Tag Archives: Великая Отечественная война

Пра М.В. Данцыга (1930–2017). Ч.2

Май Данцыг. Буйніцы і драбніцы.

Піша мастак Андрэй Дубінін

Блізкасць падзеяў часта робіць з драбніцаў буйніцы, якія перспектывай часу расстаўляюцца па сваіх месцах, і, адпаведна, наадварот.

* * *

Відаць, самая дасканалая з фармальнага пункту гледжання карціна Мая Данцыга – пейзаж «Мой Мінск», зроблены ім у 1967 г. (год святкавання 900-гадовага юбілею Мінска), вельмі выразны і запамінальны краявід Мінска. Дыяганальны скок моста, які чытаецца спінай самога Горада, што з гранічнай натугай трымае цяжар гісторыі (цагліны будынкаў розных часоў) і лёсу (цяжкое, суворае неба) і спрабуе нарэшце выпрастацца.

Колькі ні гляджу на гэты краявід, прыходзіць у галаву пластычны перагук з другой карцінай другога мастака – «Партрэт кампазітара Кара Караева» Таіра Салахава (нар. у 1928 г.). Я думаю, што М. Данцыг некалі быў вельмі ўражаны гэтым партрэтам – гэта перагукалася з яго тэмпераментам мастакоўскім і чалавечым па кантрастнасці колераў, па дынамізму кампазіцыі, уяўляю сабе, як ён любаваўся, прымружваў вочы, адкідаючы галаву ўбок ды назад.

Т. Салахаў, «Партрэт кампазітара Кара Караева» (1960); М. Данцыг, «Мой Мінск» (1967)

Ці не занадта рызыкоўнае гэтае збліжэнне? Фармальнае падабенства кампазіцыі для мяне відавочна, але гэта малое апраўданне, суб’ектыўнае. Час, калі напісаныя гэтыя творы – 1960 і 1967 гг. – час паслясталінскі. Дух часу знаходзіў сваё ўвасабленне ў розных творах, даходзячы да знаку, як у партрэце Кара Караева, дзе чорную паласу пераскоквае-пералятае белая дуга спадзеву, метафізіка часу надае такую моц і напругу партрэту, які я наогул прачытаў бы як Рэквіем перажытаму краінай, тое, што Шастаковіч выразіў Восьмай сімфоніяй. Гэткім разуменнем метафізікі формы я і аб’ядноўваю гэтыя карціны.

Яшчэ адна цікавая асацыяцыя – чалавеку, знаёмаму з альфабэтам ідыша або іўрыта павінна бачыцца першая літара «алэф» – אַ у фармальнай схеме кампазіцыі краявіду, як кажуць – ты яго ў дзверы, а ён у вакно. Гэта пра яўрэйскасць Данцыга, якую ён ніколі не акцэнтаваў.

* * *

Першае мае вочнае знаёмства з Маем Вольфавічам – гэта прагляд работ у тэатральна-мастацкім інстытуце (сённяшняй акадэміі мастацтваў), на першым курсе аддзялення станковага жывапісу. Першым заданнем першакурснікаў было напісанне нацюрморту. У маленькую майстэрню ўвалілася амаль ўся кафедра – загадчык, прафесары, выкладчыкі. Эцюды нацюрмортаў (падрыхтоўчыя эскізы) і самі нацюрморты былі расстаўленыя паўкругам да святла з вокнаў. Данцыг амаль адразу падыйшоў да майго маленькага эцюда і ўзяў у рукі, каб лепей разгледзець.

А. Дубінін, «Эцюд» (1981), палатно, алей, 43Х41 см

Кароткі дыялог:

– Чей этюд?

– Мой.

– Хороший этюд.

Гэта мяне надта суцешыла і падмацавала – самага малодшага і слабога ў групе. Але цікавейшая тут вельмі жывая, непасрэдная, амаль дзіцячая рэакцыя аўтарытэтнага мастака – здзівіцца карціне іншага, падыйсці ды палюбавацца. Такі незвычайны – да тактыльнага – кантакт з майстрам надта ўражваў, гэтым ён быў непадобны на іншых нашых выкладчыкаў. Праз гэта я навучыўся разумець і самі карціны мастака. Эцюд быў напісана экспрэсіўна, не пэндзлем, a вялікім мастыхінам, без загладжвання і шліфоўкі – да такіх дробных дэталяў, як рабіны ці перчыкі на снурку. Гэтая раскрытасць тэхнікі, што выводзіць форму на мяжу згубы прадметнасці – якраз уласціва была самому мастацкаму почырку Данцыга.

* * *

З якім смакам ён часам браўся «правіць» зробленае студэнтам – спінай і плячамі паводзіў, як бы пазначаючы і пашыраючы прастору вакол сябе, тады прасіў «папраўляемага» гусцей надавіць фарбы з цюбікаў, ды бялілаў паболей (нагадвала нейкі кулінарны працэс, дзе інгрэдыенты павінны быць прадстаўленымі з горкай). Выбіраўся найвялікшы пэндзаль, і Данцыг пачынаў «квасіць» і квэцаць фарбай па соннай карціне. Заварожвалі вітальнасць падзеі, відавочная асалода мастака ад нагрувашчвання тлустых слаёў фарбы – праз сваю вагу яна ледзь не зрывалася з паверхні палатна.

* * *

Ці можна сказаць нешта істотна важнае, каб атрымаць ключы да такой буйнай фігуры беларускага мастацтва, як Май Данцыг?

Дамінуючай тэмай яго твораў засталася вайна, дакладней, ВОВ – «Великая отечественная война».

М. Данцыг, «Партызанскае вяселле» (1968),

М. Данцыг, «Беларусь – маці партызанская» (1967)

М. Данцыг, «Партызанская балада» (1969); «Легенда пра Беларусь» (1974)

М. Данцыг, «І помніць свет уратаваны» (1985), 3,5х7м

Адразу працытую Валянціна Акудовіча: «Крытэрый вайны як Вялікай Айчыннай, значна звужае і проста-такі нахабна спрошчвае гэтую неверагодна трагічную падзею, зводзячы яе да аднамернага супрацьдзеяння: “свае” – “чужыя”. І ў дадатак надае вайне высокародны сэнс, якога ў яе не было і быць не магло.

Там, дзе вайна, там няма высакародства (па-за прыватна-канкрэтнай сітуацыяй). У бруд і ў кроў упэцкваюцца ўсе. Там, дзе вайна, там няма герояў і антыгерояў, ёсць толькі пакутнікі і ахвяры…

Вайна – гэта паганства, вайна – гэта вяртанне чалавека ў задушлівае лона першабога, жорсткага і помслівага».

Афорты Гойі з серыі «Бедствы вайны» (параўнайце назовы) паказваюць такое глыбіннае разуменне вайны. 200 год таму:

Ф. Гойя, ліст 18, «Хаваць і маўчаць»; ліст 30, «Ахвяры вайны»

Ф. Гойя, ліст 9, «Яны не хочуць»; ліст 5, «Яны зрабіліся, як дзікія звяры»

* * *

Час, у які фармаваўся Данцыг, завецца «Адліга» («оттепель»), гэта канец 1950-х – пачатак 60-х гадоў ХХ ст.

Прывяду думку Барыса Парамонава: «Не прынята казаць што-небудзь негатыўнае пра гэты час, які стаў апошнім савецкім міфам, – нават немагчыма. Аднак негатыўнае меркаванне немагчыма таму, што негатыву, як, зрэшты, і пазітыву, у гэтага часу не было. Самога гэтага часу не было. Гэта нейкая культурна-гістарычная пустата, нуль, прорва, хіатус. Пятнаццаць гадоў – з 1953 да 1968 – краіна існавала ў нейкім “междумирье” … Эпоха не мела ўласнага зместу – вось мой тэзіс. Я не хачу паўтараць агульнавядомае аб гэтых гадах, аб выкрыцці культу Сталіна і вызваленні палітвязняў. Гэта было, і гэта нямала; але, кажучы аб унутранай пустаце гэтай эпохі, я маю на ўвазе яе, як ні дзіўна гэта гучыць, ідэйную, то ёсць культурную, пустэчу. Калі не пустата, то ўжо сапраўды таптанне на месцы. І гэта таптанне выдавалася за “адраджэнне ленінскіх нормаў партыйнага і дзяржаўнага жыцця”. Вось гэта і было пустэчай і хлуснёй. Хлусня гэтых гадоў – у спробе рэстаўрацыі камуністычнага міфа, легенды пра добры камунізм. Чалавека з густам ванітуе ад выразу “дзеці XX з’езда”. І вядомыя падзеі сапраўды спрыялі ўзнікненню ілюзіі пра добры камунізм. Стала здавацца, што гэтая сістэма сапраўды здольная да нейкай эвалюцыі ў лепшы бок. Эпоха была не тым, за што яна сябе выдавала».

І гэтая оптыка, узятая Данцыгам (ды іншымі беларускімі мастакамі) для паказу «ВОВ» была сумнеўнай. Цэлы рэй мастакоў тае пары спаборнічалі ў свайго роду «гларыфікацыі» вайны – «нашай, народнай, справядлівай» і г.д. Ствараліся не карціны, што заглыбляюць тэму, а нейкія загалоўкі для перадавіцы «Партызанскае вяселле» – нешта накшталт «Партызаны Гомельшчыны адгулялі ўжо шостае вяселле, нягледзячы на рэжым акупацыі», ці «Новы ўраджай», дзе камбайнёры прынеслі сноп каласоў да абеліску з зоркай. Каб адчуць фальшывасць узятага тону, дастаткова ўявіць, што на абеліску напісана: «на гэтым месцы знішчана 2600 чалавек». І я не аб тым, што такое немагчыма, карціна ў першую чаргу – фармальныя сродкі магчымага. Толькі сродкі абраны не тыя, ілюстратыўная рыторыка на падставе аксюмарана – як іначай назваць «Партызанскае вяселле», каханне на вайне, такі «гарачы снег». Вось як можа выглядаць такі метад: ідзе мастак, чыстая душа, вострае вока, глядзіць – маладая, прыгожая дзяўчына развешвае бялізну сушыцца. Прышчэпкай сціскае сэрца ад харашосці, і карціна пішацца.

М. Данцыг, «Сонечны дзень» (1966)

Сюжэт выдатна адаптуецца для «партызанскай» тэмы – вязанку прышчэпак замяніць на кулямётную стужку, у куце паставіць кулямёт, і назваць: «Партизанские будни. Банный день в отряде». Але гэта па-за мастацкім метадам.

* * *

На аддзяленні станковага жывапісу ёсць такі прадмет – кампазіцыя. На занятках па кампазіцыі студэнт мусіць вучыцца «сачыняць» карціну. На 4-м курсе я перайшоў у майстэрню да прафесараў Крохалева і Данцыга. На першым жа занятку, нешта вымучыўшы на зададзеную тэму, я прынёс эскіз да Мая Вольфавіча. Ён, хутка зірнуўшы на аркуш, звычайным сваім бадзёрым тонам сказаў: «Андрей, подвигай фигуры!» Я быў агаломшаны – бо гэта не прафесійная размова, калі магчыма абмеркаванне выбудовы сюжэта, якімі кампазіцыйнымі сродкамі яго апрацоўваць і г.д. Засталося смутнае здзіўленне – а як жа мастак стварае свае вялізныя карціны, калі ён не можа даць рады з такой драбязой? Не хоча ці не ўмее?

Болей ніякіх сур’ёзных абмяркаванняў кампазіцыйнай працы ў нас на курсе не вялося, аж да заканчэння інстытута.

* * *

Анталагічная сувязь паміж кампазіцыямі Салахава і Данцыга такая ж, як, скажам, паміж гравюрай Гойі і «Гернікай» Пікаса. ХХ стагоддзе паказала, што бар’ер «індывідуума» як «не-дзялімага» (лац. Individere) пераадолены. Чалавек лёгка «падзяліўся» на скуру для абажураў, і ў гэтым жа стагоддзі «атам» – «не-разразальны» (гр. a-tomos «нярэзаны, някошаны») лёгка «разрэзаўся» ў ядзерным сінтэзе атамных выбухаў. Свет Дэмакрыта (з атамам у аснове) і гуманістаў Адраджэння (з індывідуумам у аснове) быў фізічна і філалагічна пераадолены.

Ф. Гойя, «Бедствы вайны», ліст 39, «Слаўны подзвіг!»

Ніжэй – яшчэ адна гравюра Гойі, выява таго, як звярынае перайшло бар’ер і пачало крышыць людзей. Побач я прывожу карціну «Герніка» П. Пікаса – яны для мяне вельмі блізкія, і не таму, што быў нейкі плагіят (я ўглядаю тут нават люстраную сіметрыю). Я думаю, гэта слушнае пачуццё вялікіх мастакоў дапамагае выяўленню сутнасці таго, што адбываецца. Бык, што ўвасабляе сабой жывёльнае, хтанічнае ў натуры чалавека, і аскепкі гэтага «недзялімага» – фрагменты «гуманнага» арганізма і гуманізму, вырашаныя жывапіснай тэхнікай ХХ ст. (кубізм).

Франсіска Гойя, ліст 21 з серыі «Таўрамахія», «Смерць алькальда з Тарэхона», 1815–1816

Пабла Пікаса, «Герніка», 1937

Прывяду некаторыя трактоўкі намаляванага на карціне «Герніка»:

«Мноства рознагалоссяў выклікала намаляваная ў левым верхнім куце карціны галава быка – гэта персанаж, які глядзіць на ўсё, што адбываецца вакол, абсалютна абыякава, яго погляд накіраваны ў нікуды. Ён не спачувае ўдзельнікам карціны, не можа зразумець усяго жаху таго, што адбываецца. Некаторыя мастацтвазнаўцы лічаць, што гэта ўвасабленне фашызму і ўсяго сусветнага зла. Менавіта быку конь, які знаходзіцца ў цэнтры, адрасуе свае апошнія «праклёны», але бык не заўважае яго, як і не заўважае ўсё, што адбываецца навокал. Іншыя даследчыкі, напрыклад Н. А. Дзмітрыева, мяркуюць, што бык сімвал глухаты, неразумення, няведання».

Гэта ўсё – не пра Гішпанію, і не пра партызанку ВОВ, іх родніць нешта больш глыбіннае. Той, хто чытаў «Дзённік пісьменніка», ведаюць, як шмат увагі надаў Дастаеўскі тагачасным турэцкім зверствам, накшталт здзірання скуры з палонных славян. Але вось што ён піша ў адным з раздзелаў «Дзённіка» ад лютага 1877 года:

«…калі не здзіраюць тут на Неўскім скуру з бацькоў на вачах у іх дзяцей, то хіба толькі выпадкова, так бы мовіць, па незалежных ад публікі абставінах, ну і, зразумела, таму яшчэ, што гарадавыя стаяць … словы мае я разумею літаральна … І вось пра гэта здзіранне я і сцвярджаю, што калі яго няма на Неўскім, то хіба выпадкова … і, галоўнае, таму, што пакуль яшчэ забаронена, а што за намі, можа быць, справа бы і не стала, нягледзячы на ўсю нашу цывілізацыю».

Па словах Б. М. Парамонава, «вось тут пачынаецца сапраўдны Дастаеўскі, сапраўдны, – калі ён ад пытанняў ідэалагічных і палітычных пераходзіць да пытанняў, так бы мовіць, антрапалагічных… Што меў на ўвазе Дастаеўскі, кажучы пра здзіранне скуры на Неўскім праспекце? Гаворка ішла аб цёмных глыбінях усякай чалавечай душы … Гэта не туркі на Балканах зверствуюць, а мы, – хоча сказаць Дастаеўскі: дакладней – мы і ёсць гэтыя самыя туркі… Дастаеўскі … ведае, што гэты ўнутраны турак – сам чалавек, паднаготная яго, яго псіхалагічнае падполле. А ўжо хто знаўся на падполлі лепей за Дастаеўскага!»

Ф. Гойя, «Шабаш», 1821–1823 гг.

Вось гэта і ёсць сапраўдным сюжэтам узятай тэмы. Ці можна гэта верыфіцыраваць праз творчасць Данцыга? Так, але адзіная папраўка – гэта будзе не наш Данцыг, Май Вольфавіч, а расійскі Данцыг Сяргеевіч Балдаеў.

* * *

Выпадак, засведчаны Ларысай Фінкельштэйн. На пасяджэнні па падрыхтоўцы першай выставы работ Марка Шагала ў Беларусі падняўся Май Вольфавіч і сказаў:

– Предлагаю назвать выставку «От Марка до Мая».

* * *

Пейзаж з Халоднай сінагогай – гэта не кампазіцыя ўжо, а пазіцыя; калі хочаце, чалавечая і этычная пазіцыя Данцыга. Ён сваю яўрэйскасць паставіў не «во главу угла», але прыхаваў у куце.

М. Данцыг, «Мой горад старажытны, малады» (1972). Для параўнання прыведзены люстрана абернуты «Мой Мінск» (1967).

Праз пяць год Данцыг зноў скарыстоўвае схему карціны «Мой Мінск» (у сваю чаргу інспіраваную строем і настроем салахаўскага партрэта). Не маючы кампазіцыйных прынцыповых знаходак, спрабуе паўтарыць творча ўдалую карціну – тая ж дыяганальна пастаўленая дуга (выгнуты мост – прагнутая вуліца), якую накрыж перасякае дарога-мост, такі ж высокі гарызонт гарадскога краявіда, маштабнасць. Змянілася крыху святло – на цяплейшае. Вырашэнні Данцыга часта паходзяць з «аранжыровак», з перакладаў на сваю мастацкую мову (мы бачылі, як шчыра, па-дзіцячаму непасрэдна, не зважаючы на ўмоўнасці, маэстра ўмее рэагаваць на мастацтва) тых твораў іншых мастакоў, якія яго ўражвалі.

М. Данцыг, «Насустрач жыццю» (1958), 160х319,5 см; «Навасёлы» (1962), 200х200см

М. Данцыг, «Дзяўчына на балконе» (1965), 80х110 cм; «Палітра новабудоўлі» (1979), 200x220 cм

Гэта і дыпломная праца – выпускнікі, што ідуць ранкам чыстай дарогай (сюжэт тагачаснага мастацтва, які набіў аскому), і разабраны вышэй «Мой Мінск». «Навасёлы» паказвае маладую пару, што паджалася ў кут перад новай, неабжытай падлогай, у якую ўзіраюцца, як у экран будучага жыцця – сталася не першай карцінай на гэтую тэму, але адным з лепшых мастацкіх рашэнняў. Шматлікія новабудоўлі – з малярамі і пакоі з вёдрамі фарбаў перад працай. Вось тут і фармулюецца асабістае пакліканне і мастацкае заданне мастака – здзіўленне навізне, новаму, уменне паглядзець на рэчы «новымі» вачыма, «незамыленым позіркам», як кажуць мастакі. У «малярна-новабудоўлевай» серыі тэма навізны, свежасці спалучылася з жыццёвым тонусам мастака – яго цягай, уменнем і патрэбай здзіўляцца (так і казыча сказаць «па-дзіцячаму» – бо як яшчэ адносіцца да прастадушнай прапановы назову выставы «от Марка до Мая»).

Асобна адзначу карціну «Дзяўчына на балконе». Тут мастак убачыў і адчуў мастацкую форму таго, што адбываецца. Фарбы ў вёдрах і бляшанках – і карціна быццам з’яўляецца з іх cумесі. Мяшанне мастацкага і матэрыяльнага свету – гэта гульня з прыёмам (кубісты добра пагуляліся з гэтым – гл., напрыклад, «Сухія фарбы» Пятра Канчалоўскага), якую мастак усё ж не здолеў паглыбіць, знайсці метафізічны грунт. Гэта не было цікава Данцыгу, не было ягоным «modus operandi». Ён капіяваў знешне такія прыёмы – як і калажы – уклееныя фрагменты газет і часопісаў. А задача чыста мастацкая – паказаць штучнасць, несапраўднасць мастацтва, паказаць фізічна той стык, дзе фарба пачынае працаваць як колер, які і выяўляе «прадметнасць» прадмета.

«Навасёлы», «Мой Мінск», «Дзяўчына на балконе» – гэтыя карціны, на маю думку, лепшыя ў творчасці М. Данцыга, бо ў іх мастак стварыў сувымерную свайму таленту прастору, менавіта яны адэкватныя ягонаму творчаму метаду і маштабу. Такі мастацкі даробак варты мастацкага таленту Мая Вольфавіча Данцыга.

Андрэй Дубінін, г. Мінск, для belisrael.info

Апублiкавана 28.03.2018  11:16

Владимир Лякин. Час нашей истории

Все регионы Беларуси имеют свои, в чем-то отличные от других, природные условия, исторические судьбы и людские сообщества. Наш Калинковичский район выделяется среди других своей мягкой, завораживающей красотой городских, сельских и природных ландшафтов, что отражена и в душах живущих здесь людей. С вершины Юровичского моренного холма смотрят на нас бесстрастным взором двадцать шесть тысячелетий – таков возраст обнаруженной тут стоянки первобытного человека. Современные технологии, спутниковые карты позволяют нам подняться еще выше и окинуть одним взором всю территорию нашего района. Это ровная, низменная, на юге местами холмистая равнина в 2744 кв. километров. Половина – сосновый, еловый и лиственный леса, остальное – под сельхозугодьями, выпасами и торфяниками. Несколько бегущих к Припяти речек, голубые чаши озер и водохранилищ, пересекающиеся линии железнодорожных и автомагистралей, сеть местных дорог. Здесь расположен 1 город, 1 горпоселок, 20 агрогородков и 109 более мелких населенных пунктов, в которых сейчас проживают 62,4 тысячи человек.

К сожалению, еще не изобретена «машина времени», которая явила бы нам эту картину с высоты в историческом развитии, но это вполне по силам человеческому воображению. Представим себе, что 26000 лет пробегут перед нашим взором ровно за один час, 60 минут, 3600 секунд. Для наглядности разделим этот час на четыре неравные части. Первая, 57 минут, охватывает 14 тысячелетий; вторая (она же 58-я минута) – еще 10 тысячелетий; третья (59-я минута) – два тысячелетия новой эры, четвертая, заключительная минута – 1900–2015 годы. Итак, словно по взмаху волшебной палочки, картина внизу вдруг резко меняется: ландшафт средней полосы на заполярную тундру. Продуваемая студеными ветрами, скованная вечной мерзлотой земля покрыта сплошным ковром из лишайника, мха и невысоких трав. Кое-где в речных долинах растут карликовые березы, ольха, можжевельник. Птиц немного – в основном полярная сова и белая куропатка, зато реки и озера переполнены омулем, ряпушкой, нельмой и другими ценными видами рыб. На бескрайних просторах бродят стада северных оленей, на которых охотятся волки и медведи. Тут же множество более мелких зверей – лисы, песцы, зайцы. Самые значительные представители этого животного мира – шерстистый носорог и мамонт. Но и на них есть охотники – первобытные люди, кроманьонцы, небольшая группа которых, всего 15-20 человек, появилась тогда на юге нынешнего Калинковичского района.

Проходит минута, вторая, третья… двадцатая – вид все тот же. Но вот на 25-й минуте (18 тыс. лет до н.э.) с севера в очередной раз наползает громадный, толщиной в 1,5-2 км ледник, и до 32-й минуты (16 тыс. лет до н.э.) всё вокруг погружается в белое, мертвящее безмолвие. Затем вечная зима начинает медленно отступать и к 50-й минуте (11,5 тыс. лет до н.э.) всё опять вернулось к первоначальному виду. Потепление продолжается, и на исходе 58-й минуты (10 тыс. лет до н.э.) лес становится выше, отвоевывает у тундры значительные территории. На лугах и в лесах северных оленей сменяют зубры, лоси, дикие лошади, козы, кабаны, рыси, водки, белки и соболя. За ними на эту землю вернулся и человек. В 57 минут 10 секунд (ок. 8300 г. до н.э.) климат сменился полностью, стал сравнительно теплым и влажным. В южной части, примерно на трети территории района, заплескалось «Геродотово море», названное так по имени впервые упомянувшего его древнегреческого историка Геродота (ок. 484 – ок. 425 гг. до н. э.). В сущности это громадное, занимающее всю Припятскую долину, мелкое пресноводное озеро. Остальная территория сплошь покрыта болотами и вековыми пущами, сквозь которые струятся многочисленные реки, речушки и ручьи, наполненные всевозможной рыбой, включая осетров. Везде множество водоплавающей птицы, выдр и бобров. Время 57 минут 18 секунд (7 тыс. лет до н.э.): новопоселенцы, примерно 100-150 человек, вооруженные луком и стрелами, уже приручившие собаку и овладевшие навыками рыболовства, создают здесь несколько первых поселений на берегах рек.

Сорок пятая секунда (начало «бронзового века», ок. 2,5 тыс. лет до н.э.) являет нам здесь уже как минимум шесть небольших постоянных селений т.н. «днепро-донецкой неолитической культуры», с клочками обработанной земли и загонами для одомашненного скота. Примерно на 53-й секунде (начало «железного века», ок. 800 г. до н.э.) к этим маленьким поселкам прибавляются еще два десятка городищ, обнесенных рвами и частоколами. Главным занятием их жителей, наряду с рыболовством, охотой и разведением скота, теперь становится подсечное земледелие. Поля возле селений увеличиваются до нескольких гектаров, еды становится больше, соответственно, растет и население. В год, когда на окраине Римской империи, в Палестине, родился Сын Божий, и начался отсчет новой эры, хозяевами нынешней калинковичской земли были представители финно-угорской племенной группы, несколько сотен мужчин, женщин и детей.

Даже в этом, предельно насыщенном влагой природном уголке, время от времени, в особо засушливые годы, случались страшные, подобные извержению вулканов, пожары. Порохом вспыхивали огромные торфяники, с ревом и свистом катился по верхушкам деревьев огненный вал, от которого в ужасе бежало все живое. Но в самом начале 59-й минуты (2 век н.э.) здесь полыхнул уже не природный, а рукотворный пожар. Его устроили германские племена готов, которые, дав толчок известному в истории «великому переселению народов», двигались речными путями из Скандинавии к Черному морю, оставляя за собой пожарища и развалины. На 7-й секунде этой минуты (середина 1 века н.э.) с юга, спасаясь от нахлынувших из Азии кочевых орд гуннов и аваров, сюда, в заболоченные, труднодоступные места начали переселяться славяне. В течение двух-трех последующих веков северный берег Припяти заняло племя дреговичей, частично оттеснив, частично ассимилировав древних балтов. Это уже наши прямые предки, и насчитывалось их к концу 10-го века, времени принятия христианства и включения этой территории в состав государственного образования (Киевской Руси), около тысячи человек.

Близится к концу условный «час истории», а наша письменная история только начинается. 59 минут 17 секунд (1100 год): заметно ширится вырубка лесов под новые поля и огороды, население осваивает не только речные долины, но и междуречья. В сумрачных чащах, где раньше пролегали только звериные тропы, появляются первые, едва приметные, проселочные дороги, мостки через ручьи и гати на болотах. Содействует человеку и сама природа – Геродотово море постепенно отступает, мелеет, дробится на отдельные части, что со временем превращаются в гигантские торфяные болота. Но по-прежнему, при весенних и осенних паводках от четверти до трети обозримой территории скрывается под водой, над ее гладью здесь и там возвышаются поросшие лесом, обитаемые острова и островки. Добраться сюда чужакам непросто, разве только жарким летом, когда подсохнут болота, или по льду скованных сильным морозом рек. Что и сделали на 20-й секунде предпоследней минуты (зима 1241 г.) татарские отряды хана Батыя. Великий стон и плач стоял тогда над нашей землей, кочевники истребили и увели в плен около тысячи человек, примерно половину всего населения.

Затем, но уже с севера, сюда пришли дружины литовских князей, и на 23-й секунде 59-й минуты нашего путешествия по времени (1341 г.) калинковичская земля вошла в состав Великого Княжества Литовского. В 15 веке тут было свое, входившее в ВКЛ на федеративной основе, Мозырское наместничество. Жизнь наладилась, подсечное земледелие сменилось более эффективным пашенным, численность населения быстро восстановилась, а столетие спустя даже утроилась. Относительно спокойный период продлился, однако, недолго; на 27-29 секундах (1480–1534 гг.) вновь потянуло дымом, заполыхали пожары. Крымские татары, жившие грабежом и работорговлей, наведывались сюда едва ли не каждый год, сжигая и разоряя деревни, уводя пленных, отчего население вновь уменьшилось на треть. Разорительные набеги прекратились лишь к середине 16 века, и тогда же, в 1552 году, было составлено первое подробное описание земель Мозырской волости Киевского воеводства, куда входила и нынешняя территория Калинковичского района. Здесь в 24-х селах и деревнях насчитывалось 317 дворов, проживали 2,2 тысячи человек.

Пять лет спустя, в 1557 году, в государстве началась т.н. «волочная» реформа, по которой крестьянская семья получала во владение 30 моргов (21,4 га) пахотной земли и сенокоса, платила за это налог и выполняла различные повинности. Некоторые селения, расположенные на более плодородных землях и торговых путях, стали быстро расти, увеличиваясь до 30-50 дворов. Повсеместно в лесах стали появляться новые «ляда» – вырубленные и раскорчеванные под пашню участки. Возле новоявленных шляхетских фольварков обработанные поля составляли уже 200-30 гектаров. С севера на юг по лесам и болотным островкам тут протянулся «Константинопольский шлях», первая сухопутная дорога государственного значения. В 1569 году Мозырская волость была переименована в повет и была включена в состав Минского воеводства. Но «золотой век» длился тут, к сожалению, опять недолго, и уже на 39-й секунде (середина 17 века) прервался новой полосой ожесточенных войн между Речью Посполитой (конфедерация Польши и ВКЛ) и Московией. Их последствия были для калинковичской земли поистине катастрофическими. Обратились в пепел все поселения (некоторые уже не возродились), половина пашни заросла кустарником и лесом, население (около 8 тысяч человек в 1640 г.) за три кровавых десятилетия сократилось почти втрое.

Словно опомнившись, История отмеряла измученному краю два века более спокойной жизни, что позволило залечить тяжкие раны, восстановить и приумножить народное благосостояние. Тогда же, во второй половине 17 века, местный землевладелец шляхтич Оскерко разрешил поселиться в Калинковичах и окрестных селениях нескольким десяткам еврейских семей, бежавших с Украины от ужасов войны. Со временем община разрослась, стала весьма влиятельной, немало поспособствовав экономическому и культурному развитию региона. Это время, сравнительно жаркое и сухое, вызывавшее в иных местах голод и пожары, ознаменовалось здесь дальнейшим усыханием безбрежных болот и окончательным исчезновением с земной поверхности и карт «моря Геродота». На его былом берегу к 47-й секунде (середина 18 в.) взнеслась к небу каменная громада Юровичского храма, а видневшиеся рядом и далее к северу отдельные небольшие участки обработанной земли стали соединяться в более обширные массивы сельскохозяйственных угодий. В 1793 году, после второго раздела Речи Посполитой, наши земли вошли в состав Российской империи как Мозырский повет Минского наместничества. Тут сразу же появились царские переписчики, зафиксировавшие наличие на калинковичской земле 67 населенных пунктов (местечек, фольварков, сел, деревень) общим числом в 1837 дворов, где проживали 12,9 тыс. человек. В 1796 году Каленковичи с окрестными селениями были переданы из Мозырского в Речицкий повет новообразованной Минской губернии. Война с Наполеоном лишь слегка опалила северный край этой стратегически важной территории, дав при этом толчок дальнейшему развитию ее дорожно-транспортной сети и экономики.

До завершения 59-й минуты нашего путешествия во времени осталось лишь 3 секунды (1873 г.), и вот здесь появляется знаменитая «мелиоративная экспедиция» генерала И. И. Жилинского. Всего за пять лет ландшафт видимо преобразился: были прорыты многочисленные каналы и дренажные канавы, превратившие немалую часть громадных болотных массивов в сенокосные луга, а подмоклые «неудобные» земли – в хорошие пахотные. Значительно выросли урожайность зерновых и поголовье скота, благосостояние людей. С 1864 года Калинковичи входили в состав Автюцевичской, а с 1889 года в состав Дудичской волостей Речицкого уезда. Уже в самом конце этой предпоследней минуты видим, как на нашей земле сверкнула стальная полоса железной дороги, по ней в клубах дыма помчались первые паровозы, в локомотивном депо зажглись первые электролампочки. Общероссийская перепись 1897 года показала тут наличие уже 103-х населенных пунктов, где проживали 34568 человек.

Идет последняя минута нашего путешествия по времени. На 2-6 секундах (1906–1914 годы) наблюдаем резкое, почти двукратное увеличение населенных пунктов в районе – за счет расселения крестьян на хутора в ходе «столыпинской» земельной реформы. Потом, на 7-10 секундах, полыхнуло зарево Первой мировой и Гражданской войн. Вновь смерть, кровь и пожарища, но вместе с тем – прокладка второй, в меридиональном направлении, железнодорожной магистрали, дальнейшее развитие промышленности и даже рост населения, в основном за счет беженцев из западных губерний. В мае 1923 года на месте упраздненных Автюцевичской и Дудичской волостей была образована Калинковичская. В марте 1924 года она была передана из Речицкого уезда Гомельской области РСФСР в Мозырский уезд БССР, а 17 июля того же года переименована в район в составе Мозырского округа. Районный центр – местечко Калинковичи – в июле 1925 года обрел городской статус. Тогда на территории района было 259 населенных пунктов и 58,7 тыс. жителей. На 19-й секунде (1938-1939 годы) с карты Калинковичского района разом исчезают три четверти хуторов, а уцелевшие пополняют список деревень. Район был временно упразднен и вновь восстановлен, на этот раз в составе Полесской области БССР. Затем – Великая Отечественная война, забравшая жизни более двадцати тысяч советских воинов (местных уроженцев и других, сражавшихся на этой земле); еще несколько тысяч мирных жителей погибли от рук оккупантов.

Тридцатая секунда (вторая половина 1950-х – 1960-е годы) являет начало последней, самой мощной и продолжительной во времени кампании по мелиорации земель и осушению болот. Она гораздо сильнее, чем все предыдущие, изменила (во многих местах до неузнаваемости) ландшафт и природу нашего края. Там, где ранее на многие километры тянулись болота и торфяники, появились новые сельскохозяйственные угодья. На территории района пролегли две международные автострады, все населенные пункты связали хорошие асфальтовые дороги. В 1954 году Полесская область была ликвидирована, а наш район передан в состав Гомельской области. Затем из упраздненных Василевичского и Домановичского районов сюда были переданы территории 1 горпоселкового и 11 сельских Советов. Население Калинковичского района выросло в 1985 году до рекордной цифры в 79,9 тыс. человек.

А на следующий год случилась Чернобыльская катастрофа, и более половины населенных пунктов района оказались в зоне радиационного заражения. В наши дни начинают уже сказываться и пагубные последствия бездумной повальной мелиорации. Болота, что справедливо называют «легкими Земли», частично сохранились лишь в западной и восточной частях района. Грустно смотреть, как весной, когда из теплых краев к нам возвращаются перелетные птицы, их стаи долго кружатся над новыми сельхозугодьями. Это заложенная природой генетическая память вот уже несколько десятилетий подряд заставляет их безуспешно искать место рождения и гнездования своих предыдущих поколений – бескрайние просторы на берегу «моря Геродота»…

Прав был древнегреческий философ Платон (428–347 годы до н. э.), сказавший когда-то: «Время уносит все: меняется имя, и наружность, и характер, и судьба». Не скрою: с годами чувство глубокой привязанности к родной земле дополняется и ощущением тревоги за ее будущее. Хватит ли нынешнему и будущим поколениям живущих здесь людей благородства и здравомыслия – сберечь свои память, язык, культуру, да и сам этот «калиновый уголок» Полесья? Найдутся ли среди них готовые бороться, пожертвовать карьерой, личным благополучием и покоем ради того, что принадлежит всем? Время покажет, но верю, что так и будет.

В. А. Лякин, краевед

Стоянка первобытного человека в Юровичах

Калинковичи на дорожной карте начала 19 века

Калинковичи, 1904 год

7 ноября 1925 г. в Калинковичах

9 мая 1975 г. в Калинковичах

Калинковичи сегодня

Опубликовано 09.11.2017  22:28