Tag Archives: семейные истории

Б. Гольдин. ДЕПОРТАЦИЯ

Депортация

(из семейной истории)

Борис Гольдин, член международной ассоциации журналистов

 

Известно, что историческая наука непрерывно расширяет сферу своих интересов. Я, как кандидат исторических наук, с полной ответственностью могу сказать, что нет такого вопроса, события или процесса в жизни общества, который бы ее не интересовал.

Когда я работал в San Jose City College и De Anza College, мои коллеги-преподаватели часто задавали вопросы, связанные с жизнью советских евреев. Кое-что они почерпнули из американской прессы, кое-что – из рассказов наших студентов-иммигрантов. Но особенно много было вопросов, связанных с депортацией советских евреев.

Только факты

В Советском Союзе в 1948 году началась политическая кампания «Борьба с космополитизмом». Она была направлена против особой прослойки советской интеллигенции – еврейской.

В Минске был убит артист и деятель Еврейского антифашистского комитета Соломон Михоэлс. По всей стране начались репрессии против еврейских деятелей науки и культуры. Впервые прошёл слух о готовящейся в стране депортации евреев.

«Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей», статья под таким названием появилась в центральной газете «Правда», в которой утверждалось, что разоблачены врачи-евреи, связанные с западными спецслужбами.

«Дело врачей» должно было стать сигналом для переселения всех евреев в Сибирь и на Дальний Восток, главным образом деятелей науки, искусства, а также партийных, военных и государственных деятелей еврейской национальности.

И только то, что кровавый диктатор и палач Сталин отправился в ад, спасло миллионы советских евреев от полной реализации его планов депортации.

Эти странички из нашей семейной истории. В молодости вплотную пришлось мне соприкоснуться с конкретными людьми того времени. Моего родственника-фронтовика от депортации спасло просто чудо, а заслуженный профессор из Ленинграда был депортирован.

Мой дядя – майор Рыбак

Июнь 1941 года. Киев. Мой отец в первые же дни войны ушел на фронт. Маму с маленькими детьми отправил в далекий Узбекистан. Получили назначения и мамины братья Рыбаки: Петр Моисеевич и Азриэль Моисеевич (в семье его звали просто Нончик). Старшим был Петр, он проводил свою молодую жену Олю с родителями к поезду. Их путь лежал в Саратовскую область в город Петровск. Моего дядю Петю очень волновало то, что жена должна была вот-вот родить. У дяди Ноны перед самой войной родилась миленькая Софочка, и его жена Бэба с родителями собирались в Казахстан.

Майор Пётр Моисеевич Рыбак всю войну прошел военным разведчиком.

Уже после войны, помню, дядя Петя рассказывал, что он и его младший брат Азриэль всю войну мужественно прошли в составе контрразведки СМЕРШ (сокращение от «Смерть шпионам» — название контрразведывательных органов во время Великой Отечественной войны).

– Военные контрразведчики не только выполняли свои прямые обязанности, – вспоминал дядя Петя, – но и непосредственно участвовали в боях с гитлеровцами, нередко в критические моменты принимали на себя командование ротами и батальонами, потерявших своих командиров.

Майор госбезопасности Азриэль Моисеевич Рыбак всю войну прошел в рядах «СМЕРШ».

После победы мой дядя Азриэль получил звание майора и стал работать в одном из управлений Министерства государственной безопасности Украинской ССР. Всё, казалось, было хорошо. Подрастала прелестная Софочка. Родился сын, назвали в честь дедушки Михаилом. Но вот наступил 1952 год.

– Для нас было непонятно, почему и по месту проживания, – продолжил дядя Петя, – и по месту работы составляли какие-то списки евреев. Готовили списки офицеров-евреев и в… министерстве государственной безопасности. Было очень странно и обидно, что все они имели военные заслуги перед Родиной, были награждены за храбрость и отвагу, но по приказу сверху надо было срочно очищать аппарат от этой категории работников и депортировать их. Но когда дело дошло до исполнения этого приказа, случилось чудо: в защиту майора государственной безопасности Рыбака горой встал сам министр – Герой Советского Союза генерал Петр Иванович Ивашутин. Кто мог что-то сказать?

Два документальных фильма о генерале армии Ивашутине – «Генерал без биографии» и «Последний романтик контрразведки» – помогли мне «раскрыть» его тайны. Великую Отечественную войну он встретил заместителем начальника особого отдела Крымского и Северо-Кавказского фронтов. В самый напряженный период битвы за Кавказ служил начальником особого отдела Черноморской группы войск Закавказского фронта. С апреля 1943-го по июль 1945 года руководил Управлением контрразведки «СМЕРШ» Юго-Западного, 1-го Украинского и 3-го Украинского фронтов. Вот здесь и познакомился с военным разведчиком, капитаном государственной безопасности Азриэлем Рыбаком, и вплоть до Победы они работали вместе.

Одним из качеств, присущих Петру Ивановичу, было заботливое отношение к своим коллегам – военным разведчикам. Он, требуя от них конкретной и результативной работы, в то же время оберегал их, настойчиво защищал их интересы и способствовал продвижению по службе.

Когда генерала Петра Ивашутина назначили министром государственной безопасности Украинской ССР, он не забыл талантливого Азриэля Рыбака и пригласил в аппарат министерства.

В 2006 году похоронили Петра Ивановича Ивашутина – Героя Советского Союза, генерала армии, бывшего начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба. Об этом сообщила только одна газета – «Красная звезда».

Когда после службы в армии я с родителями приехал в Киев, нас встретили мамины братья Петр и Азриэль (Нончик). Помню, как-то мы пошли все в парную, что была на Крещатике. Там я и спросил дядю Нончика о сложных годах службы в «СМЕРШе», о его личной судьбе после войны. На эту тему он не любил распространяться. Всякая разведка малоразговорчива. Но пару слов сказал:

– Да, было такое. Министр так и сказал: «Рыбак со мной прошел войну в контрразведке и будет по-прежнему работать в аппарате министерства».

Много воды утекло с тех пор.

…Не секрет, что в Монтерее (штат Калифорния) давно существует школа военных переводчиков Министерства обороны США. Сюда, благодаря моей жене, судьба нас и забросила. Жена стала преподавать. Пригодился опыт работы в институте.

Первый слева – Борис Гольдин, рядом с ним Михаил Рыбак. Город Монтерей, штат Калифорния. США, 1993 год.

По праву Монтерей считается одним из красивейших городов США. Мы решили «поделиться» этой красотой с Мишей Рыбаком, моим двоюродным братом, сыном дяди Ноны. Пригласили в гости.

Берег залива с его голубой гладью и прелестными чайками располагал к воспоминаниям.

– Математику полюбил с детства. В старших классах даже занимался по вузовской программе, – рассказал Миша. – На вступительном экзамене по математике в Киевском политехническом институте ответил на все вопросы экзаменатора. Стали задавать дололнительные, но на этот раз по программе высшей школы. Я знал материал и уверенно отвечал. В самом конце мне сказали, что надо было лучше подготовиться к вступительным экзаменам. Я от этой несправедливости и откровенного врания вернулся домой с сединой в волосах…

Я слушал его рассказ с большим вниманием, забыв даже о красоте окружающего пейзажа.

– Тут призыв в армию, – продолжил он. – Попал во внутренние войска Министерства внутренних дел СССР. Приходилось часто сопровождать преступников из киевской городской тюрьмы в суд. Однажды, сопровождая очередного арестованного, я узнал… своего профессора-экзаменатора по математике из Киевского политехнического института. Он был арестован за взятки на вступительных экзаменах.

– Ты, солдат, меня извини. Я ни в чем не виноват, – сказал этот жалкий тип, – такой был приказ ректора политехнического института и не только его: евреев не пропускать. В списках все вы были помечены.

Помню, в то время ходил такой анекдот.

– Как правильно назвать еврейского парня, которому удалось поступить в МГИМО на отделение «международные отношения»?

– Чудо-Юдо!

Пришлось Михаилу после армейской службы вылететь из «родной» Украины в соседнюю советскую республику, Белоруссию, где была возможность получить профессию инженера.

Что тут говорить? Антисемитизм как существовал в Киеве много лет тому назад, так процветает и ныне. Михаил Рыбак взял жену и сына, и они переехали в Кливленд – крупный город на Среднем Западе, расположенный в северной части штата Огайо. Он много лет проработал ведущим инженером в проектной компании и… судьей на футбольном поле.

Депортировать профессора!

Борис Гольдин– студент факультета физического воспитания Ташкентского педагогического института.

И у меня «всплыли» картинки из студенческой жизни. Вот наш третий курс. Вот наша студенческая группа – одна из лучших. В ней училось немало ребят, которые не попали в центральные вузы.

– Думаю, что у всех были на то свои причины, – сказал мой однокурсник Семен Погорелов из Саратова, который очень хотел стать инженером. – К примеру, я все успешно сдал в политех. Но членам мандатной комиссии не понравилась моя «пятая» графа.

…Помню, что и я успешно сдал вступительные экзамены на факультет физвоспитания Ташкентского пединститута. Проходной балл был 22. Я же набрал целых 27! Конкурс был большим. Целый день провёл в ожидании мандатной комиссии. Наконец, приглашают.

– Сообщаем, что все места заняты, – «порадовал» меня председатель комиссии, доцент М. Давлетшин.

– Как это? У меня же 27 баллов.

– Это уже нам решать, абитуриент Гольдин.

– Я пойду к министру просвещения и пожалуюсь на то, как мандатная комиссия несправедливо отнеслась ко мне. Назовите мне настоящую причину отказа, – неожиданно вырвалось у меня.

– Какой вы боевой. Педагог должен в любой ситуации быть выдержанным. Но мы видим, что вы очень хотите у нас учиться. Примем вас в качестве резервиста. Проявите себя – будете студентом.

Только во втором семестре, согласно приказу ректора, я получил студенческий билет. Так что мой друг Семен был прав – «пятая» графа в СССР работала везде.

Еще был популярный анекдот.

– А при коммунизме в паспорте будет «пятый» пункт?

– Нет, конечно. Но будет пункт: «Был ли евреем при социализме?»

Но вернемся к учебе. Декан факультета доцент Покровский представил нам нового преподавателя по «Анатомии и физиологии человека». Это был профессор Коган, который только что прибыл из Ленинграда. Там более двадцати лет преподавал в институте физической культуры.

Трудно было поверить, что в Ташкенте, где зимой бывают сильные морозы, он, человек из северного города, ходил только в пиджаке. Ни разу никто не видел его в пальто или теплой куртке.

Студентам новый педагог очень понравился. О себе ничего никогда не рассказывал. Был всегда ровный, спокойный, интересно и увлекательно раскрывал нам «тайны» костей и связок, мышц, внутренних органов, кровеносной и лимфатической систем, центральной и периферической нервной системы.

Как-то профессор нам сказал, что не за горами студенческая научная конференция, и спросил: «Кто хотел бы принять участие?» Не знаю почему, но я, как школьник, первым поднял руку.

И не зря. Мне досталась интересная проблема: «Зависимость результатов от цвета одежды спортсменов». Дело в том, что цвет управляет эмоциями человека. Когда вы видите какой-либо цвет, ваши глаза взаимодействуют с определенной областью головного мозга, известной как гипоталамус. Он посылает сигнал в гипофиз к эндокринной системе, а затем – к щитовидной железе. А эта железа дает сигнал на выработку специальных гормонов, которые влияют на настроение, эмоции, поведение и действия. Особый цвет одежды спортсменов повышает вероятность победы.

В ходе работы над темой открыл для себя много нового, познакомился с интересными фактами. Так, ученые проанализировали результаты состязаний на различных уровнях по футболу, баскетболу, боксу, классической и вольной борьбе, в которых цвет одежды был синим или красным. Оказалось, спортсмены, одетые в красное, получали статистически значимое преимущество над противником.

Руководитель мне здорово помог: и научными материалами, и методическими советами. Конечно, выступление на студенческой конференции прошло успешно.

На следующий год я сам нашел профессора и предложил тему к предстоящей студенческой научной конференции. После первых робких шагов в науку я почувствовал, что этот путь всё больше меня затягивает.

Дело шло к завершению учебы в институте. Когда наступила пора государственных экзаменов, я обратился к профессору Когану:

– Вы меня «заразили» бациллой науки. Я хотел бы подать документы в аспирантуру. Какое Ваше мнение?

К моему большому удивлению, наставник стал всячески отговаривать меня от этой идеи. Приводил всякого рода непонятные мне доводы.

В то время он не мог мне, студенту, взять всё и выложить, как говорят, на блюдечко с голубой каёмочкой. Но в любом случае он чувствовал, что аспирантура мне не светит, помеха – «пятая графа».

Только через много лет я понял, где была собака зарыта. И подумал тогда, что, к большому сожалению, за профессора Когана, одного из лучших преподавателей Ленинградского государственного института физической культуры имени П. Ф. Лесгафта, некому было заступиться. Не оказалось там в руководстве такого человека, как Герой Советского Союза Петр Иванович Ивашутин. И профессора Когана депортировали в Узбекистан. По этой причине он и появился в институте только в середине учебного года.

Через много лет, совершенно случайно, мы с профессором Коганом встретились в ташкентском троллейбусе. Он уже был на пенсии, седина покрыла его голову. Я поведал, что окончил университет, защитил диссертацию. Я был ему очень благодарен за то, что в молодые годы он «заразил» меня бациллой науки.

– Я по опыту знаю, – сказал с улыбкой профессор, – бацилла науки неистребима, если уж она в тебя попадет, то это на всю жизнь. Да и время сейчас другое…

– Дорогой профессор, вот тут допустили ошибочку. Всё тот же антисемитизм и сегодня бдительно, как солдат, стоит на посту.

Хотел в науке он творить,

Его не принимали,

Он пробивался, как умел,

Однако не пускали.

Марк Львовский

* * *

И я рассказал свою печальную историю о попытке поступить в аспирантуру.

В то время работал в редакции республиканского общественно-политического журнала. Практически свободного времени не было: командировки, семья… Но твердо решил: годы летят, пора заняться наукой. И тут меня осенило: почему бы не поступить в аспирантуру? Тогда времени для подготовки диссертации будет предостаточно.

Представил в отдел аспирантуры Ташкентского университета тему научного исследования, имена моих руководителей, документ о сдаче кандидатского минимума, научные публикации.

– Согласно инструкции Министерства высшего и среднего специального образования СССР при наличии представленных Вами материалов, от вступительных экзаменов освобождаетесь, – сказала с улыбкой заведующая отделом аспирантуры. – Через месяц Вас ждём.

…Словно на крыльях я летел в Вузгородок, в Ташкентский университет. Перечитал приказ о зачислении несколько раз. Ищу свою фамилию, но тут нет меня. Иду к заведующей отделом аспирантуры. На этот раз на её лице не было улыбки.

– Вас ждет первый проректор по науке, – коротко сказала она.

– Горе мне с машинисткой, – начал свою речь Лев Владимирович Гренке (фамилию я изменил). – Пропустила в приказе Вашу фамилию, а рeктор, академик Ташмухамед Сарымсаков, его подписал. Изменить уже ничего нельзя.

Захотел в науку с комфортом… через аспирантуру, да на минуту забыл свою родословную. А вот первый проректор напрочь забыл, что у истоков создания Ташкентского университета стояли профессора-евреи: Абрам Бродский, Моисей Слоним, Григорий Броверман…

Я стал соискателем кафедры истории Ташкентского педагогического института. Защита диссертации прошла в Институте истории Академии наук Узбекской ССР. Вскоре получил диплом кандидата исторических наук. Через несколько лет, работая в Ташкентском институте железнодорожного транспорта, получил и научное звание доцента.

Опубликовано 20.04.2018  01:14

Успех Руслана Когана из Бобруйска

09:04.2018

Мультимиллионер рассказал о своем детстве в Бобруйске

Руслан Коган. Фото: theage.com.au

Руслану Когану – 35 лет. Уроженец Беларуси находится на 12 месте в списке богатейших граждан Австралии в категории до 40 лет, и его состояние оценивается в 169 млн долларов.Акции компании Kogan.com в прошлом году выросли в цене в 4 раза. 

На днях австралийское издание The Age опубликовало очередной материал о бизнесмене, ставшем пионером в области онлайн-ритейла на этом континенте. В нем Коган повествует о годах, проведенных в родном Бобруйске, и о корнях своей семьи.

«Моя бабушка прошла через Холокост. Прабабушка, умершая всего за пару дней до 100-летнего дня рождения, видела, как похоронили семерых ее сестер», – рассказал Руслан, добавив, что родителей его прабабушки также убили нацисты.

Семья Коганов переехала в Австралию в июне 1989 года. А до 6 с половиной лет будущий мультимиллионер жил в Бобруйске. Жизнь всех людей при БССР в городе, по его словам, была окрашена в одинаковый серый цвет.

Она совсем не походила на жизнь австралийских детей его поколения. Все контролировалось государством, масс-медиа находились под цензурой, не было Nintendo, а съесть банан было чем-то из ряда вон выходящим, вспоминает он.

«Зачастую счастье состоит в неведении, – говорит Коган. – Может, у нас все было плохо, но я об этом не знал».

Хотя оба его родителя были профессионалами с университетским образованием, в возрасте чуть за 30 они бросили работу, дома, имущество, чтобы переехать в Австралию и дать своим детям – Руслану и Светлане – лучшую судьбу, объясняет он.

Семья прибыла на континент в 1989 году с 90 долларами в кармане и без знания английского.

Коганы въехали в квартиру в Мельбурне, построенную в рамках госпрограммы, которая была почти такого же размера, как и их квартира в БССР, и жить им пришлось экономно.

С мамой. Фото: theage.com.au

«У меня как у ребенка все было, я вырос в любящей семье, и родители работали на 3-4 работах, изучая английский. Мама в одном месте была уборщицей, в другом – официанткой. Они пережили много трудностей, а меня от них оберегали», – сказал он.

Папа и мама работали несмотря ни на что: по словам Руслана, отец никогда не взял ни одного выходного дня.

Мама Ирина в семье – «главнокомандующий», человек, который постоянно движет все вперед. Именно она, по словам Когана, подстегивает его работать лучше, сильнее и становиться все более хорошим человеком.

Одно время мама знала каждый товар на Kogan.com – его сайте, который начал работу с продажи по низкой цене телевизоров, отобранных Русланом лично и ввезенным из Китая.

Сейчас сайту уже 11 лет, на нем числится 70 тысяч товаров, и матери с сыном пришлось отпустить бразды правления и довериться другим.

На своем первом родительском собрании его мама не могла говорить по-английски и полагалась на переводчика, вспоминает бизнесмен.

«И вот она спрашивает: «Как Руслан?» Учитель: «Руслан хорошо общается с другими детьми, любит играть, полностью съедает свой завтрак, – смеется он. – А моей маме совсем не важно, как там ест ее сын. Она уточняет: «Нет, как он в плане учебы?»

«Учитель удивился, но мама настаивала: «Задавайте ему больше домашних заданий. Делайте так и так». То есть она подстегивала с самого раннего возраста», – добавил бизнесмен.

В разговоре с журналистом The Age он также рассказал, что с первых заработков купил маме BMW, который со временем заменили на Tesla.

От ред. belisrael.info. Пересказ статьи из «Тhe Age» взят отсюда: www.belmir.by/2018/04/09/мультимиллионер-рассказал-о-своем-де/ Добавим три абзаца, переведенные нами с английского:

С деньгами приходит власть, но Коган мало интересуется политикой. Вместо этого он тратит «тысячи часов» на поездки с выступлениями в школах, университетах, фирмах, семинарах и конференциях. Это делается для того, чтобы поощрить инновации: «Предпринимательство движет инновациями, духом лидерства, занятостью, богатством народов…»

Хотя Руслан признаёт свою зависимость от интернета, он говорит, что плюсы перевешивают минусы: «Интернет свергает диктаторов, и это главное. Если вы тиран или диктатор, для вас нет ничего более пугающего, чем собрания людей, где обмениваются мнениями. Мои родители видели, что произошло».

Между делом он отдыхает, занимаясь тем, что любит больше всего: рыбалкой и выездами на природу: «Погода не знает, сколько у вас денег, и насылает на вас дождь независимо от вашего богатства. Рыба? Она тоже не знает, кто на другом конце удочки».

***

Ред.: Поддержите независимый сайт, публикующий правдивую информацию, которая далеко не всем нравится.

Опубликовано 11.04.2018  18:51

Родословная Либи Дворкиной. Поиск родственников

Здравствуйте!
Начну сразу с рассказа.
Мой дедушка жил в Керчи. Это известно, ведь на обороте фотографии был адрес: ул. Красноармейская дом 20. И.М. Дворкин. Знаю, что после войны встретились только 3 брата: Израиль Ицхак Дворкин (мой дедушка), дядя Ишай Дворкин (Севастополь) и Зяма Дворкин (хазан в Саратовской синагоги).
Но, мне в детстве говорили, что они из Белоруссии. Местечко Ленино. Что это за местечко, не знаю.
Из родных моей мамы никого не осталось, да и сама она была очень маленькой.
Рано умерла ее мама и папа (мой дедушка) ее воспитывал один. Ей много не рассказывал. Говорил на идише, при маме замолкал. Был репрессирован. Строил Беломор – Канал. Был амнистирован, но забрали дочь.
У моих родителей сохранилась ктуба (бабушки и дедушки) :
дедушка – Израиль Ицхак Моисеевич Дворкин;
бабушка – Рахиль Сара Айзиковна Лехтман.
Ктуба была напечатана в Севастопольской типографии. Была подписана тремя равинами. Их мена и фамилии, очень трудно разобрать.
Также мне говорили, что изначально фамилия моего дедушки была Дворкинд, но в дальшейшем букву “д” убрали.
Один из дедушек (моего дедушки – Израиль Моисеевич) был солевозом, у другого была обувная лавочка. Именно в обувную лавочку он был отослан, где получил профессию сапожника (делали галоши). Вот здесь он и встретил бабушку. Она приехала со своей семьей. Проходя мимо лавочки (лавочка – это стол на котором стояли галоши, стул – на нем сидел мой дедушка и тут же шил и ремонтировал, а также продовал) в окружении девочек они впервые увидились и всю жизнь они прожили рядом друг с другом.
В эту лавочку захаживал преподаватель математики из учебного заведения. Ему понравился мой дедушка и он разрешил ему ходить к нему на уроки. Год он проучился. Преподаватель подал запрос о зачислении моего дедушки в учебное заведение, но получил отказ. Три года он учился под столом. Педагоги я думаю знали, но молчали. Экзамены ему разрешили сдать и после хорошей сдачи экзаменов ему дали справку, что он прослушал  курс ….. (думаю это бало связано со строительством).
Перед войной они отвезли детей в Белоруссию. Дедушка сумел вывезти только четырех дочерей: Муся, Люся, Хава, Ревека (моя мама, хотя документы были переделаны на Риту).  Уходили из местечка под обстрелом танков.
Говорю местечко, потому что войдя в религию моя тетя стала вспоминать, как они ходили по домам и разносили на пурим мишлоах манот. Вспомнили песню про козленка, которая поется на праздник Песах и много другое. А прочитав письмо Рамбана сыну, они мне его рассказали наизусть. Им его рассказывал наизусть дедушка.
Старший брат мамы был летчиком  Израиль Ицхак Дворкин.
Место рождения: город Керчь
Дата рождения:1913
Дата смерти:1944
Военный летчик. Закончил Ейское военно-морское авиационное училище. Воевал с начала войны. Был сбит в 1941 г. ранен, контужен. Умер в Саратовском госпитале от последствий контузии 1943 г.. Сохранился подарок от Калинина. Именно к нему отправилась бабушка за помощью, когда дедушку в очередной раз забрали по доносу.
Знаю, что в Кремле нужно было накрыть стол для иностранцев и бабушка была вызвана. Она готовила еду.
С братом Зямой, дедушка встречался только несколько раз и то ночью. Незадолго перед смертью познакомил с дочерью (мамой). Но больше они не виделись.
Моя мама была поздним ребенком. В 56 лет бабушка родила двойню. Брат погиб в Белоруссии, а она была вывезена.
Сохранилось много фотографий от 1905 года.
Знаю, что в Керчи проживают родственники по бабушке – Лехтман Александр и его сестры, а в Севастополе живут сыновья брата дедушки – Ишай.
Помогите найти их.
Пыталась искать в соц. сетях и отсылала запросы по синагогам. Ответа не получала.
Либи Дворкина.
***

Добрый день! Спасибо за Ваш ответ. 

Сейчас высылаю Вам то, что моя мама написала незадолго до своей смерти и несколько фотографий. Как только муж полетит в Израиль, смогу выслать и старые фото.

Мама написала то, что знала, а как было на самом деле нам не известно!


На обороте этой фотографии написано – брату Израилю от сестры

On the back – Zina and enticing. Nothing about them do not know

На обороте – Лехтман Александр. Сестре от брата (моя бабушка – Лехтман)

 

Моя бабушка, сын – Леви (Лева), самая старшая дочка – Муся и рядом Хава (Ева)
***
Не забывайте о важности и необходимости поддержки независимого сайта. Материалы должны быть интересны и правдивы. Это требует немалых затрат времени и усилий.
 

Опубликовано 10.04.2018  10:51

ДНЕВНИК ХАИМА КАБАКА (4)

Окончание. Первые части здесь, здесь и здесь

Эта странная Средняя Азия

Я приехал в Минск и приступил к занятиям. Помню, нам оставалось уже недолго до конца курса. В то знаменательное воскресенье 22 июня 1941 года я как раз находился в магазине, где покупал подарки Полетте и Суламифи.

К продавщице подбежала какая-то женщина и что-то ей шепнула. «В чем дело?» – спросил я. «Война с немцами», – ответила мне продавщица.

Я пошел в магазин, купил хлеба и сахара. Что делать дальше? Ехать в Городище? А может быть, занятия на курсах будут продолжаться? И действительно, на следующий день мы еще занимались, а потом все рассыпалось. Поезда в сторону Баранович больше не ходили. Я сидел на квартире возле пивзавода. Минск бомбили и поджигали зажигалками, гражданской обороны я нигде не видел. Воздушные налеты не были уже для меня новостью, и я ждал, а чего, и сам не знаю. Наконец, я решился, и, собрав свои пожитки, осеннее пальто и подушки, направился на восток. Опыт польской компании уже научил меня, что идти надо не по шоссе, где неистовствуют немецкие летчики, а проселками. Кое-где мне удавалось проехать часть пути, и вот я уже в разрушенном Смоленске, где в продуктовый магазин входишь через витрину.

Всё дальше и дальше увозили меня на восток эшелоны. Я, как и другие беженцы, удивился, когда нас не хотели прописывать в Орле, в Куйбышеве. Нам казалось, что мы так далеко от немцев. В конце концов я очутился в Средней Азии, в небольшом местечке Иолотань, устроился на работу старшим бухгалтером какой-то артели, которую вскоре ликвидировали. Приехавший принимать ликвидационный баланс из Туркменского коопсоюза посоветовал мне переехать к ним в Ашхабад. Мне было всё равно, и вот я уже в Ашхабаде, откуда меня направляют еще дальше, в Ташаузскую область. Из Ашхабада я лечу самолетом, под крыльями желтизна пустыни, одним словом, к черту на кулички. В Ташаузе меня принимают очень любезно и дают направление в артель на границе с Кара-Кумами.

Итак, я старший бухгалтер артели, где председателем т. Курбанов, почти безграмотный, но оборотистый человек. Приглядевшись малость, я без большого труда обнаруживаю беззастенчивое обкрадывание государства. Тут, в Тахте, наша артель объединяет и столовую, и пошив, и парикмахерскую, и еще какие-то мастерские. Работа ведется по лозунгу – немного государству, а остальное себе. Я пишу докладную в Ташауз, и вскоре оттуда приезжает главный бухгалтер. Кстати, это довольно культурный человек, из «бывших», в Ташаузскую область ссылали многих.

Главный бухгалтер говорит мне: «В общем, Вы, конечно, правы, но в условиях Средней Азии…» Я человек понятливый, и всё мне становится ясным. Вечером заглядывает ко мне председатель Курбанов.

С трогательной наивностью он говорит мне, что у него большая семья, и всем надо кушать. Он просто не понимает, чего я хочу. На следующий день у председателя режут барана. Это по поводу приезда чуть ли не прокурора Туркменской ССР.

Вот и попробуй сражаться за правду. Если не убьют, то тебя же и посадят. Я принимаю решение не глядеть по сторонам, а смотреть в бумажки и делать бухгалтерские проводки. Все довольны…

Курбанов как-то в беседе говорит мне: «Понимаешь, Москва, Сталин – 100% закона, здесь, 6000 километров от Москвы, есть 80% закона, яхши – хорошо».

Трудно было бы не согласиться со столь своеобразным пониманием морали и законности, тем паче, что Курбанов внедрял их в жизнь.

Две небольших улочки с каким-то хвостиком у хлопкозавода – вот всё, чем располагала Тахта, которая находилась в 25 километрах от Ташауза и рядом с пустыней.

Шумные базары по пятницам, толпы туркмен в черных папахах, горы арбузов и дынь, рыба, кипящая в котле с маслом, а затем недельная тишина и жара градусов 40. Возможно, что я так и прожил бы до конца войны в этом типичном медвежьем углу, если бы не призыв в трудармию. Один-единственный за всю войну. Я получаю повестку, будучи больным дизентерией. Появляется Курбанов и хочет, чтобы я отдал ему повестку, но я решаю сам пойти к военкому и, конечно, меня, больного, отправляют. До сих пор и сам не пойму, как я остался жив, переболев 6 месяцев жесточайшей дизентерией. Врач в госпитале сама безмерно удивлена, когда застает меня живым на утреннем обходе. Но я почему-то не умираю, а поднимаю бунт из-за белого хлеба, который нам выдают не пайкой, а кусочками. Это кое-кому выгодно, ведь булка белого хлеба на рынке стоит 700 рублей. Меня выписывают из госпиталя на все четыре стороны.

Вышел я на улицу, и голова сразу же закружилась от слабости и непривычки. Фигура моя выглядела весьма колоритно. Ватный костюм, пошитый из красной матрасной ткани, на голове малахай, на ногах валенки. Одним словом, потомок Чингиз-Хана, только чуть живой. До сих пор не могу понять, как я догадался, едва держась на ногах, полезть в переполненный трамвай, и едва очутился на подножке, как чья-то рука изъяла мой бумажник, где были хлебные карточки, немного денег и польские документы.

«Хлопцы, отдайте хоть документы», – попросил я. Но мне ничего не вернули, и я очутился в чужом городе совершенно беспомощным. Я побрел дальше и увидел доску объявлений, что заводу требуется главный бухгалтер.

Туда я явился без документов и в костюме полудикого азиата, но директор Бураковский велел мне садиться за стол.

Я еще долго продолжал болеть, и моя хозяйка считала меня малость свихнувшимся. Затем дизентерия успокоилась, и я мало-помалу начал выздоравливать. Видно, помогли мне те витамины, которые я получил когда-то в Палестине, те виноград и апельсины. Сердце мое не подкачало.

Между тем наступил 1942 год и был заключен договор между советским и польским правительством. Тысячи бывших польских граждан, вышедшие из лагерей, устремились в Среднюю Азию, туда же попал и мой уцелевший шурин Игнаций. Не помню уже где, но встретились мы с ним совершенно случайно. Вполне понятно, что нам хотелось жить вместе, тем более что в СССР начала организовываться Польская армия и Союз польских патриотов.

И опять же я должен укорить себя и обвинить в отсутствии последовательности в моих поступках. Если я думал о возвращении в Польшу, тогда следовало всеми путями стремиться вступить в польскую армию, но я этого не сделал. (Следует отметить, что в Союз польских патриотов мой отец вступил, я в детстве видела у нас дома членский билет. – прим. И. Ганкиной).

Тут в какой-то мере подействовало, что я, родившись в Варшаве, учился в русской гимназии и был довольно сильно привязан к русской культуре, хотя прожил половину своей жизни в Польше.

(Наверное, отец ретроспективно восстанавливает свои тогдашние переживания, потому что в моих детских воспоминаниях 1960-х гг. сохранилась наша огромная библиотека на польском и на русском языках, наш домашний идиш, на котором говорили мать с отцом, чтобы ребенок не понял, правда, ребенок был догадливый и научился понимать очень скоро. Одним словом, мой отец пользовался знаниями нескольких языков (иврит, идиш, русский, польский, белорусский, немецкий, английский) для получения разнообразной информации об окружающем мире. Помнится также наш говоривший на разных языках радиоприемник. – И. Г.)

Недаром же коренные польские евреи называли нас «литваками».

Итак, я приехал к Игнацию в Пролетарск Таджикской ССР. К тому времени его связь (неразборчиво) уже приняла постоянный характер. Что я мог сказать? Ведь мы уже знали, что творят фашисты с евреями в Варшаве и надежда на то, что его жена Хелка уцелела, была весьма мизерной. (Действительно, из всей большой довоенной семьи моего отца после войны остались в живых только он и Игнаций. – И. Г.)

Время шло, наступил 1944 год, освобождение Минска, а затем фашисты покатились на запад. Получив вызов из Минска, я быстро собрался и уехал из Пролетарска.

  1. Послевоенный Минск – потери и обретения

Столица Белоруссии лежала в развалинах, я приютился в маленькой комнатушке и приступил к работе.

Потом я поехал в Городище. Домик у мостика, откуда я уезжал на курсы, стоял цел и невредим. Какая-то чужая женщина открыла мне дверь, и я, постояв у порога, проглотил слезы и вышел. В Городище я узнал от уцелевших, что Полетту вместе с Суламифью и ее только что родившимся сыном, погрузили вместе с другими на грузовик и увезли на расстрел.

Так, прожив едва 18 лет, моя дочь Суламифь, обманутая жизнью и по сути еще не вкусившая ее, погибла.

Проклятие убийцам!

Когда я пишу эти строки, я с содроганием думаю о том, что над миром нависают угрозы новой войны, и мне становится страшно. Не за себя, ведь моя жизнь уже прожита, а за вас, молодых, у которых еще впереди всё.

Конечно, то, что я сообщил тебе о времени, проведенном в эвакуации, очень мало. Но что, собственно говоря, можно писать. Ведь жили мы все изо дня в ден,ь ожидая окончания войны. Все что с нами происходило, тогда носило характер временный и не имело особого значения. Таково было настроение большинства беженцев, мечтавших вернуться обратно, пусть на пепелище, но родное.

Так в 1944 году с октября началась моя жизнь в Минске.

Разрушенный город, словно оглушенный ударом человек, мало-помалу возвращался к жизни. Мне тогда казалось, что восстановить его полностью удастся лет через 50. Однако с момента освобождения прошло всего лишь 23 года, а город не только вырос, но стал во сто крат краше, чем бывший губернский Минск. Широкие проспекты, осененные зеленью тополей, ласкают взоры. Город действительно хорош. Заслуга его восстановления принадлежит тысячам юношей и девушек, простых и работящих, пришедших из деревень и сел. Только люди, никогда физически не трудившиеся, могут с пренебрежением относиться к работе рук, к чисто физическим усилиям. Я, которому приходилось тяжелым кетменем – мотыгой окапывать апельсиновые деревья, таскать на плечах мешки с цементом и выполнять другие работы, я хорошо знаю, чего стоит труд.

Мне бы хотелось, Инуся, чтобы ты всегда ценила и уважала труд во всех его проявлениях. Я полагаю, что каждому человеку следует определенное время проводить, работая физически.

Первое время после возвращения в Минск мне приходилось работать и на заводе, и на бухгалтерских курсах, и еще где-то. Людей было мало, а дел много. Купил я как-то на Комаровском рынке у солдата старенький велосипед, и колесил на нем, даже зимой. Проживал я тогда на окраине города, на улице Восточной, в крохотной 8-метровой комнатенке. Пространства было в обрез, зато блох хватало, хозяйка квартиры была не из аккуратных. Супруг ее, мужичок небольшого роста, принадлежал к категории хозяйственных. Первое время он очень опасался, что его вышлют из Минска, поскольку он служил в пожарных у немцев. Однако всё обошлось, и он работал возчиком на кислородном заводе, там же, где я работал бухгалтером.

Было мне в то время сорок лет, возраст самый подходящий для мужчины. В это время у него уже выветривается все ребяческое, а ум достигает полной зрелости. Между тем бывшие польские граждане начинают возвращаться в Польшу. Получил и я письмо от Игнаца, что они вскоре уезжают. Он предложил мне присоединиться к ним, когда эшелон будет проходить через Молодечно. Кроме того, я наугад отправил письмо в Палестину Арону Сутину, с которым вместе был в «Гашомере», а потом встретился в Палестине. К моему великому удивлению, я получил от него ответ. Он спрашивал, не хочу ли я воротиться к ним. Был 1945 год, мне тогда был всего лишь 41 год, родных и близких никого, и я вполне мог начать в какой-то мере все сначала. Почему же я тогда не уехал из СССР?

Я тогда над этим вопросом и не задумывался. Может быть, это было безразличие и апатия после того, когда я уже раз пришел в дом, где жили чужие люди. Во-вторых, многое мне здесь пришлось по душе. И прежде всего возможность трудиться без той зависимости от хозяина. В общем, я остался в Минске.

Вполне понятно, что отказ от выезда повлек за собой и дальнейшее, а именно необходимость как-то устраивать свою личную жизнь.

Помню, как-то в отсутствие директора, которого я замещал, пришел к нам на завод Давид Моисеевич Голуб, которому понадобился для университета баллон углекислого газа. Тогда мы с ним познакомились, и он, побеседовав со мною, видимо посчитал меня подходящим кандидатом в мужья для своей овдовевшей сестры Фани. Эта внешне довольно интересная дама была учительницей в младших классах. В данном случае материальный расчет в наших отношениях исключался. Жил я, как говорится, от зарплаты к зарплате. Стяжательство и особое уважение к деньгам всегда и во все времена были мне чужды. Сознавая, что деньги нужны, я никогда им не поклонялся, и не понимаю тех, кто считает деньги главным в своей жизни. Прошло некоторое время, и наступил вечер, когда я погрузил приданое Фаины (две подушки) на свой велосипед, и мы направились в мой восьмиметровый дворец. Что мне оставалось делать? Полетту, убитую фашистами, не воскресишь, а жизнь идет дальше. В этом ее сила и победа над смертью. В каких бы то ни было условиях жизнь всегда сильнее смерти.

Жили мы с Фаиной неплохо. Совместная жизнь двух взрослых людей в основном состоит из целого ряда взаимных уступок на алтарь взаимопонимания. Самое плохое было то, что Фаина оказалась больна пороком сердца, который и свел ее в могилу. Не стану тебе описывать 5 лет ее болезни, то дома, то в больнице. Одним словом, 10 лет послевоенного периода моей жизни в семейном отношении пошли насмарку. Итак, я вновь остался один. Кроме того, у меня в 1952 году обнаружилась опухоль. Вот и теперь, когда я пишу эти строки, я нахожусь в больнице в ожидании операции, уже четвертой с 1959 года. Одиночество мое осложнялось еще и тем, что война забрала всех моих близких, и одиночество мое было совершенное, абсолютное, и поэтому пугающее. Человеку очень трудно быть одному – уподобиться узнику в одиночной камере. Видимо, человеку необходимо, чтобы рядом с ним в комнате кто-то дышал и был.

Как видишь, доченька, личное мое семейное счастье, с тех пор как погибли Полетта и Суламифь, покатилось кубарем. Иногда я начинал верить в рок, в судьбу. Чем, как не судьбой можно назвать болезнь твоей матери, которая была на 16 лет моложе меня. Казалось, что ей жить и жить, растить тебя – свою любимую дочь, в которой она души не чаяла. А вот у нас с тобой, Инночка, должно было случиться самое непоправимое, мы потеряли: ты – маму, а я жену и друга. (Моя мать умерла в 1965 году, за три года до смерти отца. – И. Г.). Мама твоя, Роза Львовна Чунц, работала на станкозаводе имени Ворошилова старшим инженером в техническом отделе. Работала она отлично, с огоньком и энергией, которая казалась неисчерпаемой. Знал я ее по совместной работе, а также комната, в которой она жила, находилась напротив нашей квартиры, и она частенько заглядывала к нам еще при жизни Фаины. Она и стала моей четвертой женой, и твоей матерью.

Иногда я раздумываю над превратностями своей жизни. Ведь сколько людей, особенно евреев, погибло от рук фашистских зверей. А я ведь мог не поехать на курсы тогда, в июне. Тысячи людей погибли от бомб и пулеметных очередей немецких летчиков, а я почему-то уцелел. Чем это объяснить, и сам не знаю. Случайность, судьба, тот или другой уклад обстоятельств.

А еще мне часто самому становится смешно, когда я думаю о том, что я – главный бухгалтер. Действительно, в жизни случаются злые шутки. Ведь по своему складу характера я с молодых лет терпеть не мог чиновников и бюрократов. Меня всегда куда-то тянуло, помню, я говорил матери: «Каждый день ходить на работу, делать одно и то же – это всё равно, что быть мертвым». И вот именно мне выпала участь стать финансовым «стражем». Смешно, правда? И все-таки я никогда не был и не стану 100%-м бухгалтером, которому сухие цифры заслонили весь мир. Надо сказать, что в нашей профессии находятся иногда такие желчные сухари, от вида которых попросту тошнит. Возможно, меня спасла от сухости частичная причастность к литературе. Широкий кругозор, презрение к мелочным людям всегда были мне присущи. И еще одно, Инусенька, ты сама, наверное, заметила, что я всегда оставался душою молод, и никогда не глядел на лес, как на будущие дрова, не видя его красоты. (Только сейчас, с позиции взрослого человека, я в состоянии оценить уникальный оптимизм, доброжелательность и юмор моего тяжело больного отца, наши совместные лыжные прогулки, беседы обо всем на свете, и никогда никакой жалобы на плохое самочувствие. – И. Г.). После этого небольшого лирического отступления можно вернуться к будням.

Инуся! Сегодня 2 марта 1967 года, завтра 3 марта, ложусь на операционный стол. Пока до свидания, доченька. Не знаю, когда опять смогу продолжать это письмо.

Сегодня 26 марта, и я опять возвращаюсь к своей тетради. Итак, позади очередная – пятая операция. «Будем продолжать жить», – сказал мне зав. отделением. Надо, конечно, еще пожить, чтобы покинуть тебя, когда ты будешь повзрослее. Дорогая Инуся, частенько, когда я думаю о твоем будущем, мне становится не по себе. Ведь ты одна-одинешенька на свете, и будем надеяться, что на твоем пути тебе встретятся добрые, отзывчивые и сердечные люди, когда меня уже не будет.

Есть очень меткая народная еврейская поговорка: «Не дай бог испытать все то, к чему человек может привыкнуть». Я часто вспоминаю эту поговорку, оглядываясь на себя в этой больничной пижаме. Разве я думал когда-то, что мне, полному жизни и огня, придется когда-либо болеть. Но человек обладает весьма необходимой способностью привыкать ко всему, иначе он готов был бы капитулировать при столкновении с малейшими трудностями, не говоря уже о большом горе.

Часто приходится удивляться, до чего много может перенести человек, это, в сущности, слабое существо. И войны, и холод, и неисчислимое количество болезней охотятся за ним, а человек не поддается, борется, и в основном побеждает.

Сегодня 24 апреля 1967 года, всего 4 дня, как я вышел из больницы, хотя мой свищ так и не зажил. Но я больше не мог оставаться в больнице. Пока ты лежишь прикован к постели, тебе деваться некуда, но когда становишься на ноги, больничная атмосфера всё больше и больше начинает на тебя действовать. Но довольно об этой скучной материи, а то ты, Инуся, можешь подумать, что твой папа был нытик.

25.08.67 г.

Давненько не брался я за перо, чтобы продолжить мое письмо к тебе. Ведь только 9 дней прошло с того дня, когда я попрощался с тобой на озере Нарочь.[1]

Чудесное место, правда? Если бы не необходимость и не болезнь, приковывающая меня к больнице в Минске, я бы охотно, уйдя на пенсию, поселился бы в таком уголке, как озеро Нарочь. Лес, голубая озерная гладь, чего больше надо было человеку?[2]

28.08.67 г.

Сегодня понедельник, начало недели. В субботу и воскресенье ты гостила у меня[3]. Одев мамин передник, ты упорно взялась за чистку кастрюль от сажи. Я не возражал… пусть вырабатывается упорство, в жизни это пригодится. Одним словом, у меня, Инуся, ты играешь роль маленькой хозяюшки. Это вполне понятно, если учесть, что взрослой хозяйки, к сожалению, нет.

3.09.67 г.

Вчера было сообщение о кончине писателя И. Г. Эренбурга. Большую и богатую впечатлениями жизнь прожил этот человек. Так понемногу уходит в заоблачный плес мое поколение. Пусть он старше меня лет на 13, но все равно надо собираться в путь. То, что Шолом-Алейхем называл «возвращением с ярмарки», ничего не поделаешь, таков закон жизни. Смерти не боюсь, иногда даже думаю о ней, как о вечном покое.

5.09.67 г.

Сегодня, Инуся, мы с тобой, правда, не долго, погуляли в парке имени Горького, посидели, полакомились мороженым. Ты растешь, моя доченька, и я любуюсь тобой. А долго ли еще я смогу это делать? Кто знает? Вот сегодня я опять увидел кровь. Но не будем ныть. Может быть, еще потянем, чтобы увидеть, как ты становишься все старше и умнее. Итак, не пищать…

6.11.67 г.

Сегодня канун 50-летия Октябрьской революции, события, безусловно, большого в жизни человечества. По этому случаю, конечно, происходят повсеместные торжества. Относясь с полным пониманием и уважением к этому событию, трудно, однако, слушать целыми днями одно и то же из уст разных ораторов. От этого слушатель не проникается чувством большего уважения, а наоборот, скука и однообразие не содействуют никоим образом этому. Все хорошо в меру, иначе результат является обратным.

Огромный прогресс Советского Союза – прежде всего результат огромного труда и жертвенности народов Союза. Всё, что достигнуто – это годы жертвенных лишений, пот и кровь миллионов людей.

Я гляжу на тебя и думаю о том, Инночка, что ты доживешь до празднования 100-летия Октября. Интересно, каким будет мир и Советский Союз, как будут жить люди в 2017 году? Представляю, как далеко уйдет оснащенное техникой человечество. Если эта тетрадь сохранится до тех пор, вспомни обо мне в тот день, доченька.[4]

10.01.68 г.

Давненько не брался за перо, чтобы написать тебе, Инуся. Скучно писать об этом, да и не хочется оставаться в твоей памяти таким вот, охающим человеком. Но что поделаешь. Вот более месяца принимал облучение, поджарили меня на славу, однако реакция после этого лечения весьма неприятная, никак не могу очухаться. Зимние каникулы, а мы с тобой почти не виделись. Всё это не столь важно, впереди лето, а к тому времени я, видать, уже уйду с работы на пенсию и смогу видеться с тобой почаще.

Итак, мы вступили в 1968 год. Неудержимо бежит время, события сменяют друг друга. Всё еще нет мира на Ближнем Востоке. Маленький Израиль в арабском море… Нелегко ему приходится. Помню, много лет назад пришлось мне увидеть в Хайфе парад арабских бойскаутов, и я тогда впервые подумал о том, как сложится совместная жизнь арабов и евреев. Правда, и на сегодняшний день еще много неосвоенной земли в арабских государствах, и нет проблемы жизненного пространства, хватит на всех, но это при условии сотрудничества и мира, а его-то и нет.

Чем всё это кончится? Да и было ли когда-нибудь тихо на земном шаре с давних пор по наши дни? К сожалению, нет. История человечества написана потом и кровью миллионов, и не знаю, изменится ли это когда-либо?

Попытаюсь завтра выползти на работу, посмотрим, что получится.

Заключение от Инессы Ганкиной

Это последняя запись в дневнике моего отца. Он не дожил до летних каникул, умер 1 апреля 1968 года. Я помню переполненное фойе Театра оперы и балета, где мой отец работал главным бухгалтером. Десятилетней рыдающей девочке решили не показывать гроб отца, и правильно сделали, ведь всю свою душу он вложил в любовь ко мне, оставив мне некое духовное завещание – свою любовь, свое жизнелюбие и стойкость, и свои воспоминания, которые вы только что прочли.

Они не предназначались для печати, но мне представляется, что в судьбе моего отца отразилась судьба целого поколения, а возможно, в ней, как в капельке воды, отразилась судьба всего еврейского народа, где великая скорбь соседствует с великой радостью, и всегда где-то на донышке чаши скорбей отражается свет далекой звезды.

[1] Это было наше последнее лето, отец, несмотря на так и не заживший свищ, ходил за грибами, удил рыбу, катал меня на лодке.

[2] Тогда, 50 лет тому назад, озеро Нарочь было полно неизъяснимой прелести, мы снимали комнату у старика, который помнил революцию 1917 года в Петрограде, разговаривал с отцом о преимуществах довоенной Польши и ругал большевиков. Отец называл его паном, как и всех остальных хозяев и хозяек в деревне, мы готовили еду на керосинке, пили парное молоко и ели угрей в местной забегаловке.

[3] С момента, как моя мать очутилась в больнице, т.е. с 6 с половиной лет, я жила в доме у сестры моей матери, а к отцу приезжала только на выходные. После смерти отца дядя и тетя оформили опекунство, а спустя пару лет усыновили меня, сменив мне фамилию и отчество. У них было двое своих уже взрослых детей, не очень хорошее здоровье, но они заботились обо мне, любили, вырастили и выучили меня на свои отнюдь не большие доходы. Когда мне исполнилось 17 лет, тетя, которую я называла мамой, выполнила отцовское завещание и отдала мне этот дневник.

[4] Возможно, мой прекраснодушный мечтатель отец мечтал о социализме с человеческим лицом, а возможно, не хотел навязывать мне свои политические взгляды. Во всяком случае, мои более взрослые двоюродные братья и сестры говорили мне впоследствии, что правду об Израиле, и вообще первые уроки самостоятельных и независимых политических убеждений, они получили в том числе и у моего отца.

Опубликовано 07.04.2018  17:37

PS.

Не забывайте, что сайт требует поддержки. Вместе мы сможем сделать многое!

ДНЕВНИК ХАИМА КАБАКА (3)

Продолжение. Первые две части здесь и здесь

  1. Блестящая карьера

Первым делом я направился на стоянку такси, где нашел многих старых знакомых, а затем начал свою экскурсию. Очутившись в Тель-Адасе, где проживали мои знакомые из Султан-Бейлика, я прожил там несколько месяцев. К тому времени они уже превратились в крестьян, осевших на своих 100 дунамах. Работать им приходилось с утра до вечера, и моя помощь пришлась им впору. Дело в том, что в этих селениях, жители которых являлись членами конфедерации труда, был запрещен наемный труд. Все работы должны были выполняться членами семьи.

В течение нескольких месяцев я вел жизнь земледельца. Помню, как-то я поехал на телеге в Афулу, чтобы приобрести себе ботинки за деньги, вырученные от продажи кур. В широкополой шляпе я стоял у подводы, как заправский крестьянин, и продавал кур, а затем с кнутом в руке направился в лавку за ботинками. Затем я побаловался сельтерской с сиропом и встретился там с одной бывшей шомерет, которая подкатила на легковой машине вместе с каким-то кавалером. Увидев меня в таком виде, она, наверно, подумала: «Вот дурачок, он, видимо, действительно считает для себя обязательными все те глупости, которыми нас пичкали в «Гашомер Гацаир»». А я со своей стороны поглядел на нее свысока и, сплюнув, направился к своей подводе. Я ехал, помахивая своим кнутом, лошади весело бежали домой, а я беззаботно насвистывал.

И опять, доченька, приходится мне говорить о своей непоследовательности. Коль скоро я вернулся в Палестину и мне так по душе пришелся честный крестьянский труд, следовало идти по этому пути. Кстати, такая возможность была в самом этом поселке, где одно хозяйство осталось без хозяина. Или попроситься в какую-либо коммуну-кибуц, ведь во многих были мои друзья. Но вместо этого я отправился на поиски работы и вскоре стал «шомером» в колонии Мицпе. Это была небольшая деревушка, дворов этак на 15, расположенная невдалеке от шоссе на Тивериаду. Ночь за ночью я расхаживал со своей винтовкой, охраняя сон и спокойствие колонии. Было, понятно, и страшновато, особенно в темные дождливые ночи, когда мои ботинки тяжелели от налипшей желтой глины, а кругом не было видно ни зги. Получал я за свой труд 6 фунтов в месяц, и питание каждый день по очереди у хозяек. Чем не карьера?

Я уже мог давно легализовать свое пребывание в стране, и, наконец, решить: «Чего же я хочу?»

Правда, на этот раз мама очень хотела, чтобы я вернулся. И вот я опять в Варшаве.

  1. Недолгое счастье

Прошли первые дни встречи, и я начал помогать отцу в ведении экспедиционной конторы. Но мое положение продолжало оставаться неопределенным. Правда, особенных трудностей я не испытывал, ведь я был единственным сыном и любимцем матери.

Между тем за время моих странствий три сестры мои подросли и превратились в барышень. Согласно традиции, первой следовало выходить замуж старшей, Лотке. Довольно флегматичная, но хозяйственная, она не обладала способностью вскружить голову какому-нибудь кавалеру, и моим родителям пришлось выдавать ее замуж путем сватовства. Частым гостем в нашем доме стал профессиональный сват, некто Дикштейн.

Помню этого грузного и бородатого старика с ушами, заложенными ватными тампонами. Он не спеша снимал свой шарф, разглаживал бороду, и вел с матерью долгие беседы, сопровождавшиеся смехом и шутками моих сестер. Но сие господина Дикштейна не смущало. «Эх, молодежь, молодежь, ведь я вам зла не желаю», – говорил он.

Со стороны моей матери раз-другой делались попытки устроить мою жизнь путем богатой женитьбы, но я раз и навсегда ответил, что, несмотря на всю мою неустроенность, я собой не торгую.

Жизнь шла своим чередом, в родительском доме всегда было довольно весело, собиралась молодежь. Иногда я принимал участие в этих собраниях, чаще они казались мне пустыми и неинтересными, я чувствовал себя намного старше остальных. Одним словом, я продолжал искать чего-то и бунтовать. К тому времени я начал пописывать, влечение к этому у меня было давно. Помню, лет в 18 я накатал за один вечер новеллу «Первый нокаут», которую, к моему удивлению, тут же напечатала «Спортивная газета». Я обрадовался, удивился, и даже не пошел за гонораром. Мне казалось странным, как можно получать деньги за труд, который тебе приятен.

Среди девушек, посещавших наш дом, была подруга моей самой младшей сестры Хельки, Полетта Штикгольд. Это была высокая блондинка, молчаливая и спокойная. Мало-помалу мы стали всё чаще встречаться, и ко всеобщему удивлению, поженились.

Надо прямо сказать, что ее родители были далеко не в восхищении от этого брака. С материальной точки зрения я котировался весьма низко. Кроме того, старшая сестра Полетты была возмущена, что ее сестренка выскочила замуж первой, да еще так безрассудно. Поженившись, мы поселились на даче у дяди моей жены, благо зимой она пустовала. Я не работал, а Полетта работала у отца на трикотажной фабрике, зарабатывая всего лишь 80 злотых в месяц. Одним словом, было не очень весело, но я и Полетта меньше всего обращали внимание на это. Наша любовь и привязанность не зависели от материальных условий. Я изо всех сил старался найти работу, какой-нибудь заработок. Иногда мне это удавалось, но ничего постоянного не было. К тому же я решил, что пора моей дочери Суламифи жить вместе с нами. Отношения между Полеттой и Суламифью сложились исключительно хорошо. Полетта смотрела за ней, пожалуй, лучше, чем иная родная мать.

Между тем мать моя, всегда помогавшая отцу в его нелегкой работе экспедитора, начала хворать, и я все регулярнее начал помогать отцу. Трудно еще было с квартирой, потому что жилье в новостройках стоило очень дорого, до 60 злотых за одну комнату. Но однажды нам повезло, и мы сняли квартиру на пятом этаже на площади Железной Брамы, недалеко от Саксонского сада. Мы были очень довольны, и казалось, жизнь наша начинает входить в колею.

Но это счастье длилось очень недолго.

  1. Варшава под бомбами

В Европе становилось все тревожнее и опаснее. Бесноватый ефрейтор с усиками бешено лаял с трибуны. В Польше была проведена частичная мобилизация, и армия уже в течение нескольких месяцев стояла вдоль границы с Германией. В это лето 1939 года мать моя, а твоя бабушка серьезно занемогла – сердце. В родительской квартире пахло лекарствами, а потом мы вывезли маму на дачу под Варшаву.

К тому времени все мои сестры, а твои тетушки уже были замужние, правда, еще без потомства.

Несмотря на то, что я читал прессу, трудно было нам всем разобраться в той закулисной политической игре, которая велась где-то там, в верхах.

И так до того памятного 1 сентября 1939 года, когда над Варшавой появился первый немецкий самолет.

Дальше все покатилось с быстротой киноленты.

Едва мы успели привезти с дачи мать, как начались воздушные бомбардировки Варшавы.

Не трудно было немцам воевать с Польшей, которая по старой традиции строила свою армию на кавалерии. На парадах все эти уланы с флажками на пиках выглядели весьма красочно, но танки трудно рубить саблями. Вскоре Варшава была окружена, и я с Полеттой решили уйти из города.

К утру мы очутились километрах в тридцати от Варшавы, в местечке Кагушин. У сожженных домов лежали трупы жителей местечка. Единственным уцелевшим зданием был костел, стоявший в стороне.

Мы пошли дальше и тут же за местечком наткнулись на немецкий патруль. Нас обыскали. «Юде?» – спросил у меня верзила солдат с прыщеватой звериной мордой. «Да», – ответил я ему. «Сейчас пойдешь под пулеметы!» – сказал он мне.

Я придвинулся к нему поближе. Полетта сказала мне потом, что она сразу же поняла мое намерение. Я решил сорвать с пояса у немца гранату и вместе с ним отправиться в лучший мир.

Однако нас повели не под пулеметы, а в сторону костела, битком до отказа набитого людьми. Здесь были и евреи со свитками Торы, и ксендз, короче, все уцелевшие жители Кагушина плюс тысяча беженцев. Несмотря на высоту костела, дышать было все труднее. Немецкие офицеры, взобравшись на хоры, крутили киноаппарат, чтобы послать первые кадры в «фатерлянд». По пути из Варшавы я и Полетта натолкнулись на железнодорожный состав с экспортной тушенкой. Мы захватили с собой несколько банок и теперь разделили их между стоявшими рядом.

Никто из находившихся в костеле не знал, что, собственно, произойдет с нами дальше. Одни говорили, что костел подожгут, другие еще что-либо. Так прошла ночь, и к утру мы убедились, что немецкого караула нет и в помине. Выломав двери костела, люди рассыпались кто куда. Помню, это было воскресенье. Многие крестьяне из окрестных деревень пришли в местечко, и, о диво, на руинах домов тут же началась торговая жизнь. Кто-то продавал сигареты, кто-то еще что-то.

Между тем среди собравшихся прошел слух, что приближаются русские войска. Об этом сообщил нам какой-то возчик. Я было не поверил, но он протянул мне пачку корешков нежинской фабрики и сказал: «Кто хочет к Советам, идите в сторону Буга».

Но Варшава всё еще не была взята, и мы с Полеттой решили пробыть некоторое время в деревне. Мы отошли километров на 10 от Кагушина и поселились в сарае у одного из крестьян. Изредка в деревне появлялись немецкие кавалеристы, а в остальном все было тихо, как будто войны и не было.

Дней через 10 мы узнали, что Варшава сдалась, и мы решили вернуться, чтобы узнать о судьбе своих родных и близких.

Пешком, временами подсаживаясь на подводу, мы к утру прибыли в Варшаву, а вернее на правый берег Вислы, в Прагу. Издалека казалось, что город цел и невредим, но вскоре нашим глазам открылась горестная картина разрушения. Следовало, пожалуй, удивляться, что еще что-то уцелело. Ведь немцы более трех недель бомбили город ежедневно и обстреливали артиллерийскими снарядами. По-видимому, разрушение города старыми видами оружия требует определенного времени. На перекрестке одной из улиц мы распрощались, Полетта поспешила к своим родителям, а я направился на Францисканскую-30. С замирающим сердцем подошел я к этому дому, который один лишь остался цел в этой части улицы. У ворот я встретил соседа, который сообщил мне, что все целы и невредимы. Я поднялся на третий этаж, и вот я уже обнимаю плачущую мать.

Потом я пошел на свою квартиру, где все тоже было цело, и даже получил хлебные карточки. Уж так заведено, что пока теплится жизнь, надо питаться. На улицах полно немецких солдат. С видом победителей они расхаживают по городу, что-то покупают, а кое-где берут и так. Везде полным-полно уличных продавцов, торгующих чем попало. Люди куда-то спешат, и весь город похож на потревоженный муравейник. Через несколько дней утром я захожу к родителям, где меня застает облава, евреев гонят на работу – тушить горящий кокс. Мы шагаем почти через весь город, кое-где нас встречают насмешками. Наша колонна – радость для антисемитов. Много евреев, особенно молодежь, уходит тогда к Бугу, к Советам. Мои родители и слушать не хотят о таком варианте.

«Куда ехать, чего ехать, что мы, немцев не видали в той войне», – говорит мой отец.

На семейном совете принято решение – мне и шуринам уходить, ведь женщин, детей и стариков никто трогать не будет.

Десятки подвод, а вместе с ними и мы, тянутся на восток. Дня через два мы поздней ночью достигаем демаркационной линии, и я увидел первого советского командира. Как свободно владеющий русским, беседу веду я. Командир интересуется нашими профессиями, а потом говорит: «Идите вон туда к станции, утром будет поезд в сторону Белостока». Поезд состоит из товарных вагонов, но мы не обижаемся. Вообще, вся эта шумная, преимущественно молодежная толпа производит впечатление шумной экскурсии. Никто из нас не предполагал, что впереди долгий путь скитаний.

  1. Временная жизнь

Вот мы и в Белостоке, городе, полном беженцев, красноармейцев и еще каких-то неопределенного вида людей. Бойко идет торговля, особенно часами. Часть товаров поступает из Варшавы. По-видимому, многие посвятили себя этому делу. Спустя несколько дней мы уезжаем в Барановичи. Как-никак, наша семья прожила там лет 5-6, все нас знают, уже в течение многих лет экспедиционная контора отца обслуживает барановичских купцов.

Я поселился у своего двоюродного брата Соломона Цейтлина. Вернее не у него, а вместе с ним у его хозяйки Мирль Наркунской. Это бойкая дамочка, у которой любая работа спорится, замужем за Наркунским. Он, грузный мужчина, припадающий на правую ногу, торгует скотом и слушается во всем свою жену. Мой двоюродный брат Соломон уже давно живет в Барановичах и работает секретарем Общества купцов. Он старый холостяк, и злые языки поговаривают, что в этом виновата его хозяйка Мирль. Во всяком случае, смотрит она за ним хорошо, и он у нее на полном пансионе.

Соломон живет в восторженном угаре. Он всегда слушал по радио Москву и придерживался левых взглядов. Теперь, когда сама Советская власть пришла к нему в Барановичи, чего же больше? Один из его друзей, без пяти минут адвокат, некий Садовский принимает горячее участие в организации местной рабочей гвардии, нечто вроде временной милиции. Он предлагает и мне вступить в ее ряды. Оружия у нас нет, но есть красные нарукавные повязки, и мы усердно выполняем всякие мелкие поручения – уличный порядок и другие местные дела.

В Барановичах тоже полно беженцев и слухов, всевозможных и разных. Из рядов рабочей гвардии меня вскоре отправляют в распоряжение формирующейся железнодорожной милиции. Я получаю наган, удостоверение инспектора АХО, и приступаю к исполнению своих обязанностей.

Начальник доротдела, капитан или майор милиции Дорофеев, показывает мне на сундук с польскими злотыми и говорит: «Это все надо израсходовать, давай, покупай!» И я начинаю покупать дома с обстановкой, мотоциклы и уже не помню, что еще. Моей работой все довольны, и я получаю повышение – становлюсь старшим инспектором. В общем, меня ожидала блестящая милицейская карьера, если бы не анкета, которую я заполнил со всей наивностью и правдивостью. Меня, конечно, освобождают от работы.

К тому времени ко мне в Барановичи приезжают Полетта и Суламифь, и мы снимаем комнату, фактически это бывший небольшой магазинчик. Кроме нас занимает место на койке мой бывший родственник, муж Марылиной сестры. Аккуратный господин, который, несмотря ни на что, продолжает со всей серьезностью и аккуратностью класть брюки под тюфяк.

Приехала также моя старшая сестра Лотка, она с мужем живет в Лиде, где ее супруг работает на обувной фабрике. Еще один мой шурин Игнаций работает бухгалтером в столовой. Второй шурин, муж Мани, уже не помню где. Одним словом, все как-то устроены, хотя все это носит какой-то временный характер. Мы переписываемся с Варшавой. Сначала письма не внушают особой тревоги, но затем становятся все более унылыми. Я и Полетта посылаем своим родителям продуктовые посылки.

Между тем в Барановичах проводится паспортизация, и все просившие право временного убежища ночью вывозятся куда-то на восток. Увозят и Игнация, моего шурина. Муж Мани был где-то в командировке и поэтому уцелел.

Как это ни странно, из Варшавы приходит человек с письмом от родителей Игнаца с просьбой, чтобы он вернулся в Варшаву. Но Игнац уже давно где-то на востоке. И поэтому с посланцем уходит муж Мани.

Я еще до сих пор не могу понять, какую же хитрую политику вели немцы по отношению к евреям, если родители Игнаца могли прислать такое письмо где-то в конце 1940 года.

Я и Полетта получаем советские паспорта, правда, с оговоркой, что они действительны только в пределах Западной Белоруссии. Но паспорта это одно, а зарабатывать на жизнь необходимо, и я устраиваюсь бухгалтером на лесопункте, расположенном в доме какого-то помещика.

Кругом запущенный сад и дом, в зале которого по воскресеньям пляшут деревенские парни и девчата. Я учитываю ежедневную вырубку. О бухгалтерии у меня нет никакого понятия. Кое-что мне объяснил мой начальник в Барановичах, в остальном руководствуюсь чутьем и логикой. Хотя я получаю немного, но нам хватает. Ведь продукты здесь в деревне дешевые. Я иногда думаю о том, что было бы, если бы помещик увидел, что творится в его доме. «Хамы» танцуют, проживает в комнатах «жид». Жить здесь летом одна благодать, работы немного, и я не спеша веду свои записи. До того дня, пока вдруг не открылась дверь, и какой-то товарищ спросил: «Где директор?» Я ответил, что понятия не имею. Вот и весь наш разговор. Однако этого было достаточно, чтобы не понравиться высокому гостю. Оказалось, что это был секретарь райкома… Меня освобождают от занимаемой должности. Я сажусь за стол и пишу письмо на имя Сталина. Я действительно не понимал, чем я не угодил тогда начальству. Через некоторое время меня вызывают к прокурору по вопросу моей жалобы. Но к этому времени мы уже переехали в Городище, где я устраиваюсь главным бухгалтером Райпромкомбината, а Полетта поступает на работу в Госбанк. Моя дочь Суламифь живет в Барановичах и учится на профессионально-технических курсах.

В начале июня 1941 года меня направили на курсы повышения квалификации в Минск. Я попрощался с Суламифью, махнул рукой Полетте, окна Госбанка выходили на площадь, где останавливались машины, и укатил.

Разве я предполагал, что никогда больше их не увижу?

Окончание следует

Опубликовано 05.04.2018  19:36

ДНЕВНИК ХАИМА КАБАКА (2)

Продолжение. Начало здесь

  1. Приплыли

Наконец наш пароход заходит в порт Бейрута. Амфитеатром поднимаются вверх белые строения города и стройные кипарисы. Еще одна ночь – и мы будем в Хайфе. Нам привозят булки и прочую снедь, которой мы отдаем должное. Вечером снимаемся с якоря. Еще далеко до рассвета, а мы уже находимся на палубе, чтобы поскорее увидеть землю обетованную. В голубой рассветной дымке виднеется мыс Рис-Эль Накура, где-то направо находится самое северное поселение Метула.

Еще несколько часов и мы бросаем якорь на рейде Хайфы. Смуглые арабы на лодочках, гортанные крики. Обмениваем булки на апельсины. Как-никак, в Варшаве их ели по четвертинке, а тут съедаем сразу штук по десять сочных больших апельсинов.

Нас погружают на лодки и везут в карантин, палаточный городок, обнесенный колючей проволокой. Здесь мы должны прожить, кажется, десять дней. С той стороны проволоки появляются посетители, кое-кто встречает родственников, остальные просто пришли поглядеть на новичков. Мы жадно расспрашиваем о многом. Но в ответ довольно вялые высказывания вроде: «Ничего, живем…» или «Скоро увидите».

Я очень удивлен, как можно быть такими пассивными, проживая на этой земле. Но не унываю, пою и пляшу вместе с остальными. Песни здесь можно услышать на разных языках и разного содержания.

Беременность Марыли уже очень заметна, но, я по правде сказать, мало об этом думаю. Что может думать о будущем ребенке девятнадцатилетний парень, у которого голова забита всем, чем только хочешь, кроме мысли об отцовстве. Я ни на минуту не задумываюсь над вопросом, как мы станем жить. У меня пара молодых здоровых рук, и я считаю, что этого вполне достаточно.

Мы считаем дни до конца карантина.

Вот распахнулись ворота, и нас ведут в город. По дороге, возле одной из строек встречаю одного шомера из старших, прибывших сюда ранее. Он здоровается со мной, расспрашивает о Варшаве, и, кивнув в сторону Марыли, говорит: «А вот этого не следовало делать». Он явно намекает на округлившуюся фигуру Марыли. Я ничего не отвечаю, но в какой-то степени начинаю думать о сложностях. Однако ненадолго, нас приводят в какой-то дом, кормят и даже выдают несколько монет на мелкие расходы.

Мы пока что отдыхаем, бродим по узким улочкам, населенных в основном арабами. Евреи живут в новых районах, построенных в предгорьях горы Кармель. Это однотипные дома из бетона, побеленные, с плоскими крышами, с чахлыми садиками. Внизу, правее центральной части города расположена немецкая колония. Добротные дома и заборы, судя по всему, колонисты живут зажиточно. Там же в колонии и дом губернатора, перед которым, печатая шаг, ходит английский солдат в колониальном шлеме, цвета хаки.

Но прогулки прогулками, а ведь надо как-то устраиваться. И вот нас человек двадцать, собравшись вместе, основывают кибуц для будущего совместного поселения на землях «Керен-кайемет» Национального фонда.

Живем мы в круглых больших, слегка рваных палатках, оставшихся от английских частей времен Первой мировой войны. Палатки наши расположены на склоне горы Кармель, внизу голубое Средиземное море, и свежий бриз, и молодой аппетит. Нас примерно 16 парней и 4 девушки, не блещущие кулинарными способностями. Меня почему-то избирают экономом кибуца, и мне приходится думать, чем кормить товарищей. Денег у нас мало, потому что работают только три-четыре человека по разнарядке биржи. Работаем мы чернорабочими то в порту, то на стройке, в общем, где попало. Деньги поступают в нашу общую кассу, и уже я должен прикидывать, как всех кормить. Меню, конечно, не сложное. На завтрак салат из помидор, политый постным маслом и два куска хлеба с кусочком халвы, да стакан какао без молока. В обед самодельный суп, а вечером опять кусок хлеба и какао. В общем, не жирно, и мы всегда хотим есть. Однако мы не унываем, танцуем допоздна и укладываемся спать. Ночью здорово донимают земляные блохи, и мы усердно чешемся пятерней, а то и двумя руками.

Приближается праздник Пасхи, и к нам являются два бородатых почтенных еврея с вопросом: «Неужели вы думаете кушать в Пасху хлеб?» Я, как эконом, отвечаю, что мы с удовольствием станем кушать мацу, если мы сможем купить ее на те же деньги, во что нам обходится хлеб. Бородатые заверяют нас, что они согласны помочь нам, лишь бы мы не брали грех на свои души. Мы прощаемся и начинаем ожидать мацу, а ее и близко не видно. Наши ребята демонстративно возят на ослике буханки хлеба через весь город. Ни один из набожных евреев не говорит ничего. И мы в земле обетованной вовсю едим «хамец» всю неделю Пасхи.

Между тем для Марыли наступило время родов. Рожала она в больнице Святого Луки. Условия были великолепные – отдельная комната, заботливые сестры-монашки и абсолютная тишина. Единственным вознаграждением за их заботы, были беседы, которые они вели с Марылей, и Библия, которую, чтобы не обидеть монашек, пришлось взять с собой. Не помню, сколько времени Марыля там пролежала, но вот мы уже опять в своих палатках.

Итак, я стал счастливым отцом семейства, не имеющим ни гроша, ни имущества за душой. Помню, однажды нам понадобилось зачем-то в город, и я погрузил Марылю на ослика, дал ей в руки младенца, а сам вел ослика. Какой-то встречный, увидев нас, усмехнулся и сказал: «Святое семейство». Это было, как говорится, не в бровь, а в глаз. Действительно, были мы тогда бессребреники, и ничего нам не требовалось и не нужно было.

А дела нашей коммуны шли неважно, работали только двое из двадцати членов, и надо было шевелить мозгами. Тем более, что никто о нас не думал. Теперь я понял, что означали слова: «Сами увидите», которыми нас встретили во время карантина. Итак, было принято решение направить разведчиков в разные концы, искать работу. Денег для таких поездок у нас, конечно, не было, и я пустился пешком по шоссе Хайфа–Назарет. За первый день я добрался до первого своего постоя в одну из коммун. По сложившейся традиции гостей кормили, чем бог послал, и предоставляли ночлег.

На следующий день я направился дальше. Я шел по Изреэльской долине, видел Эфраимские горы и деревушку Эйн-Дор, куда Саул ездил к гадалке перед битвой с филистимлянами. Одним словом, кругом сплошная Библия. Впереди гора Тавор, круглая, словно женская грудь. К вечеру, изрядно уставший, пришел я в колонию Кфар-Тавор, или, как звали ее арабы, Мееха. Колония была старая, состояла из двух улиц.

Побеседовав со старейшинами, я договорился, что наш кибуц переезжает на жительство в Кфар-Тавор и принимает на себя обработку плантации табака. И вот мы приехали со своими палатками, поставили их возле здания школы и начали работать. Наши «братья»-колонисты не собирались кормить нас даром, и нам пришлось трудиться с раннего утра до позднего вечера.

Табак в тот год выдался удачный, и наши хозяева-колонисты продали урожай фирме «Масперо», которая организовала упаковку табака в тюки. Не помню теперь, какие причины вызвали мои расхождения с другими членами нашего кибуца, но наступил день, когда все разъехались кто куда, а я с Марылей и дочерью Суламифью остался в своей палатке. Жили мы на заработки, которые перепадали мне от хозяев-колонистов. Одним словом, батрачил. Закупил я как-то в Тивериаде детали разобранного жестяного барака и сколотил себе нечто вроде домика, правда, с земляным полом. Обзавелся я и козой, которая принесла мне козленка.

Одним словом, стал я типичным безземельным батраком. Помню, приехал однажды в Палестину в качестве туриста далекий наш родственник, вызвал меня на свидание в Тель-Авив. Там передал мне приветы и 10 долларов, присланных матерью. За эти деньги я купил старый «Форд» и, научившись водить, стал шофером. Однако машина моя была в таком состоянии, что редко находились пассажиры, и я вскоре стал водить автобус у одного хозяина. Автобус этот курсировал между Хайфой и Афулой. Жили мы в Афуле, и моей небольшой зарплаты хватало на скромную жизнь.

Еще до того как я стал шофером, я работал в Хайфе чернорабочим, а жили мы в домике, оставленном арабами, на горе Кармель. Дачное, можно сказать, место, не хватало только деньжат. Случайные заработки никак не обеспечивали какого-либо прожиточного минимума, и хотя мы были молодыми, это здорово надоедало.

Полагаю, что нашей основной ошибкой в то время было то, что мы не поступили в какой-нибудь кибуц-коммуну. Ведь в конце концов ни у меня, ни у Марыли никогда не было особых требований в отношении материальных благ, а я всегда мог жить в коллективе. Но, так или иначе, мы жили своей семьей и боролись с нуждой, как могли.

Но, если мы уже жили таким образом, надо было быть до конца последовательным, а это значило добиваться какой-то ссуды на покупку приличной автомашины или вступить в кооператив водителей. Но я никогда не относился к числу людей пронырливых, умеющих устраивать свои дела, а тем паче тогда, в возрасте 22-23 лет… Мы вернулись в Варшаву к моим родителям.

Теперь я считаю, что это была основная ошибка моей жизни. Жизнь человеческая слишком коротка, чтобы посвящать ее экспериментам. Надо раз и навсегда шагать по избранному пути.

  1. Блудный сын возвращается с Родины

После возвращения в Варшаву я очутился в странном положении. Сознавая всю неприятность сидения на шее у тяжело работающего отца, я был бессилен что-либо предпринять в условиях тогдашней Польши. Между тем мои взаимоотношения с Марылей стали заметно портиться. Это было вполне понятно, если учесть, что я по-настоящему ее никогда не любил… Кончилось это тем, что мы разошлись. Я и Суламифь остались у моих родителей, а Марыля устроилась сначала гувернанткой, а потом еще где-то, не помню теперь кем. Мы изредка встречались, но жизнь наша уже наладиться не могла, тем более при отсутствии материальной основы.

Между тем, поскольку я не отбывал воинскую повинность, меня призвали в армию, и я полтора года прослужил в 72-м пехотном полку в Радоме. Вполне понятно, что после уже имевшегося у меня жизненного опыта военная служба не была для меня трудной. Надоели только скука, однообразие и хамство, откровенно поощряемые в армии. Особенно тянулись последние месяцы службы. Но вот уже сброшен военный мундир, и я вернулся домой.

Первое время после прихода из армии я жадно поглощал прелести городской жизни. К тому же я получил работу в Варшавском отделе фирмы «Пепеге» акционерного общества, председателем которого состоял некто Самуил Гальперин, парень из Баранович, дальний наш родственник. Назначили меня кладовщиком в отделе плащей прорезиненных с окладом в 200 злотых. Сумма была изрядная, тем более, что Суламифь находилась у моей матери, да и я частенько там обедал.

Надо сказать, что угар городской жизни мне скоро надоел. Сказалось мое воспитание в «Гашомер Гацаир» и тоска по идеалу. Не раз мне мать намекала, что пора бы мне остепениться, жениться на богатой и начать новую, то есть благополучно мещанскую жизнь. Но вот этого-то я и не мог. Теперь мне казалось, что полуголодная жизнь в рваной палатке на горе Кармель во сто крат лучше, чем эта сытая жизнь с игрой в покер, насыщенная флиртом с напыщенными девицами мещанского образца. Одним словом, я оказался ни к городу, ни к селу. Это было моей основной ошибкой и слабостью. От мещанства самодовольного и сытого меня воротило, а врожденная ироничность не позволяла всецело посвятить себя одной цели. Однако я всё чаще начал думать о возвращении в Палестину.

Дело это было нелегкое, получить визу было почти невозможно, и я решил поехать туда на велосипеде. Такая мысль могла родиться в моей всегда склонной к удали головушке. К тому времени меня освободили от работы. Я получил несколько сот злотых, купил велосипед и отправился в путь.

  1. Исход-2

Я попрощался с родными и друзьями и покатил по шоссе Варшава–Радом. Дальнейший мой маршрут вел через Кельцы–Краков–Тешин, где я пересек чехословацкую границу. Можно с полной уверенностью сказать, что месяцы, проведенные в этой поездке, были счастливейшими в моей жизни. Было мне тогда около 30 лет. Я был молод, здоров и с удовольствием нажимал на педали своего велосипеда. Каждый день я проезжал новые незнакомые города и села, переходил границы, где все было ново и интересно. Из Чехословакии я поехал в Австрию, из Австрии в Югославию, а затем в Италию. Одним словом, это была туристская индивидуальная поездка без шума и гама, сопровождающих массовый туризм.

В Триесте я продал свой велосипед, в моем заграничном паспорте красовались туристская виза в Сирию и виза в Палестину. Такие визы в Варшаве я, конечно, никогда бы не получил. В Триесте я сел на пароход «Абация». На этом пароходе ехала группа молодежи из Америки и Канады. Разница состояла лишь в том, что у них были деньги, а у меня нет. Однако я не унывал и вместе со всеми до поздней ночи просиживал на верхней палубе. Погода стояла великолепная, на отсутствие аппетита я тогда не жаловался, а как и чем питался, и сам теперь не вспомню.

В одно прекрасное утро наша «Абация» прибыла в порт Яффа, где мне, как и можно было ожидать, запретили въезд, несмотря на наличие въездной визы. Уж больно подозрительным показался этот турист, багаж которого состоял из одной сумочки. Наша «Абация» направилась дальше в направлении Хайфы. Опять передо мной знакомая панорама и гора Кармель, где лет шесть тому назад стояли наши дырявые палатки.

В Хайфе я уже и не обращался к комиссии, проверявшей документы пассажиров. Все мои друзья по совместному путешествию сошли на берег, а я один остался на палубе, где у трапа караулил полицейский в форме цвета хаки.

С непринужденным видом человека, которого, собственно говоря, мало интересует вся эта Палестина, я направился к комиссару парохода и спросил: «Может быть, у вас имеется что-то вроде контрамарки, чтобы побывать на берегу, ведь пароход будет стоять до вечера, а мне бы хотелось осмотреть этот город».

К моему величайшему удивлению, он тут же протянул мне нечто вроде картонного билетика с надписью «Лендинг-карт». Я показал этот билетик полицейскому, он отсалютовал, и через несколько минут я очутился на берегу.

Продолжение следует

Опубликовано 04.04.2018  09:31

ДНЕВНИК ХАИМА КАБАКА (1)

Предисловие Инессы Ганкиной

Представляя вниманию читателей дневник моего отца, я не могу не задуматься об уникальном и типичном в человеческих судьбах. Будучи почти ровесником ХХ века (год рождения 1903), мой отец волею судьбы оказался свидетелем многих исторических событий. Он не был простым объектом истории; активная личностная позиция заставляла его не следовать по обычному жизненному пути, а активно участвовать в нелегких поисках собственных тропинок.

С высоты современных исторических оценок легко рассуждать о том, что было «хорошо» и «плохо» у людей довоенного поколения. Можно поражаться их наивности и доверчивости, непониманию людоедской сущности сталинизма и фашизма. Тем не менее, документ времени, написанный в 1966–1968 годах и обращенный к единственному оставляемому на земле родному человечку – десятилетней девочке – спустя более 50 лет со времени его создания видится как маленький, но важный камушек в истории еврейского народа.

Краткая биографическая справка

Кабак Хаим Файвелевич родился 28 декабря 1903 года в Варшаве, где окончил русскую гимназию. Путешествовал по довоенной Европе, жил в Палестине, во время Второй мировой войны находился в эвакуации в Средней Азии, после войны вернулся в Белоруссию, работал главным бухгалтером разных предприятий Минска, а также Белорусского театра оперы и балета, сотрудничал с периодическими изданиями «Неман», «Бярозка», «Вожык», «Советская отчизна». Автор романа «Единение» и сборника фельетонов «Справа № 1217». Умер 1 апреля 1968 года в Минске.

* * *

Дневник моего отца

Письмо длиною в жизнь

Дочери моей, Инночке

Минск, 22 сентября 1966 года

Совсем недавно болел я гриппом. Лежал в кровати и думал. Между прочим, и о том, что жизнь моя уже вся в прошлом, как-никак, а 63-ий годик. И тут, что ни говори, уже приходится о смерти самому себе напоминать. Не скажу, чтоб я ее боялся; конечно, веселого в этом деле мало, но, принимая во внимание неизбежное ее появление, постараюсь встретить ее с улыбкой.

А пока что задумал я описать тебе, доченька, свою жизнь. Само собой понятно, не день за днем, а основное. Может быть, пригодится тебе, хотя давно известно, что никто чужим опытом жить не хочет. И правильно, каждому охота всю горечь и сладость жизни самому испробовать, на свой лад и по-своему.

***

Поскольку так пришлось, что не видала ты никогда своих дедушку и бабушку (моих отца и мать), хочется мне познакомить тебя с ними и попутно о сестрах моих слов парочку сказать.

Отец мой, а твой дедушка родился в Новогрудке. Несладко, видимо, жилось ему там, так как его братья и сестры в свое время уехали в Америку, а отец мой очутился в Варшаве.

Там он и познакомился с бабушкой, которая работала портнихой в какой-то мастерской. Иногда она рассказывала нам о том, как ей и другим приходилось засиживаться до поздней ночи, чтобы вовремя изготовить платье для заказчицы. Тем не менее, молодость есть молодость, и как ни уставала она за работой, будущая твоя бабушка находила время для встреч со своим суженным, будущим дедушкой, и они вступили в брак.

В результате этого счастливого события наступил декабрь 1903 года, когда я, твой папа, и появился на свет божий.

Кроме меня родители мои обзавелись еще тремя дочерьми: Леей или Лоткой, Мерей или Марией, Ханой или Хелькой.

Семья была дружной, насколько это возможно, а вернее до тех пор, пока маленькие девочки не превратились в невест, каждая со своим характером и взглядами на жизнь.

По правде сказать, я сестер своих не видал годами, именно в тот период, когда они из девочек превращались в барышень. Причиной тому мой отъезд из отчего дома в 1921 году. Об этом необходимо рассказать подробно. Историю моих странствий я постараюсь изложить в виде новелл, из которых первую следует назвать…

  1. «Гашомер Гацаир»

В переводе на русский это значит «Юный страж», так именовалась еврейская бойскаутская организация, куда привел меня кто-то из гимназистов. В больших комнатах с бетонными полами выстраивались линейки, раздавались слова команды, маршировали звенья, пелись песни, велись беседы. Ничего удивительного, что я вскоре полностью посвятил всё свое свободное время скаутской работе. Не помню, сколько мне тогда было лет, по всей видимости, 15-16.

Начитавшись вволю Майн Рида, Фенимора Купера, Жюль Верна и иже с ними, я был горяч и отважен, как герои книг.

Рассказы о подвигах конных стражей еврейских колоний в Палестине нашли благодатную почву в моей душе. Как и все мальчишки, я мечтал о подвигах и борьбе. Причем я никогда не умел отдаваться чему-либо лишь частично. Надо полагать, что моя работа в скаутской организации отражалась весьма неблагополучно на моей учебе в гимназии. Но зато я преуспевал в «Гашомере» и вскоре стал командиром отряда «Хашмонаим». Хасмонеи были героями освободительной борьбы израильтян против греков.

Помню, как я заставил свою мать привезти из Баранович, куда она ездила на дачу, какие-то американские военные блузы цвета хаки, в которые я приодел свой отряд.

Дисциплина в нашем отряде и выправка были безупречными, и отряду «Хашмонаим» всегда поручалось несение караульной службы во время всякого рода торжественных заседаний и шествий.

Мальчишки в моем отряде были от меня без ума. Запомнилась мне частушка, которую пели ребята в мою честь:

«Кто прекрасен без сомнений?

Это Кабачок – наш гений!»

Одним словом, я пропадал до поздней ночи в огромном «Пассаже Симонса», где помещалась наша организация.

Надо признать, что я был неистощим в изобретении всякого рода игр, походов, экскурсий и вполне заслуживал похвал, которые мне воздавали руководители варшавской организации «Гашомер Гацаир».

Ко мне полностью можно было отнести слова шуточной песенки о парне, который пропадает день и ночь в помещении организации, не обращая внимания на просьбы родителей побыть хоть немного с ними.

Не помню, как и когда я успевал учиться, но я все-таки добрался до восьмого класса гимназии, и тогда, вполне понятно, начались в родительском доме беседы о моем будущем. Как и во всех еврейских домах среднего достатка, идеалом для родителей было видеть своего сына врачом или адвокатом. Об этом в свое время написал веселую комедию Шолом-Алейхем. Только теперь мне понятно, сколь болезненно перенесли родители мой отказ окончить гимназию и пойти учиться в университет. Дело это было далеко не легким, но мой отец был готов на любые жертвы, вплоть до посылки меня за границу, лишь бы я согласился. Запомнилась мне одна фраза, которую произнес мой батя после очередного спора со мной: «Эх, был бы у меня такой отец, как у тебя, знал бы я, как жизнь свою устраивать». Однако я твердо стоял на своем, утверждая, что: «Доктора – шарлатаны, а адвокаты – просто мошенники».

Так прямолинейно, с плеча, я разрешал все проблемы.

Между тем время шло, и я решил, что пора переходить от слов к делу и приложить руку к постройке национального убежища в Палестине, которая в то время находилась под управлением англичан.

Полагаю, что иллюстрацией к тому, каким я был в то время, послужит описание драки на берегу Вислы.

Не помню, было ли это весной или осенью, но день был очень хороший, и на берегу реки дышалось спокойно и тихо. Мы шли втроем, все в полной бойскаутской форме – широкополые шляпы, короткие до колен шорты и т.п. Уже издалека я заметил идущих нам на встречу польских гарцеров (так называли в Польше скаутов).

Я сразу понял, что эта встреча даром не пройдет. Поравнявшись с нами, один из скаутов сильно толкнул меня плечом. Я остановился. Не мог же я не реагировать на явную провокацию. Спустя минуту я уже боролся с толкнувшим меня гарцером. Причем заранее было договорено, что деремся мы один на один. Однако, очутившись подо мной на земле, гарцер завопил: «Снимите с меня этого жида!!!». В драку вмешались его друзья, к которым вскоре присоединилась целая орава учеников из близлежащей школы. Но мы не подкачали. Вполне понятно, что нам досталось, уж больно много их было. Помню, я дрался и глотал слезы. Плакал я не оттого, что получал удары, а от негодования и отсутствия рыцарской чести у наших противников. Домой я, конечно, вернулся в синяках, а история о нашей драке долго еще служила предметом разговоров в других отрядах.

Итак, я, как уже было сказано, решил, что мне пора собираться в Палестину. Не трудно представить себе, сколько слез пролила моя мать, узнав о моих намерениях. Ей всегда казалось, что едут туда какие-то особые люди. И вдруг ее единственный сын, оставив отчий кров, подастся неизвестно куда и зачем.

Отец, тот просто перестал со мной разговаривать, раз и навсегда махнув на меня рукой. Но мать есть мать, и она еще пыталась переубедить меня, уговаривая продолжить учебу, получить специальность, и потом уже куда-то уезжать. Однако тогдашние свои взгляды на дальнейшую учебу я уже высказал несколько раньше.

Я отправился на сельскохозяйственную ферму для получения трудовых навыков. Моя мать была рада, что эта ферма находится невдалеке от Варшавы, и ее сын хотя бы раз в неделю приезжает на побывку домой, где с волчьим аппетитом уничтожает вкусные домашние яства.

Ферма наша вела довольно примитивное хозяйство, но научиться пахать, косить, сгребать сено было можно. Жили мы в нескольких деревянных домиках, обедали в не очень чистой столовой избе. Короче говоря, сталкивались с жизненной прозой, мозолями, соленым потом и прочими прелестями. Ныть не полагалось, а наоборот, нужно было делать вид, что всё нипочем и наплевать…

Я, конечно, не отставал от других, ведь всё это делалось для блага будущей еврейской отчизны, которую мы должны были построить там – в далекой и знойной Палестине.

Было нас на ферме человек двадцать пять – парни и девушки. Вполне понятно, что должны были образоваться какие-то симпатизирующие друг другу парочки. Ведь нам было лет по 18.

  1. Марыля

Марыля была «шомерет», то есть членом организации «Гашомер Гацаир». Невысокого роста, со следами оспинок на лице, такой она была, и я и тогда не считал ее красивой. Сначала мы были просто знакомы, а потом это знакомство приняло другой оборот. Уже позже, анализируя наши взаимоотношения, я понял, что в моих чувствах к этой девушке преобладала жалость, двоюродная сестра любви. К тому же по тогдашним моим взглядам внешность не могла ни в коей мере влиять на взаимоотношения парней и девушек.

Кто его знает, когда и где я поцеловал Марылю впервые, но факт, что это произошло. Время наших встреч целиком и полностью уходило на долгие беседы о разных проблемах. Ведь мы, несмотря на наш юный возраст, должны были, как нам тогда казалось, всё оценить и всё понять.

На ферму мы поехали вместе и наши взаимоотношения, понятно, не могли долго оставаться тайной. Вечерами после работы, переодевшись в свежую выстиранную рубаху, я выходил в колосящееся поле, где мы до поздней ночи гуляли с Марылей.

О чем только мы не беседовали в перерывах между объятиями и поцелуями, кстати, дальше этого мы не шли.

На ферме мы пробыли, кажется, с полгода. Конечно, за такой короткий срок мы могли лишь получить кое-какие практические агрономические знания и приобрести трудовые навыки. Однако мне тогда казалось, что я кошу как заправский косарь и пашу как потомственный пахарь.

Почти каждую неделю я бывал у начальства в нашей организации, чтобы узнать, скоро ли мы получим визу на въезд в Палестину. Ответы, которые я получал, были весьма неутешительными. Правительство Великобритании не торопилось выдавать разрешения на въезд в Палестину, хотя в знаменитой декларации лорда Бальфура было черным по белому зафиксировано, что Англия будет содействовать созданию еврейского национального очага в Палестине. В то время я еще не знал, что в нашем мире многие декларации и официальные заявления ничего не стоят.

Однако я считал, что желание или нежелание Англии для меня не закон. Ведь в 18 лет мало что кажется невозможным, в этом и таится вся прелесть молодости. К тому же я в то время был горяч и нетерпелив, как молодой застоявшийся конь. Здоровье у меня было великолепное. Заграничные паспорта мы не взяли и решили двинуться в путь нелегально… Лишь теперь я понимаю, сколько слез пришлось пролить в ночной тиши моей матери, когда ее сумасбродный сын пустился в далекий путь без документов и разрешений.

Помню, с каким любопытством глазели пассажиры на выстроившийся на перроне отряд скаутов. Я держался строго, как и подобает командиру. Крикнув на прощание Арону Сутину, моему заместителю: «Береги отряд!» – я вскочил на подножку вагона.

Итак, я и Марыля отправились в первое свое путешествие в неведомую влекущую даль.

  1. Долгая дорога в Палестину

Польско-румынскую границу мы переходим ночью. Вел нас какой-то контрабандист – проводник, которому было ровным счетом наплевать, зачем и куда мы направляемся. Перебравшись через реку вброд, мы очутились в большом гуцульском селе. И вот, когда наступил час расплачиваться с нашим проводником, я с ужасом обнаружил, что банкнота в десять долларов, которую дала мне мать, куда-то запропастилась. Лишь потом я понял, что я потерял деньги там, на берегу, снимая второпях свои высокие шнурованные ботинки, в одном из которых лежала завернутая в бумажку банкнота.

Нетрудно себе представить, что нам пришлось выслушать от разъяренного проводника. Он, наверное, считал, что я его просто-напросто обманул. Но вести нас обратно в Польшу он не намеревался, и вскоре мы очутились в Черновцах и поселились у какой-то бедной еврейской женщины.

Ночевали мы в продолговатой комнатке, наподобие передней, на каких-то импровизированных кроватях. Однако постель была чистая, и вообще, много ли надо людям в 18 лет. Принял горизонтальное положение и сразу заснул.

Теперь только я понимаю, как странно выглядели я и Марыля в глазах нашей хозяйки. Она так и не могла понять, кто же мы? Брат и сестра, муж и жена? Так и не знаю, как она решила для себя этот волнующий вопрос.

Я, конечно, написал письмо матери, и она прислала немного денег. Затем в Черновцы по проторенному мною пути приехали еще два парня из Варшавы. Одним словом, нашего полку прибыло, и нам стало веселее. На военном нашем совете мы приняли решение двигаться дальше, ближе к цели и к Черному морю.

И однажды утром мы очутились в Галаце – большом портовом городе на берегу Дуная. Помню, с каким волнением мы глядели на морские суда, уходившие вниз по течению в Черное море и дальше. В наших планах, которые мы разрабатывали ежедневно, мы планировали и проникновение на суда под видом грузчиков и тому подобное. Все это, однако, оставалось в сфере мечты, а надо было зарабатывать на хлеб. Вскоре я устроился на работу на большой лесопильный завод, расположенный на берегу Дуная.

Воображаю, с каким удивлением, глядели рослые буковинские парни на меня, самого молодого и маленького. Пристроив на своем плече нечто наподобие седла из тряпок, я таскал доски к штабелям. Помню, как с непривычки ныли плечи и подкашивались ноги, но я, стиснув зубы, работал не хуже других. Зато как приятно было, накинув на плечи пиджак с независимым видом заправского рабочего, возвращаться на квартиру и садиться за стол.

Не помню теперь, каким образом, но меня перевели на работу в ночное время, грузить и отвозить опилки, неустанной струей падавшие в подвальное помещение. Тогда я познакомился с «прелестями» ночной смены, и с тех пор с большим уважением отношусь к людям, возвращающимся с работы утром. Утомительная это штука – работать ночью, когда человеку положено спать.

Итак, мы сидели в Галаце, и все раздумывали – как быть ? В это время нам стало известно, что в Букареште всё еще сидит консул «самостийной Украины» и за соответствующую мзду выдает паспорта с трезубцем на обложке. Это был 1921 год, и когда мы, в качестве беженцев из России, прибыли в Константинополь, там еще на рейде стояло много пароходов, доставивших в Стамбул врангелевские войска.

Некоторое время я прожил в ночлежке, заполненной беженцами и вояками из России. Меня, молодого парня, устремленного к одной-единственной цели – добраться до Палестины – все эти обломки не интересовали. Плохо было лишь то, что в ночлежке проживал миллион клопов, поедом евших свои жертвы. Однако в ночлежке я, по-видимому, пробыл не очень долго.

Здесь, в Константинополе, мы, видимо, как и все беженцы-евреи, были взяты на иждивение обществом «Джойнт». Это была филантропическая организация, созданная во время Первой мировой войны. Однажды нас пригласили на беседу. Выхоленный, хорошо одетый мужчина убеждал нас, что лучше поехать в Америку. Вполне понятно, что мы с возмущением отвергли это предложение, и нас отправили в Султан-Бейлик.

Султан-Бейлик находился на азиатском берегу Босфора, примерно в 25 километрах от Стамбула. Расположенная среди великолепных дубовых лесов, это была земля, закупленная в свое время еврейской организацией, которая занималась расселением евреев и приобщением их к земледельческому труду.

К моменту нашего прибытия туда там проживало всего лишь несколько семей, да и те собирались в путь, кто в Палестину, кто в Америку. И действительно, разве мыслимо поселить какие-нибудь 50-100 еврейских семей и велеть им жить без родного окружения, без тех невидимых уз и связей, которые всегда завязываются и существуют между человеком и обрабатываемой им землей. Не знаю, почему этого не могли понять все прожектеры – устроители всяческих еврейских колоний в разных странах мира.

Пусть бывшая «черта оседлости» в России и не была раем, но всё же там существовало еврейское местечко со своим бытом, нравами, моралью и специфическим колоритом. Человеку необходимо иметь кладбище, где лежат его предки.

Невдалеке от Султан-Бейлика находилось большое село Адамполь, заселенное потомками польских повстанцев, уехавших в свое время из России. Не знаю, живет ли там кто-либо из поляков теперь, хотя войны и восстания рассеяли немало поляков по белу свету. Кроме нескольких «коренных» семей, в Султан-Бейлике проживала большая группа, в основном беженцев из России, готовившихся к переезду в Палестину. Жили мы все большой коммуной, мужчины занимались изготовлением кирпича-сырца, а женщины хозяйничали на кухне. Жили довольно дружно. Среди всех я и Марыля были самыми молодыми.

Где-то там кто-то старался получить для нас разрешение на въезд в Палестину. Хотя англичане и провозгласили свою знаменитую декларацию о создании в Палестине национального дома для евреев, они явно не торопились и разрешения на въезд выдавали весьма скупо.

И вдруг нас вызывают в Стамбул и вручают «лессе-пассе» на въезд. По своей молодости и наивности я не понял, почему нас отправляют первыми. Дело в том, что Марыля забеременела, и в комитете решили поскорее отправить нас к месту назначения. Погрузили нас на товарно-пассажирское судно, выдали немного провианта и – счастливого плавания… Наш пароход плыл только ночью, днем он останавливался в портах, выгружая и принимая разнообразные грузы.

Так мы шли из Стамбула в Измир, затем побывали в Ларнаке, Родосе и еще во многих портах. Запасы свои мы очень скоро уничтожили и изрядно голодали, хотя капитан и выдавал нам каждое утро нечто вроде узенького и длинного батона.

В 19 лет на отсутствие аппетита не жалуются, да еще на море. Хорошо еще, что аллах посылал нам изредка добычу: то миногу из разбившихся при погрузке ящиков, то козу, которую приходилось прирезать, то еще что-нибудь в этом роде. Но и голод не мог лишить нас радости от сознания, что мы с каждым днем всё ближе и ближе к цели.

Продолжение следует

Каждый материал, появляющийся на сайте, требует вложения времени, чаще всего большого, и немалых усилий. Потому важно не оставаться пассивным читателем и не забывать об этом

 Опубликовано 02.04.2018  11:18

Маалотские встречи (2). Эти Шифман-Фридман

Закончив своё пребывание в гостеприимной квартире Семёна, взяв интервью у него и у его соседа, друга и почти ровесника Леонида, мы тепло попрощались с доблестными ветеранами и направились к дому, расположенному на той же улице. Нас ждала встреча с еще одним интереснейшим человеком – Эти. Она родная сестра жены Семёна, является профессиональной журналисткой. Кроме того, работала учительницей в школе. Сейчас ей исполнилось 93 года (кстати, 8 марта!), и находится на заслуженном отдыхе.

Сначалa Эти рассказала нам немного о своей семье. Её корни из полесского Петрикова.

Папу звали Фридман Борис Яковлевич, а маму – Эстер Мееровна. Одна из её сестёр живёт в Америке. Брат Эти Абрам Борисович погиб на войне.

Метапелет Анжела из Молдовы, работающая у неё круглосуточно, помогает нам ознакомиться с семейным фотоальбомом. У Эти 2 сына. Младший, Аркадий (в быту Алик), которому 67 лет, работает в аэропорту Бен-Гуриона, живет в известном многим районе Ганей Авив в Лоде, а старший, 70-летний Исаак, недавно вышедший на пенсию, – в больнице «Тель а-Шомер» (занимался вопросами обеспечения больных кровью). Он живёт в Ришон ле-Ционе.

Эти окончила журналистский факультет Белорусского государственного университета и стала профессиональной журналисткой. Накануне нашего визита она даже отыскала свой университетский диплом и показала его нам, хоть мы и не отдел кадров.

После завершения учёбы Эти работала по специальности; поначалу корректором, а затем самостоятельным литературным сотрудником в петриковской районной газете. Писала она и статьи для газеты «Гомельская праўда», их печатали, они пользовались большим интересом и уважением у читателей.

Эти писала на злободневные темы, описывала жизнь и труд простых белорусов. Несмотря на цензурные ограничения, она старалась донести до читателей свою точку зрения и свой личный взгляд на происходившее в СССР. С этой целью она ездила предварительно на заводы, фабрики, в колхозы и совхозы, говорила с людьми, вникала в их дела. Поскольку Эти хорошо знает белорусский язык, то она писала и на этом языке.

Также Эти писала и на еврейскую тему, разумеется, только тогда, когда это стало возможным. Это было ещё при жизни её отца и отца Семёна, мужа её сестры. Они все вместе поехали на кладбище и сфотографировали памятник погибшим евреям. Эти присутствовала на суде, осудившем полицаев за убийство мирных советских людей.

В Израиле Эти написала только одну статью, как бы суммировавшую её профессиональный и жизненный путь на «доисторической родине».

В еврейской школе Эти училась первые 4 года вплоть до её закрытия в конце 1930-х гг., а затем перешла учиться в обычную белорусскую советскую школу.

Отца Эти звали Берка Янкелевич, но его обычно называли, как водилось на русско-советский манер, Борисом Яковлевичем. Когда началась война, именно он настоял на эвакуации, и это спасло всю семью. Эвакуировалась семья Эти в Саратовскую область. Эти работала секретарём в тракторной бригаде. Семье Эти выделили домик-мазанку в районном центре Ровное. Потом отец ушёл в армию и воевал в Венгрии и Чехословакии. Во время службы в Венгрии был интересный эпизод: он оказался у одного винодела. Но в своей части ему не поверили. И он сказал: «Дайте мне офицерскую шинель, и я поеду туда, где я был». Когда он приехал, то его узнал сын хозяина. Ему налили целую бочку вина, которую он отвез в часть, где устроили застолье.

Затем отец вернулся с войны и работал в райпотребсоюзе, в магазине, где торговали скобяными изделиями. Борис Яковлевич был очень уважаемым человеком.

Далее – слово самой Эти:

«Расскажу о своей маме. Ей еще не было 18 лет, когда она работала у одной еврейки. Смотрела детей и помогала по хозяйству, а после вышла замуж за моего папу, и родился брат. Брата в армию не должны были призывать, но он пошел добровольцем… стал сапером и погиб, подорвался на мине. Я, работая в редакции, писала от руки (машинки пишущей там не было), принимала сообщения ТАСС, и всё это шло в газету. Меня направляли редактором в газету “Стеклозавод” в Гомель, но предлагали лишь однокомнатную квартиру. Муж не захотел, и мы тогда так и остались в Петрикове.

Я всю жизнь проработала в газете, и немножко в школе – учительницей младших классов. Заочно закончила педучилище. Жизнь моя очень интересная, я очень довольна, что прожила такую жизнь. Белорусский язык я и теперь знаю очень хорошо, а еврейский – тем более».

Метапелет Анжела: «Вы знаете еврейский?!»

А.Ш.: «Имеется в виду идиш»

Эти: «Их вейс алц…»

Анжела: «А, это вы меня ночью мучаете, а я не понимаю, что говорите» (смеемся).

А.Ш.: «Ред аф идиш!»

Эти: «Я еврейский знаю от и до. Четыре класса проучилась в еврейской школе, а потом ее закрыли и перешла в белорусскую. Еще о семье.

 Литаль и Ноам (ליטל ונועם)

 Справа на лево: Даник, Литалечка и Ноамчик

У меня 7 правнуков, из которых только одна девочка по имени Литаль (в переводе на русский «моя росинка»). Еще одного звать Ноам. Вот их фотографии.

Владик – сын Исаака, работает в иностранной фирме и объездил по работе много стран. А еще один внук Зив также имеет высшее образование и очень хорошо устроен.

 

 

Что касается литературного творчества, то я очень любила писать стихи. Темы разнообразные. Ряд стихов был напечатан в петриковской газете, другие у меня записаны от руки в тетради. И моя младшая сестра Мария Борисовна Гаврильчик, живущая в Америке, приезжавшая 2 года назад, часть забрала».

Анжела: «И жалеет, что не все».

Эти: «У сестры тоже получилось интересно. Ее муж погиб на войне. А сын мужа живет в Вильнюсе, а там висит целый список погибших. И он нашел среди них своего отца. Мама была еврейка, а отец русский.

Сестра уехала в Америку после меня, году в 1992-м. Жила в Бобруйске.  Я же со старшим сыном Исааком в Минске. Приехав в Израиль, мы поселились в Нес-Ционе. А потом у кого-то из Зарецких, живущих в Маалоте, был день рождения, нас пригласили. Но я не могла поехать, потому что лежала больная. А сам Зарецкий пользовался большим авторитетом у руководства города, его часто приглашали выступать. В местной газете «Новости Маалота» о нем не раз писали, были фотографии с мэром. Наш мэр очень хороший. Когда были выборы, некоторые старались его свалить, но народ не дозволил. И меня он знал хорошо. Бухбут его фамилия. Конечно, я голосовала за него (Ш. Бухбут – известный в Израиле мэр, многие годы был председателем органов местной власти, кстати, приезжал в Беларусь для «обмена опытом» – belisrael.info). Передвигаться уже тяжело, при необходимости врач и медсестра приходят домой, а всю работу делает метапелет, включая покупки. Она же сама ходит к врачу и рассказывает о моих болячках. Анжела из Молдовы, мы вместе уже 3 года. А до этого 6 лет была другая метепелет, также оттуда.

Я была ветераном партии, в которую вступила во время войны в 18 лет».

Мы: «Видим в тетради стихи, январь 1947 года».

Эти: «Еще раз повторю, что моя сестра говорила: “я так жалею, что не забрала все твои стихи”. Сестре 1 февраля исполнилось 80 лет. У нее двое детей. Старший сын Аркадий, второй Влад. А детей сына Исаака, моих правнуков, зовут Раз и Дов»

Далее рассматриваем фотографии. На одной сын Исаак с внучкой Литаль

Эти: «А это я и внук моей сестры. Мой внук со своим мальчиком. Где работает, толком не могу сказать».

Анжела: «Так толком и не говорят :)».

Эти: «Вот младший сын Исаака и Софии, у которого двойня, живет в Ришон ле-Ционе на съемной квартире рядом с родителями, которые помогают растить внуков. Ко мне они периодически приезжают.

 

Мой покойный муж из Турова. Фамилия Шифман. Родился в 1913 году, а умер 14 лет назад. Я не знала с какого года Миша, паспорт не просила, когда собирались пожениться, а он оказался старше меня на 12 лет. А потом спрашиваю: «А паспорт твой где?» – «Вот…» Тогда говорю: «Я в загс не пойду». Но была тетка, моего папы сестра. Она знала, где я спрятала паспорт, пошла и вытащила. Есть фото, где я с мужем.

Кстати, хочу сказать, что мой муж ездил в Туров, ему дали справку, что немцы их дом сожгли и никого не осталось, все погибли. У него было 3 сестры и 6 братьев. А отец моего мужа был в санатории. И тут война. «Давайте уедем!». Но отец был настолько религиозный, что сказал: «Никуда не поеду». И немцы их загнали в реку и расстреляли».

Семья Исаака на его 65-летие, 8 июня 2013. В центре Аркадий (Алик).

***

Дети Исаака и Софии:

Влад, 42 года, инженер-электронщик по проектированию в американской компании. Закончил Орт при “Таасия авирит”, а также известнейшую михлалу “Сингаловски”. Жена Илана из Киева, учительница в хинух меюхад (образовательная система для проблемных детей). Живут в Ашдоде. У них двое детей: Литаль, 15 лет и Ноам, 10 лет.

Зив, 36 лет, вторая степень по управлению бизнесом, работает начальником большого отдела в страховой компании “Клаль битуах”. Жена Шени в страховой компании “Феникс”. Их двойне Дору и Разу 8 мес.

Дети Аркадия и Бетти: Борис и  Саша.

В Маалоте побывали и встретились с ветеранами Арон Шустин, Бени Шапиро и Михаил Разумовский.

Подготовил к публикации Арон Шустин при участии Бени Шапиро.

Опубликовано 02.04.2018  01:29

Монолог Мартина Поллака

21.03.2018

«Евреям приказали мыть улицу руками – за их спинами стояли обычные люди и смеялись». Монолог человека, написавшего книгу об отце-нацисте

На прошлой неделе в Минске представили книгу писателя Мартина Поллака. CityDog.by встретился с австрийцем, который продвигает белорусскую литературу в Европе, и поговорил об истории, соседском зле и семьях нацистов. 

КТО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК

Мартин Поллак родился в 1944 году в Австрии. Учился славистике в Варшаве, в 1980-х работал корреспондентом журнала «Шпигель» по Восточной и Центральной Европе. Его книга про родного отца-эсесовца «Покойный в бункере. Повесть о моем отце» вызвала небывалый резонанс в Австрии.

В Минске вышла книга Мартина Поллака «Затушаваныя краявіды». «Гэта выданне будзіць сумленне і памяць, – пишут в аннотации. – Яно даводзіць, што ў нашай частцы Еўропы раскіданы тысячы безыменных магіл (і Курапаты, пра якія неаднаразова піша аўтар, – гэта толькі кропля ў вялізным моры), дзе ляжаць людзі, памяць пра якіх была свядома сцёрта пануючымі тут рэжымамі. Гэта славенскія нацыяналісты, харвацкія ўсташы, украінскія партызаны, беларускія інтэлігенты».

МОЙ ДРУГ – БЕЛОРУССКИЙ БРИТАНЕЦ

Когда в 1965 году я учился в университете в Варшаве, у меня был друг, британец Грег. Его отец оказался в Британии с польской армией. Он не был поляком – это был этнический белорус, который почему-то недолюбливал поляков.

И его отец не говорил по-английски, Грег разговаривал с ним по-русски. А я всегда задавался вопросом: он же живет в Британии, на каком языке он общается со своей женой-англичанкой, которая не знает ни русского, ни польского? Его отец был потрясающим человеком. Много позже Грег узнал, что его родитель из Пинска.

МОЙ ПЕРВЫЙ ВИЗИТ В БЕЛАРУСЬ 

Впервые я узнал о Беларуси в контексте Первой мировой войны. Я знал, что это многострадальная территория, которая никогда ни с кем не начинала ни одной войны, но все время от них страдала.

Не вспомню точно, сколько лет назад я впервые побывал здесь по приглашению Института имени Гете. И мы поехали в Гомель, Витебск, в Хатынь. И я как раз занимался исследованием темы неизвестных могил и массовых захоронений, которые скрываются.

Когда ты живешь в таких странах, как Австрия, Словения, Беларусь, Польша, Украина, наши пути всегда лежат через такого рода ландшафты. Вопрос в том, что для нас это часто прекрасные повседневные пейзажи, а не могилы, скрывающие трагические события истории.

Мы поехали в Куропаты: для меня важно, что это место до сих пор составляет политическую повестку дня. О нем неохотно говорят в официальном дискурсе, но это место есть, оно существует, о нем стоит говорить. Не прятать, не открещиваться. Потому что правду спрятать невозможно. Рано или поздно она выйдет наружу.

У вас очень сильная власть, но у вас есть и гражданское общество. Нам всем необходимо сильное гражданское общество, где люди могут вставать и говорить на неудобные темы. И это очень важно. Я понимаю, мне просто говорить об этом, потому что я здесь не живу. Для нас, журналистов, писателей, профессиональный долг – «вставать и говорить».

Я БЫЛ ЕДИНСТВЕННЫМ НЕ НАЦИСТОМ В СЕМЬЕ 

Я говорю о памяти с точки зрения своего личного опыта, опыта моей семьи. Я родился в семье национал-социалистов, нацистов. Я единственный в своей семье, кто оказался по противоположную сторону баррикад. Я единственный не нацист в своей семье. И поэтому для меня тема памяти всегда очень персональная, я не могу говорить об этом абстрактно.

Поэтому, когда я пишу книгу, я всегда говорю о том или ином семейном опыте. Говорю о том, что я лично видел, переживал, с чем сталкивался в своей семье.

Когда я рос, в Австрии преобладала позиция, что наша страна во время Второй мировой, в общем-то, стояла где-то сбоку, что это Германия развязала войну, устроила Холокост и прочее. Складывалось ощущение, что мы ко всему этому не имели никакого отношения. И тогда я стал спрашивать своих родных. Моя семья не просто не скрывала преступлений, они гордились тем, что состояли в нацистской партии. Они не говорили: «Ну что ты, мы не нацисты», – напротив, они с гордостью заявляли об том.

Вот почему для меня было так важно на примере моей собственной семьи обнаружить, чем конкретно занимались мой отец, мой дед, мои родственники, которые разделяли нацистские ценности. И это всегда не заканчивающаяся история, я до сих пор раскапываю эти факты.

Отлично помню, когда написал книгу о своей семье, там было фото моего отца в форме СС. И мой сын, который встречался с девушкой из Испании, как-то пришел домой и попросил показать испанский перевод этой книги. И сильно удивился, задав мне вопрос: «О, это что, наш дедушка? В форме СС?» И это очень типичная ситуация для многих семей.

Зло – это то, что очень близко к нам. Зло повседневно и обычно. И самые ужасные герои могут оказаться самыми обычными людьми. В эти мартовские дни в Австрии проходят Дни памяти аншлюса Австрии Германией в 1938 году. В один из первых дней нацисты выгнали евреев на улицы Вены (да и других городов Австрии) и заставили мыть тротуары.

Два года назад я обнаружил фото: 1938 год, Вена, вполне обычные люди, благополучные, хорошо одетые, стоят за спинами евреев, моющих руками улицу, и смеются. Хотя во многих книгах по истории вы можете прочесть, что у Австрии не было выбора, что мы оказались в ситуации, когда «зло распахнуло свои двери». И тем не менее эти люди были соседями. Евреи и австрийцы.

Мой отец, состоящий в СС, тоже был абсолютно обычным, как говорят, нормальным человеком, хорошим отцом, заботливым мужем. И все люди, которые помнят его, до сих пор говорят: «О, он был отличным парнем».

И это не нацисты из голливудских фильмов, это люди, живущие за соседней дверью.

МЫ ДОЛЖНЫ ГОВОРИТЬ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИЛО

В книге «Затушаваныя краявіды» я пишу о странах, в которых побывал лично и зачастую не один раз. Сегодня память используется в идеологических целях. Вот почему так важно найти и говорить, чем была история на самом деле, не в идеологическом смысле, а в истинном понимании. Мы должны говорить о том, что происходило на самом деле. Рассказывать свои истории. Я рассказываю историю своей семьи, своего отца и деда, а вы говорите мне о своей, о персональном опыте вашей семьи. И эти персональные истории являются таким буфером от истории как идеологического проекта.

К примеру, книги Светланы Алексиевич построены на таких личных историях. Она лично встречается с людьми, слушает их.

Мы всегда имеем некую официальную позицию по отношению к тем или иным историческим событиям, которая очень часто врет. И в Австрии, и в Германии. И среди этого официального контекста вы должны как-то обнаружить себя. Нащупать свою позицию. Спросить родных. Спросить членов семьи, что они видели, как они жили.

Как историки мы понимаем, что история – непростая вещь. Мой друг Тимоти Снайдер (профессор истории Йельского университета, специализируется на современном национализме и истории Восточной Европы, автор нескольких книг и многочисленных статей) написал прекрасную книгу «Кровавая земля» о том, что сталинизм и гитлеризм – звенья одной цепи.

Я австриец. И сегодня у нас в стране правые настроения очень сильны. К этим организациям примыкают молодые люди.

Австрия – очень богатая страна. Мы не нуждаемся ни в чем, чтобы иметь какие-то амбиции завоевателей. Но нам постоянно говорят: «Вы в опасности – из-за беженцев, из-за исламистов». Конечно, опасность всегда существует, никто не дает гарантии, что завтра вы не погибнете от рук идиота, выстрелившего на улице. Но зло не имеет национальности.

А с идеологией правых страна не сможет сделать ничего конструктивного с этой опасностью. Вот почему так важно говорить, обсуждать.

ЕСТЬ ЛИ ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРАВДА НА САМОМ ДЕЛЕ

На мой взгляд, проблема в том, что каждое государство думает, что только его версия истории единственная и правильная. Но такого не бывает. Что нам действительно необходимо, так это совместно сформулированный исторический нарратив. Но для этого нужно собираться и обсуждать, слушать друг друга, обсуждать самые неоднозначные и болезненные проблемы.

И сегодня возможность такого нарратива снова находится под большим вопросом.

Книга «Затушаваныя краявіды» –тоже об этом. Чтобы создавать общее, мы должны признать не самые приятные страницы в своей истории. Обнаружить неизвестные могилы, чтобы рассказать историю такой, какой она была. И это непросто. Непросто рассказывать, что твой отец расстрелял людей. Но это нужно сделать. И начинать нужно с себя.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Перакладчыца кнігі «Затушаваныя краявіды» Вера Дзядок: «Я вельмі рада, што кніга выйшла. Калі я яе чытала, то міжволі ўзгадвала гісторыі, якія можна пачуць паўсюль у Беларусі, дзе на месцах расстрэлаў рабілі сіласныя ямы, а дзе-нідзе пашэптваюць, што дабрабыт пэўных людзей пабудаваны на марадзёрстве. Якраз калі я перакладала кнігу, стала вядома, што аб’яўлены конкурс на праект мемарыялізацыі Курапатаў. Я нават напісала Марціну: “Бачыш, твая кніга губляе актуальнасць на вачах, дзяржава аб’явіла пра мемарыялізацыю! Але кніга – не столькі пра самі месцы, колькі пра нашу памяць».

Опубликовано 21.03.2018  19:31

Маалотские встречи (1). Семен Зарецкий и Леонид Раберов

В конце июля 2016 года на сайте был напечатан материал журналистки из белорусского Петрикова Эти Шифман-Фридман Последний миньян Петрикова. Незадолго до Нового 2018 года на него обратил внимание молодой москвич Андрей Порфирьев, составляющий свою родословную. После получения его письма редактор belisrael.info вновь позвонил Эти, рассказал об Андрее и его вопросах. К счастью, она жива-здорова, и, несмотря на свой почтенный возраст, многое помнит. Затем был звонок ее старшему сыну Исааку, живущему в Ришон ле-Ционе, с которым она приехала в 1991-м году в Израиль. Из разговора с ним стало известно, что в Маалоте живет младшая сестра Эти, которой 90 лет, а ее мужу Семёну Зарецкому – 94. Вскоре состоялся телефонный разговор с Семеном, известным и уважаемым в городе человеком. Он рассказал, что на одной лестничной клетке с ним живет бывший гомельчанин Леонид, которому 93 года. Как раз во время разговора Леонид был у Семёна, ну, а Эти живет в нескольких домах от них. Было решено обязательно съездить в Маалот, встретиться и поговорить со всеми.

Выбрав по-настоящему летний февральский субботний день, мы своей маленькой, но сплочённой командой рванули на север! Маалот расположен в Галилейских холмах неподалёку от таких городов, как Нагария, Акко, Кармиэль, Тверия и Цфат. Климат там довольно умеренный, а в самые холодные зимние дни может даже выпасть снег.

 

Начать серию встреч мы решили с Семена, который должен был пригласить к себе Леонида. Хозяин квартиры является пожизненным председателем Союза ветеранов войны города Маалот. Он любезно согласился поведать нам о своей богатой событиями жизни, мы радостно согласились и включили диктофон, а также сделали множество фотографий. Этот материал и предлагается вашему вниманию.

* * *

 

Семён Зарецкий родился в 1924 г. в Ельском районе в деревне Махновичи (ныне относится к Мозырскому району) в многодетной еврейской семье. Его папу звали Ароном, а маму Ханой. Семён был младшим ребёнком в семье. У него было 5 сестёр. Одна из них умерла во время войны, а остальные выжили; они скончались в Москве, Гомеле и Витебске в силу естественных причин уже в наше время. Одна сестра, Маша, репатриировалась раньше Семёна в Маалот из Витебска и умерла в этом городе. Её муж Моисей с известной в Мозыре фамилией Трастинский внезапно скончался перед репатриацией.

Семён первые 4 года учился еврейской школе. Преподавание в ней велось на идише. Затем советская власть закрыла эту школу, и он перешёл учиться в обычную белорусскую, которую и окончил перед самым началом войны. Нетрудно подсчитать, что к началу войны он и его сверстники были 17-летними пацанами.

Однако они сразу встали в ряды защитников Родины. Боролись с последствиями бомбёжек, ночами сидели в засаде, чтобы не пропустить и задержать шпионов. Затем был долгий путь к спасению. Родители и сёстры Семёна спаслись, а вот дяди со стороны отца отказались уезжать и погибли вместе со своими семьями. Одного из братьев отца звали Мордехай, а другого Лейб.

Семён рассказал нам ужасную историю о злодейском массовом убийстве гитлеровцами беззащитных мирных евреев: стариков, женщин и детей, Людей загнали в воду и расстреляли из автоматов. Тётя, жена Мордехая, чудом выжила в этой бойне, спряталась в овраге, но потом решила, что опасность уже миновала, вышла из укрытия и пошла посмотреть, не сгорел ли семейный дом в Петрикове. Там её увидел полицай, и её расстреляли. После освобождения Беларуси отец Семёна отыскал её захоронение. Она была погребена вместе с неизвестным мальчиком. Погибших жертв нацистских преступлений похоронили, сделали ограждение, но настоящего памятника не было.

Эвакуация происходила через железнодорожную станцию Муляровка, которая находится в 12 километрах от довоенного местожительства семьи Семёна. Эвакуировались по реке Припять на барже, которая плыла с «черепашьей» скоростью… В конце концов прибыли в Киев, а оттуда перебрались в район Чернигова.

Далее в Саратовскую обл. дер. Агоровка, примерно, 30 км. от железной дороги. В колхозе работал на лошади. А когда муж одной из сестер, невоеннообязанный работник облисполкома, приехал с документами, сели на железнодорожной станции и в конце 41-го оказались в Узбекистане в Намангане.

В этом же городе, когда ему исполнилось 18 лет в 1942 г., он был призван в армию и направлен для ускоренного военного обучения в харьковское пехотное училище, эвакуированное в Наманган. Учёба длилась полгода, а затем после экзаменов всех курсантов немедленно отправили на фронт.

1942 г., Харьковское пехотное училище     

Семён воевал на Степном фронте. Первое ранение он получил под Белгородом. К счастью, оно оказалось лёгким. А вот второе ранение, в бою под Харьковом, было тяжёлым. Семён терял сознание и снова приходил в себя. Лежа в неподвижном состоянии, он слышал о танковом наступлении немцев и боялся, что фашистский танк просто проедет и задавит его. Были и случаи, когда находившихся без сознания, но ещё живых солдат хоронили в общей могиле. К счастью, его заметили, подобрали, дали воды и отправили для лечения в тыл. Лечение и выздоровление было долгим и продолжалось 7 месяцев ( с августа 1943 по март 1944 г.). По его окончании Семён был выписан из госпиталя, комиссован и вернулся к своей семье в Наманган, поскольку Беларусь к тому времени ещё не была полностью освобождена. Затем после изгнания фашистов Семён вместе со своей семьёй вернулся в свои знакомые с детства места.

По возвращении в родное местечко Петриков семья Семёна обнаружила, что их дом находится в относительно неплохом по военным меркам состоянии, не разбомблен, а только выбито несколько окон и дверей. Однако в этом доме уже жила другая белорусская семья, которая самовольно туда вселилась, пользуясь отсутствием законных хозяев. Новый хозяин дома пытался представить дело так, будто бы дядя Семёна продал ему этот дом. Однако Семён не стал его слушать, а угрозой применения силы вернул себе свою законную недвижимость. Позже семье Семёна горисполком дал возможность построить новый дом. Семён учился в бобруйском сельхозтехникуме, а окончив его, попал в райисполком Петрикова, где работал в спецчасти. Его послали работать в сельхозбанк города Мозырь, несмотря на то, что он сам признался в отсутствии знаний и практического опыта. И то и другое он приобрёл в процессе работы. Вник в тонкости дебита-кредита, сальдо-шмальдо и научился работать с клиентами в отделе кредитования.  Поначалу финансовые документы были для него сродни китайской грамоте, но коллеги по работе помогли ему войти в курс дела. В частности, очень помог бухгалтер по фамилии Рабинович. Семён разобрался в работе и участвовал в совещаниях. Затем он был назначен директором автобазы в Петрикове. Это было в 1961 г. Семёну не было тогда и 40 лет. В этой должности Семён проработал 13 лет, после чего был переведен в Мозырь.

В Мозыре с правой стороны на въезде в Бобры находилась станция АТЕК (машины и контейнеры для междугородних грузовых перевозок), где Семен стал начальником. Сам автокомбинат был в Гомеле.

В Израиль приехал в 1991 г. Ходил в ульпан, а затем занялся общественной деятельностью. Подспорьем было знание идиша, на котором говорили у него дома до войны.

Семён рассказал о том, что у него было два сына и дочь. Жену зовут Дуся, она тоже родом из Петрикова. Фамилия её родителей Фридман: мама Эстер и папа Борис. Её единственная сестра Эти, с которой тоже побеседовали (об этом будет отдельный материал), проживает в Маалоте на той же улице.

Петриков, 1967 г.                                                            Маалот, 1992 г.

Дуся во время войны была эвакуирована в Саратовскую область. После освобождения Беларуси от нацистов вернулась в родные края, где и познакомилась вскоре на танцах с Семёном. Свадьбу сыграли в 1947 г. – таким образом, в прошлом году их браку исполнилось 70 лет! Дети подняли вопрос об алие. Младший сын Михаил (1950 г.) жил в Минске, а дочка в Гомеле. Решили ехать в Израиль, тем более, что в Минске уже продали квартиру, но муж дочери решил не ехать.

А ещё один сын Яков (1948 г.) работал начальником ПМК в Хойниках. Он неожиданно скончался. Случилось это так: когда умерла двоюродная сестра, он поехал на похороны, вышел из автобуса и сразу умер.

Михаил никогда на здоровье не жаловался, но заболел и умер в Маалоте. Внук Женя, 1983 г. р., месяц назад женился на местной израильтянке (сабре). Внучку зовут Аня, 1981 г. р., она вышла замуж раньше.

Внуки Женя и Аня (примерно 20 лет назад)

На фото Аня со своим сыном, правнуком Семёна и мужем Виктором Чесновским. Сейчас у неё родился второй сын.

«А вот ещё одна фотография, – говорит Семён. –  На ней гомельские родственники: дочка Рая 1953 г. р., зять Саша Песин, сын Эдик, его жена Наташа, их мальчики-двойняшки и я со своей женой. 

Семён приехал в Маалот к своей сестре Маше в июне 1991 г. Маалот тогда был не городом, а посёлком городского типа с населением порядка 6000 человек.

Вскоре после приезда и окончания ульпана Семён был избран в руководство маалотского отделения Союза ветеранов 2-й мировой войны, а спустя полгода, 5 января 1992 г., стал председателем отделения. Ветеранский комитет под его руководством проводит самую разнообразную полезную работу: помогает в ремонте и благоустройстве квартир ветеранов, организует их досуг (вечера отдыха, поздравления с днями рождения и другими памятными датами), отмечает золотые свадьбы под хупой, стремясь сохранить связь поколений. Проводятся экскурсии по всей стране, а ветеранский хор считается ведущим в Маалоте. Неходячих ветеранов активисты навещают на дому.

Всемерную поддержку ветеранам в их благородном деле оказывает мэр Маалота господин Шломо Бухбут. Так, он предоставил им первый этаж в новом доме «на столбах». Помещение называется «Яд ле-баним»; в одной комнате находится сам комитет ветеранов, а в другой – музей еврейского героизма на фронтах Второй мировой войны с передвижными экспонатами. Имеется и библиотека. В музей заходят школьники города вместе с учителями, и сами ветераны бывают в школах, рассказывая всю правду о войне.

К сожалению, несколько лет назад у Семёна случился тяжёлый приступ, и только чудеса израильской медицины вернули его к жизни. Когда на следующий день он очнулся в реанимационной палате, врачи сказали ему, что он один из тысячи, кто после такой тяжёлой болезни возвращается к жизни. Семён сохранил память и рассудительность, но, поскольку его физическое состояние всё же ухудшилось, он не может как прежде ходить на заседания совета ветеранов. Тем не менее, он является пожизненным почетным председателем союза ветеранов Маалота, его разумный голос и взгляд на происходящее нередко являются решающими при принятии решений. Жизнь продолжается!

  

Далее Семён рассказал о своей метапелет, помощнице по уходу из Молдавии. Зовут её Сильвия Суружиу. Когда в связи с возрастом и состоянием здоровья возникла необходимость в круглосуточном наблюдении и уходе, Семён и его спутница жизни обратились в фирму, предоставляющую услуги иностранных рабочих-сиделок. Сильвия работает в этой семье уже 2 года. Она для стариков стала как член семьи, вкусно готовит, выполняет необходимую работу и помогает во всём. Кроме того, её профессиональные знания и опыт медсестры очень помогают в трудных ситуациях. Помимо этого, жена Семёна имеет от «битуах леуми» (службы национального страхования) метапелет на 4 часа в день. Что касается оплаты иностранной помощницы, то 30 часов в неделю компенсирует «битуах леуми», а остальное оплачивает семья.

***

А сейчас рассказ Леонида Раберова:

– Родился я в 1925-м в Гомеле, сестра Сара в 1921-м, брат Муля (Самуил) в 1923-м, всего было пятеро детей. Двойня, Зяма и Рива, – с 1931-го. Отец Иосиф работал на заводе слесарем-монтажником, мать Соня – домохозяйка. В доме родители разговаривали на идиш, а дети на русском. Закончил 7 классов, поступил в железнодорожный техникум на отделение «сигнализация, централизация и блокировка». До 5-го класса учился в еврейской школе, после чего ее закрыли. Сестра поступила в музыкальную школу. Я и старший брат работали на детской железной дороге, протяженность 500 м. Паровоз и 2 вагона. Брат машинистом, я помощником. По воскресеньям возили детей.

В 41-м, когда началась война, брата Зяму призвали в армию, он попал в школу связи в Чебаркуль. На фронте с 42-го, погиб под Сталинградом. Был командиром отделения связи 135-го гаубичного полка. Сестра с музыкальной школой была эвакуирована на Урал. В 43-м призвана в армию и была командиром зенитного расчета 3-го Украинского фронта до конца войны. Я же в эвакуации в Куйбышеве после окончания курсов слесарей работал слесарем-монтажником на заводе.

С командиром отделения связи полка Антоновым, Германия, Люббенау, 1946 г.

Взвод управления полка, январь 1946 г.

В начале января 43-го меня призвали в армию, на фронте был с сентября 43-го. Боевое крещение принимали при форсировании Днепра южнее Киева. 1-й Украинский фронт, 3-я гвардейская танковая армия.

За форсирование Днепра был награжден медалью «За отвагу», за бои на Сандомирском плацдарме – орденом «Красной звезды», за бои под Берлином – медалью «За боевые заслуги». Во время войны у нас сменилось 6 командиров взводов – последний погиб на Сандомирском плацдарме. Войну закончил в Чехословакии. После взятия Берлина своим ходом на машинах через Карпаты брали Прагу. В армии был до мая 49-го, все время жили в Германии. Армию нашу расформировали в 46-м. Мы попали во 2-ю гвардейскую армию и в мае 49-го демобилизовались. Приехал в Гомель, где к тому времени уже жили родители. Они вернулись из эвакуации в 48-м. Отец пошел на тот же завод «Красный химик», где работал до войны. Сестра демобилизовалась в 49-м, работала преподавателем в музыкальной школе.

Гомель. Сидят: второй справа машинист Тимошенко, в центре Вашенко, токарь (фамилию непомнит) , крайний слева машинист Кочетов. Стоят: справа машинист Шепчук

Я в 49-м поступил в школу машинистов, закончил в 52-м. По распределению был направлен на Прибалтийскую железную дорогу, где отработал 3 года, после чего вернулся в Гомель. Начал работать в локомотивном депо. Вначале помощником машиниста, а затем машинистом. Возглавлял тепловозы и дизель-поезда. Работал на пригородных поездах в направлениях Гомель-Жлобин до Минска, Гомель-Калинковичи, Гомель-Щорс. Затем работал в депо на различных должностях. Был мастером цеха подъёмки, старшим мастером депо, замначальника по ремонту, замначальника по эксплуатации, а до этого был машинистом-инструктором. И в конце был комиссован и работал старшим дежурным по депо.

В 91-м приехал в Израиль в Маалот. Из пятерых детей, как я уже говорил, старший брат Самуил погиб под Сталинградом, сестра Сара умерла в прошлом году в Америке в возрасте 96 лет, второй брат Зяма закончил горный институт в Днепропетровске и работал инженером на шахтах и на севере, умер в позапрошлом году от ранений. У меня две дочери: старшая Лариса вместе с мужем Борисом Подольским и двумя сыновьями приехала в 90-м, живет в Маалоте, а младшая Лена в Канаде.

 

Внук Саша Подольский служил 3 года на кораблях ВМФ Израиля, а младший Игорь дослужился до лейтенанта и ушел в отставку. Сейчас у него родился сын, живет в центре страны недалеко от Тель-Авива. Жена Стелла преподает в школе биологию.

Когда Семен возглавлял комитет ветеранов войны, я тоже был временно в комитете, возглавлял бригаду из 8 чаловек, помогали пенсионерам с небольшими ремонтами, также ремонтировали бомбоубежище, оборудовали магазин дешевых товаров. Но в силу возраста уже 2 года как отошел от какой-либо деятельности.

Младшая дочь Лена Орлова (Раберова)  работала машинисткой в школе в Гомеле, муж её – россиянин Орлов Владимир, поженились в Минске, где он работал. В Канаде программист, сын Леонид (1992 г.), связан с музыкой, преподает в музшколе в Торонто. Уехали в 1993 г. из Минска. Жена Дора Подгорная (1928), гомельчанка, преподавала русский язык и литературу в школе. Была в эвакуации. в Барнауле с родителями. Умерла в Маалоте в 2016 г. Имела трех братьев. Семен и Давид пропали без вести в 41-м, а младший Лев умер от ран после войны в Минске в 47-м или 48-м. Отец Лев Борисович, мама Хана.

В Маалоте побывали и встретились с ветеранами Арон Шустин, Бени Шапиро и Михаил Разумовский.

Подготовил к публикации Арон Шустин при участии Бени Шапиро.

Опубликовано 20.03.2018  01:01

***

Из откликов:

Marina Rabinovitch в фейсбуке 21 марта в 15:31

Я лично знакома с Семёном Зарецким – прекрасный, добрый, располагающий к себе замечательный человек!
Родная сестра Семёна, Маша Зарецкая, скончавшаяся в Маалоте в 2000 году, это бабушка моего мужа. Многие биографические факты, поведанные в интервью Семёном Зарецким, были известны моему мужу от бабушки Маши Зарецкой. Но в интервью обнаружились и новые детали и факты, которые ранее моему мужу были неизвестны.
Одна из семейных историй, которая не упоминается в этом интервью, гласит, что семья Семёна Зарецкого, будучи в эвакуации в Узбекистане, получила на него похоронку. И отсидела шиву.
Здоровья и до 120 Семёну и его жене Дусе!!!
Спасибо Вам большое за интервью с ним.