

*

Год таму выйшла па-ангельску «нятленка» канадскай даследчыцы пра вобразы яўрэяў у беларускай літаратуры у цэлым някепская, з багаццем паказанага матэрыялу. І ўсё ж я ацаніў яе толькі на 6 балаў з 10, дый цяпер не пастаўлю вышэйшай адзнакі. Рэч у тым, што ў кнізе відочна прыменшаны маштабы юдафобіі ў даробку тутэйшых пісьменнікаў. Прафесарка зрабіла выснову, што ў беларускай літаратуры, адрозна ад літаратур суседніх народаў, не прысутнічала непавагі да яўрэйства. Але ж Эдуард Скобелеў (19352017), на жаль, не быў маргіналам; яго ідэйкі ў той ці іншай ступені падзялялі такія вядомыя людзі, як А. Макаёнак, І. Шамякін, В. Якавенка… Ну, слушна было сказана ў 1995 г.: «Пісьменнікі – кампанія цяжкая. Невыпадкова зярняты нацыяналізму, антысемітызму, фашызму менавіта ў гэтым асяроддзі выспяваюць» (Міхась Жванецкі, 1995, інтэрв’ю са зборніка П. Капшэевай).

Я б вылучыў іншую гіпотэзу: у беларускай і ўкраінскай літаратурах, адрозна ад рускай, юдафобія прымала менш агрэсіўныя формы. Але ў нас яна, па сутнасці, нікуды не дзелася і ў ХХІ ст.; во ёсць, да прыкладу, маладжавая Ганна Д., а ёсць старэйшы Славамір А., экс-актывіст арганізацыі «Правы рэванш»… Дзяўбці лішні раз не стану, бо і так яму даставалася апошнім часам, не заўжды справядліва. Да таго ж 25 год таму, 27.07.1994, далучаўся я да арганізаванага ім шэсця з паходнямі па галоўным сталічным праспекце. Вядома, не з сімпатыі да славаміраўскіх поглядаў, а з цікаўнасці, даравальнай 17-гадоваму выпускніку школы. Паходню не браў; карцела паглядзець, чым усё скончыцца… Паглядзеў – у выніку мая фізіяномія трапіла ў сумнавядомы фільм «Нянавісць. Дзеці хлусні» (1995). ¯\_(ツ)_/¯

Да гонару лукашыстаў, не цкавалі мяне за ўдзел у тым несанкцыянаваным – а мо і справакаваным імі ў першы месяц кіравання Рыгорыча – «масавым мерапрыемстве». Зрэшты, і заканадаўства тады было менш суворым, чым цяпер, і ўдзельнікаў налічвалася няшмат, каля 150 (ну, максімум 200). Хоць потым у прафесійных «змагароў з антысемітызмам» даводзілася чытаць пра тысячу баевікоў… 🙂

Згадка пра той марш да плошчы Якуба Коласа трапіла нават у артыкул «Белоруссия» на сайце ізраільскай «Электроннай яўрэйскай энцыклапедыі». Аёй, так і не знайшлося ў рэдакцыі часу абнавіць артыкул (пра абяцанкі-цацанкі 2015 г. гл. тут). Чытачоў у cярэдзіне 2019 г. палохаюць даўно зніклым «Славянскім саборам», газетай «Мы и время» і г. д.

*

Памёр Уладзімір Замяталін (14.05.1948 – 07.07.2019), прэс-сакратар урада за Кебічам, пазней – нам. прэм’ер-міністра і галавы адміністрацыі прэзідэнта. І не супраць бы вымавіць добрае слова пра нябожчыка, а якое?.. Успамінаецца, як на рубяжы стагоддзяў ён праявіў сябе ў сферы «міжнацыянальных адносін»: не даў перарэгістраваць у Беларусі «Сусветнае згуртаванне беларускіх габрэяў», а потым – з падачы заслужанага архітэктара Левіна – разаслаў пісьмо, маўляў, прэзідэнт СЗБГ «пазбаўлены грамадзянства ў шэрагу краін і прадстаўляе неплацежаздольную арганізацыю». Якаў Гутман па сваёй завядзёнцы падаў за гэта ў суд… Калі жадаеце ведаць, што было потым, знайдзіце артыкул Сяргея Навоева «Еврейское фиаско Заметалина» («Народная воля», 2000), а мне лянота. Фіяска-то фіяска, але з працы дыфаматара не выгналі. Ён жа і вышэйзгаданых «Дзяцей хлусні» замаўляў 🙁

Тры гады споўнілася з дня забойства Паўла Шарамета ў Кіеве (20.07.2016). Толькі тры дні таму «Украинская правда» апублікавала петыцыю на тэму «міністра ўнутраных спраў у адстаўку». Варта было гэта зрабіць у ліпені 2016 года… а яшчэ лепей у чэрвені, следам за маёй публікацыяй. Тады, можа, і Павел застаўся б жывы.

Міністр Авакаў і забітыя ў час яго доблеснай службы Алесь Бузіна (1969–2015) ды Павел Шарамет (1971–2016)

Цытатнік

«Хто бунтуе – той нягоднік!» (Данііл Хармс, да 1941)

«Напэўна, кожнаму свой шлях да свабоды трэба прайсці ў адзіночку» (Васіль Быкаў, да 2003).

«Мы ўсе знаходзімся ў сітуацыі, калі вымушаны падстройвацца пад паводзіны грамадскасці ў медыя. І гэта робіцца вельмі небяспечным… Чалавецтва ўвесь час рэгрэсуе ў бок глупства» (Бернар Стыглер, 02.07.2019)

Вольф Рубінчык, г. Мінск

24.07.2019

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 24.07.2019  10:05

М. Дорфман. Как евреи идиш убивали

Ячейка одной из американских групп по изучению идиша

Хотите понравиться и прийтись ко двору в компании, говорящей на идише? Тогда на вопрос «говорите ли вы на идише» ни в коем случае не отвечайте: йо («да»). Невозможно для еврея вот так просто ответить. Не рекомендуется и реагировать вопросом на вопрос: ци рэд их идиш? («говорю ли я на идише?»), как вроде бы принято у евреев. Вот если вы бесхитростно заметите: алевай волтн але азой геред («чтобы все так говорили, как я»), то сразу продемонстрируете владение не только словарем, но и духом нашего языка. Ведь идиш такой язык, что стоит вам открыть рот и обязательно найдется кто-нибудь, кто скажет, что вы говорите неправильно. Поэтому смело отвечайте, что никто не только не говорит на идише, как вы, но и никогда не будет. Этот и другие советы дает Майкл Векс в своей замечательной книге «Жизнь как квеч».

«В Израильской империи еврейских букв скрывается Народная республика еврейской литературы и культуры на идише», — писал американский лингвист Гилель Галкин. Казалось, что расцвет этой республики давно в прошлом. В стремительно американизирующемся сверху и арабизирующемся снизу Израиле становится все меньше и меньше очагов культуры на идише. Когда-то идиш владел улицей даже в первом «ивритском городе» в разгар сионистской революции. Даже арабы из Яффо приняли его как универсальный язык общения со своими еврейскими соседями. Старые арабы Газы пытались говорить на идише с израильскими солдатами, занявшими сектор в ходе Шестидневной войны 1967 года.

В тель-авивском Доме писателей им. Левика до сих пор держится небольшой гарнизон Народной республики идиша. Помню, как здесь отмечали 100-летний юбилей Мордехая Цанина — легендарного основателя и редактора идишистской газеты «Лецте найес». Всю свою долгую (102 года!) жизнь Цанин был несгибаемым борцом за культурное самоопределение идиша в Израиле. Его травили, над ним издевались. Ретивые борцы за торжество иврита ловили и избивали на улицах распространителей его газеты. Среди его врагов был и всесильный Давид Бен-Гурион — первый премьер-министр Израиля.

Газета  «Лецте найес»

Вопрос о «Лецте найес» рассматривался на заседаниях правительства. Большинство тогдашних министров по-прежнему думали на своем родном языке — идише — и не спешили прямо запрещать газету. Да и зачем, если можно обложить ее непомерным налогом, как иностранные СМИ, если в школах детей штрафуют за разговоры на маме лошн, если за идиш грозит исключение из всемогущего Гистадрута, что чревато потерей работы и медицинской страховки.

В 1949 году правительство разрешило Цанину выпускать еврейскую газету один раз в неделю, да и то под надзором военной цензуры. «Если родители говорят по-немецки или по-венгерски и читают газеты на этих языках, то они выучат иврит у своих детей, — заявлял министр внутренних дел Исраэль Роках. —  Идиш — нечто другое. Он представляет неизмеримо большую опасность для иврита». Кампанию против идиша поддержал министр почт и телеграфа Иосиф Бург, представлявший национально-религиозную партию МАФДАЛ. На идеологический призыв откликнулись видные поэты Леа Гольдберг и Натан Альтерман, актер национального театра «Габима» Шимон Финкель и другие.

В Израиле выходили тогда восемь газет на иностранных языках — «Джерузалем Пост» по-английски, «Л’эко д’Исраэль» — по-французски, «Йедиот хадашот» — по-немецки, венгерская «Уй келет» и другие. Газете на идише выделили лимит бумаги, достаточный лишь на три выпуска в неделю. Попытки увеличить периодичность решительно пресекла полиция, несколько раз «наезжавшая» на редакцию. Тогда, в 1953-м, Цанин, совершенно в духе легендарного еврейского «иванушки-дурачка» Гершеле Острополера, получил лицензию на выпуск второй газеты, выходившую в дни, когда не печаталась первая. И дабы продемонстрировать, что речь идет об одном и том же издании — он печатал в них роман с продолжением — то в одной, то в другой. Читатели знали об этом и молчали. Молчали и власти, и лишь в 1957 году разрешили выход ежедневной газеты.

Зато армия, покупавшая его газету для солдат — в основном, уцелевших в Холокосте новых репатриантов — отказалась от подписки из идеологических соображений.

Цанин прожил интересную жизнь. Родился в Польше, до Второй мировой был активистом БУНДа и мечтал стать еврейским писателем. В 1940-м через СССР попал в Китай, а вскоре оказался в Палестине, где занялся коммерцией. Для владельца гостиницы Цанина еврейская газета и поэзия на идише были страстью, а не заработком. Он автор почти сорока книг — романов, стихов, воспоминаний и дневников, составитель лучшего идиш-ивритского словаря и неустанный защитник идиша от произвола израильских властей.

Мордехай Цанин в молодости и в зрелые годы

В августе 1949 года Совет по цензуре при Министерстве внутренних дел запретил все местные труппы, игравшие на идише. Исключение делалось лишь для зарубежных гастролеров, да и тем разрешалось выступать лишь в центрах абсорбции и лагерях репатриантов. Министерство образования в свою очередь выпустило грозное постановление: «Театр является второй школой, и постановки на чужих языках вредят образованию на иврите». Выдающиеся идишистские сатирики Шумахер и Дзиган, тоже объявленные вредителями, лишились работы. Они вернулись на сцену лишь несколько лет спустя, пообещав включить в репертуар «идеологически выдержанные» скетчи на иврите.

В том же 1949 году власти запретили частный театр им. Гольдфадена в Тель-Авиве, пытавшийся обойти постановление властей. Когда труппа при содействии нескольких меценатов все же стала играть вопреки запрету, то полиция разогнала спектакль и пригрозила арестовать актеров. Подобно другим гонителям идиша, израильское правительство хорошо понимало, что без школ обрекает эту культуру на смерть. Однако, даже лишив возможности учить детей родному языку, сионистский истеблишмент Израиля продолжал бояться идиша.

Идиш преследовали не только в Израиле. В конце 1960-х сионистские эмиссары убедили  ведущие еврейские организации Северной Америки свернуть в еврейских школах преподавание на идише и перейти на иврит. Иврит не стал языком еврейского народа в диаспоре в целом, и в Америке в частности. Зато идиш, который дети слышали дома, изгонялся как устаревший пережиток. Сегодня многие уверены, что кризис еврейской идентичности, переживаемый американским еврейством, — во многом следствие принятых в 1960-е годы радикальных решений.

«В еврейской языковой войне …произошла схватка между двумя культурно-политическими концепциями еврейского будущего, одна из которых представлялась катастрофически неверной. В конце концов, идишизм был радикально ампутирован из еврейской народной жизни и еврейской истории», — писал в свое время Гилель Галкин. Его не смущает, что «ампутация» проводилась сионизмом сразу после уничтожения европейского еврейства и проводилась по живому, а уцелевшие в Холокосте ощущали себя обворованными, потеряв культуру на родном языке. Координатор Фонда Спилберга на Западной Украине Юлий Штернберг рассказывал мне:

«Для вернувшихся из эвакуации во Львов в 1946 году артистов Еврейского театра главным потрясением стало исчезновение идиша со львовских улиц. Мужчины запили. Ида Каминская (великая актриса, руководитель театра) не могла избавиться от депрессии, уходила из театра и бродила по опустевшим улицам, где когда-то бурлила еврейская жизнь… И речь не только о театре. Уничтожение еврейских врачей привело к росту заболеваемости детей на 60%… падению успеваемости, обеднению языка местного населения…»

Евреи в лагере для перемещенных лиц под Мюнхеном. На баннере надпись на идише: «Мы хотим вернуться в свой дом, в Землю Израиля», 1945

Уинстону Черчиллю приписывают крылатую фразу о том, что «историю пишут победители». Развитию идиша и его широкому распространению сегодня мешают три стигмы в еврейском общественном сознании. И первое клеймо — идиш якобы слишком левый. Это в значительной мере связано с интернациональным, социальным и гуманистическим направлением традиционного идишизма, выраженного в идеологии и деятельности БУНДа.

Сегодня побежденный идишизм необычайно привлекателен для всех защитников гуманизма, прав женщин, мультикультурализма, терпимости к этническим, религиозным и сексуальным меньшинствам. Он притягателен для многих светских евреев и тех, кто не приемлет воинствующий национализм и фундаментализм, угрожающих традиционному еврейскому разнообразию.

Интерес к идишу растет в кругах левой и либеральной интеллигенции. Им импонирует традиционное миролюбие ашкеназского еврейства, выраженное известной фразой нобелевского лауреата Башевиса Зингера о том, что в идише нет слов для обозначения войны.

Активистам идиша, пытающимся попасть в мейнстрим организованного еврейства, такая поддержка кажется вредной. «В наши дни евреи (и неевреи), ратующие за дело геев и лесбиянок, за феминизм и неотроцкизм, свободно ассоциируют свои чувства несправедливости с делом идиша, — писала еще 20 лет назад профессор Гарвардского университета Рут Виссэ в консервативном журнале Commentary. — Таким образом, они совершают двойной грех. Отожествляя себя с идишем, они подрывают моральность и преемственность идишистской культуры и, превознося ценность слабости, задним числом возводят поклеп против еврейской воли жить и процветать».

Идишизму нет места в современной еврейской активности, базирующейся на трех китах: увековечении памяти о Холокосте, борьбе с антисемитизмом и поддержке Израиля.

К тому же у многих еврейских лидеров идишизм вызывает инстинктивное отторжение, а то и отвращение своей связью с эмигрантским прошлым. Успешные и состоятельные дети и внуки эмигрантов они еще не изжили комплексы и страх «быть не как все». В глубине души здесь не перестают стесняться своего еврейства.

Идиш на нью-йоркских улицах, 1920-е 

Поэтому религиозный полюс идишистского спектра тоже не устраивает современное организованное еврейство — на этот раз своей «излишней правизной». Ведь идиш еще ассоциируется с миром местечка, харедим и хасидов. Звуки идиша в Израиле неизменно вызывают у аудитории инстинктивный нервный, чуть растерянный смешок.

Еврейский истеблишмент в Америке, да и в диаспоре в целом, настроен враждебно к говорящему на идише религиозному еврейству. Среди многочисленных исследований нет ни одного, исследующего причины страха перед тем исконно еврейским, что символизирует идиш, и инстинктивного нежелания выглядеть как-то связанным с ним. Не удивительно, что большинство современных евреев предпочитают бороться за еврейство, а не быть евреями в любой из множества существующих сегодня форм.

Третья стигма связана с состоянием самого идиша. «Принято считать, — пишет Довид Кац, — что идиш «слишком мертвый» и интерес к этой культуре сродни извращенной культурной некрофилии. — Слишком левый, слишком правый, слишком мертвый — три клейма приклеились к идишу, три стигмы мешают нормальному его развитию». При этом Кац не замечает, что обозначенные им стигмы на самом деле легко превращаются в достоинства, способствующие если не ренессансу, то сохранению идишистской культуры.

Оттенок экстремизма придает идишу элитный респект, а это способно привлечь как раз лучших — как в правых, так и в левых кругах. Радикальная левизна присуща людям  молодым, творческим и ищущим. Они уже не помнят «позорной, затхлой местечковости», связанной с идишем у старших поколений. В университетских аудиториях и творческой среде сформировалась сильная группа, считающая идиш «крутым» и модным.

Не стоит бояться, что многие из этих адептов идиша весьма радикальны, а прописные еврейские истины мало о чем им говорят. Не страшно, что они солидаризуются с радикальными постмодернистскими идеями вроде неотроцкизма, квир-теории или иудо-буддизма. Не стоит отталкивать их лишь потому, что многие здесь не знают и не учат идиш, а лишь рассуждают о его красоте. Такие любители делают полезное дело. Ведь любование идишем порождает интенсивную творческую работу, попытки передать свои ценности и саму душу народа через перевод.

В то же время в ортодоксальных еврейских кругах наблюдается интересная картина идишизации. Идишем пронизан своеобразный диалект студентов религиозных учебных заведений. В Северной Америке он даже приобрел название фрумспик — от фрум (набожный, — идиш) и английского speak — речь.

Три кита, на которых сегодня стоит мир еврейской activity, стремительно теряют свою устойчивость. Антисемитизм все меньше пугает молодое поколение, выросшее в западном плюралистическом обществе. Память о Холокосте стала чем-то повседневным, вошла в школьные программы и хрестоматии, что, как известно, способно убить любую идею. Поддержка Израиля — когда-то наиболее сильный объединяющий фактор еврейского народа, теперь грозит расколоть евреев. Зато в современном многокультурном мире стигмы и слабость идишистской культуры делают ее привлекательной для молодого поколения.

Плакат на идише, Бруклин, Нью-Йорк

Нельзя сказать, что между правыми и левыми идишистами существует гармония, не говоря уж о симпатии. Они даже говорят на разных идишах. «Правые» религиозные евреи используют различные народные диалекты еврейского языка, в основном венгерский и литовский. «Левые» и университетские идишисты пользуются стандартным, но  искусственным клал-шпрех, созданным в начале XX века. Даже правописание у них разное. Но в обеих группах идиш из простонародного, презираемого «жаргона» становится маркером престижа.

Интересно, что в еврейской истории уже была аналогичная ситуация. Величайшее произведение еврейской мысли — Талмуд — создавался в течение почти 600 лет на имевшем хождение по всему Ближнему Востоку разговорном арамейском языке. Однако к VII веку, когда составление Талмуда близилось к завершению, еврейский народ перестал говорить по-арамейски. Даже библейские тексты приходилось переводить на арабский язык. Однако арамейский не исчез. Пирамида перевернулась, и из простонародного разговорного наречия арамейский стал престижным, доступным лишь ученой элите языком.

Как раз в Израиле, где решительно боролись с идишем среди широких масс, идишистская культура как код образованной элиты никогда не вызывала сопротивления. В начале 1950-х годов завершилась успехом борьба за создание кафедры идиша в Еврейском университете в Иерусалиме. Сионистский истеблишмент поддержал и идею элитного ежеквартального литературного журнала «Ди голдене кейт». Издание было основано в 1948 году и поддерживалось Гистадрутом почти полвека.

«Слишком мертвый» идиш уже не так страшен сионизму и не угрожает затаенным комплексам мечтающих «стать как все» евреев диаспоры. В сознании молодежи идиш больше не ассоциируется с местечковостью. Да и само еврейское местечко идеализируется. Его яркие типажи деклассированных «людей воздуха» утратили свой резко негативный смысл.

Должен признаться, что я сам долго был в плену идеи о неизбежном и естественном конце идиша. И верил, что это неизбежное следствие исчезновения феномена еврейского местечка, потерявшего экономический и социальный смысл. Я писал, что Холокост, сталинские погромы и культурная война сионизма против еврейской культуры на идише лишь ускорили шедший без того естественный процесс. Но позже понял, что идиш не связан с местечком, как и украинский язык не связан с селом. Идиш ушел в города где, несмотря на трудности и гонения, Международная республика идиша держала оборону. Идиш продолжает возбуждать страсти и вызывать споры. Умер-шмумер, — говорили наши деды, — главное, чтобы был здоров.

Оригинал

номер газеты: №7, июль 2019, тамуз 5779
Опубликовано 23.07.2019  19:25

Воспоминания Семёна Гофштейна (3)

(продолжение; предыдущая часть здесь)

СЛУЖБА В РЯДАХ СОВЕТСКОЙ АРМИИ

Как и студенческие годы, служба в армии была одним из самых счастливых периодов в моей жизни. Я попал в Ленинградский военный округ – в артиллерийский гаубичный полк гвардейской танковой дивизии. Служить довелось в Гатчине, и служба складывалась неплохо. Ко мне хорошо относились и солдаты и офицеры. У нас в полку только три человека имели высшее образование: командир полка полковник Яковлев, пропагандист полка майор Сахновецкий и я, рядовой Семён Гофштейн. Как только я прибыл на место службы, меня направили на учёбу в полковую школу, где я учился на старшего вычислителя батареи. После окончания полковой школы мне присвоили звание ефрейтора, и я оказался в батарее капитана Антоненко, лучшего в нашем полку командира батареи.

Тогда, во второй половине 1950-х годов, почти все офицеры нашего полка были фронтовиками. Это были закалённые в боях, суровые воины, истинные герои войны. У нашего командира полка было 8-9 боевых орденов, две медали «За отвагу», две «За боевые заслуги», много медалей за оборону наших городов и за освобождение от фашистов городов Европы. А у капитана Антоненко было 6-8 боевых орденов, в том числе четыре (!) ордена Красной Звезды, два ордена Отечественной войны, один или два ордена Красного Знамени. Даже у нашего старшины были три боевых ордена и медаль «За отвагу». Самое главное: ни наш полковник, ни наш командир батареи никогда не повышали голос на рядовых солдат. Они бережно к нам относились, а мы точно выполняли приказы и указания наших боевых командиров. Перефразируя немного слова Лермонтова, о них можно сказать: «Полковник наш, рождённый хватом, слуга стране, отец солдатам» То же самое можно было сказать и о нашем капитане Антоненко: «Наш капитан, рождённый хватом….» и т. д.

Нашего капитана мы про себя называли батей, да он по сути им и был. Иногда он сам обращался к нам со словом сынки, любил и ценил своих солдат, но был в меру требовательным, и мы чётко выполняли все его приказы и указания. И все офицеры нашего полка хорошо относились к солдатам, уважали нас и любили. Фронтовики, одним словом.

Приведу один случай. В нашем полку служил фронтовик и полный тёзка великого русского писателя капитан Лев Николаевич Толстой. На Лужском полигоне шли военные учения. Мы вырыли глубокие траншеи и находились там. Было холодно, дул осенний, пронизывающий до костей ветер. Рядом со мной стоял капитан Толстой в офицерском плаще. Вдруг он снял с себя плащ и подал его мне. Я смущённо отказался, но капитан приказал мне одеть. Я подчинился, но через 3-4 минуты всё же снял плащ и отдал офицеру. Ночь. Гремели орудия, как всегда на учениях. И вдруг небо покрыли разноцветные полосы, одновременно раздался невероятный гром. Наши орудия никогда не издавали подобного шума, даже если одновременно стрелял весь дивизион и даже полк. Капитан Толстой прислушался и воскликнул: «Это заговорили наши современные «катюши»!».

Спустя примерно месяц-два после учений я находился в карауле, в бодрствующей смене. Капитан Толстой был начальником караула. Мы разговаривали, и тут капитан вспомнил эти учения. Он сказал, что был очень удивлён моей выносливостью и стойкостью во время учений: мол, такой слабый, щуплый на вид, а держался молодцом…

Такими были все наши боевые командиры. Требовательные, строгие, все они чутко и с любовью относились к своим солдатам, и мы их любили.

Вспоминается ещё один эпизод из моей военной службы. У нас в батарее служил солдат со специальным средним образованием. Он несколько высокомерно относился к тем, у кого образование было пониже. Он знал, что у меня высшее педагогическое образование, и спросил однажды: «Как ты можешь подчиняться нашему старшине, у которого семь классов?» Я ему ответил: «У нашего старшины есть высшее военное образование – академия войны, а его диплом у него на груди, его три ордена и его боевые медали». Немного подумав, солдат со мной согласился.

Когда командование дозналось, что я пишу стихи, мне стали давать задания писать стихи к праздникам и торжествам. Произведения эти были не столько художественные, сколько высокопатриотические.

Однажды мне поручили написать к 1 Мая новое стихотворение. Я пообещал и забыл. О поручении я вспомнил накануне праздника. Что делать? И я попросился в караул. Вдруг в караульном помещении зазвенел звонок, меня позвали к телефону. Звонил сам замполит полка. Он тоже был фронтовиком, у него был даже орден Ленина. Но в отличие от очень образованного и интеллигентного командира полка, замполит был несколько грубоват с подчинёнными и солдатами. И вот я слышу в телефонную трубку: «Товарищ ефрейтор, почему не выполнили приказ? На гауптвахту захотели?» Я переспросил: «Какой приказ?» Ответ: «Не притворяйтесь, что не понимаете. Где вы и ваше стихотворение? Сейчас я пришлю вам замену, а вы должны явиться в наш дом культуры. Стихотворение есть? Сколько дать вам времени на стихотворение, 15 минут хватит?» Мой ответ: «Постараюсь» – «Не «постараюсь», а «так точно». Как только напишете, доложите!» – «Есть доложить лично!»

Через пять минут мне удалось написать следующее «стихотворение». Привожу содержание этого «шедевра»:

Эй, углекоп из Саара!

Детройта народ трудовой!

Люд рабочий земного шара!

Марш с песней вперёд боевой!

Весеннее солнце сияет.

Знамя рабочее, кровью алей!

Мы Первое Мая встречаем—

В ногу! Шагай смелей!

Дрожат пусть те, кто с жиром,

Карман у кого тугой!

Рабочий—хозяин мира,

Он, и никто другой!

Пусть слышат рабочего голос

Магнаты разного рода,

Пусть дыбом встанет их волос

От грозной воли народов!

Смелее шагай, кто с нами!

Рабочий, твёрже ступай!

Выше Красное знамя!

Мы с песнями встретим Май!

Я позвонил замполиту полка и доложил о выполнении задания. Он приказал прочитать. Я прочитал ему эту «бeлиберду», и, как ни странно, она ему понравилась. Он даже похвалил меня и сказал: «Молодец! Немедленно в казарму, надень парадный мундир – и в клуб!» В клубе я увидел нашего капитана и других офицеров полка в светлых парадных мундирах. На правой стороне мундира нашего капитана красовались четыре ордена Красной Звезды и два ордена Отечественной войны. Я подошёл к моему капитану и залюбовался его орденами. Он вопросительно на меня посмотрел, и я сказал ему, что редкий воин страны имеет четыре ордена Красной Звезды. Таких воинов меньше, чем Героев Советского Союза. Он мне рассказал о четвёртом ордене Красной Звезды. Он был уже старшим офицером батареи и стрелял из закрытой позиции по указанным целям из своих шести гаубиц. И вдруг в тыл вышли немецкие танки. Старший офицер батареи приказал развернуть три орудия против танков, а тремя орудиями продолжал выполнять главную боевую задачу. Немецких танков было девять, и все они были уничтожены, за что нашего капитана представили к ордену Ленина, а вручили четвёртый орден Красной Звезды. Я сказал капитану, что он получит орден Ленина за выслугу лет, а кавалер четырёх орденов Красной Звезды является героем Великой Отечественной войны, даже если это звание является и неофициальным.

Моё выступление с этим «стихотворением» всем понравилось, и мой капитан выписал мне увольнительную в город с правом поездки в Ленинград.

Вспоминаю ещё один случай из моей солдатской жизни. В полк приехал командир нашей дивизии генерал-майор Иванушкин. Состоялся смотр, генерал стал обходить строй полка. Его сопровождал командир нашего полка полковник Яковлев. Генерал прошёл рядом с нашим командиром батареи, остановился напротив старшего офицера батареи и спросил его: «Почему при применении противником оружия массового поражения мы должны применить средства радиационной, химической и другой защиты?» Старший офицер батареи ответил: «Чтобы сохранить жизнь личному составу». Генерал сказал: «Ответ неправильный, товарищ старший лейтенант». Я стоял рядом с офицером. Генерал посмотрел на меня и спросил: «А что скажете вы, товарищ ефрейтор?» Я ответил: «Чтобы выполнить боевую задачу!» Генерал был удивлён и воскликнул: «Абсолютно правильный ответ! Молодец, ефрейтор!» Командир полка что-то ему тихо шепнул, и генерал спросил: «У вас высшее образование, оказывается?» – «Так точно, товарищ генерал!» – «Молодец!» Генерал пожал мне руку. После смотра ребята долго подшучивали надо мной и советовали как можно дольше не мыть правую руку.

В нашей батарее ребята были дружные и со мной хорошо ладили. Особенно хорошо ко мне относился Шахаббас Мусаев. Он был родом с Кавказа и гордился тем, что он родился в Гунибе, там, где до последнего патрона сражался имам Шамиль. Но сближение и последующая солдатская дружба с Мусаевым произошла не сразу.

Однажды вся наша батарея чистила личное оружие. Почтальон принёс мне письмо. Я быстро помыл руки, открыл конверт, где лежала поздравительная открытка. В ней моя сокурсница поздравила меня с днём рождения. Шахаббас протянул руку за открыткой. Руки его были в масле, которым мы чистили автоматы. Я сказал ему: «Вымой сначала руки!» Он молча пошёл мыть руки, пришёл и на моих глазах стал тщательно их вытирать. Я спокойно протянул ему открытку, он взял её, скомкал и бросил на пол. Я заревел: «Убью, гад!» Он достал из бокового кармана своей гимнастёрки фотографию красавицы-горянки, протянул её мне и сказал: «Рви!» Я ему говорю: «Ты что, Аббас! Я не варвар, чтобы рвать фото девушки, да ещё такой красивой. Спрячь фото!» Шахаббас рвёт фото и говорит мне: «Сразу видно, что ты не джигит! Из-за бабы друга убивать!» Он отвернулся от меня. Я обнял его за плечи и сказал ему: «Прости, друг! Я не хотел тебя обидеть. Сгоряча сказал глупость. Ты настоящий джигит». И мы стали друзьями. Я помню имена многих моих боевых товарищей: Заботин, Мохненко, Кондратенко, Лацис и многие другие.

Однажды, возвращаясь с больших окружных учений, наши машины застряли в большой автомобильной пробке. Мы сидели в кузове нашего автомобиля. Подъехал военный легковой автомобиль. Вдруг из него выскочил старший сержант и громко позвал меня по имени. Это был мой однокурсник Аркадий Ленкевич. Мы на учениях были «южные», а Аркадий был «северным», т. е. нашим условным противником. Мы возвращались домой немытыми, а он был чистеньким. И он спросил у меня: «Что вы все такие чумазые?» Я ему сказал: «Мы артиллеристы, целые сутки вели учебную стрельбу по целям» и спросил его, на какой он должности в своём полку. Он сказал мне, что он комсорг полка. Пробка понемногу рассосалась, он пошёл к своей машине, а мы тоже двинулись в путь…

Однажды замполит полка вызвал меня в кабинет и предложил мне учиться в вечерней партийной школе. Я согласился и по вечерам стал посещать занятия. Однажды я вернулся с занятий и увидел, что на моей койке лежит что-то круглое. Это был гранат. Один наш солдат из Узбекистана получил посылку. Всё, что было в посылке, он раздал товарищам. Не забыл и про меня.

Посылок из дома я не получал, но мама присылала мне каждый месяц 10 рублей. По тем временам это были неплохие деньги. Солдатам выдавали на карманные расходы по 3 рубля в месяц. Полученные из дома деньги я тратил на своих друзей. Я покупал торты, мы делили их поровну на каждого, и все были довольны. Но даже если бы я этого не делал, они мне не предъявляли бы претензий. В батарее у нас была настоящая солдатская дружба. До сих пор у меня ностальгия по тем временам.

Вскоре меня вызвали в штаб полка и приказали отправиться на сдачу экзаменов на офицера запаса в штабе дивизии. На следующий день я прибыл на место. Каково было моё удивление, когда я увидел своего сокурсника Аркадия Ленкевича…

Я приехал на сдачу экзаменов с опозданием на целую неделю: был на полковых учениях. И что я увидел? Вместо подготовки к экзаменам все загорали на солнышке.

Но с моим приездом и с моими разговорами о том, что надо готовиться, они все взялись за подготовку к экзаменам. Большую помощь по артподготовке мне оказал курсант артиллерийского училища. Училище он не окончил, ушёл на срочную службу и теперь сдавал с нами экзамены на звание офицера запаса.

Я и все остальные успешно сдали экзамены, и мы разъехались по своим частям. Приказ о присвоении звания младшего лейтенанта ещё не пришёл, и я продолжал обычную службу. Правда, при встрече со мной некоторые офицеры говорили: «Привет, поручик!» и улыбались.

Маюров Иван Иванович – Герой Советского Союза (26.10.1918 – 29.05.2000) – фото из Википедии

Мне довелось ещё поучаствовать во всесоюзных соревнованиях старших вычислителей батарей. Я выступил неплохо, но в призёры не попал, хотя и заработал отпуск домой за хорошую службу. На этих соревнованиях я встретил очень отважного человека, майора Маюрова, Героя Советского Союза. Он привёз на соревнования своих ребят и сидел на скамеечке возле своих палаток. Я проходил мимо и отдал честь. Майор спросил меня: «Как дела, солдатик?» Я ответил, что дела идут отлично, он подозвал меня и пригласил сесть рядом. Мы поговорили с ним немного, и я спросил его о том, как он заработал Звезду Героя. Он ответил мне: «Пустячок. Форсировали Днепр. Захватили небольшой пятачок. Я приказал ребятам окапываться. И тут немцы попёрли на нас. Я приказал ребятам поглубже зарыться в землю и вызвал огонь на себя. Огонь наших батарей смёл немцев, а мои ребята остались целыми и невредимыми. Так я и получил Звезду Героя». Я сказал майору: «Ничего себе пустячок» и попросил разрешения удалиться.

Когда я возвратился в часть после соревнований, капитан Антоненко сообщил мне, что я заработал краткосрочный отпуск домой, но поскольку я вот-вот получу звание офицера запаса, то он спросил моего согласия отдать отпуск другому отличному солдату, если я не возражаю. Конечно, я согласился.

В нашей батарее мы оформляли ленинскую комнату, и в этом деле я играл не последнюю роль. Нас было четверо. Мы занимались оформлением и не заметили, как в комнату вошли командир полка и замполит. Они остановились у порога и ждали, когда кто-нибудь из нас подаст команду «Встать! Смирно!» Тут сержант увидел командиров и подал нам команду встать. Полковник покачал головой и сказал: «Мы тут стоим уже минут пять, а вы, сержант, нас не замечаете». Увидев меня, он сказал: «Да тут, оказывается, и офицер был». Он подошёл ко мне, протянул мне руку и сказал: «Поздравляю с присвоением звания «младший лейтенант», товарищ Гофштейн. Завтра вы увольняетесь в запас». Я спросил: «А ленинская комната?» – «Придётся оформлять без вас». Я спросил: «А не могу ли я остаться дней на 10, чтобы завершить работу?» – «Вы согласны?» – «Так точно!» И я остался оформлять комнату. Ни на какие занятия я уже не ходил, всё время занимался оформлением. Однажды я вышел в казарму. Ребята ушли на занятия и забыли убрать спальню. Старшина вошёл и увидел мусор. Он взял метлу и стал мести пол. Я подошёл к нему и сам взялся за метлу. Старшина посмотрел на меня удивлённо, поблагодарил и вышел из спальни.

Через 10 дней ленинская комната была оформлена. Я отправился в штаб полка, получил необходимые документы по демобилизации и отправился прощаться с товарищами.

Сержант Заботин был личным связистом старшего вычислителя батареи. Мы были с ним неразлучны. Во время учений он подавал команду «прямая», а я тут же на своём приборе управления огнём выполнял свою работу. Прощаясь, я снял с руки часы и подарил их товарищу.

С тяжёлым сердцем я покидал свой полк, свою батарею, капитана Антоненко, других офицеров, своих товарищей по службе. Незадолго до приказа о присвоении офицерского звания я стал кандидатом в члены КПСС. Я обрадовался, что первым, кто дал мне рекомендацию, был мой капитан Антоненко. Вот и всё. Служба окончилась, и я уехал домой в Белоруссию.

(продолжение следует)

Опубликовано 22.07.2019  22:09

Ещё одно «крайнее» ГШ-соревнование

Не двадцать, а целых двадцать пять лет спустя!

Вольф Рубинчик. Хочу кое-что уточнить насчёт гексашахматных событий 1990-х годов, довольно подробно освещённых в начале июля с. г. Под рейтинг-листом (минский сборник – или журнал – «От А до L», 1995 г.) упоминается такое соревнование, как «Первый Кубок РБ», а ты о нём и не вспомнил…

Юрий Тепер. Об этом турнире я просто забыл, и хорошо, что ты подсказал. Это был единственный турнир, который игрался по олимпийской системе; он стартовал ровно 25 лет назад, в июле 1994 г., а закончился в сентябре. Согласились выступить 8 человек – С. Корчицкий, А. Касперович, А. Павлович, Ю. Бакулин, Ю. Краснопеева, В. Чайчиц, Ю. Мишуров и я. Жеребьёвка дала следующие пары участников: 1) Касперович – Корчицкий; 2) Тепер – Чайчиц; 3) Павлович – Мишуров; 4) Бакулин – Краснопеева. В матчах надлежало сыграть по 4 партии с контролем 1,5 часа на партию каждому участнику. По дальнейшей сетке победитель первой пары должен был играть с победителем третьей… Соответственно, второй полуфинал составляли победители матчей Тепер – Чайчиц и Краснопеева – Бакулин. О месте и времени игры участники должны были договариваться между собой, никто в эти дела не вмешивался.

В. Р. Порядок разыгрывания микроматчей напоминает соревнования на первенство мира по шахматам в 1960-80-х годах…

Ю. Т. Да, но там все вопросы координировала ФИДЕ – место встречи игроков, призовой фонд. Иногда это удавалось лучше, иногда хуже (история с Фишером в 1975 г. и др.), но в целом система работала. У нас же призового фонда не было, а играли в основном по квартирам. Итак, мне выпало встретиться с Виктором Чайчицем.

В. Р. В прежних рассказах о ГШ cей игрок до сих пор не фигурировал. Кто он и откуда?

Ю. Т. Виктора я знал с 1983 года, с момента образования ГШ-клуба ещё при руководстве Валерия Буяка. Выступал Чайчиц редко. Помню три турнира с его участием: Минск-1984 (на квартире у Вячеслава Яненко), международный турнир 1989 года и последний советский турнир «Пагоня», в ноябре 1991 г. В выездных соревнованиях по ГШ он не участвовал.

Для меня В. Чайчиц являлся очень неудобным соперником. Я проиграл ему в турнирах 1984 и 1991 гг., свёл вничью в 1989 г. Игрок весьма упорный; теорию не изучал, играл самостоятельно, в основном «от обороны». Практически не допускал зевков.

По обычным шахматам он был кандидат в мастера. Имел проблемы со зрением и выступал по линии общества слепых. В 1996 г. команда белорусского общества слепых (или слабовидящих, не знаю, как оно тогда называлось точно) ездила на чемпионат мира в Бразилию и заняла 3-е место. Тренером слабовидящих был Абрам Ройзман, в состав команды входил Юрий Бучков. Виктор много играл в обычные шахматы по переписке. Был спортсменом широкого профиля – выступал в системе общества слепых по разным видам спорта. Рассказывал, что ездил в Одессу на велосипеде.

В. Р. Да, интересная личность. Как же сложился матч с В. Чайчицем?

Ю. Т. Ещё до начала случилась неприятная история. Договорились мы начать матч у него на квартире в один из дней после обеда. В это время у нас дома планировался ремонт, с утра привезли 5-6 мешков цемента. Надо было поднять их на 4-й этаж. Потолки в доме на ул. Короля были высокие, подниматься приходилось без лифта. Мешки таскал я один. Сделал несколько «ходок» и упал из-за сильного головокружения. Разбил голову до крови, мама вызвала скорую. Я позвонил Чайчицу: его не было дома, но жена сказала, что передаст ему… Меня отвезли во 2-ю больницу и наложили швы. Вечером я перезвонил Виктору, он посочувствовал, и мы договорились о переносе матча на 2 недели.

В. Р. Задержав тем самым других участников?

Ю. Т. Нет, мы с Виктором уже успели сыграть, а матч «Бакулин – Краснопеева» так и не начался. Да он вообще не состоялся. Юля жаловалась, что Бакулин всё время откладывает начало. Павлович попросил меня позвонить Бакулину, по-дружески с ним поговорить и выяснить причину задержки. Поручение я выполнил; мой тёзка сослался на свои семейные проблемы и заявил, что играть пока не может, отказывается от борьбы. Просил, чтобы это не повлияло на его рейтинг (8-й в СНГ). Его просьбу выполнили.

Сейчас вернусь к матчу с Чайчицем.

В. Р. К началу игры ты оклемался?

Ю. Т. Более-менее. Стал выходить из дома, голова уже снова варила. Соперник мой в ГШ давно не играл (с 1991 года) и к матчу подошёл в плохой форме. Тем не менее первая партия прошла в упорной борьбе, со взаимными шансами. В конце концов удача оказалась на моей стороне… Видимо, этот проигрыш сильно повлиял на Виктора, а может быть, он вообще не настроен был играть. На следующий день он что-то крупное зевнул в дебюте (кажется, ферзя за слона) и сразу сдался. Третью партию мы играли в тот же день – чувствовалось, что мой соперник хочет быстрее закончить игру, хотя он и боролся в полную силу. Не помню как, но я победил, обеспечив себе победу в матче. Никакой радости от счёта 3:0 я не испытывал.

Виктор попросил позвонить кому-то из организаторов, чтобы 4-я партия не игралась. Я позвонил Павловичу, формальному председателю нашей ГШ-федерации, он сказал, что надо играть (они с Мишуровым играли 4 партии, но там счёт был 2:1 в пользу Павловича, в 4-й партии он тоже выиграл). Я объяснил, что у нас ситуация другая, победитель определился… Тогда Павлович связался с Корчицким, который, несмотря на свой 18-летний возраст, реально всё решал, и Сергей позволил не играть последнюю партию. Это было последнее выступление Чайчица в ГШ.

В. Р. Итак, в полуфинал вышли Краснопеева, Павлович, Тепер. А как завершился матч Корчицкого с Касперовичем?

Ю. Т. Будущий чемпион СНГ и Европы выиграл 4:0, но борьба во всех партиях была довольно упорной. В полуфинале Павлович играть с Корчицким под каким-то предлогом отказался. Мы с Юлей договорились играть в РДШШ на К. Маркса, 10. В то время можно было играть там бесплатно, если принести с собой инвентарь.

В. Р. О Мишурове несколько слов, пожалуйста.

Ю. Т. Ещё один мой тёзка – ученик Александра Павловича, выступал в минских турнирах, играл в атакующем стиле… Отдельные партии ему удавались хорошо, в частности, победил сильного польского шахматиста Вольдемара Селигу в Минске (1990).

В. Р. А теперь – о твоей сопернице в полуфинале.

Ю. Т. Приведу стихи Андрея Касперовича (он создал рифмованные портреты большинства участников Кубка РБ, но помню только этот):

Она к перу небезучастна,

Ей книга бизнеса подвластна.

И хоть в семье забот немало,

Играть еще сильнее стала.

В. Р. Какой бизнес, что за перо?

Ю. Т. Юля Гельфонд (с февраля 1990 г. – Краснопеева) окончила мехмат БГУ в середине 1980-х. Играла в обычные шахматы против нашей пединститутской команды в Кубке города 1982–83 гг. У нашей участницы, Гелены Лещевской, было явно лучше, но Лена напутала и проиграла. Вскоре Юля cтала игроком основного состава БГУ и выполнила норму кандидата в мастера. С ГШ её познакомил Владимир Некрасов, в то время (до «эпохи Леонида Левита») тренировавший команду БГУ. Первое выступление в ГШ-турнире (Минск, ноябрь 1985 г.) особого успеха Юле не принесло, и до 1989 г. она в ГШ практически не играла. Ситуация изменилась, когда начали проводиться международные турниры и появилась возможность выезжать за границу. Она лучше других местных гексашахматисток выступила в минском международном турнире 1989 г. (5 из 9) и получила право сыграть в «ТОП-16», соревновании, которое проводил Марек Мацьковяк близ Познани (Польша) в сентябре 1989 г. Правда, там Юля сыграла не блестяще, но в то время она являлась одним из ведущих ГШ-игроков СССР, участвовала во многих турнирах. Замуж вышла в начале 1990 г., познакомившись с мужем по переписке (он из Оренбурга, шахматистом не был). Сына родила в 1992 г., в 1995-м – дочку. Во время нашего матча говорила мне, что беременна.

Бизнес у неё был семейный, взяли с мужем в аренду киоск. Особой выгоды это не принесло…

В. Р. Действительно, в 1990-х киоски, где продавали всякую мелочёвку, стояли в Минске на каждом шагу, что можно увидеть и в фильме «Хрусталь». Уже в середине 1990-х конкуренция была очень велика. В первые годы правления Лукашенко их не трогали; считается, что уличные киоски извёл предгорисполкома Павлов (после «президентских выборов» 2001 г.).

Ю. Т. Спасибо за историческую справку, но я хотел бы вернуться к гексашахматам и Ю. Краснопеевой. До матча 1994 г. я с ней сражался успешно, дважды победил в темпо-турнире того же года и был уверен, что у меня хорошие шансы. Что касается «пера» – Юля писала рассказы, один из них был опубликован в журнале «Салон» на белорусском языке. Помню, принёс ей русско-белорусский словарь, и она свой рассказ переводила. В 1996 г. развелась с мужем (фамилию его оставила), а в 1998 г. с родителями и детьми переехала в Германию, где живёт и поныне. До сих пор, кажется, играет в обычные шахматы.

Несколько примеров из Кубка-1994. Проанализируйте, кто может!..

Матч с Юлей сложился для меня неудачно. Я выиграл 1-ю партию, проиграл 2-ю и 3-ю, взял реванш в 4-й… Играли мы по 2 партии в день. Ввиду равенства (2:2) провели 2 дополнительные партии по 10 минут, и она выиграла 1,5:0,5. В статье из журнала «От А до L» справедливо говорилось, что это был самый упорный матч.

В последний раз мы встретились с Краснопеевой в отборочном турнире к чемпионату Европы (Минск, 1998). Я победил, но в таблице она стала чуть выше.

В. Р. А финал Кубка-1994 выиграл, конечно, Корчицкий – лидер по рейтингу?

Калинин, май 1990 г. – через пару месяцев город снова станет Тверью… В переднем ряду стоят гордые минчане (слева направо): Александр Павлович, Андрей Батуро, Сергей Корчицкий, Юлия Гельфонд. Ю. Тепер притаился в 3-м ряду справа (в кепке).

Ю. Т. Да, Юля уступила в трёх партиях. Вообще говоря, мы были разочарованы форматом Кубка и больше такой эксперимент не повторяли. Формат был бы хорош в случае примерного равенства участников, а когда Корчицкий превосходил всех «на голову» или две, то вышла отчасти лотерея. Не попади на старте А. Касперович на С. Корчицкого, он мог бы побороться за выход в финал, а так сразу выбыл. Не красили турнир и отказы от игры.

В. Р. Ну, если бы на кону стояли «реальные бабки», никто бы, думаю, не отказывался… А ты сильно огорчился, что проиграл Юле в полуфинале?

Ю. Т. Было дело, Юле даже пришлось меня успокаивать. «Ты что, хотел победить Корчицкого?» – «Нет, но рассчитывал занять 2-е место».

В. Р. Что же, благодарю за интересный рассказ.

Опубликовано 21.07.2019  21:54

Воспоминания Семёна Гофштейна (2)

(продолжение; начало здесь)

ПОСЛЕВОЕННОЕ ДЕТСТВО

Когда я перешёл во второй класс, с войны вернулся мой отец. На груди у него был орден и четыре медали. Одна медаль была «За взятие Берлина». Я встал на цыпочки, взял диск медали на ладонь и поцеловал. Отец улыбнулся и спросил, почему я выбрал именно эту медаль. Я сказал ему, что это его главная в жизни награда. Через много лет, когда отец совсем состарился, он попросил меня пойти в военкомат и получить за него удостоверение участника войны. Я взял его наградные удостоверения и пошёл в военкомат. Я сказал военкому, зачем пришёл, и предъявил ему удостоверение на орден Красной Звезды. Военкому это показалось недостаточным, и даже медаль «За победу над Германией» его не удовлетворила. Она, мол, давалась всем, даже тем, кто не был в действующей армии, а орден Красной Звезды можно было заработать и в тылу, работая, например, в милиции. Но когда я предъявил ему документ на медаль «За взятие Берлина», он сказал мне, что эта медаль действительно доказывает, что мой отец был фронтовиком. Я рассказал всё это отцу и напомнил ему о нашем давнем разговоре.

Когда я учился во втором классе, школу возглавил новый директор школы Василий Михайлович Палуха. Он был фронтовиком. Его жена умерла во время войны, а его двух маленьких девочек взяла на воспитание её родная сестра. Когда их отец вернулся с войны, он через некоторое время женился на сестре своей покойной жены.

Обе девочки, старшая и младшая, были как две капли воды похожи на своего отца. Они были красивы, вели себя всегда очень скромно. Они нравились всем мальчикам. Старшая, Света, часто приходила к нам в гости. Я и брат с ней дружили. Она была младше меня на один год.

С четвёртого класса я стал учить в школе немецкий язык. У нас была молодая и очень красивая учительница Евдокия Харитоновна Прицева. Она хорошо владела языком и хорошо преподавала. Немецкий язык стал моим любимым предметом. В 5-м классе к любимым предметам прибавились ещё несколько предметов. Это были география, история Древнего мира, литература и рисование. Особенно мне нравились география и история. Преподавал их наш директор школы Василий Михайлович. Он был очень хорошим учителем. Часто на уроках географии давал пятиклассникам или шестиклассникам примерно такие задания: «Представь себе, что ты капитан корабля. Найди кратчайший путь из Архангельска во Владивосток, но не по Северному Ледовитому океану». Подобных заданий у Василия Михайловича было много. Мы любили все уроки Василия Михайловича по истории и географии. И как человек он был очень порядочным. Так, в учебнике Древнего мира на одной из страниц была изображена очень неприятная гравюра: «Иудейский царь поклоняется царю Ассирийскому». Василий Михайлович заявил, что эта гравюра не соответствовала действительности того времени, что иудеи народ гордый, что он никогда не преклонял колени перед врагом, что современные старые евреи перед молитвой не опускаются на колени даже перед Богом. Был ещё один случай. Это было на уроке географии. Не помню сейчас точно, в каком это было классе, пятом или шестом. Мы изучали тему о человеческих расах: негроидной, жёлтой, белой и т. д. Почему-то автор отдельно выделил еврейскую (!) расу. Она якобы не белая, не жёлтая, а какая-то особенная.

Я посмотрел на руку своей соседки по парте, а потом стал внимательно рассматривать свою руку. Это заметил Василий Михайлович, подошёл ко мне, спросил меня, что я такое прочитал, и громко обратил внимание всех на то, что автор неправ, что еврейской особой расы не существует, что евреи, славяне, европейцы и другие народы относятся к белой расе, но все расы равноправны, и нельзя считать другие расы низшими.

В классе, где я учился, ребята хорошо относились ко мне и к Хае Тростинецкой, еврейской девочке. Класс был очень дружным. Но в других классах нет-нет да попадались маленькие юдофобы. Это было в шестом классе. На большой перемене в класс зашёл такой молодой юдофоб и обозвал меня жидом. Долго не раздумывая, я врезал ему кулаком в нос. Началась драка. Оба носа были в крови, девочки визжали. Ещё один мой удар в его мерзкую рожу и он в слезах выбежал из класса. Я подошёл к умывальнику, вымыл разбитый нос. Бой закончился.

А назавтра меня вызвал в свой кабинет Василий Михайлович. Я вошёл в кабинет и увидел этого мерзавца с его мамашей. Он выглядел победителем. Когда директор спросил меня, почему я затеял драку, я спокойно ответил, что он обозвал меня жидом, и за это получил в нос. Его мамаша злобно спросила меня: «А кто ты есть? »Василий Михайлович сказал: «Вот как? Ты, Семён, свободен. А вы оба останьтесь!» Можно догадаться, что им говорил Василий Михайлович, и когда этот пацан вышел из кабинета директора, он сказал мне, что директор приказал ему извиниться. Я ему на это ответил: «Нечего извиняться. Свиньёй родился, свиньёй останешься, а если ещё раз такое скажешь, я тебе не нос разобью, а глаз выбью!» На том и разошлись.

В школе, которой руководил наш Василий Михайлович, большинство ребят были порядочными, дисциплинированными ребятами. Но у нас в школе учился отъявленный хулиган и юный антисемит, трусливый и подлый негодяй. Он был старше меня на год. Ему под стать были и несколько его дружков. Один из них был племянником полицая. Его дядя скрывался от правосудия в подвале дома, где жил этот мальчишка по фамилии Делес. Когда милиция окружила дом, Делес кричал милиционерам: «Дяденьки, его здесь нет! Он к нам не приходил! Не ищите его!» Полицая всё-таки поймали, и его постигла участь Такарского.

И вот однажды, когда я учился, кажется, в шестом или седьмом классе, эта шайка гуляла по улице и увидела меня с братом. В этой шайке было 6-7 ребят. Они закричали: «Жидяры! Каменюками их!» Мой брат крикнул мне: «Бежим, Семён!» и побежал, а я остался. Бегать от этих подонков мне было противно. Они взяли немецкие ремни с пряжками и бросились на меня. Мне удалось схватить Делеса за пряжку и подтянуть его к себе. Я стал бить его кулаком по лицу и по голове. Он был меньше меня ростом, и мне было удобно бить его сверху вниз. Я никогда не думал, что моя расправа над ним доставит мне такое наслаждение. Он стал просить, чтобы я его отпустил. Его ребята зашли мне за спину и молотили что есть силы по спине. Было очень больно. Я сказал Делесу: «Скажи своим фашистам, чтобы они ушли, тогда и поговорим, полицайчик!» Он сказал своим бандитам уйти. Когда они ушли, я отыгрался за всё. Я нанёс ещё несколько ударов кулаком по голове, увидел, как он заплакал. Потом я дал ему ещё несколько пощёчин, спросил: «Тебе больно?» и добавил: «Мне тоже». После этого я его отпустил. Он отбежал от меня на несколько шагов, пригрозил мне кулаком и убежал. Когда я пришёл домой, мама осмотрела мою спину и сообщила, смеясь, что на моей спине множественные отпечатки пряжек с надписью на немецком языке «С нами Бог»…

В 5-м классе был организован кружок фехтования. Я записался в кружок и делал неплохие успехи. Но как только был организован шахматный кружок, я бросил фехтование и стал учиться играть в шахматы. Это увлечение пронёс через всю жизнь. Правда, больших успехов не имел – только в 1973 году выполнил впервые норму кандидата в мастера. Я уже был учителем и стремился только к профессиональному мастерству. Но об этом позже.

У меня было много хороших друзей. С Борисом Фишкиндом мы дружили с детства. Он был моим ровесником. Его отец партизанил во время войны. После освобождения Белоруссии от фашистов стал работать председателем колхоза. Борис учился в параллельном классе. Он учился очень хорошо и поступил после школы в Днепропетровский горный институт и стал шахтостроителем. Был у нас общий друг  Самуил Львович. Он был старше нас с Борисом, учился отлично и окончил школу с медалью. Мы играли в рыцарей, в войну. Тайно готовили танки, самолёты, пушки, которые лепили из глины. Затем делились на две армии и пускали в бой новые резервы. Побеждала та армия, у которой было больше вооружения. Судьёй был Самуил.

Был у меня ещё один хороший друг. Его звали Витя Прудников. Он тоже хорошо учился и поступил в Московский энергетический институт. Витя много читал научной и художественной литературы, увлёк меня этим занятием. В то время для детей выпускали книжки по палеонтологии, геологии, биологии, астрономии и др. После окончания школы наши пути разошлись. Один из моих друзей поступил в военное училище. Его звали Игорь (Изя) Безуевский. Он увлекался гимнастикой, был крепким парнем. Я поступал вместе с ним, но не прошёл комиссию и поступил в пединститут. Игорь дослужился до полковника и получил квартиру в Чернигове. Всю жизнь он прослужил на Дальнем Востоке.

Теперь я хочу рассказать самое главное о моём любимом учителе и директоре школы Василии Михайловиче. Я учился в девятом классе. Шёл 1952 год. Началось «дело врачей». Мы слышали об этом по радио, шумела пресса. В классе спокойно. Ни одного намёка в мой адрес. Всё как прежде. Звенит звонок на урок. В класс заходит молодая учительница химии. Вместо того, чтобы учить нас химии, она достаёт газету и читает нам статью об убийцах в белых халатах, время от времени поглядывая то на меня, то на Хаю Тростинецкую. Привожу дословно кое-что из её комментариев: «Заметьте, ребята, это всё евреи. Вешать их надо!» Мой хороший приятель Шурик Фещенко был хорошо подкован в вопросе политики, никогда не допускал резких суждений, он учил меня никогда и нигде не болтать лишнее. Однажды я спросил его, как может один человек быть и великим вождём, и гениальным полководцем, и выдающимся экономистом, и языковедом, и военным историком. Я имел в виду Сталина. Он ответил, что лучше таких вопросов никому не задавать.

Мы сидели с ним за одной партой. И вот теперь, когда ненавистная химичка стала читать эту мерзкую статью, Шурик схватил кисть моей руки, больно сжал её и прошептал: «Молчи, Семён, пусть она болтает. Молчи!» Как только я пытался что-либо сказать, он сжимал кисть моей руки так сильно, что я от боли не мог ничего сказать. Шурик заботился обо мне, а я не понимал, почему он не даёт мне возразить подлой химичке. До самого звонка она изрыгала проклятия в сторону врачей-убийц и евреев вообще.

Класс молчал. Гневные взгляды моих одноклассников она воспринимала как свою поддержку. Но это было далеко не так. Когда она вышла из класса, Шурик спросил ребят: «Что будем делать?» Ребята зашумели: «Пока ничего. Через пару уроков она поймёт, как мы её «обожаем»». Решили сорвать ей урок, да так, чтобы она, рыдая, выскочила из класса. Пока мы всё это обсуждали, в класс вошёл наш Василий Михайлович и громко заявил: «Я не потерплю антисемитизма в нашей школе, чего бы мне это ни стоило!» Мы вскочили с мест, обступили Василия Михайловича, выразив ему нашу поддержку. Мы понимали, каким гражданским мужеством обладал наш директор школы. Он был фронтовиком и настоящим человеком.

Что касается нашей химички, мы её больше не видели. Вероятно, наш Василий Михайлович убедил её уйти добровольно из школы. Жаль, но мы так и не успели сорвать ей урок.

В нашей школе было много хороших, талантливых учителей. Я никогда не забуду мою любимую и очень строгую учительницу русского языка Людмилу Борисовну Жобон. Она была дочерью выдающегося белорусского учёного Б. Эльберта. Это был учёный с мировым именем.

В 1952 году по инициативе нашей учительницы русской литературы мы поставили в школе комедию Н. В. Гоголя «Ревизор» в честь сотой годовщины смерти великого русского писателя. Я сыграл роль почтмейстера Шпекина. За игру меня очень хвалили.

Перед окончанием школы Василий Михайлович вызвал меня в кабинет и долго уговаривал, чтобы я поступал в театральный институт. Я сказал ему, что решил поступать в Мозырский государственный педагогический институт на литературный факультет.

Очень талантливой учительницей была учительница истории Нина Емельяновна Словас. Тем, что история стала для меня любимым предметом, я обязан Василию Михайловичу и Нине Емельяновне.

В 1953 году я окончил школу и поступил в Мозырский пединститут. Детство закончилось. Начались студенческие годы…

Слева направо: брат Борис, отец Ефим (Хаим), брат Сева, мама Роза и я. (1953-54 г,)

СТУДЕНЧЕСКИЕ ГОДЫ

Это были самые счастливые годы моей жизни. Начиналась взрослая жизнь. Ощущение необъятных возможностей молодости, новизна впечатлений, обретение новых товарищей, лекции, практические занятия, новые преподаватели, иной подход в обучении, новые предметы. Казалось, что вся жизнь впереди, жизнь счастливая и бесконечная.

Со мной учились несколько фронтовиков. Одним из них был Исаак Урицкий, он был без правой руки. Свою руку он потерял в День Победы. Его танк стал на мину, Исаак вышел из танка, и в это время мина взорвалась. Он очнулся в госпитале.

Службу он закончил в звании старшины. У него на груди красовалось много боевых орденов, в том числе и орден Славы 3-й степени. Он был хорошим товарищем. Правда, в первые дни он говорил мне с возмущением, что я должен обращаться к нему на «Вы». Но я был ещё юнцом, у меня не выработалась норма этикета и правила общения со старшим товарищем, да ещё и заслуженным фронтовиком. Очень скоро я всё понял и сам перешёл с ним на «Вы», хотя ему я сказал, что он может обращаться ко мне, как и раньше, на «ты».

Старославянский язык и введение в языкознание нам преподавал Рысевец. Он неплохо знал старославянский язык и привил мне интерес к этому языку. А вот с предметом «Введение в языкознание» произошло следующее. Преподаватель знакомил нас с работой И.В.Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». В этой работе Сталин резко выступил против академика Н.Я.Марра, одного из известнейших языковедов мира. Николай Яковлевич Марр знал десятки языков, почти все кавказские и европейские языки, был светилом лингвистики. Сталин в своей работе обвинил Марра в антимарксистском подходе к науке. Так, Марр утверждал, что человечество не сразу перешло к членораздельной речи, ей предшествовали язык жестов и междометий. Сталин же утверждал, что человечество сразу обрело членораздельную речь. Ещё в школе я знакомился с работой Сталина и в этом вопросе был на стороне Марра, а не Сталина.

И вот наш преподаватель назвал Марра сумасшедшим, сказал, что «линейный язык и язык междометий» выдуманы Марром. Сталин уже умер, но вопрос о культе личности ещё не поднимался. Это было в 1953 или в 1954 году. Я стал спорить с преподавателем, доказывая, что если человек произошёл от обезьяны, то в своём становлении человеком он не мог обойтись без «языка междометий», «линейного языка» или «языка жестов», так как в период превращения обезьяны в человека был определённый промежуток времени, когда у человека ещё не выработался настоящий речевой аппарат. Этот период и был периодом «языка жестов и междометий». В перерыве между первым и вторым часом я написал на доске: «А всё же «язык жестов и междометий» существовал!» Когда преподаватель вошёл в аудиторию, он прочитал то, что было написано на доске, и спросил: «Кто написал?» Я встал. Преподаватель обозвал меня неучем и сказал, чтобы я сел.

В дебаты он со мной больше не вступал. Пришло время экзамена. Я неплохо к нему подготовился, хорошо ответил на все вопросы билета, на множество других вопросов. Преподаватель спросил у меня: «Вы не изменили своего мнения о «языке жестов»?» Я ответил ему, что убеждён в правоте академика Марра в этом вопросе. Рысевец спросил: «А если я вам поставлю за это вместо хорошей отметки «удовлетворительно», вы и тогда не откажетесь от своих убеждений? Вы же не получите стипендию». И услышал мой ответ: «Не откажусь».

Он взял мою зачётную книжку и записал своим красивым почерком: «Удовлетворительно». И подал её мне с издевательской ухмылкой. В ответ я тоже ему улыбнулся и вышел из аудитории.

В нашем институте было много прекрасных преподавателей, которые оставили глубокий след в моей жизни, Это молодая учёная и преподавательница русского языка Ц.Я. Галецкая, ректор нашего института А.П. Эльман, преподаватель русской и зарубежной литературы Ершов-Мазуров, Палкин, Седлеров, Дмитрий Бугаёв и многие другие преподаватели. Дмитрий Бугаёв, в частности, стал известным литературным критиком.

Ректор нашего института Андрей Петрович Эльман всю войну партизанил в Белоруссии, после войны занимал высокие посты в партийном руководстве республики. Он преподавал античную и средневековую литературу и сумел привить студентам интерес к преподаваемым предметам. Особенно я полюбил древнегреческую поэзию. Я увлекался Гомером, Софоклом, Эсхилом, Еврипидом, Сапфо, Анакреонтом, Тиртеем, Архилохом и многими другими поэтами Древней Греции. По душе мне были и древнеримские поэты Вергилий, Овидий, Гораций, очень нравились поэты средневековья и итальянского Возрождения Данте, Петрарка… Мне и теперь нравятся сонеты Петрарки.

В своих лекциях по античной литературе Андрей Петрович часто цитировал наизусть отрывки из произведений древнегреческих и древнеримских поэтов. Когда я стал преподавать в школе литературу, я тоже старался учить наизусть стихи русских и советских поэтов и читать их ученикам. Но об этом позже.

Хочу немного остановиться на весёлой и беззаботной жизни студентов между сессиями. Старанием в учёбе я не отличался, но в целом учился неплохо. Нам всем очень нравилась уборка картофеля в наших колхозах. На время учёба прерывалась, и мы с радостью ехали в колхозы, где убирали картофель, свёклу и другие сельхозпродукты. Иногда после работы собирались вместе и устраивали сабантуй. Но это случалось редко. Ректорат строго следил за моральным состоянием в студенческой среде. В конце второй недели работы в колхозе мы уже скучали по лекциям и с нетерпением ждали возвращения в институтские стены.

Лекции заканчивались, и студенты после обеда собирались кто в библиотеке института, кто в спортзале, кто в шахматном клубе, где проводились время от времени турниры по шахматам. В институте я выполнил норму первого разряда, но до своего потолка – кандидата в мастера –было ещё очень далеко. Все годы учёбы я был чемпионом института. Наша команда владела кубком города. Много времени я проводил в библиотеке института. Подготовка к очередной сессии требовала много времени. Над студентами всегда висел Дамоклов меч: угроза провала на сессии. Приходилось усиленно грызть гранит наук.

Пришла и первая влюблённость, а с ней и мои первые стихи. Об их содержании можно догадаться. Уже на первом курсе мы стали выпускать стенгазету нашего литературного факультета. Я принимал активное участие в выпуске очередного номера стенгазеты, особенно раздела сатиры и юмора. Однажды на литературном вечере, где студенты читали свои собственные стихи, я получил приз за своё стихотворение – книгу рассказов О. Генри.

В институте проводились вечера отдыха, танцы. Танцевать я так и не научился. Смотрел, как танцуют другие. Но и это доставляло мне большое удовольствие.

Что такое студенческий хвост, я узнал не понаслышке. Это случилось на 3-м курсе. Курс русской литературы разделили для сдачи экзамена на две части: 1-ю часть – до Льва Толстого мы сдавали преподавателю Ершову-Мазурову. Он принимал экзамен без особых придирок. Мой ответ ему очень понравился: он поставил мне «отлично». Вторую часть литературы – от Льва Толстого и далее – мы сдавали преподавателю Седлерову. Это был очень строгий и принципиальный педагог. Он был не столько придирчив, сколько требователен: требовал от нас досконального знания текста произведения. Более мягко он относился лишь к фронтовикам. Мы все только-только окончили школу, обладали неплохими школьными знаниями, а фронтовики давно окончили школу, прошли всю войну. Знаний у них было маловато, им было труднее учиться, но они очень старались. Перед экзаменом преподаватель нам прямо заявил, что лишь бы как не пройдёт, надо много поработать. На экзамене он всем молодым, в том числе и мне, поставил «неуд». Экзамен сдали только фронтовики. Таких было четыре-пять студентов. Всех, кто не сдал экзамен, он собрал в аудитории и сказал нам, чтобы летом мы перечитали внимательно роман Льва Толстого «Войну и мир». Он сказал, что будет спрашивать у нас только этот роман. Всё лето я читал и перечитывал роман Толстого. Надо было обязательно получить осенью положительную оценку, иначе грозило отчисление из вуза: на второй год в вузе не оставляли. И вот наступил экзамен. Задав мне по тексту романа с десяток вопросов, преподаватель сказал, что если бы я раньше прочёл роман так досконально, то сразу получил бы отличную оценку, а теперь он вынужден поставить удовлетворительную, не больше. Я был рад любой положительной оценке. Много лет спустя, когда я начал преподавать в школе русскую литературу, я понял, каким справедливым и по-настоящему требовательным был этот преподаватель, и как хорошо, что он был именно таким…

Благодаря Седлерову я стал глубже вникать в тексты писателей, лучше думать, серьёзнее относиться к учёбе вообще. И вот наступил государственный экзамен по литературе. Я прекрасно ответил на все вопросы. Седлеров внимательно слушал. Я не сводил с него глаз. Мне было важно, как именно он оценит мой ответ и знания. Он считал меня неопытным мальчишкой и невысоко ставил мои знания.

Я заметил, что он был удивлён моими ответами на вопросы билета и дополнительные вопросы. И тут он задаёт мне вопрос о женских образах русских былин. Я назвал невесту Садко, мать Добрыни Никитича, ещё несколько образов. Комиссия удалилась в совещательную комнату, чтобы выставить всем нам оценки, и долго к нам не возвращалась. Когда комиссия появилась, председатель комиссии сообщил, что один из членов комиссии был против выставления мне оценки «отлично», но все остальные с ним не согласились, и мне поставили отличную оценку. Я понял, что возражал Седлеров. Я думаю, что он был абсолютно прав, он знал лучше…

Прошло много лет, наш Седлеров ушёл на пенсию, а я уже успел окончить заочно Московский иняз, и совершенно случайно мы встретились в Гомеле, куда я ездил делиться опытом работы со своими коллегами. Я был удивлён, когда старый преподаватель заговорил со мной о том, как я сдавал экзамен. Он назвал все вопросы моего билета, похвалил мои ответы на дополнительные вопросы, но сказал, что на последний вопрос я ответил недостаточно, и поэтому он потребовал поставить мне не отличную, а только хорошую оценку. Я был с ним согласен, благодарен за его принципиальность, о чём ему и сказал.

Вскоре я узнал о смерти нашего преподавателя. Да будет земля ему пухом. Он был очень хорошим педагогом. Позже, когда стал преподавать в школе литературу, я детям на лето давал список произведений, которые мы будем изучать в следующем классе, и требовал, чтобы самые крупные из них были непременно прочитаны. Что касается мелких произведений, то они будут прочитаны и изучены на уроках. Я говорил моим ученикам, что на уроках мы будем изучать русскую литературу, а не говорить о литературе, а поэтому надо заранее прочесть все большие произведения русских классиков летом, т.к. времени на их прочтение на уроке не будет.

Итак, институт окончен. Я получил диплом и был направлен на работу в Телеханский (ныне – Ивацевичский) район Брестской области в д. Колонск. Но поработать пришлось недолго. Я знал, что все молодые люди должны выполнить свой священный долг перед Родиной и пройти воинскую службу в рядах Вооружённых Сил СССР. Ожидая призыва на военную службу, я тем не менее приступил к работе. Однажды директор школы подошёл ко мне и сказал, что я, как сельский учитель, освобождён от призыва в армию. Я ему ответил, что никто не имеет права освобождать меня от службы в армии без моего согласия.

Я поехал в военкомат. Военком объяснил мне, что обком партии издал директиву, чтобы сельских учителей в армию не призывали, т.к. учителей не хватало. Я возразил военкому, что учителей русского языка в районе имеется даже больше, чем надо, что директор меня отпускает. 5 декабря, в День Конституции, я получил повестку, успешно прошёл комиссию, а после комиссии новобранцев повезли к месту службы.

(продолжение следует)

Опубликовано 20.07.2019  12:44

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (121)

Шалом! У гэтай паліндромнай серыі – пра неабавязковыя, на першы погляд, рэчы & з’явы. Ды я пакуль што сам выбіраю, пра што выказвацца… пардон.

Чарговы няспраўджаны прагноз ад мінскага «фінансіста» Вадзіма І-ба выйшаў 08.07.2019 (пра ранейшы гл. тут): «Долар к канцу тыдня можа ўмацавацца, хоць і дастаткова сціпла – да 2,05 беларускага рубля». Хіба ва ўсім астатнім гэты спадар дужа ўніклівы, бо іначай няясна, чаму яго дагэтуль трымаюць за «старшага аналітыка»: з курсамі валют яму хранічна не шанцуе. Долар к канцу тыдня (12-14 ліпеня) не тое што не падняўся з 2,048 да 2,05, а ўпаў да 2,035… І ў панядзелак 15.07.2019 курс «зялёнага» ў РБ знізіўся. Каб я быў канспіролагам, то дапусціў бы, што заданне І-ба і рэсурсаў, якія штораз на яго спасылаюцца (Myfin, «Бел. партызан»), – падарваць у грамадстве будзь-які давер да незалежных прагнозаў. Але ж канспіралагічных версій і так замнога ў публічнай прасторы…

Кур’ёзны прыклад «зрывання покрыва» паказаў чалавек, які сваім нікам дыскрэдытуе старажытнага летапісца. У маі 2019 г. сучасны Нестар апалчыўся… на двухсерыйны савецкі фільм 1983 г. «Мэры Попінс, да пабачэння». Па-дзеля мяне, стужка не геніяльная, адметная найперш сваімі музычнымі ўстаўкамі, а не сюжэтам.. Але прыкмеціць у ёй прапаганду сатанізму (прычым галоўная прадстаўніца чорных сіл – сама Мэры, а «містэр Эй», падобны да Джона Ленана, ёй дапамагае!), экафашызму, антысаветчыны, нават украінскага нацыяналізму (аднойчы ў кадры мільгаюць жоўтыя і блакітныя паветраныя шарыкі…), трэ’ было даўмецца. Самае прыкрае, што, гледзячы па ўсім, тысячы людзей спажываюць і вераць: я-то спадзяваўся, што часы змагання з дэкаратыўнымі сняжынкамі на службе сіянізму (мясцовым «энтузіястам» 1970–80-х гг. а-ля Уладзімір Бягун яны нагадвалі шасцікутныя зоркі) незваротна мінулі.

Трэба прызнаць, што аўтары фільма, якія ўвялі ў яго булгакаўскія матывы – чалавека-кот, начны баль у гонар М. Попінс – далі-такі зачэпку аматарам эзатэрыкі ды пошукаў глыбінных сэнсаў… Але рэжысёр Леанід Квініхідзэ (Файнцымер; 1937-2018, хай яму спакойна спіцца) не хаваў, што арыентаваўся на дарослую публіку, таму і казка «паводле Памелы Трэверс» у яго атрымалася іранічна-змрачнаватая, у стылі некаторых «мультфільмаў для дарослых». І адсылкі да «Майстра з Маргарытай», культавай кнігі савецкай інтэлігенцыі, былі ў гэтым сэнсе лагічныя й дарэчныя. Што да песні пра вецер на словы Навума Олева, гэта класічная «дуля ў кішэні» (цэнзуру можна было супакоіць тым, што «ўсходні вецер», які меўся памяняцца, згаданы ў арыгінале Трэверс 1930-х гг.). У 1983 г., мяркую, перамен чакаў не адзін Віктар Цой, а 90% савецкіх грамадзян, у т. л. кінематаграфістаў… Гэта не магло не адбівацца на змесце іхняй прадукцыі.

О так, раз-пораз цягне мяне ў апошняе савецкае дзесяцігоддзе, калі дрэвы былі вялікія (C)… Нямала было паганага, але, умоўна, 80-90% мультфільмаў дагэтуль хочацца пераглядаць, яны былі не найгоршай часткай тагачаснай рэчаіснасці. Таму непрыемна ўразіў допіс яшчэ аднаго гора-канспіролага – блогера Аляксандра П-кі (які, здаецца, сам рабіў мульты; пра іх узровень меркаваць не бяруся). Гэты чэл атабарыўся ў Германіі ды лупцуе калегаў (Давыдава, Караваева, Курляндскага, Хайта) з антыСССР-аўскіх пазіцый: «У трылогіі пра Папугая Кешу змяшчаецца недвухсэнсоўная мараль: сядзі ў гаспадара, які цябе корміць, не бунтуй, не спрабуй уцячы ад свайго гаспадара, бо любыя перамены будуць да горшага… У другім фільме, куды рэжысёрам Курляндскі запрасіў А. Давыдава, аўтары не ўтрымаліся ад выпадаў на адрас подлых яўрэяў, якіх, бач, кормяць тут і кунежаць, ну, сама большае, не даюць тэлевізар глядзець (празрыстая метафара забароны на чытанне некаторых кніг і слуханне некаторых радыёканалаў, што замінаюць пабудове сацыялізму) і плэеры ім не купляюць, а яны намагаюцца ўцячы Пікантнасць гэтаму вытанчанаму антысеміцкаму анекдоту, які быў уганараваны прэміяй Ніка, надае тая акалічнасць, што амаль усе аўтары мультфільма былі яўрэямі».

Тэкст П-кі 2012 г. трапіў да мяне сёлета, і я паспрабаваў давесці аўтару, што ў 1987 г. (перабудова!) савецкай уладзе ўжо было не да кпінаў з эміграцыі пасродкам мультфільмаў, што ў другой частцы серыяла пра Кешу высмейваецца не эмігрант з «пятай графой», а заўзяты прыхільнік мас-культуры (так, персанаж слухае «Модэрн токінг», які ў 1986-87 гг. дапраўды гучаў «з кожнага праса»). Але, ясная рэч, разважны сэнс у зносінах з… апантанымі асобамі не заўжды працуе. І атрымаў я 03.05.2019 такі «дасціпны» адказ: «Ага, картавы гарбаносы прыхільнік масавай культуры, схільны да паразітычнага ладу жыцця, які з найвялікшай асалодай цытуе рэпрызы Аркадзя Райкіна. Ён толькі падобны да антысеміцкай карыкатуры, а на самай справе ён зусім не антысеміцкая карыкатура». Facepalm.

«Люцыфер-антысаветчык» з фільма «Мэры Попінс…» (1983) і «ўцёклы яўрэй» з мульта «Вяртанне блуднага папугая» (1987)

Як асэнсаваць трыумф «тэорый змоў» у сучасным свеце, яшчэ не вырашыў: тлумачэнняў шмат, але ўсе яны здаюцца фрагментарнымі. Дадам, бадай: калі ў пачатку 2010-х працаваў на «Белпошце», бачыў, як адміністрацыя (не паштовая…) пісьмова раіла ўстановам падпісвацца не толькі на «Сов. Белоруссию» ды розныя «Рэспублікі», але і на каляровы, дэ-юрэ прыватны часопіс «Планета», прысвечаны збольшага акурат «выкрыццю змоў». У гэтага выдання і слоган быў адпаведны: «Што прыхоўваюць палітыкі».

Пачытваю дзённікі Івана Шамякіна (1921-2004) – народнага пісьменніка, ардэнаносца, старшыні Вярхоўнага Савета БССР, etc. – i неяк лепей пачынаю разумець, адкуль вецер дзьме. Калі распавядае пра сваё дзяцінства і родзічаў, то ўсё добра, кранальна. Калі абмяркоўвае складаныя пытанні (палітычныя, гістарычныя, медыцынскія, дый нават літаратурныя) – хоць стой, хоць падай. Да прыкладу, шмат чаго напрыдумляў пра Рыгора Бярозкіна ў 1981 г.:

Учора пахавалі Бярозкіна. Уласна кажучы, пахавалі яго больш двух гадоў назад. Не мы. Жонка Ю. Канэ. Пасля інсульту засадзілі ў «Навінкі», тлумачачы ўсім, што, маўляў, ён зрабіўся агрэсіўным. Агрэсіўнасць была ў яго натуры і тады, калі ён быў здаровы…

У сталінскі час з ім расправіліся жорстка: тройчы садзілі – у 1937, 1940, 1949 гг. Я разумею: асабліва крыўднай для Бярозкіна была пасляваенная пасадка, бо ўсю вайну ён быў на фронце і супраць фашызму ваяваў, няхай сабе ў армейскай газеце, шчыра, з поўнай аддачай.

Але з усіх тых, хто быў рэпрэсіраваны і рэабілітаваны пасля ХХ з’езда, я не сустракаў другога такога, хто меў бы столькі злосці на ўладу. Калі ён зразумеў, што чацвёрты раз яго не пасадзяць – іншы час! – то не таіў гэтай сваёй злосці і нянавісці.

На маю просьбу гэтыя пасажы з кнігі 1998 г. «Роздум на апошнім перагоне», даступнай у сеціве, пракаментаваў гісторык Анатоль Сідарэвіч (11.07.2019): «Любіў Іван Пятровіч савецкую ўладу і гэтага патрабаваў ад іншых. Нават не задумваўся, што любіць сваіх катаў гэта мазахізм, або, як я разумею, хвароба. Рыгор Саламонавіч на мазахізм не захварэў. Ведаю, і Юлія Міхайлаўна [Канэ] мне казала, што Рыгор Саламонавіч ваяваў у франтавой (ці то дывізійнай, палкавой – я не надта ў гэтым цямлю) разведцы… Такое, як у Шамякіна, трэба публікаваць з грунтоўнымі каментарамі, паказваючы на фактычныя памылкі аўтара. А для гэтага патрабуюцца даследчыкі, якіх у нас вобмаль».

*

Трэцяга ліпеня споўнілася б 70 год Віктару Купрэйчыку (1949-2017). «Народная воля» нязменна піша пра яго як пра «першага ў гісторыі шахмат Беларусі міжнароднага гросмайстра», што вымагае ўдакладнення. Першым маэстрам, ураджэнцам беларускіх земляў, з’яўляецца Давід Яноўскі (1868-1927). Першым міжнародным гросмайстрам па шахматах, які пасяліўся ў Беларусі (1951) і выступаў за яе, стаў Ісак Баляслаўскі (1919–1977) – ён атрымаў званне ад ФІДЭ за паўтара года да пярэбараў у Мінск. Першым гросмайстрам, які здабыў гэтае званне, будучы жыхаром Беларусі, выявіўся Аляксей Суэцін (1965; праз 3 гады вярнуўся ў Расію). Такім чынам, В. Д. Купрэйчык – першы з ураджэнцаў Беларусі, які атрымаў званне мг (1980), не мяняючы месца жыхарства. Трохі складаная формула? Затое ніхто не пакрыўджаны…

З нагоды юбілею ўспомню, як В. Купрэйчык адказваў В. Казначэеву на пытанне «Хто для вас аўтарытэт?» у падзабытым цяпер мінскім часопісе «Кур’ер» (№ 3, верасень 2000):

Інтэлігентнасць, прыстойнасць, інтэлект, прафесіяналізм. Людзі, якія валодаюць гэтымі якасцямі, з’яўляюцца для мяне аўтарытэтнымі. Бяда нашага часу – у тым, што такія людзі не надта запатрабаваныя. Аляксандр Ткачонак, выдатны беларускі акцёр. Не кажучы пра ягонае майстэрства, я вельмі паважаю яго як найпрыстойнейшага і найсумленнейшага чалавека. Тое ж самае магу сказаць і пра рэжысёра Юрыя Хашчавацкага – ён аўтарытэт і як майстар, і як асоба. Сярод беларускіх палітыкаў вылучаю Станіслава Шушкевіча. Што б пра яго зараз ні гаварылі, ён інтэлігентны, адукаваны чалавек; наколькі я ведаю, як вучоны ён зрабіў не менш, чым у палітычнай дзейнасці. На жаль, нашае грамадства знаходзіцца ў тым маральным стане, калі такога чалавека магчыма было «здаць» за скрыню цвікоў…

Вядома, цешыць тое, што федэрацыя не забылася пра славутага шахматыста і ладзіць ужо другі турнір яго памяці (у сярэдзіне жніўня г. г.). Але, зноў жа, з дыскрымінацыяй беларускіх ігракоў – усе яны, каб удзельнічаць, павінны аплаціць членскі ўзнос у БФШ за 2019 год. Дзякуй, што не за тры апошніх 🙂

Ізноў пацвердзілася, што грошы для суполкі – галоўнае. На афіцыйным сайце БФШ 8 ліпеня павіншавалі старшыню папячыцельскай рады з 63-м годам нараджэння – няхай, але як было не павіншаваць шматразовага чэмпіёна Беларусі, заслужанага трэнера з 75-годдзем? Пры тым што ў сакавіку начальніца БФШ марыла «сабраць у Мінску на турнір і майстар-класы ўсіх нашых наймацнейшых шахматыстаў, якія разляцеліся па ўсім свеце: Барыс Гельфанд, Юрый Шульман, Ілья Смірын, Альберт Капенгут…» Ну-ну, цяпер «новы амерыканец» Альберт Зямавіч дакладна не адмовіцца… 😉

І пра харошае. Будучыня ў краіны ўсё-такі светлая, і ведаеце чаму? Тыдзень таму паступіла навіна пра тое, што намесніка старшыні Дзяржынскага райвыканкама абвінавачваюць у атрыманні хабару валторнай! (Для тых, хто не ведае, як тая валторна гучыць, – адмысловы ролік.)

Дзяржава, у якой чыноўнікі цягнуцца да музыкі, рызыкуюць дзеля яе – дальбог, не зусім прапашчая. Ну, а стан грамадства, на жаль ці на шчасце, шмат у чым залежыць ад стану дзяржавы.

Цытатнік

«Надзея – добры сняданак, але кепская вячэра» (Фрэнсіс Бэкан, дзесь паміж XVI i XVII стагоддзямі)

«Карнавал — не актыўная сацыяльная пазіцыя. Карнавал — гэта спажывецкая пазіцыя» (Аляксандр Тарасаў, 2010)

«Давер – найважнейшы нацыянальны рэсурс, аснова грамадства» (Дан Арыэлі, 2019)

«Чыноўнікі не любяць крытыкі. У кожнай крытыцы ім бачыцца частка сусветнай змовы. Замест нармальнай паліталогіі, пакліканай аб’ектыўна вывучаць перамены ў грамадстве, нам прапануюць аналізаваць тое, што зручна і бяспечна. Гэта, напрыклад, якая-небудзь лічбавізацыя і іншыя з’явы, якія да рэальнай паліталогіі маюць вельмі ўскоснае дачыненне». (Аляксандр Кынеў, 25.06.2019)

«Нельга ў іерархічнай сістэме быць “незалежным” і разлічваць на істотную долю эканамічнага “пірага” – гэта дэстабілізуе сістэму» (Андрэй Моўчан, 09.07.2019)

«Прынята лічыць, што жанчыны ўносяць у палітыку чалавечы пачатак і спачуванне. Але гэта толькі стэрэатып: міласэрнасці і спачування да блізкага ў жанчын-палітыкаў не болей, чым у мужчын» (Мор Альтшулер, ліпень 2019)

Вольф Рубінчык, г. Мінск

18.07.2019

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 18.07.2019  23:28

Водгук

“Пра тэорыі змоў. Калі чалавек не верыць у Бога, калі ў яго няма якой-небудзь тэорыі кшталту марксізму (а пасля марксізму такія тэорыі не з’яўляліся), калі ён не гатовы да агнастыцызму (простая апеляцыя да Волі Бога не вельмі далёка ад агнастыцызму, але я меў на ўвазе больш падрабязныя ўяўленні), то што чалавеку застаецца, як не верыць у такія тэорыі?..” (Пётр Рэзванаў, г. Мінск) 31.07.2019