Tag Archives: Международный день памяти жертв Холокоста

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (70b)

Белы дзень! Ахвоты працягваць ненавукова-фантастычны серыял бракуе як ніколі (абленаваўся?), але ж за некалькі дзён падсабралася кур’ёзаў ды смяхотаў, таму вырашыў урэзаць дадаткова-пабочны выпуск… А дарэчы, у «калегаў» з evrei.by з’явіўся анонс, які лічу патрэбным перакласці на белмову і прапанаваць нашай публіцы:

* * *

Мерапрыемства да Міжнароднага дня памяці ахвяр Халакоста

Перад Міжнародным днём памяці ахвяр Халакоста ў вёсцы Парэчча пройдзе мерапрыемства, прысвечанае вязням гета і Праведнікаў свету.

У гады Другой сусветнай вайны 40 яўрэйскіх дзяцей уцяклі з Мінскага гета. Уратавалі дзяцей жыхары вёскі Парэчча. На знак падзякі за гэты подзвіг былыя малалетнія вязні гета Мая Крапіна і Фрыда Рэйзман у 2000 годзе ўсталявалі помнік Праведнікам Свету – усім тым, хто ўратаваў яўрэйскіх дзяцей у перыяд Халакоста.

Мая Левіна (Крапіна) і яе ратавальніца Настасся Хурс; Фрыда Рэйзман

24 студзеня мы разам ушануем памяць ахвяр Халакоста і Праведнікаў Свету – жыхароў вёскі Парэчча, якія здзейснілі сапраўдны подзвіг.

ПРАГРАМА СУСТРЭЧЫ:

12-30, помнік Праведнікаў Свету, в. Парэчча:

– Мітынг з удзелам дыпламатычных прадстаўнікоў, супрацоўнікаў дзяржаўных і грамадскіх арганізацый і СМІ.

– Памінальная малітва (кадыш).

14-00, Раённы краязнаўчы музей, г. Мар’іна Горка:

– «Урок памяці» – сустрэча былых вязняў гета і Праведнікаў Свету з навучэнцамі школ.

– Адкрыццё экспазіцыі, прысвечанай Міжнароднаму днём памяці ахвяр Халакоста.

– Урачыстае запальванне свечак у памяць пра шэсць мільёнаў бязвінных ахвяр.

Мерапрыемства падрыхтаванае Мінскім дабрачынным грамадскім аб’яднаннем «Гілф», Іудзейскай рэлігійнай абшчынай г. Мінска «Бэйс Ісроэль», МДГА «Дыялог», «The Together Plan» (Беларусь-Вялікабрытанія).

Падрабязнасці ў каардынатара праекта МДГА «Гілф» Курдадзэ Тамары Сямёнаўны. Маб. тэл. +375293646019.

* * *

Нягледзячы на казённае слоўца «мерапрыемства», можа атрымацца штосьці кранальнае… Выпадак з «вёскай Праведнікаў» не адзінкавы ў гісторыі Другой сусветнай, ды не ў кожную такую вёску праз 75 гадоў завітваюць уратаваныя.

Пра абяцаныя цікавосткі. Як выявілася, «першы беларускі партал» не здольны карэктна прадказаць надвор’е нават на колькі гадзін уперад. Прагноз ад 16.01.2018, 11:29 (і як было насамрэч):

Памыліцца на 4-6 градусаў па Цэльсію трэба ўмець… І не першы раз падобнае. Калі плануеце наведаць якое мерапрыемства на адкрытым паветры, раю аддаць перавагу хоць бы сайту openweathermap.org – там 16 студзеня амаль не памыліліся 🙂

Крыху перабольшыць будучы мароз усё ж лепей, чым прыменшыць.

Амаль гэткі ж паводле важнасці кур’ёз – ліст ад нейкай Рэгіны Л., няюнай настаўніцы з Паставаў, якая «на 100% супраць» заснавання ў РБ універсітэта з адной беларускай мовай навучання. Допіс, адрасаваны «паважанаму Паўлу Ізотавічу» і змешчаны на сайце «ягонай» газеты, настолькі бязглузды і паранаідальны, што не варты абмеркавання па сутнасці. Тым не менш яго кінуліся абмяркоўваць «вялікія палітыкі», у тым ліку экс-старшыня БНФ. Адна мілая спадарыня даслала адказ у рэдакцыю аж на дэпутацкім бланку. Як на мой одум – чарговая праява ВІПР

Кур’ёзна, што імя Якубовіча ўжо другі раз асацыюецца з лістом «не для публікацыі», які ў рэшце рэшт фігуруе на старонках газеты. Першы быў у 2011 г., калі ў «СБ» «усплыў» зварот тагачаснага галоўнага рабіна Іудзейскага рэлігійнага аб’яднання РБ, грамадзяніна ЗША Аўраама Бенянсона («Не нужна нам, евреям, другая власть»). Выявілася, рэбэ пісаў не Якубовічу, а свайму прэзідэнту Абаму – нехта перадаў цыдулу ў рэдакцыю без ведама Бенянсона… Тым не менш р. Аўром не стаў публічна пратэставаць, калі ўбачыў сваё прозвішча, памножанае на 400 тысяч.

Дагэтуль не цямлю, што выйграў «галоўны яўрэйскі саюз» ад пралазу П. І. Якубовіча ў праўленне (або як яно ў іх завецца – каардынацыйная рада?) Сімвалічны капітал? Ды ён спрэс таксічны. Грошы? Дык непадобна, каб іх дадалося; газета «Авив» летась ажно двойчы выйшла накладам па 200 ас., і з афіцыйным сайтам саюза праблемка…

Звышкаштоўнае інтэрв’ю з прэзідэнтам Шымонам Перэсам, быццам бы ўзятае Ізотавічам у 2007 г., не дайшло да чытачоў і праз дзесяцігоддзе. Год таму я быў заўзятым аптымістам 🙂

Вяртаючыся да тэмы «нацыянальнага ўніверсітэта»: у колах, блізкіх да Таварыства беларускай мовы, ідэя мусоліцца бадай 20 гадоў. На сайце таварыства доўга вісела (дый сёння вісіць :)) інфа пра тое, што «створана і працуе ініцыятыўная група па арганізацыі Беларускага нацыянальнага універсітэта, у склад якой уваходзяць 68 найаўтарытэтнейшых дзеячоў беларускай навукі і культуры». Група з 68 асоб – калі, вядома, яна хоць раз рэальна збіралася – была б знаходкай для брытанца Сірыла Паркінсана, які паўжартоўна разважаў: «Трэба высветліць аптымальную колькасць членаў камітэта. Шуканая велічыня ляжыць недзе паміж 3 (калі немагчыма сабраць кворум) і 21 (калі арганізм пачынае гінуць)».

Летась кіраўнік суполкі Алег Трусаў усё ж дамогся рэгістрацыі т. зв. універсітэта «Альбарутэнія», але неспадзяванка ў тым, што назва была ўжо занятая фірмай, якая вырабляе… надмагільныя помнікі. Чакаюцца новыя сюрпрызы і выдаткі; іх арганізатары спадзяюцца пакрыць за кошт спонсараў, цана пытання – 7-8 мільёнаў долараў на год. Будучыя студэнты таксама мусяць плаціць.

Тым часам з афіцыйнага сайта ТБМ нямала цікавага можна даведацца. Напрыклад, пра тое, што сп. Трусаў, які, паводле пэўных крыніц, пакінуў капітанскі мосцік 29.10.2017 на карысць Алены Анісім, – старшыня «па сённяшні дзень», што распрацавана «Стратэгія развіцця беларускай мовы ў ХХ [sic] стагоддзі» 🙂

Ніхто, здаецца, i не сумняваўся, што спн. Алена працуе ў «парламенце» дужа-дужа плённа 🙂 🙂

Не, я не супраць універсітэта з беларускай мовай навучання. Адно сумняюся, што зараз яго ствараюць «апантаныя і прабіўныя» ((C) З. Бандарэнка) людзі, для якіх вынік больш істотны, чым працэс. Ужо ж «сабралі» мільён подпісаў пад маніфестам 2014 г. у абарону незалежнасці…

Яшчэ міні-прыкол. Пастаянны аўтар газеты ТБМ «Наша слова», мовазнавец Павел Сцяцко ўнёс у спіс «Прозвішчы Беларусі» пад п. 1035 такую інфу (№ 1 «НС» за 2018 г.): «Рубінчык (Вольф) – вытвор з суфіксам -чык ад антрапоніма Рубін і значэннем “нашчадак названай асобы”: Рубін-чык. ФП: рубін (апелятыў з двума значэннямі 1) “каштоўны камень чырвонага колеру”; 2) “рабін” (духоўны кіраўнік вернікаў у яўрэйскай рэлігійнай грамадзе) – Рубін (мянушка, потым прозвішча) – Рубінчык».

Усе іншыя даступныя мне даведнікі па антрапаніміцы сцвярджаюць чамусьці, што прозвішча наша паходзіць ад біблійнага імя Рэувен (Рувен, Рубін) 🙂

Тым часам не спяць у шапку ідэйныя (?!) апаненты БНФ і ТБМ… Працуе сайт «Тэлескоп», дзе на мінулым тыдні з’явілася карцінка:

Тыповы прыклад «чорнага піяру»: змяшаць апанентаў Лукашэнкі з тымі, хто пад акупацыяй менаваў Гітлера «асвабадзіцелем». На 120% упэўнены, што пахмурныя людзі са здымка не маюць дачынення і да Беларускай Народнай Рэспублікі, якой у сакавіку споўніцца 100 гадоў. І – так, без яе не было б савецкай Беларусі ў 1919 г., а хутчэй за ўсё, і сучаснай беларускай дзяржавы.

Напэўна, за такую падачу матэрыялаў, як на «Тэлескопе», не судзяць, але руку рэдактару я б не паціснуў і ў разведку з ім не пайшоў. Як ні дзіўна (насамрэч не дзіўна), Леў К. – і доктар філасофскіх навук, і начальнік навукова-даследчага аддзела ў дзяржаўным універсітэце культуры і мастацтваў. Ён перакананы, што без агульнарускай свядомасці беларусам будзе кірдык. Усё б нічога, але «даследчык» паклёпнічае на ахвяр бальшавісцкай улады, во як 19.01.2018: «Язэп Лесик охотно включал в белорусский литературный язык всевозможные полонизмы, а также навязывал нашему народу несвойственное для белорусского языка произношение, употреблявшееся только в среде ополяченной шляхты в Белоруссии». NB: сталіноідны міф пра Я. Лёсіка (1883–1940) як паланізатара беларускай мовы абверглі звыш 25 гадоў таму – у прыватнасці, мовазнавец Сяргей Запрудскі ў часопісе «Нёман», № 6, 1991 (а потым ён жа ў зборніку «З гісторыяй на “Вы”» – вып. 2, 1994).

Дзівакі з «першай беларускай газеты» ваююць то з прыватным барбершопам «Чэкіст» (акурат як у старой показцы – «чаму перарабляць сістэму трэба, пачынаючы з цырульні?»; Шэндэровіч згадаў тут), то з «чарнасоценскім» расійскім інфармагенцтвам (насамрэч «Рэгнум» далёкі ад «веры і цара»; гэта хутчэй лявацкі сайт, не ультраправы). Без меры цешацца з вышыванак, etc. Тым часам «філосафы» тыпу К. спакойна рыхтуюць сабе змену за кошт грамадства… «А можа, так і трэба?»

Яшчэ адзін уладальнік доктарскай ступені, гісторык Алесь Б., вычварыў нешта больш канструктыўнае: павесіў шчыт з даведкай пра Валожынскую ешыву (і рэкламай сваёй аграсядзібы, як жа без яе!) там, дзе яму дазволілі.

Пазнавальна… Дарма што сказ «Учитывая многочисленность важных религиозных и светских деятелей, происходящих из Воложинского района (из Вишнева, Ракова, Ивенца) и близость Налибокской пущи, давшей спасение от нацистов тысячам евреев-партизан 2-й мировой войны, Воложин и район, еврейская община которых в 1941-43 гг. потеряла около 6.000 человек и прекратила свое существование являются важным местом национальной памяти евреев Беларуси и всего мира» дачытае да канца не кожны. Агулам, турыстычна-палітычныя праекты Алеся – не для слабых на нервы. За тое яго і любяць 🙂

А гэта – новаствораны мінскі «Мур лямантаў» для індывідуальных прадпрымальнікаў. «Кажуць, у шчыліны паміж блокамі можа ўмясціцца ваша дэкларацыя», – дасціпнічае гарадскі інтэрнэт-партал. Адзіная нестыковачка: на іўрыце напісана «Hakotel hamaaravi», г. зн. «Заходні мур», а Уручча – на ўсходзе Мінска…

Міністр замежных спраў РБ з яго заявайПерамовы па Украіне можна перанесці хоць у Антарктыду») – той яшчэ «гукапераймальнік». Пэўна, чытаў мой даўні артыкул пра сёгі… («Японія ды Кітай ад Беларусі далёка, але ж сапраўдны homo ludens хоць у Антарктыду паедзе, каб знайсьці годнага партнэра»). Так трымаць, Валодзя 🙂

Яшчэ запрашаю пасміхнуцца над тым, як расшыфравалі запіс размовы з Уладзімірам Вайновічам вузкія спецыялісты з расійскай радыёстанцыі «Эхо Москвы». Аказваецца, апавяданне Вайновіча пачатку 1960-х гадоў «Хочу быть честным» – не аб прарабе, а «про рабби» 🙂 🙂

* * *

Працэс «рэгнумаўцаў» у Мінгарсудзе, які цягнецца другі месяц, – ужо не кур’ёз, а дзікая сумесь спраў Дрэйфуса (французскі афіцэр, як і беларускія публіцысты, быў не самай прыемнай асобай у сваёй краіне) і Сіняўскага & Даніэля. Паводзіны ж «экспертак» прымушаюць згадаць Свіфта з яго лапуцянскай акадэміяй, дзе сляпым даручалася змешваць фарбы для жывапісцаў: «Праўда, на маё няшчасце, яны не вельмі ўдала давалі рады, дый сам прафесар пастаянна рабіў памылкі. Навуковец гэты карыстаецца вялікай падтрымкай і павагай з боку сваіх сабратоў».

Cправа налева: Д. Алімкін, Ю. Паўлавец, С. Шыптэнка. Снежань 2017 г.

Зычу падсудным скарэй выйсці на свабодку. Яны вольныя «тапіць» за еўразійскую інтэграцыю і весці прарасійскую прапаганду; мы не ў стане вайны з Расіяй, дзеянне артыкула 33 Канстытуцыі ніхто не прыпыняў. Зміцер Левіт, чытач belisrael.info з Нью-Ёрка, дзён 10 таму даводзіў, што апраўдальны вырак дасць сігнал тутэйшым бюракратам, якія адмовяцца ад «мяккай беларусізацыі»… Магчыма-то наадварот: наяўнасць зацятых ідэалагічных канкурэнтаў раскатурхае чыноўнічкаў, і «мяккая», лалітычная беларусізацыя (тыпу білбордаў на вуліцах: «Ма-ма = мо-ва. Любіш маму?») стане больш «зубастай». А ў прынцыпе, я ніколі не падпарадкоўваў сваё жаданне размаўляць і пісаць па-беларуску волі нейкіх «слуг народу», прызначаных або самазваных. Дый мала хто падпарадкоўвае.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

21.01.2018

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 21.01.2018  20:20

***

Ад Вiктара Жыбуля: “Добры дзень, шаноўны Вольф! З цікаўнасцю прачытаў “Катлеты і мухі”. Вёска Парэчча, у якой усталяваны помнік Праведнікам свету, – гэта, можна сказаць, мае родныя мясціны. Недалёка адтуль – вёска Міжылішча, дзе стаіць хата маіх продкаў і куды я звычайна езджу на летні адпачынак. А ў Парэччы ў мяне пахаваныя дзед, бабуля, прадзед, прабабуля і нават прапрадзед і прапрабабуля“.  23.01.2018  19:11

Международный День Катастрофы и Героизма / יום השואה וגבורה

Сегодня в 10.00 жизнь в Израиле остановится на 2 минуты – наступает День Катастрофы и Героизма европейского Еврейства – в память 6 миллионов евреев, зверски убитых в Холокосте только за то, что они были евреями.
Дата этого Дня связана с годовщиной Восстания в Варшавском Гетто, начавшегося в дни Песаха 1943 года.

***

Эти фотографии еврейских женщин, детей, стариков сделаны 16 октября 1941г. в г. Лубны Полтавской обл. Украина за несколько минут перед их убийством
В этот день украинские палачи зверски убили 1 865 евреев – жителей этого городка и окрестных сел

 Опубликовано 24.04.2017  09:43

פורסם 24/04/2017 09:43

Новые белорусские праведники мира

“Чтобы трагедия не случилась снова”. В Минске посмертно наградили еще пятерых праведников-белорусов.


Снежана Инанец / Фото: Дарья Бурякина / TUT.BY

В музее Великой Отечественной войны в Минске наградили еще пятерых праведников мира, посмертно. Памятные награды сейчас часто вручают уже внукам и даже правнукам людей, спасавших евреев в годы Второй Мировой. TUT.BY побывал на церемонии.

Фото: Дарья Бурякина, TUT.BY
Дочь и внучка праведников мира Татьяна Трубило зажигает символические свечи на торжественной церемонии в музее Великой Отечественной войны
 
В Беларуси признаны праведниками мира уже почти 900 человек. Это звание получают люди, с риском для жизни спасавшие евреев в годы Холокоста. 20 апреля, в День памяти катастрофы и героизма европейского еврейства, в Минске сразу пятерым белорусам посмертно присвоили звание праведников мира. Две семьи получили награды для своих уже ушедших предков.
—  Праведники для израильтянина — люди, которые рисковали своей жизнью, люди, которые показывали свет в среде, в которой темнота. Они нас учат человечности, — рассказал посол Израиля в Беларуси Алон Шогам. —  Праведники для нас являются героями. Но они герои не потому, что сделали человечное, а потому, что они сделали что-то человечное в среде, где человечности не было. Это люди, которые восстали против своей среды и сказали: мы будем лучше, чем нас заставляют, даже если это будет причиной, по которой нас убьют. Мы уважаем не только их, но и их детей, внуков. Мы считаем, что на таких людей надо указывать и говорить: вот, были и такие, когда остальные были другими. Для нас праведники — очень важные герои.
Фото: Дарья Бурякина, TUT.BY
Посол Израиля в Беларуси Алон Шогам
 
В Израиле есть институт Яд ва-Шем (национальный мемориал Катастрофы и Героизма), который изучает тему погибших во времена холокоста евреев, а также тему спасенных и праведников, которые помогли этому спасению. Институт работает с документами, которые поступают к ним из разных стран, решение о признании людей праведниками мира принимает специальная комиссия.

Татьяна Трубило пришла получать награды для умерших мамы Валентины, бабушки Анны Пешковой и дедушки Ивана Пешкова.

Фото: Дарья Бурякина, TUT.BY
Татьяна Трубило с семьей
 
Татьяна Порфирьевна пришла на мероприятие с сыном и внуком. Признается: то, что о родных не забыли, — очень приятный момент для их семьи. Семья Пешковых во время войны прятала детей семьи Вихман (Жанну, Майю и Алика) в кладовке дома в Бобруйске. Во время опасности дети спускались из кладовки через тайный подземный ход в подвал. Дети Пешковых заботились о ровесниках: приносили еду, играли с ними. В доме семьи Майя и Алик прятались целый год, а Жанна оставалась здесь до освобождения района Красной армией. Помогла семья Пешковых и тогда, когда Майя и Алик вместе с матерью Софьей попали в гестапо.

— Знаю, что бабушка с подругой попали в гестапо и сказали, что эти дети — не евреи. Бабушка говорила, что это ее дети, — вспоминает рассказы бабушки Татьяна Трубило.

Бабушка признавалась внучке — было страшно. Потому что, если бы правда раскрылась, ее собственных детей могли в любой момент забрать и убить. Но семья все равно спасала соседей.

Татьяна Трубило рассказывает: одна из спасенных, Майя Вихман, до сих пор жива.

— Майя Абрамовна и сейчас в Бобруйске живет. Она хотела приехать на награждение, но не смогла — болят ноги. Сегодня, кстати, у нее юбилей — 80 лет, — рассказывает женщина.

Получала награду и Мария Ружинская — правнучка праведников Ивана и Анастасии Ружинской, жителей Лукомля. Они в годы войны спасли Валентину Филипкову (в девичестве — Каган).

Фото: Дарья Бурякина, TUT.BY
Мария Ружинская, правнучка праведников мира
 
Глава семьи Каган Иосиф отослал жену и дочь к знакомой белоруске, которая жила на другом берегу реки. В это же время немцы начали акцию уничтожения евреев в Лукомле.

Когда супруга Иосифа вернулась в город, ее убили на глазах дочки. Дочка смогла бежать, ее приютила у себя соседка. Спасители Иван и Анастасия были фельдшерами, у них были свои дети. Они заботились о Валентине, несмотря на немецкие облавы. Валентина жила в семье белорусов четыре года оккупации, жила и после освобождения. Всю жизнь она сохраняла связь с семьей.

1 из 5
Фото: Дарья Бурякина, TUT.BY

 

О погибших евреях молились главный раввин Иудейского религиозного объединения в Беларуси Мордехай Райхинштейн и главный раввин Религиозного объединения общин прогрессивного иудаизма в Беларуси Григорий Абрамович.

— У памяти есть очень много понятий, — добавил посол Израиля Алон Шогам. — Мы помним о тех людях, которые выжили, мы считаем их очень уважаемыми. Но есть и такие люди, которые не только помнят, а напоминают. Для нас они настоящие герои. Чтобы выжить, надо очень много сил и энергии, но чтобы выжить и рассказывать об этом потом каждый год — надо намного больше энергии, силы, больше жизни… К сожалению, таких людей становится все меньше и меньше — по естественным причинам, но для нас их слышать и уважать — большая честь. Израиль как страна построен в ответ на катастрофу.

В память о шести миллионах погибших евреев на мероприятии зажгли шесть свечей.

— Эти свечи зажигают люди, которые как-то связаны с этой катастрофой. Это могут быть праведники, это могут быть даже молодые люди, которые помнят о трагедии и занимаются ее изучением. Нам как государству очень важно помнить и напоминать, и верить, что такое не случится снова.

Фото: Дарья Бурякина, TUT.BY

Опубликовано 21.04.2017  20:52

Л. Мирзаянова. Не будем кормить дьявола в человеке

Что есть человек? И человек ли он, когда истребляет миллионы? Мог бы произойти Холокост без Гитлера? На эти и другие вопросы мы пытались найти ответы в московском Еврейском музее и Центре толерантности, где потрясает всё: пространство, технические новинки, экспонаты, звуки прошлого, но больше всего экскурсия-размышление в интерактивном музее, в самом большом его зале Великой Отечественной войны. Там во время рассказа о Холокосте звучат истории о конкретных людях, которые выбрали один из вариантов: 1) прошли гетто, концлагерь и выжили; 2) истребляли евреев; 3) отказались это делать и были расстреляны; 4) наблюдали массовые уничтожения евреев; 5) ценой собственной жизни спасали их. В Центре размышлений с помощью индивидуальных планшетов получаешь ответы на вопросы о Холокосте от известных людей, а затем вслух рефлексируешь и делаешь выводы. Холокост – катастрофа еврейского народа. Начался он не с началом Второй мировой войны. Предпосылки к геноциду евреев были и без Гитлера. С Гитлером он осуществлялся целенаправленно и постепенно путем формирования у людей психологической готовности к уничтожению евреев. Во время массовых убийств евреев поведение людей-наблюдателей было разным. Были такие, кто верил, что так нужно, что надо пережить. Были те, кто мстил за поддержку коммунистов, кто руководствовался страхом, желанием захватить чужое имущество, спастись. Обнажились садистские наклонности у людей, но проявилась и человечность. Даже среди немцев. В гетто и концлагерях многие евреи мужественно сопротивлялись фашистам. Человек разнообразен. Он способен на добро и зло. Мы до конца не знаем человека. Не знаем, на что способны мы сами. Поэтому не будем кормить в человеке дьявола.

Залы Еврейского музея

На карте нанесены обозначения. Красным крестом обозначены лагеря смерти, красным кружком с черной точкой – гетто и основные места массовых убийств евреев. Вся Беларусь в таких знаках! 

Елена Левина, партизанка отряда, действовавшего под Минском, 1944

В Зале рассуждений

Еврейские партизаны, муж и жена. Вильнюс, 1944

Еврейские дети – помощники подпольщиков

Рабби Меир Лау, бывший главный раввин Израиля, переживший Холокост

 

Листовки, которые распространяли фашисты среди населения, провоцируя ненависть к евреям

Людмила Мирзаянова, для сайта belisrael.info

Об авторе: родилась в Несвиже, кандидат психологических наук, педагог, доцент, При ее непосредственном участии создавалась научно-методическая база нынешнего Барановичского государственного университета. В последние годы работала в Китае и ряде университетов России. 

* * *

Израильский дипломат Яаков Авраами поблагодарил белорусские власти за изобличение вандалов

Яаков Авраами выступает перед показом фильма «Холокост. Восточный фронт»

Временный поверенный в делах Государства Израиль в Республике Беларусь Яаков Авраами поблагодарил белорусские власти за изобличение злоумышленников, которые облили краской мемориальный знак «Евреям — жертвам нацизма».

Израильский дипломат выступил 30 января в кинотеатре «Родина» перед показом документального фильма «Холокост. Восточный фронт». Мероприятие было приурочено к Международному дню памяти жертв Холокоста, который отмечается 27 января.

«Мы хотели бы поблагодарить белорусские власти за помощь в раскрытии акта вандализма против памятника жертвам Холокоста в Могилёве, — сказал Яаков Авраами. — Мы надеемся, что после ужасов, которые произошли в двадцатом веке, больше не осталось места нетерпимости».

Вход в кинотеатр «Родина»

Дипломат высказал надежду, что и в Беларуси Международный день памяти жертв Холокоста «будет признаваться Днём памяти и широко освещаться на общественном и правительственном уровне».

Отвечая на вопрос «Радыё Свабода», осознали ли белорусы масштаб трагедии Холокоста, дипломат сказал:

«Я считаю, что если говорить вообще не только о Беларуси, а о любом месте в Европе, то много ли людей знает о трагедии евреев? Естественно, что люди прежде всего думают о себе, а затем о других. Это естественно для всего мира. Но я думаю, что здесь мы имеем дело с особенной связью, потому что мы были на одной стороне, сражаясь с одним злом. Я никогда не скажу, что «достаточно», потому что нам всегда предстоит сделать больше, чтобы рассказать новым поколениям о том, что случилось. Мы должны говорить новым поколениям, молодым людям об этом и никогда не забывать. В Израиле мы говорим, что мы никогда не забудем».

Один из фотоснимков с выставки, развернутой в фойе кинотеатра, о событиях, связанных с Холокостом

Как сохраняются памятники присутствия евреев в Беларуси, местное еврейское наследие?

«Правительство Беларуси в сотрудничестве с нами сделало многое для сохранения еврейских кладбищ, — ответил дипломат. — Мы знаем, что в Беларуси есть более 500 мест для воздания должного тому, что евреи тут сделали. Полагаю, что много работы уже сделано, но мы всегда хотим сделать больше».

Яаков Авраами возложил венок к оскверненному скинхедами памятному знаку. Зажег свечку в память о 10 тысячах евреев, убитых в Могилёве. Во всей Беларуси жертвами Холокоста стали 800 тысяч человек.

Акт вандализма имел место в прошлом году 19 ноября. Милиция задержала представителей ультраправого движения — скинхедов.

Яаков Авраами у памятного знака, оскверненного скинхедами

Официальный представитель Следственного комитета по Могилёвской области Оксана Соленюк сообщила, что дело, заведенное по факту вандализма, передано в прокуратуру. Трех человек обвиняют в злостном хулиганстве.

Родители обвиненных извинились за совершённое детьми. Они выразили готовность покрыть расходы, связанные с реставрацией облитого краской памятника.

Задержанные — 19-летний инициатор и три его несовершеннолетние соучастника, учащиеся могилёвских колледжей, как отмечалось в официальном сообщении на сайте областного управления внутренних дел. Подозреваемые поддерживают ультраправые идеи нацизма, участвуют в движении могилёвских скинхедов.

«Выбор места и объекта для циничной выходки планировались заранее. Около месяца участники группы изучали местные достопримечательности и памятные для евреев места. Проведение «акции» было приурочено к празднованию шаббата», — сообщила могилёвская милиция.

Яаков Авраами (справа) и лидер еврейской общины Могилёва Алексей Каплан у памятного знака жертвам Холокоста

Памятный знак с высеченными на нем ладонями могилёвские евреи установили в 2008 году там, где нацисты хотели сделать вход в гетто. Средства на памятник собирали общиной.

Четыре года спустя, в 2012 году, памятный знак облили коричневой краской в первый раз. Тогда злоумышленником, по словам милиции, оказался бомж. Он якобы нашёл банку с краской, поставил ее на памятный знак, чтобы посмотреть, что внутри, и краска разлилась.

Перевод с белорусского. Оригинал здесь, а здесь ещё один интересный материал об Иване Супрунчике, народном мастере из деревни Теребличи (Столинский район Брестской области), который вырезает из дерева памятники жертвам Катастрофы.

* * *

От редакции belisrael.info. Ситуация с еврейскими кладбищами в современной Беларуси далеко не так хороша, как некоторым хочется видеть. Если в местечке Камаи кладбище отреставрировали в 2012 г., то в Гомеле, Мозыре, Щучине, да и во многих других местах всё печально. Яаков Авраами, как новый человек в посольстве Израиля, мог всего и не знать: он приступил к обязанностям временного поверенного меньше месяца назад. Вообще, эту должность в Минске за последние два месяца занимали три человека: в декабре и начале января – Ханан Годер, до Ханана – Ольга Слов. Можно ли говорить о планомерной работе посольства?

Опубликовано 31.01.2017  00:30

 

Холокост. Исповедь Аси Цейтлин (Шклов)

(перевод на русский ниже)

«Чатыры гады паміж жыцьцём і сьмерцю». Споведзь жанчыны, якая выжыла ў шклоўскім Галакосьце


Стэла з зоркай Давіда на габрэйскіх могілках у Шклове

Стэла з зоркай Давіда на габрэйскіх могілках у Шклове

Сёньня Міжнародны дзень ахвяраў Галакосту. У Другую ўсясьветную вайну гітлераўцы зьнішчылі 6 мільёнаў габрэяў. У Беларусі, паводле дасьледнікаў, было забіта ад 75 да 80 працэнтаў габрэйскага насельніцтва. Ацэнкі колькасьці зьнішчаных габрэяў вагаюцца ад 600 ды 800 тысяч. У Савецкім Саюзе падзеі Галакосту замоўчваліся з ідэалягічных прычын. Сыстэматычная праца ўвекавечаньня ахвяраў катастрофы пачалася, калі Беларусь стала незалежнай.

У Шклове, які лічыўся буйным асяродкам габрэйскай культуры, нацысты расстралялі больш як 5 тысяч чалавек. У памяць пра загінулых на мясцовых могілках уладкаваны мэмарыял. Да нашых дзён дажылі толькі двое сьведак мясцовага Галакосту.

Зямля дыхала на месцы расстрэлу

Жыхарцы Шклова Асі Барысаўне Цэйтлін наканавана было ўратавацца ад расстрэлу і перажыць сіратою чатыры гады нацысцкай акупацыі. Галакост забраў у яе маці, бацьку, адну зь сясьцёр і амаль усю радзіну.

У 1941 годзе Асі было адзінаццаць. Дзень 3 кастрычніка стаў для на ўсё жыцьцё днём смутку. Бацька выштурхнуў дачку з натоўпу, які вялі на расстрэл. Разгубленае дзяўчо спрабавала выглядзець у калёне сваіх родных, але не змагла. Спадзявалася, што бацькі вернуцца да хаты, якую ўжо пасьпелі разрабаваць.

Мэмарыял на габрэйскіх могілках у Шклове

Мэмарыял на габрэйскіх могілках у Шклове

«Калёну павялі пад аховай карнікаў у бок вёскі Путнікі. Нейкая сіла мяне выштурхнула з таго натоўпу, і я пабегла да сваёй хаты ў Зарэчча. Як прыйшла, то ўсё было ў ёй ужо разрабавана. Толькі ў печы, у якой запаліла маці, яшчэ цяплілася», — згадвала Ася Барысаўна.

Маці, бацьку, сястру, дваццаць родзічаў суразмоўцы і яшчэ некалькі соцень габрэяў нацысты расстралялі ля вёскі Путнікі.

«Калі яны былі ўжо расстраляныя, я з Зарэчча пабегла на тое месца. Зямля там дыхала. Падыходзіць было страшна. Я пастаяла, паплакала ды й вярнулася ў Зарэчча. Што мне было рабіць тады?» — са сьлязьмі на вачах запыталася кабета. Гэтае пытаньне для яе ўсе мінулыя з вайны гады застаецца без адказу.

Чатыры гады Ася хадзіла зь вёскі ў вёску, баючыся выкрыцьця, што яна габрэйка. Дзіўна, як ёй удалося наагул выжыць. Адлегласьць між пералічанымі ёю паселішчамі дасягае дзясяткаў кілямэтраў. Яна начавала ў скляпах, хаваючыся ад паліцаяў. Пасьвіла кароў, даглядала дзяцей гаспадароў, якія наважваліся яе прыняць у сябе. З гэтага жыла.

Ася Барысаўна Цэйтлін

Ася Барысаўна Цэйтлін

«Неяк пасьвіла каровы ў Плешчыцах ды мяне ўбачылі паліцаі. Прыгледзеліся, пазналі ўва мне габрэйку, але ня сталі забіраць, зьлітаваліся, бо я ж дзіця. Пайшоўшы да хаты, пра здарэньне расказала гаспадыні, і яна адмовіла мне ў прытулку. Пабаялася. Я пайшла ў сваё роднае Зарэчча, а там жа ўсе ведалі, хто я. Мяне і там баяліся», — апавядала кабета.

Хату абрабавала «мясцовае насельніцтва»

Аднойчы яе арыштавалі, але паліцай, знаёмы бацькі па мірным часе, наўмысна не замкнуў хляўчук, у які кінулі дзіця. Зь яго нявольніца ўцякла.

«Пасьля доўгіх бадзяньняў мяне прыняла жанчына, у якой двое дзяцей хварэлі на рахіт. Іх я і глядзела, пакуль мой дзядзька-партызан ня стаў шукаць мяне. Выпытваў пра мяне ў сялян. Таямніца пра маё паходжаньне адкрылася акурат у той час, калі немцы, разумеючы, што ім давядзецца адступаць, пачалі лютаваць. Тады мая гаспадыня са мною разьвіталася. Мне давялося хавацца па падвалах да тае пары, пакуль не прыйшлі партызаны і мяне не адшукала сястра. Дзядзька ж мой у партызанах загінуў», — казала Ася Барысаўна.

Дарога сьмерці. Цяперашняя вуліца Вішнёвая вядзе да могілак і месца масавых расстрэлаў

Дарога сьмерці. Цяперашняя вуліца Вішнёвая вядзе да могілак і месца масавых расстрэлаў

Суразмоўца часта наведвае габрэйскія могілкі, якія на ўскрайку Шклова, каб памянуць забітых родзічаў. Яна з удзячнасьцю згадвае тых, хто дапамагаў ёй выжыць. З разуменьнем ставіцца і да тых, хто адмаўляў ёй у дапамозе. На пытаньне, хто ж абабраў ейную хату, калі бацькоў павялі расстрэльваць, жанчына, апусьціўшы вочы, сказала, што гэта было «мясцовае насельніцтва».

«Наша хата ацалела. У ёй, аднак, нічога не засталося. Толькі сьцены. Партызаны хадзілі па дварах і выпытвалі, хто што браў зь яе. Нешта нам прынесьлі. Шафу, ложак вярнулі. З адзежы нічога не вярнулі. Пасьля вайны мы зьбіралі па сьвеце сабе маёмасьць. А вось дом майго дзядзькі сяляне разабралі на свае патрэбы, пакуль гаспадар партызаніў», — прыгадала суразмоўца.

Замеценая дарога да могілак і мэмарыялу

Замеценая дарога да могілак і мэмарыялу

Што да паліцаяў, якія яе арыштоўвалі, то іх судзілі ў Магілёве. Далі па 25 гадоў.

«Адзін паліцай мяне хаваў у сябе месяц, хоць і ведаў, хто я», — адзначыла Ася Барысаўна.

Цяпер ёй 87 гадоў. У Шклове яна паважаны чалавек. Усё жыцьцё адпрацавала пэдагогам. На сустрэчах часта апавядае тое, праз што давялося ёй прайсьці ў вайну.

Сьцяна плачу на могілках і пампэзны мэмарыял

У ваколіцах Шклова, паводле мясцовага краязнаўцы Аляксандра Грудзіны, нацысты расстралялі блізу шасьці тысяч габрэяў. Акрамя шклоўцаў, забіваць сюды прывозілі і магілёўцаў. У некалькіх месцах гораду былі арганізаваныя гета. Зь іх партыямі і вялі калёнамі на расстрэл людзей. Стралялі ля габрэйскіх могілак.

«Найбольшым па колькасьці забітых фашыстамі былі ваколіцы вёскі Путнікі. Людзей закопвалі ў супрацьтанкавыя равы. Там за адзін дзень было расстраляна больш за чатырыста чалавек. Іх прысыпалі грунтам, але зямля „дыхала“, бо шмат было параненых», — казаў Аляксандар Грудзіна.

Адно гета нацысты арганізавалі на беразе Дняпра ў вёсцы Рыжкавічы. Цяперашняй вуліцай Вішнёвай нявольнікаў вялі да могілак, ля якіх расстрэльвалі. Гэтай дарогай сьмерці Аляксандар Пятровіч правёў журналіста.

Аляксандар Грудзіна

Аляксандар Грудзіна

Бісхайм (сымбалічны «чысьцец»; калідор, празь які нябожчыка праносілі ў апошні шлях. — РС), як мясцовыя называюць габрэйскія могілкі, знаходзіцца на гары, што ўзвышаецца над прыгарадным шклоўскім паселішчам. Узімку да мясцовага мэмарыялу ахвярам Галакосту рэдка хто наважыцца прыйсьці. Дарога замеценая. Сумёты па калена. Зь цяжкасьцю адольваем некалькі соцень мэтраў. Праходзім старажытны габрэйскі «чысьцец». Гэты помнік даўніны, паводле Грудзіны, адзіны ўцалеў у Беларусі.

«Муры гэтага збудаваньня я называю сьцяною плачу, — кажа пра „чысьцец“ краязнаўца. — Можна толькі сабе ўявіць, колькі было празь яго пранесена нябожчыкаў. Гэтыя сьцены — маўклівыя сьведкі таго, што рабілася ў навакольлі ў 1941 годзе».

Нягледзячы на пампэзнасьць мэмарыялу на могілках, не пакідае адчуваньне, што ён забыты. Ловіш сябе на думцы: калі яго і наведваюць, то зь нейкай нагоды. Разумееш, што ў дзень памяці ахвяраў Галакосту да мэмарыялу наўрад ці хто прыйдзе, каб пакласьці ля яго каменьчык і запаліць шэсьць сьвечак у памяць пра шэсьць мільёнаў забітых нацыстамі габрэяў.

«Пасьля вайны, калі вярнуліся з эвакуацыі і франтоў мясцовыя габрэі, яны з месцаў масавых расстрэлаў адкапалі парэшткі сваіх суродзічаў і перазахавалі іх на гэтых кладах, — працягваў аповед ля мэмарыялу Аляксандар Грудзіна. — Тут зь дзясятак брацкіх магілаў. З таго рову, што ля вёскі Путнікі, таксама парэшткі захавалі тут».

Побач з мэмарыялам магілы, у якіх пахаваныя тыя з расстраляных, парэшткі якіх апазналі сваякі. У гэтых магілах знайшлі вечны спачын цэлыя роды.

Сьцяна плачу. Шклоўскі чысьцец

Сьцяна плачу. Шклоўскі чысьцец

«Пра падзеі, зьвязаныя з Галакостам, ня раз пісала наша раённая газэта і паказвала сюжэты мясцовае тэлебачаньне. Два гады таму гэтыя могілкі наведала вялікая дэлегацыя габрэяў. Тут нават быў мітынг. Наагул жа, хто цікавіцца гісторыяй, той ведае тыя жахлівыя часы. Гаварыць жа, што вялікая колькасьць мясцовых жыхароў райцэнтру ведае пра Галакост, складана», — адказвае Аляксандар Грудзіна на пытаньне пра дасьведчанасьць жыхароў райцэнтру пра Галакост.

Другая ўсясьветная вайна цалкам зьмяніла этнаграфічны склад насельніцтва Шклова. Ад былога габрэйскага мястэчка засталіся толькі ўспаміны ды ацалелыя будынкі культавых установаў. Саміх габрэяў не набярэцца і трох дзясяткаў.

Ці ўсьвядомілі за мінулы з вайны час беларусы маштаб трагедыі пад назвай Галакост?

Стараста магілёўскай сынагогі Сымон Глазштэйн, адказваючы на гэтае пытаньне, адзначае, што ў бальшыні сваёй катастрофа габрэйскага народу застаецца для беларусаў невядомай падзеяй. Ён пагаджаецца зь думкай, што самі беларусы не адно стагодзьдзе жывуць у сваім Галакосьце і адчуваньне маштабу трагедыі ў іх прытупленае.

«Безумоўна, тыя, хто абазнаны ў гэтым пытаньні, разумеюць, што Галакост закрануў у Беларусі ня толькі габрэяў, але і саміх беларусаў. Таму гэта ня толькі адных габрэяў трагедыя», — заўважае суразмоўца.

Месца масавых расстрэлаў

Месца масавых расстрэлаў

Разам з тым, працягвае ён, ёсьць значна большая частка беларусаў, якія ўзгадаваныя на тым, што была толькі гераічная гісторыя Вялікай Перамогі, а ўсё астатняе нібыта адсутнічала.

«Таму гэтая частка беларусаў прайшла міма трагедыі Галакосту. А гэтая праблема накладаецца на тое, што тых, хто перажыў тую трагедыю, застаецца ўсё меней, а для маладзейшых пакаленьняў яна — ужо далёкая гісторыя. На жаль, як мне здаецца, гісторыя Галакосту ня стала ўрокам, які зьмяніў грамадзтва».

Былы дом рабіна ў Шклове

Былы дом рабіна ў Шклове

Будынак габрэйскай школы

Будынак габрэйскай школы

***

«Радыё Свабода», 27 января 2017, 10:15

«Четыре года между жизнью и смертью». Исповедь женщины, которая выжила в шкловском Холокосте

Стела со звездой Давида на еврейском кладбище в Шклове

Сегодня Международный день жертв Холокоста. Во Вторую мировую войну гитлеровцы уничтожили 6 миллионов евреев. В Беларуси, согласно исследователям, было убито от 75 до 80 процентов еврейского населения. Оценки количества уничтоженных евреев колеблются от 600 до 800 тысяч. В Советском Союзе события Холокоста замалчивались по идеологическим причинам. Систематическая работа увековечения жертв Катастрофы началась, когда Беларусь стала независимой.

В Шклове, который считался крупным центром еврейской культуры, нацисты расстреляли более 5 тысяч человек. В память о погибших на местном кладбище создан мемориал. До наших дней дожили только двое свидетелей местного Холокоста.

Земля дышала на месте расстрела

Жительнице Шклова Асе Борисовне Цейтлин суждено было спастись от расстрела и пережить сиротой четыре года нацистской оккупации. Холокост отнял у нее мать, отца, одну из сестер и почти всю родню.

В 1941 году Асе было одиннадцать. День 3 октября стал для неё на всю жизнь днём скорби. Отец вытолкнул дочь из толпы, которую вели на расстрел. Растерянная девочка пыталась высмотреть в колонне своих родных, но не смогла. Надеялась, что родители вернутся к дому, который уже успели разграбить.

Мемориал на еврейском кладбище в Шклове

«Колонну повели под охраной карателей в сторону деревни Путники. Какая-то сила меня вытолкнула из той толпы, и я побежала к своему дому в Заречье. Как пришла, то все было в нем уже разграблено. Только в печи, которую зажгла мать, еще теплилось», – вспоминает Ася Борисовна.

Мать, отца, сестру, двадцать родственников собеседницы и еще несколько сотен евреев нацисты расстреляли возле деревни Путники.

«Когда они были уже расстреляны, я из Заречья побежала на то место. Земля там дышала. Подходить было страшно. Я постояла, поплакала да и вернулась в Заречье. Что мне было делать тогда?» – со слезами на глазах спросила женщина. Этот вопрос для нее все прошедшие с войны годы остается без ответа.

Четыре года Ася ходила из деревни в деревню, боясь разоблачения, что она еврейка. Удивительно, как ей удалось вообще выжить. Расстояние между перечисленными ею селениями достигает десятков километров. Она ночевала в подвалах, прячась от полицаев. Пасла коров, ухаживала за детьми хозяев, которые решались ее принять к себе. С этого жила.

Ася Борисовна Цейтлин

«Как-то пасла коров в Плещицах и меня увидели полицаи. Присмотрелись, узнали во мне еврейку, но не стали забирать, сжалились, ведь я же ребенок. Пойдя к дому, о происшедшем рассказала хозяйке, и она отказала мне в приюте. Побоялась. Я пошла в свое родное Заречье, а там же все знали, кто я. Меня и там боялись», – рассказывала женщина.

Дом ограбило «местное население»

Однажды ее арестовали, но полицай, знакомый отца по мирному времени, намеренно не запер сарай, в который бросили ребенка. Из него пленница убежала.

«После долгих скитаний меня приняла женщина, у которой двое детей болели рахитом. Их я и смотрела, пока мой дядя-партизан не стал искать меня. Расспрашивал обо мне у крестьян. Тайна о моем происхождении открылась как раз в то время, когда немцы, понимая, что им придется отступать, начали свирепствовать. Тогда моя хозяйка со мной простилась. Мне пришлось прятаться по подвалам до тех пор, пока не пришли партизаны и меня не разыскала сестра. Дядя мой в партизанах погиб», – говорила Ася Борисовна.

Дорога смерти. Нынешняя улица Вишнёвая ведет к кладбищу и месту массовых расстрелов

Собеседница часто посещает еврейское кладбище на окраине Шклова, чтобы помянуть убитых родственников. Она с благодарностью вспоминает тех, кто помогал ей выжить. С пониманием относится и к тем, кто отказывал ей в помощи. На вопрос, кто же обобрал ее дом, когда родителей повели расстреливать, женщина, опустив глаза, сказала, что это было «местное население».

«Наш дом уцелел. В нем, однако, ничего не осталось. Только стены. Партизаны ходили по дворам и выпытывали, кто что брал из него. Что-то нам принесли. Шкаф, кровать вернули. Из одежды ничего не вернули. После войны мы собирали по миру себе имущество. А вот дом моего дяди крестьяне разобрали на свои нужды, пока хозяин партизанил», – вспомнила собеседница.

Заметенная дорога к кладбищу и мемориалу

Что касается полицаев, которые ее арестовывали, то их судили в Могилеве. Дали по 25 лет.

«Один полицай меня прятал у себя месяц, хотя и знал, кто я», – отметила Ася Борисовна.

Сейчас ей 87 лет. В Шклове она уважаемый человек. Всю жизнь отработала педагогом. На встречах часто рассказывает о том, через что пришлось ей пройти в войну.

Стена плача на кладбище и помпезный мемориал

В окрестностях Шклова, по данным краеведа Александра Грудины, нацисты расстреляли около шести тысяч евреев. Кроме шкловцев, убивать сюда привозили и могилевчан. В нескольких местах города были организованы гетто. Из них партиями и вели колоннами на расстрел людей. Стреляли у еврейского кладбища.

«Наибольшими по количеству убитых фашистами были окрестности деревни Путники. Людей закапывали в противотанковые рвы. Там за один день было расстреляно более четырехсот человек. Их присыпали грунтом, но земля “дышала”, так как много было раненых», – говорит Александр Грудина.

Одно гетто нацисты организовали на берегу Днепра в селе Рыжковичи. Нынешней улицей Вишнёвой узников вели к кладбищу, у которого расстреливали. Этой дорогой смерти Александр Петрович провел журналиста.

Александр Грудина

Бисхайм (символическое «чистилище»; коридор, через который покойного проносили в последний путь. – РС), как местные называют еврейское кладбище, находится на горе, что возвышается над пригородным шкловским поселением. Зимой к местному мемориалу жертвам Холокоста редко кто отважится прийти. Дорога заметена. Сугробы по колено. С трудом одолеваем несколько сотен метров. Проходим древнее еврейское «чистилище». Этот памятник старины, согласно Грудине, единственный уцелел в Беларуси.

«Это сооружение я называю стеной плача, – говорит о “чистилище” краевед. – Можно только себе представить, сколько было через него пронесено покойников. Эти стены – молчаливые свидетели того, что творилось вокруг в 1941 году».

Несмотря на помпезность мемориала на кладбище, не оставляет ощущение, что он забыт. Ловишь себя на мысли: если его и посещают, то по какому-то поводу. Понимаешь, что в день памяти жертв Холокоста к мемориалу вряд ли кто-то придет, чтобы положить возле него камушек и зажечь шесть свечей в память о шести миллионах убитых нацистами евреев.

«После войны, когда вернулись из эвакуации и фронтов местные евреи, они из мест массовых расстрелов откопали останки своих сородичей и перезахоронили на этом кладбище, – продолжил рассказ у мемориала Александр Грудина. – Здесь с десяток братских могил. С того рва, что у деревни Путники, также останки захоронили здесь».

Рядом с мемориалом могилы, в которых похоронены те из расстрелянных, останки которых опознали родственники. В этих могилах нашли вечный покой целые роды.

Стена плача. Шкловское «чистилище»

«О событиях, связанные с Холокостом, не раз писала наша районная газета и показывало сюжеты местное телевидение. Два года назад это кладбище посетила большая делегация евреев. Здесь даже был митинг. Вообще же, кто интересуется историей, тот знает те ужасные времена. Говорить же, что большое количество местных жителей райцентра знает о Холокосте, сложно», – отвечает Александр Грудина на вопрос об осведомленности жителей райцентра о Холокосте.

Вторая мировая война полностью изменила этнографический состав населения Шклова. От бывшего еврейского местечка остались лишь воспоминания да уцелевшие здания культовых учреждений. Самих евреев не наберется и трех десятков.

Осознали ли за прошедшее с войны время белорусы масштаб трагедии под названием Холокост?

Староста могилевской синагоги Семён Глазштейн, отвечая на этот вопрос, отмечает, что в большинстве своем катастрофа еврейского народа остается для белорусов неизвестным событием. Он соглашается с мыслью, что сами белорусы не одно столетие живут в своем Холокосте и ощущение масштаба трагедии у них притуплено.

«Безусловно, те, кто сведущ в этом вопросе, понимают, что Холокост коснулся в Беларуси не только евреев, но и самих белорусов. Поэтому это не только одних евреев трагедия», – замечает собеседник.

Место массовых расстрелов

Вместе с тем, продолжает он, есть гораздо большая часть белорусов, взращенных на том, что была только героическая история Великой Победы, а все остальное якобы отсутствовало.

«Поэтому эта часть белорусов прошла мимо трагедии Холокоста. А эта проблема накладывается на то, что тех, кто пережил ту трагедию, остается все меньше, а для более молодых поколений она – уже далекая история. К сожалению, как мне кажется, история Холокоста не стала уроком, который изменил общество».

Бывший дом раввина в Шклове

Здание еврейской школы

Опубликовано 29.01.2017  11:08

(Перевод с оригинала на белорусском сделан редакцией belisrael специально для размещения на сайте . Без разрешения запрещено публиковать на др. ресурсах)

 ***
Коммент к оригиналу материала на “Р.С.”
Геннадий Винница, PhD 30.01.2017 14:51
 
С Асей Борисовной Цейтлиной познакомился в 1997 году, когда приезжал в Шклов для проведения полевых исследований. После беседы с ней и ее сестрой Александрой Борисовной инициировал награждение трех человек, принимавших участие в спасении Аси Цейтлиной, о которых, к сожалению, ничего в материале не сказано. Это А. Деревяго, Е. Шутиков, Н. Шутикова, которым в 1999 году присвоено звание Праведник народов мира.

Холокост. Гибель евреев Норвегии

Блог Андрея Рогачевского. Российские корни жертв Холокоста из Норвегии

  • 27 января 2017
Памятник жертвам Холокоста в ТромсеПравообладатель иллюстрации ANDREI ROGATCHEVSKI
Мемориальная плита депортированным евреям на одной из центральных площадей в Тромсе

В Международный день памяти жертв Холокоста, по решению ООН отмечаемый 27 января (дата освобождения советскими войсками концлагеря Освенцим), хочется обратиться к малоизвестным эпизодам преследований евреев в оккупированной нацистами Европе. Многие ли в курсе того, например, что произошло с евреями в Норвегии?

До оккупации страны Германией весной 1940 года их численность едва ли превышала две тысячи человек, включая несколько сотен беженцев от нацизма из той же Германии, а также Австрии и Чехословакии. Процент от общего населения количеством почти в три миллиона был смехотворным.

Еврейский параграф”

Подобное обстоятельство отчасти объясняется тем, что в норвежской конституции 1814 года существовал специальный параграф №2, который – под предлогом защиты официальной государственной “евангельско-лютеранской” религии – запрещал евреям (и иезуитам) въезд на норвежскую территорию.

Тогда как в Дании, от которой Норвегия отделилась в том же 1814 году, евреям было официально позволено селиться с начала XVII века. А в Швеции, к которой Норвегия перешла от Дании – с начала XVIII-го.

Усилиями писателя и общественного деятеля Хенрика Вергеланна – сына одного из инициаторов принятия так называемого “еврейского параграфа” – запрет на проживание евреев в Норвегии был отменен в 1851 году. Правда, сам Вергеланн до отмены не дожил, а иезуиты дождались снятия запрета лишь в 1956-м.

Однако норвежские евреи еще некоторое время оставались ограничены в правах. Например, им нельзя было занимать должности в правительстве и учительствовать в государственных школах.

А поскольку в целом ряде других стран никаких ограничений не было, неудивительно, что евреи не особенно стремились укорениться в Норвегии. Которая к тому же – наверное, справедливо – казалась тогда небогатой провинцией на холодной окраине Европы.

Так что к концу 1870-х годов во всей Норвегии насчитывалось не более 25 евреев.

Еврейские погромы в России конца XIX века и получение Норвегией независимости в начале ХХ века слегка изменили ситуацию. В 1910-м евреев стало более тысячи. Судя по всему, многие были выходцами из Российской империи. Кто-то попал в Норвегию проездом, думая эмигрировать в Америку, да так и остался.

В 1892 году была открыта синагога в Осло, а в 1899-м – еще одна в старинной столице Норвегии, Тронхейме. Кажется, тронхеймская синагога до сих пор остается самой северной в мире.

Синагога в ТронхеймеПравообладатель иллюстрации ANDREI ROGATCHEVSKI
Синагога в Тронхейме остается самой северной в мире

В заполярном Тромсё, где я живу, евреи есть, а синагоги нет. И то сказать, как правоверному еврею справлять субботу, если два месяца в году тут полярная ночь, а еще два месяца – полярный день?

Насколько можно предположить, евреи довольно успешно интегрировались в норвежское общество.

Одним из критериев интеграции в этой стране с высокоразвитой физической культурой является регулярное любительское участие в спортивных мероприятиях.

Известно, например, что житель Тромсё Исак Шотланд (1907-1943) 13 сезонов играл за местную футбольную команду, его брат Саломон (1902-1943) был одним из самых быстрых бегунов в Северной Норвегии, а еще один житель Тромсё, Конрад Каплан (1922-1945), играл в теннис.

Родители Исака Шотланда Меир-Лейб и Роза прибыли в Норвегию из Литвы, а отец Каплана Даниэль – из Латвии.

Во время оккупации

Таблички с именами жертвПравообладатель иллюстрации ANDRE ROGATCHEVSKI
Немецкий художник Гюнтер Демниг установил 14 мемориальных камней в Тромсё как часть проекта “Камни преткновения”. Это латунные таблички с именами евреев-жертв нацизма, живших или работавших по конкретным адресам

Нацисты и коллаборационисты были далеки от того, чтобы восхищаться еврейской аккультурацией. Норвежский ставленник Гитлера Видкун Квислинг, лидер партии “Национальное единение”, назначенный премьер-министром в феврале 1942-го, восстановил “еврейский параграф” в конституции.

Еще до этого были составлены списки членов еврейских общин в Осло и Тронхейме. Евреев обязали заполнить анкеты с указанием, в частности, откуда они приехали в Норвегию и состоят ли в масонских ложах, а также каким бизнесом владеют. Удостоверения личности для евреев проштамповывались красной буквой J.

Вскоре начались аресты и депортации, проводившиеся при участии норвежской полиции, среди которой было немало сторонников “Национального единения” (за годы оккупации партия выросла более чем в 10 раз, от трех до 43 тысяч членов).

Еврейское имущество было конфисковано и продавалось с молотка в пользу государства.

Между ноябрем 1942-го и февралем 1943-го 772 арестованных еврея всех полов и возрастов были вывезены из Норвегии в Освенцим морем через Щецин. Выжили лишь 34 из них, в том числе музыкант и бизнесмен Герман Сахнович, автор переведенных на несколько языков – но пока еще не на русский – воспоминаний Det angår også deg (“Это касается и тебя”, 1976; в соавторстве с писателем Арнольдом Якоби). Мать Сахновича, Сара, родилась в Риге.

Спаслось и значительное количество евреев – более тысячи человек, вывезенных при помощи норвежского Сопротивления преимущественно в нейтральную Швецию.

Осенью 1942-го по разным маршрутам проводники могли вывозить до 50-60 человек в неделю. Провал в октябре 1942-го одной такой группы беглецов из 10 человек (девятеро были евреями) и последовавшее за провалом убийство норвежского пограничника как раз и дали правительству Квислинга предлог для немедленных задержаний и высылок евреев. (Хотя на обсуждении “окончательного решения еврейского вопроса” в январе 1942-го в Ванзее спешить с депортацией евреев из Скандинавии не рекомендовалось из опасений протестов со стороны остального населения.)

В благодарность за спасение большей части норвежских евреев израильский институт Холокоста и Героизма Яд ва-Шем (“Память и имя”) присвоил норвежскому Сопротивлению почетное звание коллективного праведника мира. Помимо этого, на 1 января 2016 года в списке Яд ва-Шем значилось 62 индивидуальных праведника мира из Норвегии.

Норвежцы-коллаборационисты во многих случаях тоже названы поименно в нашумевшей книге Марты Мишле Den største forbrytelsen (“Величайшее преступление”, 2014), также заслуживающей перевода на другие языки.

Начинать жизнь заново

Магазин женской одежды Анны-Лизы КапланПравообладатель иллюстрации ANDREI ROGATCHEVSKI
Магазин женской одежды Анны-Лизы Каплан

Невзирая на то, что норвежские евреи пострадали от коллаборационизма, многие из них вернулись в Норвегию после войны. Уже в 1946 году в норвежской общине “исповедующих Моисееву веру” было зарегистрировано 559 человек.

Начинать жизнь заново подчас приходилось почти с полного нуля. В качестве примера Марта Мишле рассказывает историю боксера Чарльза Брауде (чьи родители Бенцель и Сара приехали в Осло из Литвы в начале 1910-х и 30 лет спустя были депортированы в Освенцим, где и погибли).

Чарльз возвратился в Осло в мае 1945-го после нескольких лет лагерей и краткого пребывания в Швеции. И в родительском доме, и в квартире, где Чарльз когда-то обитал с женой-норвежкой, теперь поселились посторонние.

Каждый принадлежавший семье Брауде предмет – будь то чашка, наволочка или носок, не говоря уже о завоеванных Чарльзом боксерских медалях – был либо присвоен соседями, либо продан на аукционе. Чарльзу посчастливилось заполучить обратно старый грузовик своего брата Исака (тоже погибшего в Освенциме), так что, по крайней мере, не пришлось спать под открытым небом.

Компенсацию за утраченное имущество норвежским евреям вручили лишь полвека с лишним спустя. В марте 1999 года норвежский парламент принял решение об индивидуальных реституциях на сумму в 200 миллионов крон, поделенную почти на тысячу заявителей, и коллективных реституциях на сумму в 250 миллионов крон с целью поддержки еврейской культуры в Норвегии и за ее пределами.

Часть этих денег пошла на организацию Центра по изучению Холокоста и религиозных меньшинств, расположенного в бывшей вилле Квислинга (сам Квислинг после войны был казнен в заключении по приговору норвежского суда).

Норвежский Холокост также отмечен композицией британского скульптора Энтони Гормли – стульями без сидений на южной стороне Осло-фьорда, неподалеку от места, откуда евреев отправляли в Щецин на кораблях.

Немецкий художник Гюнтер Демниг – автор проекта “Камни преткновения”, существующего с 1993 года (встраивание в городскую прохожую часть латунных табличек с именами евреев-жертв нацизма, живших или работавших по конкретным адресам) – установил 14 таких мемориальных камней в Тромсё.

Но норвежское еврейство представлено далеко не только мемориальными объектами. О преемственности еврейской жизни в стране свидетельствует, в частности, небольшой магазин женской одежды в центре Тромсё, принадлежащий Анне-Лизе Каплан, внучке Даниэля.

Нынешняя еврейская община Норвегии состоит из примерно полутора тысяч человек. Каждый год в День Конституции, 17 мая, представители общины собираются в Осло у могилы Хенрика Вергеланна и произносят патриотические речи, чередуемые с хоровым пением. Что как-то раз довелось наблюдать и мне.

Андрей Рогачевский – профессор русской литературы и культуры в Университете Тромсё, Норвегия

Оригинал

***

Пережившая Освенцим: остерегайтесь пропаганды ненависти

Подготовлено к печати 27.01.2017  23:54

Холокост. «Родителей я больше никогда не видела»

Родственники жертв холокоста рассказывают об их судьбах и показывают семейные фотографии

Meduza
13:15, 27 января 2017

Фото из архива Ирины Рухлецовой

27 января — День памяти жертв холокоста. Во время Второй мировой войны нацистами и их пособниками на оккупированных территориях были убиты около шести миллионов евреев. О многих из них до сих пор почти ничего неизвестно. «Медуза» публикует монологи трех человек, чьи родственники погибли в холокосте, — они рассказывают о судьбах погибших и пострадавших и о том, как искали сведения. Кроме того, мы составили инструкцию для тех, кто хочет больше узнать о еврейских родственниках, пострадавших во время войны.

Материал подготовлен сотрудниками проекта Please Save Photography, который помогает людям структурировать и описать семейные фотоархивы.

Ирина Рухлецова

преподаватель музыки, активный волонтер еврейской общины, на пенсии; родилась в Минске

Я сама перенесла весь этот ужас. Помню себя маленькой девочкой, четырехлетней. Живем мы напротив Филармонии в Минске. Отец там работает, а я все пытаюсь посмотреть, что он делает. У нас во дворе песочница и сад. Я играю с маленьким братом, потом бегу к папе. Открывается дверь, и выходит мужчина с дирижерской палочкой.

Папа — Михаил Ионович Ривкин — в 1934 году только начинал работать в оркестре. До этого он работал на радио «Белрадиоцентр». Там он и познакомился с моей мамой — Эдди Рубиновной Клейнгевикс, которая приехала в Минск из Польши и устроилась на радио переводчиком с польского на белорусский. Мое воспоминание о маме такое: кто-то зовет меня домой и говорит — садись, будешь слушать маму по радио. Это все, что у меня осталось от довоенных воспоминаний.

Потом война… Мы попали в гетто. Вся семья: отец, мама, брат и я. Еще тетя Соня, папина сестра. Скорее всего, именно она помогла вывезти меня из гетто. Я помню — нас везут, целую группу детей. Помню, как плохой мужчина приезжает в гетто, хочет продать картошку, но патруль ему говорит — ничего ты не возьмешь, тут одни нищие. К нему протягивает руки женщина с умершим ребенком — дай картошки. Когда он все это видит, то высыпает картошку на землю и говорит: бросайте детей в мешки, я их вывезу, только попросите их, чтобы не кричали. Вот он нас вывез в партизанский отряд, оттуда нас уже передали в Слуцкий детский дом.

Родителей я больше никогда не видела. Мама погибла в минском гетто. До сих пор никакой информации о ней или ее семье у меня нет. Но я ищу, не теряю надежды. Папина сестра Соня стала подпольщицей и тоже погибла, а отец дошел до Берлина с Советской армией.

Мама — Эдди Рубиновна Клейнгевикс. Папа — Михаил Ионович Ривкин. Фотографию я сделала сама — это коллаж, я соединила папу и маму, чтобы они были вместе. Это единственная фотография мамы, которая сохранилась у кого-либо из родственников
Фото из архива Ирины Рухлецовой

Мой папа родился 7 января 1907 года в городе Стародуб Брянской губернии в семье дирижера военного оркестра. Он с детства занимался музыкой, играл в клезмер-банде на скрипке, трубе, кларнете и ударных. Отец решил, что сыну нужно учиться и получить профессиональный диплом, поэтому он поступил в Московский музыкальный техникум, а затем — в Ленинградскую консерваторию. После окончания учебы папу распределили в Минск — в филармонию, и он возглавил оркестр.

После войны отец вернулся в Минск и искал нас: брата нашел, а меня — нет. Брат мне рассказывал, что папа много лет искал меня, но не смог… Возможно, он искал под своей фамилией, Ривкин, а я жила всю жизнь под маминой. Получается, папа-то мой выжил, но я потеряла его навсегда. Брата я нашла уже после смерти отца. Ездила к нему на могилу в Псков. Папа с братом в итоге осели именно там — благодаря моему папе в Пскове появился свой симфонический оркестр, при его участии была создана скрипичная и оркестровая школа.

То, что я начала собирать информацию об истории моей семьи, — полностью заслуга моего старшего сына. Он начал с архива Слуцкого детского дома, где нашел обо мне информацию. Как-то он позвонил мне и спросил, как звали моего брата — Александр, Шура. Он выяснил, что мой брат живет в Бремене. Александр Ривкин — это мой родной брат. Мы встречались с ним, он приезжал в Брест, где живет мой старший сын. Но нужно было еще доказать, что он мой брат. В тот момент, когда мой сын стал искать информацию, я даже не могла указать точную фамилию нашей семьи — то ли Рывкин, то ли Рыбкин. Мы сделали тест на ДНК сначала в Белоруссии, а потом уже в Германии — и там точно подтвердили, что мы родные брат и сестра.

Раиса Степаненко

67 лет, инженер, на пенсии; родилась в Бобруйске

Я узнала о гибели моих родственников из рассказов моей мамы Блюмы Моисеевны и тети Мифы — дочери бабушкиного брата. Она одна случайно осталась жива, потому что была в детском санатории, который эвакуировали. Всерьез я решила заняться исследованием истории семьи, когда умерла мама — в 2009 году.

Семья моей мамы происходит из местечка Старые Дороги в Белоруссии. Я знаю родословное древо только до бабушки и дедушки мамы, и то немного. Своего дедушку (по материнской линии) моя мама никогда не видела. Его звали Иосиф Грек, и умер он еще до ее рождения — в 1920 году. Бабушка мамы, Матля Грек, родила пятерых детей.

Я хочу сказать, что война и репрессии принесли очень много смертей маминой семье. В Старых Дорогах в гетто погибли родители моего дедушки; сестра моей бабушки Гинда, ее муж, ее дети.

Гинда вышла замуж в Старых Дорогах и осталась там жить. Фашисты убили ее с мужем и двумя детьми в 1942 или в 1943 году. Я не знаю, почему они не смогли эвакуироваться. Старые Дороги — крошечное местечко, население около двух тысяч человек. Только в 1938 году оно стало называться городом. Всего в гетто Старых Дорог погибли около полутора тысяч евреев.

В Осиповичах (город в Могилевской области Белоруссии рядом с Бобруйском) умерли брат бабушки Лии — Самуил, его жена Гися, их дети — Соломон, Ида, мама Гиси, ее брат-инвалид, две ее племянницы — Мифа и Изабелла. Отец этих девочек Арон Юдельсон был расстрелян как враг народа, его жена Бася 10 лет провела в лагере. Брат бабушки Рувим после свадьбы переехал жить в Москву, в 1937 году он был арестован и расстрелян — на момент ареста он работал домоуправом в доме, где жил, по адресу Новинский бульвар, 28. Его жена Мирра отсидела 10 лет в лагере и после возвращения умерла от рака.

Эта фотография (1926) — единственное, что сохранилась от того времени. Она была сделана в память о свадьбе бабушкиного брата Рувы. На ней моя мама — ей нет еще и пяти лет — стоит на стуле рядом со своей мамой, моей бабушкой, Лией. Слева — мой дедушка Моисей с маминым маленьким братиком Иосифом. Посередине — прабабушка Матля, справа ее вторая дочка Гинда. Справа от Гинды — семья ее брата Самуила (Шмулика): его жена Гися и их маленькая дочка Идочка. А позади Матли стоят сами «виновники» торжества — ее сын Рувим со своей невестой Миррой
Фото из архива Раисы Остапенко

О гибели моих родственников никому никакие подробности не известны. Из всех, кого мы видим на этом фото, своей смертью умерли только дедушка, бабушка и прабабушка Матля — ее не стало в 1936 году, она даже не узнала о войне. О Матле я почти ничего не знаю. Мама рассказывала, что она была очень религиозная, жила с семьей своей дочери Лии сначала в Старых Дорогах, а потом в Бобруйске.

В Бобруйске еще погибли 22 человека из семьи моего папы. Он умер раньше мамы и никогда ни о чем таком не рассказывал. Когда я стала изучать генеалогию, одновременно со мной историей семьи заинтересовался мой двоюродный брат Натан, который давно живет в Стокгольме. Я много нашла на сайтах по еврейской генеалогии, а также на сайте «Яд Вашем» и кое-как восстановила общую картину.

Наталия Черток

29 лет, социолог; родилась в Москве

Мы с моей мамой — она когда-то начинала, я потом продолжила — составили генеалогическое древо, где около 270 человек с ее стороны и еще около 200 со стороны моего папы. Благодаря функции поиска совпадений на сайте  MyHeritage мы нашли ветвь семьи родственников, живущих сейчас в Америке, — мы считали, что они погибли во время холокоста (перед войной они жили в Латвии, а дальше про них не было никакой информации).

Сперва мы расспросили ближайших родственников старшего поколения и записали все, что они говорили, потом более дальних. Потом сохранили генеалогическое древо на компьютере, через некоторое время перенесли его часть (только с маминой стороны) на сайт MyHeritage.

Два года назад я участвовала в проекте «РОДʼN«Я» от института Am haZikaron (Израиль) — и внесла наши данные в базу на сайтеJewAge. Один из важнейших документальных источников — сайтмемориального комплекса истории холокоста «Яд Вашем». Там содержатся данные примерно о 4,5 миллионах человек.

Мы с папой, например, считали, что фамилия Австрейх (это моя девичья фамилия) — очень редкая, среди ее обладателей в поисковиках интернета мы находили только родственников и всего несколько однофамильцев. Но забив «Австрейх» в поиск базы «Яд Вашем», я обнаружила, что погибших людей с такой же фамилией около 500, а если добавить регион, откуда происходили мои родственники (Полоцк, Витебск, Лиозно), то оставалось 40. Там можно посмотреть, кем эти люди приходятся друг другу, и попробовать состыковать со своей родословной, хотя это не всегда удается. Кроме информации о погибшем (фамилия, имя, имена родителей, жен, профессии, места гибели) в базе «Яд Вашем» есть информация о заполнявшем — лист свидетельских показаний с почтовым адресом. Бывает, что с помощью этого человека люди находят давно потерянных родственников.

Погибших в период холокоста также можно найти на сайте Мемориального музея холокоста (Вашингтон, США), и там много данных об эвакуированных. Как источник можно использовать данные по еврейским кладбищам. Много интересного на сайтахgenealogyindexer.org и jewishgen.org — я там нашла много отрывочных и интересных сведений об однофамильцах, но до конца не связала их со своей родней. Больше всего искала на сайте Raduraksti — поиск по архивам Латвии: оцифрованные архивы XIX — начала XX века.

Паспорт Симона Шляхтера, выданный в 1928 году
Фото из архива сайта «Яд Вашем»

У меня есть несколько историй про наших родственников, выживших в холокосте, например про двоюродного брата моей прабабушки. Когда мама составляла генеалогическое древо, в нем было имя человека Сима Шляхтер — кроме имени, ничего. Когда мы переносили родословную в компьютерную программу и нужно было выбрать пол человека, мы решили, что Сима — женское имя, и поставили женский пол. На сайте MyHeritage есть опция нахождения тезок из разных родословных — нужно подтвердить, что это именно тот человек, или опровергнуть. Про других членов семьи Шляхтера было многое известно: про родителей, дедушек, прадедов, а также про многочисленных тетей, дядей и их потомков. А про Симу только то, что он родился в Латвии и — в отличие от большого количества родственников по этой ветке — не перебрался в Москву в 20–30-х годах, а вроде как остался там.

И вот случайно в 2014 году через сайт MyHeritage нам написала женщина из США, внучка этого Симы Шляхтера. Оказалось, что у нее есть совпадения с нашим семейным деревом. Ее дед Сима Шляхтер с женой Таубе (Таней) и маленькой дочерью Генриеттой до войны переехал в Брюссель, стал ювелиром, у него был антикварный магазин. История Симы и Тани полна чудес и опасностей — во время войны большую часть времени они прятались на ферме в погребе недалеко от Брюсселя, за это они отдали фермеру много драгоценностей. В 1964 году семья уехала из Бельгии в США — там сейчас живут их потомки. Внучка Симы рассказала нам, что после войны они искали родственников, оставшихся в СССР.

Исана Шляхтер, двоюродная сестра внучки Симы Шляхтера. Здесь ей два года

До войны Сима вел переписку с братьями, сестрами, они друг другу пересылали фотографии. Потомки Симы их бережно хранят. Внучка Симы прислала несколько снимков двоюродной сестры Исаночки из Москвы, на которых той было два года. Это поразительно, потому что сейчас этой женщине 83. Два года назад она ездила в Америку вновь знакомиться со своей двоюродной сестрой, про которую ничего не слышала более 75 лет.

Оригинал

Опубликовано 27.01.2017  23:54

«Наступит ночь» (Night Will Fall, 2014)

Кинохроника британского документалиста и антрополога Андре Сингера о фильме, который делала в 1945 году команда продюсера Сидни Бернстайна при участии Альфреда Хичкока. Материалом для фильма Бернстайна стали документальные съемки, сделанные британскими солдатами в Германии, в частности, в концлагере Берген-Бельзен, Однако по распоряжению британского МИДа фильм был запрещен к показу и пролежал в забвении 70 лет.

Берген-Бельзен. (Bergen-Belsen), концентрационный лагерь близ г. Целле в северо-восточной Германии. Задуманный как лагерь для военнопленных и пересыльный лагерь, рассчитанный на 10 тыс. чел., Б.-Б. в последние недели войны вмещал 41 тыс. заключенных. От 35 до 40 тыс. его узников умерли от голода, скученности, тяжелого труда и болезней или были убиты по приказу коменданта Йозефа Крамера. В марте 1945 в Б.-Б. умерла А. Франк. 15.4.1945 Б.-Б. узников освободили союзные войска (он стал первым лагерем, освобожденным войсками союзных государств Запада).

По сравнению с другими лагерями евросмерти Берген-Бельзен кажется маленьким… Кадры из Майданека и Освенцима, снятые СОВЕТСКИМИ освободителями, а также  из Бухенвальда, снятые американцами, тоже включены в фильм.

Свидетельство о свидетельстве

Анна Наринская о документальном фильме Андре Сингера «Night will Fall»

23.01.2015

Фото: Sgt Mike Lewis/IWM Film

27 января, в годовщину освобождения Освенцима, мировые телеканалы покажут британский фильм «Night will Fall». В тот же день премьера одной из самых впечатляющих кинохроник двадцатого века, пролежавшей на полке семьдесят лет, пройдет в московском Центре документального кино

“Night Will Fall” (“И опустится ночь”) — это фильм о фильме. Фильм британского документалиста и ученого-антрополога Андре Сингера о фильме “German Concentration Camps Factual Survey” (“Факты о немецких концентрационных лагерях”), который весной и летом 1945 года делала, при участии великого кинорежиссера Альфреда Хичкока, команда продюсера Сидни Бернстайна.

Вообще-то Бернстайн (он на тот момент был главой киноподразделения Psychological Warfare Division — союзнического отдела пропаганды) сделал вещь совершенно обычную — он раздал младшим офицерам и солдатам британских войск, продвигающихся в это время уже по центру Германии, камеры. Военная съемка, разумеется, никаким новшеством не была, это делали все (и Сингер в придачу к “бернстайновскому” использует советский и американский материал) — отличие же состояло в том, что камеры были хорошие, большинство операторов имело специальную подготовку, а съемки — те, которые представлялись важными,— производились не хаотически, а продуманно и невероятно детально. Бернстайн предвидел, что этим кадрам предстоит быть продемонстрированными не только в зале кинотеатра, но и в зале суда. (И действительно, многие из этих пленок использовались как улики во время Нюрнбергского процесса.)

«И они пришли и смотрели, как хоронили этих несчастных — как груды этих трагических тел сбрасывали в ров. А мы снимали — нам нужно было свидетельство, что они это видели»

“Весной 1945 года,— говорит закадровый голос в оригинальном фильме Бернстайна,— британская армия вошла в городок Берген-Бельзен в сердце Германии. Аккуратные сады, богатые фермы — английский солдат невольно начинал восхищаться этим местом и его приветливыми жителями. Во всяком случае, до той минуты, как он начинал чувствовать запах”.

То, что увидели британцы, войдя в концлагерь Берген-Бельзен, оказалось для них практически полной неожиданностью. (Известно, что союзники сочли сильно преувеличенной советскую информацию о немецких лагерях в Восточной Европе, которую получили в 1944 году. Они не могли поверить — цитирую,— что “одни европейцы могут делать такое с другими европейцами”.) И это — то, что они увидели, сняли на пленку и включили в фильм,— не поддается никакому описанию. Я и не буду бессильно пытаться здесь это описывать. Единственное, что надо сказать: невероятно близкий и пристальный взгляд камеры и художественное (свет, контрастность, внутрикадровое движение) совершенство съемки дают невыносимый практически эффект — на это невозможно смотреть и от этого невозможно оторваться. Это абсолютно выдающиеся по художественному качеству (придется употребить здесь эти слова) съемки. Я видела множество фильмов, посвященных Холокосту, так что можете мне поверить.

В фильме Сингера есть интервью с самим Бернстайном, записанное в 1985 году (он умер в 1993-м). “Наши пленки должны были стать доказательством того, что это случилось, что это действительно происходило. Немцы в абсолютном большинстве тогда утверждали, что не знали ничего о концлагерях и том, что в них творилось. И я решил, что нужно, чтобы люди из соседних с лагерем мест пришли и посмотрели, что творилось у них под боком. И что нужно снимать, как это происходит. И они пришли и смотрели, как хоронили этих несчастных — как груды этих трагических тел сбрасывали в ров. А мы снимали — нам нужно было свидетельство, что они это видели”.

Когда смотришь этот пролежавший на полке 70 лет фильм, думаешь, что его можно было тогда выпустить, надо было только при озвучании изменить слово «немцы» на слово «люди». Так он стал бы еще правдивее

Альфред Хичкок, который специально приехал из Голливуда, чтобы помочь со сценарием, предложил показывать в фильме карты, демонстрирующие, насколько вплотную соседствовали нормальная уютная жизнь и ад лагерей. Хичкока больше всего интересовала фигура “безмятежного свидетеля-соучастника” и факт непосредственного сосуществования “нормальной жизни” и “великого зла”. То есть, возможно, самый эмоционально не разрешенный из всех связанных с Холокостом вопросов, получивший наглядное воплощение в шутнике-стрелочнике со станции Треблинка, которого снял Клод Ланцман для своей документальной эпопеи “Шоа”. Этот забавный добродушный старик в течение нескольких лет с прибаутками и весельем каждый день переключал семафор, чтобы набитые людьми эшелоны могли беспрепятственно следовать в Аушвиц. Он, конечно, знал, зачем этих людей туда везут. Но ведь даже если б он рыдал не переставая — ничего бы не изменилось, да и сам он был человек подневольный, и жизнь есть жизнь… в общем, продолжите эту фразу за меня.

В первую очередь фильм Бернстайна предназначался для показа немцам в рамках программы денацификации, которая поначалу во многом строилась вокруг “немецкой вины”. Но к концу лета 1945-го ситуация изменилась. Во-первых, еврейские узники лагерей, снятые в этом фильме с таким неимоверным сочувствием, что общественное мнение неизбежно стало бы требовать немедленных действий по их обустройству, к этому времени (уже в качестве “перемещенных лиц”) стали представлять для англичан значительную проблему. И разрешать ее предполагалось без учета порывов растроганных зрителей. А во-вторых и в главных — отношения между Советским Союзом и Западом становились все напряженнее, и это противостояние неизбежно должно было отразиться на том, как дальше будет существовать разделенная Германия. Так что союзники не могли не считаться с тем, что наладить отношения с населением “доставшихся” им территорий будет куда легче, если не попрекать их постоянно “виной”. В итоге в начале сентября 1945 года фильм Бернстайна (вернее, километры съемочных материалов, расшифровки, смонтированные и озвученные куски и несколько вариантов сценариев), в соответствии с распоряжением британского МИДа, был положен на полку. Хотя когда смотришь отрывки из этого фильма сегодня — спустя 70 лет, в течение которых много раз было выявлено и продемонстрировано, что в реальности “европейцы могу делать с европейцами”,— думаешь, что его вполне можно было тогда выпустить, несмотря даже на все требования “реальной политики”. Надо было только изменить одну вещь — исправить при озвучании везде слово “немцы” на слово “люди”. Так он стал бы еще правдивее.

В Европе и Америке “Night Will Fall” пойдет по телевидению 27 января в рамках Дня памяти жертв Холокоста в семидесятую годовщину освобождения Освенцима. В России в этот день (и в несколько последующих) его будут показывать в московском Центре документального кино. Насчет телепоказа пока неясно — но скорее нет, чем да. И сама эта неясность — еще одно доказательство, что наша сегодняшняя ситуация в принципе является результатом глупости, ровно в той же мере, что и злокозненности.

Потому что вот так “отодвигаясь” от еще одной западной гуманитарно-просветительской кампании (или акции? — как лучше назвать этот практически одновременный показ в западных странах?), отечественное телевидение лишает себя возможности широковещательно продемонстрировать не только бесценный материал, но и интервью, в которых бывшие узники Освенцима иначе как “ангелами” советских солдат в их белом зимнем камуфляже не называют. И если этот фильм и противоречит нашей теперешней пропаганде, то только ее жалобно-негодующей части, сообщающей, что, мол, Запад нашу роль в войне преуменьшает и всячески нас в этом смысле затирает. Потому что тут все ровно наоборот.

И хотя фильм Сигера как раз демонстрирует, что Холокост стал предметом политических игр буквально с того дня, как мир о нем узнал, невозможно спокойно отнестись к тому, что вокруг него происходит сегодня. Счет мировым политикам, которые сообщили в связи с Освенцимом и его освобождением какую-нибудь им выгодную в нынешней ситуации чушь или как-нибудь глупо себя в связи с этой годовщиной повели, скоро уже пойдет на десятки. Всеобщее хлопотание вокруг этих высказываний и поступков практически заслоняет собственно событие. Съемки команды Бернстайна этот заслон, эту завесу как будто растворяют. И становится видно.

Опубликовано 27.01.2017   6:26

 ***

Death Mills (or Die Todesmühlen) is a 1945 American film directed by Billy Wilder and produced by the United States Department of War. The film was intended for German audiences to educate them about the atrocities committed by the Nazi regime. For the German version, Die Todesmühlen, Hanus Burger is credited as the writer and director, while Wilder supervised the editing. Wilder is credited with directing the English-language version.

The film is a much-abbreviated version of German Concentration Camps Factual Survey, a 1945 British government documentary that was not completed until nearly seven decades later.

The German language version of the film was shown in the US sector of West Germany in January 1946

27/01/2017  11:20

Спасители. История Ивана Бовта

«Помогать своему другу, который попал в беду, — какой это героизм? Это нормально, это просто значит, что ты — честный человек», — рассуждает Иван Бовт. В начале 90-х Израиль признал Ивана Ивановича праведником мира. Это звание присуждают неевреям, спасавшим евреев в годы Холокоста. В Беларуси праведниками считаются восемь сотен человек. Накануне Международного дня памяти жертв Холокоста Иван Иванович рассказал TUT.BY, как его семья помогала евреям и какой он ребенком видел войну.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY
Ивану Бовту летом исполнится 85. Он 33 года был главным архитектором института «Белпромпроект», заслуженный архитектор Беларуси. Среди крупных работ: комплекс промышленных зданий на площади Якуба Коласа, комплекс часового завода, Ледовый дворец на улице Притыцкого. Академик, преподаватель, автор книг. Неоднократный чемпион БССР по авиамодельному спорту.

Фрагменты из памяти: что видел ребенок войны

Я вам скажу: да, время лечит. Но встречи на эту тему в последнее время почему-то участились. Приходится вспоминать войну — и тогда снова все обостряется.

Надо понимать: мне не пришлось столько испытать, сколько испытали мои мать и отец. Они были подпольщики, они гораздо больше понимали, чем я. Боролись, дрожали за семью. А я тогда переходил как раз из детства в юность, мало что понимал все-таки. Но все равно: многие элементы оккупации остались со мной на всю жизнь.

Что вспоминается часто: мы дружили с еврейской девочкой Цилей, вместе были в «Артеке». Вернулись в Минск в субботу, а в воскресенье началась война. Первое, что запомнилось, — бомбежка. Когда ни с того, ни с сего в солнечный день как будто набегает черная туча. Гул самолетов. Было страшно. Наши постреляли, а эти все летят и летят!

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Из-за бомбежек мы ушли к сестре отца — тете Паше. Она жила в деревне Дворище, где сейчас район Юго-Запад. Там мы ждали отца, который с друзьями начинал организовывать подполье… Не дождались — возвращались с мамой в Минск сами. На обратной дороге я заметил, что в кустах валяется винтовка. Посмотрел — там лежит парень, красноармеец. Тогда я впервые увидел мертвого солдата.

… После казни Кубе (генеральный комиссар округа Белоруссия, убит в 1943 году. — Прим. TUT.BY) в нашем доме случилась облава. Тогда в Минске было много облав, много уничтожили невинных. Помню: ночью спим, а вдруг шум, гул, двери выдалбливают. Мать плачет. Проснулись я и брат с сестрой маленькие. А над нашей большой кроватью немец. На картинках до войны их рисовали — страшных таких, с рогами. Вот почти такой. В каске «СС». Стал требовать у мамы показать старшую дочку. Мама говорит: она у меня одна, маленькая. Он погрозил автоматом, плюнул, обшарил две комнаты и ушел. Оказывается, они искали девчонку, которая убила Кубе.

Помню еще, как я чуть не погорел… Мой отец был связан с подпольщиками. Мы с другом Славой часто бегали к отцовской сестре, в Дворище. Тетя Паша жила нормально, был кабанчик и даже корова. Откормиться там не успевали, но удовольствие эти походы приносили. Порой меня обвязывали радиолампами, мама сверху бинтовала марлей в несколько слоев. Тетя потом передавала принесенное партизанам, иногда было даже мелкое оружие.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Тетя Паша почти всегда угощала молоком. Наливала его в бидончик, который я нес с собой. Однажды возвращался домой с бидоном — возле Суражского рынка (в районе нынешней станции метро «Институт культуры») меня остановил полицай. Он затащил меня в полицейский участок, к шефу своему. Фашист, крупный немец, указал на меня: партизан! Я стал оправдываться, отец устроился слесарем на свекольный завод. Немец сказал: «Пока ты арестован, я пойду проверю, что ты говорил. А ты сиди здесь». Дал конфету и куда-то ушел.

Я не знаю, откуда взялась мысль, что я пропал и надо спасаться. Приоткрыл дверь и нырнул на лестницу. По лестнице спустился медленно, будто свободный человек. Прошел мимо часового, потом за калитку — медленно так, важно. Повернул к входу на рынок. Тут я уже красавец: бегом между Московской и Фабрициуса. Мне казалось, что за мной кто-то бежит. Но я не оглядывался. Пришел к маме, рассказал все. Она в слезы. Оказалось, что в бидоне было двойное дно. А бидон у меня забрали в участке. Но почему-то все кончилось хорошо. Не обнаружили ничего, может. Или тетя Паша забрала что нужно и он был пуст.

В нашей семье не разбирались: ты еврей, белорус, русский или цыган

Мы в нашей семье не разбирались: ты еврей, белорус, русский или цыган. Не было даже таких разговоров. В нашем окружении кучно жили работники мясокомбината. Там до войны евреи считались лучшими мясниками, умели приготовить уникальные продукты.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Наши родители дружили с семьями евреев. Как правило, встречались по воскресеньям по очереди в разных домах. Мы часто бывали в семье Цоглиных. Хозяйка, тетя Лиза, пекла прекрасные кренделя, часто угощала меня. Она была добрая. Помню и ее мужа, Абрама Моисеевича. Абрам в самом начале войны ушел на фронт офицером. А тетя Лиза с дочками Инной и Милой оказались в гетто.

Мы помогли им выбраться оттуда, примерно месяц семья пряталась у нас.

Первое время мы не чувствовали тревоги в связи с тем, что прячем еврейскую семью. Потом к нам во двор стала приходить какая-то женщина, все расспрашивала что-то у меня и сестры. Тогда родители и решили, что семью надо уводить. Смогли переправить их из Минска к друзьям, под Столбцы. Правда, семейство уже было неполным. Инна погибла — девочке исполнилось 16 и надо было получать документы в полицейском участке. Она не послушала свою маму, слишком осмелела и пошла за документами. Надеялась выдать себя за грузинку. Из участка она так и не вернулась. Тетя Лиза с Милой спаслись.

Потом появилась Майя

Вскоре после того, как ушла семья Цоглиных, у нас появилась Майя Смалькенсон. Именно с ее старшей сестрой, Цилей, я и был в «Артеке». Мама девочек, тетя Нина, была медиком — ее призвали с первых дней войны. Майя рассказывала, что отец ушел на фронт, но мы в семье в этом сомневались. Я до сих пор думаю, не попал ли отец Майи под первый погром в гетто. Он случился зимой 1941 года. Во время того погрома Циля погибла, а Майе удалось спрятаться.

Мы встретили Майю на рынке. Чтобы как-то прожить, моя мама научилась варить мыло и продавала его, а я ей помогал.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Девочка была замотана в платки, было видно, что она сильно болеет. Даже когда гетто огородили проволокой, через нее перебирались дети: прямо к проволоке подходили катакомбы, развалины. А на улицах дети из гетто ничем не отличались от множества нищих детей, которые были в то время.

Мы увели Майю к себе домой. Нагрели воды, искупали. Помню, на теле у нее были сплошные чирьи. Мы мазали их йодом, делали примочки. Дня два девочка лежала у нас, обвязанная. Потом стала отходить. У нас в то время была козочка, и мы отпаивали девочку молоком.

Мы поначалу мало опасались всего — и Майя выходила на улицу, гуляла возле дома. Потом пришла женщина, одна из соседок. Она сказала моей маме: «Избавьтесь от девочки, которая у вас живет». До сих пор не могу понять, как могла она такое сказать. Она же сама женщина. Моя мать постаралась убедить, что у нас никого нет.

После этого напряжения в семье стало больше. Любой скрип — думали, что идет проверяющий.

Ну вот, стал волноваться — и опять нехорошо (Иван Иванович пытается справиться с начавшейся дрожью рук. — Прим. TUT.BY).

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY
Иван Бовт вместе с родителями Екатериной Тихоновной и Иваном Петровичем. Довоенное фото

Мы жили на улице Студенческой, недалеко от улицы Толстого. Там был студенческий городок с бараками. Во время войны немцы думали, что это военный городок, так как бараки были похожи на казармы — поэтому бомбили здорово. Часть бараков сгорела, часть заняли сами немцы. Мы жили в индивидуальном доме от предприятия отца, который находился в окружении этих бараков. Немцы обнесли часть колючей проволокой, еще рядом с нами проходила железная дорога, была тут и радиостанция. К нам трудно было попасть с улицы — метр-полтора проходик, и всё. Поэтому многие облавы к нам не доходили. Но все равно было страшно.

Я придумал для Майи укрытие в бомбоубежище, которое мы построили во дворе сразу после начала войны. Сделал в стене бомбоубежища проем — метр на полтора, вроде кельи. Обложил досками, натаскал сена, сделал запасы воды. Лампочку карбидную — чтобы свет не бил в глаза.

Там мы прятали Майю во время облав. В спокойное время мы там играли — хотелось, чтобы девочка привыкла, чтобы ей потом не было страшно там одной, если придется. Забивались в эту нишу и читали там что-нибудь интересное.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY
Семейные фото Ивана Бовта

Майя была самой большой тайной нашей семьи. Она прожила у нас два года. Позже мы отправили ее в деревню к тете Паше, от нее — к другим нашим родственникам.

После освобождения Минска в нашем дворе вдруг появилась Майя. В платочке, колхозница милая такая… Встретили ее, расплакались. И снова, уже до конца войны, она была у нас. В конце войны появилась тетя Нина, мама Майи. Она всю войну проездила медиком в санитарном поезде. Почему-то она не забрала девочку с собой. Решила, что дочке лучше сейчас пожить в детском доме. Мы, дети, таким решением были недовольны. Но такова была воля тети Нины.

В начале сентября 1944 года Майя уже пошла в школу в детском доме. В первый день после школы она, гордая, пришла к нам домой. У нее была сумка, книги новенькие. Принесла нам подарки: конфеты и коробку вафель. Не знаю, как она это раздобыла — похоже, сберегла какое-то лакомство, которое раздавали в детском доме. Она понимала, что мы переживаем, и хотела показать: у нее все хорошо.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY
На одном из фото — Майя, уже взрослая после войны. На втором фото — Майя в компании Ивана Бовта

За время войны Майя стала второй дочкой для нашей мамы. Для нас — сестрой. Мама держала ночью младшую сестру Тамару при себе, а мы с братом и с Майей спали втроем на одной кровати. Майю отправляли в серединку — так боялись, чтобы никто на нее не напал.

Помню, что Майя абсолютно не плакала. Наверное, переживания у нее были глубоко внутри. Мы, дети, чувствовали, что она ничего не любит рассказывать про гетто, и не приставали с расспросами.

Мы остались с Майей дружны. Теперь она живет в Израиле. Я был там три года назад — как раз тогда, когда белорусских праведников народа приглашал к себе президент Израиля.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY
Семья Ивана Бовта, фото времени оккупации Минска

Третья спасенная семья евреев — Каноник. С ними мои родители не были так близки, но это не имело значения. Поздно ночью мой отец приехал на телеге к улице Совхозной. И отец-еврей передал ему через ограждение двоих детей — моего друга Додика (Давида) и его сестру. Отец ребят сказал, что сам не пойдет — у него еще осталось дело в гетто. Мой отец прождал его, пока не стало светать. Потом пришлось уехать, чтобы спасти детей. Их отец больше так и не пришел.

Отвезли ребят к тете Паше, потом они жили у одной семьи в Слободе. Жизнь у них сложилась нормально, Додик вырос и уехал в Израиль.

Я не думал, что мы жертвуем собой

А я и не думал, что мы жертвуем собой. Почему? Ну представьте: у вас есть друг или подруга. Нормально общаетесь, играете, проводите время. И вдруг у него несчастье. Что, вы будете равнодушны к этому? Нет ведь. Так и мы. Моя мама многим помогала — сегодня ее бы назвали мать Тереза. Когда она умерла, вся улица вышла на ее похороны. А что делалось в Дворище, где она родилась, — там люди выстраивались вдоль улицы. Она умерла в 71 год, отец прожил на 10 лет дольше.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Сегодня приду на траурное мероприятие ко дню Холокоста. Но, если честно, я не люблю рисоваться. Я как-то даже немного возмущаюсь, когда люди вешают себе звезды на грудь и когда про нас говорят: «Ай-ай, какие хорошие, какие необыкновенные люди». Просто честные. Просто люди, которым пришла в голову мысль, что надо помогать другу своему или даже случайному человеку, который попал в беду. Так какое это геройство?

В начале девяностых в Минске начали выдавать помощь от еврейской организации людям, которые были в гетто. Майя написала в эту организацию, рассказала, как наша семья спасала евреев. Вдруг вызывают меня в посольство, вручают подарок, потом на прием к послу. Собрали большой зал, вручили награду, звание праведника народов мира.

Я спокойно воспринял это. Было сожаление, что мама и отец мои уже покойники. Мама бы радовалась, потому что она у нас была комиссар в этих делах. Но мне, конечно, приятно. Тогда сразу пошли посылки помощи раз в квартал — помню, как я стеснялся за ними ходить.

Война — это великая глупость человечества. Холокост — тем более преступно. Думаю, что если есть боги, это все не их идея.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY
Несмотря на пережитое, Иван Бовт — оптимист. Он уверен: если бы все люди были оптимистами, жить было бы куда проще. От пессимистов, считает, одни проблемы. Спасенная им Майя, говорит Иван Иванович, тоже, похоже, оптимист по натуре.

Сегодня, 26 января, в Минске пройдут мероприятия, посвященные Международному дню памяти жертв Холокоста

16.00 — 17.00. В исторической мастерской имени Леонида Левина (ул. Сухая, 25) покажут отрывки из документального фильма «Хранители памяти», также там выступят праведники народов мира.

17.45 — 18.05. В это время зажгут поминальные свечи у «Камней памяти». Там же пройдет общая молитва в память жертв Холокоста.

18.30 — 20.00. Пройдет церемония памяти в религиозном объединении общин прогрессивного иудаизма (ул. Шорная, 20). Там выступят дипломаты и откроется выставка «Читать и писать с Анной Франк».

Опубликовано 26.01.2017  20:13

 

Андрей Кончаловский. К международному дню Холокоста

Текстовая распечатка:

О. Пашина― Это программа «Дифирамб». И в нашей студии — режиссёр Андрей Кончаловский. Здравствуйте, Андрей Сергеевич.

А. Кончаловский― Добрый день.

О. Пашина― Должна сказать, что я только что посмотрела ваш фильм «Рай». Это был ранний утренний сеанс, обычный кинотеатр. Зал был полный. В абсолютной, я бы даже сказала — в такой тяжёлой тишине смотрели люди фильм. Закончилась картина, и никто не бросился — знаете, как это обычно бывает — скорее на выход. Что-то все сидели и думали. Я встала и пошла, потому что мне нужно было прийти сюда, в студию. Просто раз уж об этом я начала говорить, хочу спросить: вы как-то думали, для кого этот фильм, будут ли его смотреть?

А. Кончаловский― Уже последние несколько лет я не думаю, для кого. Я делаю для себя. То есть для себя в каком смысле? Ну, когда пишешь роман — то же самое. Человек берёт карандаш, бумагу и пишет. Но если думаешь о том, кто будет смотреть, — это другой как бы жанр. Он тоже существует и должен существовать. Но мне кажется, что сейчас мне нужно истратить время, которое мне отпущено, и попробовать разобраться как бы в собственных представлениях. Если это кому-то интересно — я только счастлив.

О. Пашина― Я бы, честно говоря, показывала этот фильм в школах, но нельзя, потому что там ограничение 16+. И я объясню почему. Мы несколько дней назад говорили с Аллой Гербер. 27 января — День памяти жертв Холокоста. И вот мы обсуждали вопрос: как рассказывать людям, в частности детям, школьникам, об этом? Потому что уже есть такая в обществе усталость от этой темы. Как только звучат слова «Вторая мировая война», «фашизм», «Холокост», люди говорят: «Мы устали. Мы всё знаем об этом. Это всё страшно, всё это ужасно, но не хотим. Всё, мы в курсе. Не надо об этом говорить».

И Алла Ефремовна сказала удивительную вещь, я просто хочу её процитировать. Она говорит: «А не надо говорить о Холокосте. Надо говорить людям о них самих: что мы знаем о себе, на что мы способны. Мы сейчас тоже вооружены ненавистью и зомбированные, а это один из тех самых страшных примеров, когда люди достигали вот этой глубины человеческой низости. И говорить нужно скорее не об исторических каких-то событиях, не о фактах, страшных каких-то картинах, а о том, что люди знают о себе». Мне кажется, и фильм собственно об этом.

А. Кончаловский― Ну, я не совсем согласен с Аллой. И знаете почему? Мы живём в очень такое сложное для человечества время, для человеческой цивилизации, в очень сложное время. Почему оно сложное? Оно сложное, потому что то, что называется сегодня «средства массовой информации», 100 лет назад не существовало. И не существовало колоссального объёма информации каждый день, выбрасываемого в эфир, в газеты, на телевидение. И это колоссальное количество информации — оно служит кому-то.

О. Пашина― Безусловно, да.

А. Кончаловский― Поэтому, когда мы думаем о том, кому оно служит… Помните, был такой (вы, наверное, знаете) Зиновьев, замечательный… Александр Александрович Зиновьев, социолог, замечательный человек. Он написал, что сейчас наступает время супергосударств. А что такое супергосударства? Супергосударства — где кончается иллюзия, что есть разделение властей: ну, исполнительная, законодательная… Ничего этого нет, а есть одна власть, которая соединяет в себе деньги, политическую власть и прессу. Это иллюзия, что существует сегодня это разделение. Пресса в основном, безусловно, служит идеологии того, кто у власти.

И здесь, конечно, возникает огромная опасность — любые манипуляции, во-первых, читателем, манипуляции целой нацией. Во-вторых, в руках у прессы оказываются, грубо говоря, свежие мозги, уже не говоря о молодых людях. Что это значит? Это значит, что, в общем, в огромном обилии очень сложно разобраться, что есть правда, а что нет, неправда. И тут как раз возникает очень важная парадигма. Вы знаете, истина — она всегда борется с ложью, вечно. Это вечная борьба. И довольно часто ложь побеждает. А как она побеждает?

О. Пашина― Она красивая, она привлекательная.

А. Кончаловский― Она бывает красивая, она бывает необходимая. Здесь уже возникает много разных… И ведь борьба с истиной… Ну, что такое «истина про Холокост»? Ведь когда мы говорим о Холокосте: «Нам это надоело», — а люди не задумываются о том, что это такое? Ведь Холокост — это политическое решение государства уничтожить определённую национальность. Определённая национальность — евреев. Сначала их ведь хотели… Я изучал это. Сначала их хотели отправить всех на Мадагаскар.

О. Пашина― Да. Веймарская конференция — там же обсуждались все эти вопросы.

А. Кончаловский― Но оказалось, что это сложно сделать. Во-первых, потому что часть еврейского народа живёт… жила не в Германии, не на оккупированных территориях. Во всяком случае, решено было, что физически уничтожить. То есть «физически уничтожить» — это ведь такая фраза, которая… Просто задуматься сложно, что такое «всех уничтожить физически». Возникает целая — по-немецки аккуратная — машина уничтожения людей. И меня как раз это очень и волновало, и я хотел показать. Меня интересовала вот эта бюрократия уничтожения людей, бюрократия уничтожения: машины, бульдозеры… Когда вы начинаете об этом думать и рассказывать это детям вот так, то они не поймут, что такое Холокост. Они не поймут.

Мало того, ведь вы понимаете, это же было решение принято одним из самых выдающихся государств в мире по культуре. Мощнейшая культура! Государство, где был Бах, Моцарт, Бетховен, Шопенгауэр, Гёте — вообще великая культура! То есть это государство, которое является одним из основных, краеугольных камней европейской культуры. И оно принимает такое решение! Что же это значит? Вот если мы задумаемся, что это значит, то мы поймём, что такое решение, которое можно назвать с точки зрения гуманизма «варварство», что варварство — необязательно принадлежность древнего необразованного человека.

О. Пашина― А может быть, это безумие?

А. Кончаловский― Нет, это не безумие. Это сознательное решение.

А.Кончаловский: Сейчас может появиться абсолютно нацистское государство

О. Пашина― Я понимаю, что я под впечатлением, но когда я смотрела этот фильм… Вот этот мальчик, этот Хельмут, который любит Толстого, любит Брамса, любит Чехова, и он не подлец, он не подонок, он где-то местами альтруист. У меня было огромное желание… Вот я смотрела на экран — и я воспринимала как живого человека. Мне хотелось ему дать пощёчину и крикнуть: «Да что ты делаешь?!»

А. Кончаловский― Конечно.

О. Пашина«Да что ж ты творишь?!» И вот они все такие были — участники этой Веймарской конференции, которые обсуждали, убивать ли младенцев: «Нет, ну конечно, надо их убивать, потому что они потом вырастут и станут взрослыми евреями. Да, это практично».

А. Кончаловский― Но когда мы задумываемся об этом… Мы вообще не задумываемся о том… Мы же говорим как сейчас? «Ну, это невозможно, этого не должно быть». Но это может повториться.

Мало того, знаете, такой есть философ английский Джон Грэй, который очень глубоко заметил, что цивилизация — она развивается по спирали, мы знаем, так сказать, но аккумулятивной есть только наука, этика не аккумулятивная, этика может рухнуть в один прекрасный момент, даже сейчас. И сейчас может появиться абсолютно нацистское государство. Оно будет появляться в другой форме, будем говорить «давайте уничтожать этих» или «давайте посадим всех мусульман», это не важно как.

О. Пашина― Объект не важен, да.

А. Кончаловский― И получается, что современное варварство абсолютно возможно. Достаточно посмотреть документы WikiLeaks о том, что происходило в Ираке, в тюрьме Абу-Грейб, чтобы понять, что варварство каждую секунду может вернуться.

И поэтому… Ведь почему я не согласен с Аллой? Потому что надо говорить об этом буквально, объяснять людям, что такое. И почему, вы знаете… Ведь, в общем-то, идёт война — идёт война с истиной. А как лучше всего бороться с истиной? Бороться с памятью.

О. Пашина― Забыть.

А. КончаловскийУбить истину можно борьбой с памятью. И вот здесь мне приходит… Я напомнить вам хочу, такой был прекрасный философ… Вы меня извините, что я так долго говорю.

О. Пашина― Так мы собственно и собрались, чтобы об этом поговорить.

А. Кончаловский― Умберто Эко — замечательный философ, автор прекрасных романов, «Во имя Розы». Он недавно скончался. И написал два известных письма (одно — своему сыну, и через десять лет — своему внуку) относительно того, что Интернет — это трагедия человеческого разума, Интернет укорачивает память. Он говорил о том, что «вы не хотите теперь ничего запоминать, потому что всё есть в Интернете».

О. Пашина― Потому что всё можно найти, да.

А. Кончаловский― «А ведь когда вы не запоминаете, у вас нет этического опыта». Он потом написал своему внуку ещё более пронзительное письмо о том, что «если ты не будешь знать, что было в сорок пятом, что было две тысячи лет назад, то ты не будешь понимать, что такое история человечества».

Поэтому в этом смысле я говорю, что мы живём в очень тяжёлое и серьёзное время испытаний человеческого рода. Во-первых, укорачивается память настолько, что… Вот я, например, не помню телефона моей жены. Я помню кнопку. Я не могу набрать его, я не смогу его набрать. Раньше я все номера автоматически набирал на диске. Вот такой парадокс, что абсолютная доступность любой информации лишает человека любознательности.

Вторая вещь, которая убивает память, — это банализация. Банализация убивает по-другому: «А не хотим слышать! Мы слышали».

О. Пашина― «Мы знаем, знаем, да».

А. Кончаловский«Ну да, ну да. Ну, убили 6 миллионов — ну и чего? А у нас тут 25 миллионов…» И как бы говорят об этом… То, что общеизвестно, не обязательно… не значит, что это не страшно. И вот эта банализация не менее опасная. И она тоже исходит от современной цивилизации, она исходит из Интернета. Доступность всего. Возьмите, что случилось… что вообще происходит с педофилией. Она возникла только тогда, когда возникли порнографические сайты. Такой варварской тенденции в человечестве 25 лет назад не было, выпускали детей гулять, все гуляли на улицах. Это такая опасность, о которой надо говорить постоянно.

О. Пашина― Так вы вскользь упомянули про журналистику. Я хочу сказать, что существует ещё такая опасность — отсутствие критического анализа и восприятия информации. Потому что большинство людей, которые смотрят телевизор, слушают радио, читают газеты (ну, сейчас газет уже меньше читают), они не анализируют эту информацию. Они этот «питательный бульон» получают и не задумываются о том, кому это выгодно, кто и что хочет им сказать, почему до них хотят донести эту информацию. А как-то заставить, я не знаю, или помочь думать-то? Или это невозможно? Вот для подавляющего большинства людей это просто питательный субстрат — для них вся эта информация.

А. Кончаловский― Здесь я придерживаюсь как бы… Я не могу сказать, что надо стремиться к тому, чтобы все всё понимали. Во-первых, это просто невозможно.

О. Пашина― Ну да.

А. Кончаловский― Вы знаете, в Писании написано, что дорога вниз широка, и она идёт легко, а дорога наверх очень узка и идёт каменисто. Наверх подыматься, к какому-то духовному совершенству, к самосовершенству в любом смысле — в физическом, в профессиональном — только немногие, потому что так человек устроен. Ну, так человек устроен, поэтому выдающихся людей всегда меньше, чем субстрата. И это зависит… Я думаю, что это зависит только от каждой личности. Мы не можем… нет сил, которые могли бы воспитать совершенную личность и гармоничную во всех отношениях. Я не верю в идеал в этом смысле. Нам придётся бороться в этом болоте всю жизнь. И ложь всегда будет бороться с истиной. Понимаете, всегда. И очевидно, те немногие люди, которым повезло, которые самосовершенствуются, они всегда и будут тем, на что надо надеяться человечеству.

А.Кончаловский: Современное варварство возможно. Достаточно посмотреть документы WikiLeaks, что происходило в  Абу-Грейб

О. Пашина― Но большинству нравится какая-то такая националистическая, не знаю, вплоть до фашистской идеология. А тем, кто вылезет и скажет: «Да что вы делаете?» — им скажут: «Да вы враги!».

А. Кончаловский― Мне кажется, у вас тут тоже есть некоторое, на мой взгляд, смещение.

О. Пашина― Да?

А. КончаловскийДа. И вы знаете — почему? Нельзя под одну гребёнку кидать национализм и нацизм, это абсолютно разные вещи. Это случилось когда — национализм приравняли к нацизму? В 1947 году, после Нюрнбергского процесса, возникло такое: «Националист — значит фашист, значит нацист». Это глубокое заблуждение, на мой взгляд. Потому что, во-первых, мы живём на планете, где существуют и расы, и нации, и разные культуры. И националист необязательно должен быть, во-первых, сумасшедшим маньяком. Это во-первых.

Во-вторых, националист думает просто о том, как сделать свою нацию великой, но он не думает о том, что это надо делать за счёт других наций. Нацист — это человек, который говорит: «Мы будем уничтожать других, потому что мы выше всех». Вот в чём разница. Понимаете, любой ребёнок о своей матери, как правило, говорит: «Моя мама лучше всех». А когда его спросишь: «Почему?» — он не скажет.

О. Пашина― Потому что это мать.

А. Кончаловский― Мать. Но он растёт, он видит, начинает видеть недостатки матери, но он её меньше не любит. На мой взгляд, такое же отношение у каждого человека, который может даже считать себя националистом.

Другой вопрос, что фундаментализм в национализме, понимаете, «Россия — для русских», или дальше пошли куда-то в очень серьёзные проблемы, где надо за счёт других наций превозносить себя, — это уже опасно. Но были великие националисты. Ну, я не говорю… Ну, де Голль — он был, конечно, националист. Насер, который был националист и который… И об этом хорошо писал очень президент Чехии Вацлав Клаус, который, конечно, был один из самых серьёзных политиков, и ответственных, которых сломала… Брюссель сломал его, это я знаю. Баррозу ему звонил, до 5 утра его прессовал.

О. Пашина― Мы, конечно, видим по примеру Европы, что вот эта вся глобализация, мультикультурность — она потерпела некоторое поражение. Хотя, на мой взгляд, идея была совсем неплохая. «Уже в XXI веке, может быть, забыть о национальностях вообще? Это не важно. Есть страна, государство, общность этих людей. Не важно, какой они национальности. Мы хотим, чтобы наша страна была великой. И не важно, какие национальности туда входят». Идея неплохая, но опять-таки мы видим, что происходит. Вот эти мигранты — они не вписались в эту жизнь.

А. Кончаловский― Значит, что-то…

О. Пашина― Что-то не так.

А. Кончаловский― Что-то пока ещё не так. Я думаю, что это довольно логично, что идея мультикультурализма сегодня терпит поражение — просто потому, что разные цивилизации, разные культуры развиваются с разной скоростью. И иллюзия — она практически большевистская. Большевистская иллюзия, что, во-первых, «мы сейчас возьмём власть — и будет сразу построен коммунизм».

О. Пашина― «И построим рай».

А. Кончаловский― Да, «и построим рай». Такая же иллюзия: «Мы сейчас всех соединим — и они будут все жить в добре и в любви». Это сегодня невозможно — ну, просто в силу того, что существует разница во времени. Вы знаете выражение «джетлаг»? То есть человек прилетел из Америки в Москву и не может спать. А почему? Это для человека разница во времени.

О. Пашина― Не может перестроиться.

А. Кончаловский― То же самое — у нас разница во времени в национальных развитиях. Мы живём в разных стадиях. Знаете, как в лесу. В лесу деревья не ровно растут. Есть хорошее выражение: «Бог леса не ровнял». А почему? А потому что одно дерево растёт в тени, а другое — на горочке. И вот уже два дерева разной высоты, хотя одно и то же. И к этому надо относиться с этой точки зрения.

По поводу как бы причинно-следственных связей. Очень часто говорим сейчас о том, что: «Где Европа? Где Россия? Какая Россия — европейская, неевропейская? Почему? Как?» Так надо же понимать просто, что колоссальная разница есть между русским человеком, который семь месяцев под снегом, и испанцем, который вообще снега не видит, а если и видит, то две недели. Даже такая простая вещь, как снег, присутствие снега, меняет очень представления человека о мире и о самом себе. Об этом надо думать. И об этом очень серьёзно думают, даже пытаются найти, собрать ряд учёных сейчас для того, чтобы разобраться в культурном геноме. Как я говорю — культурный геном.

О. Пашина― Геном?

А. Кончаловский― Да. Разобрать его составные части и понять, почему мы такие, а не какие-то другие.

О. Пашина― В Соединённых Штатах сейчас президентом стал человек, который во время своей предвыборной кампании играл на национальных чувствах избирателей: вся эта борьба с мигрантами, строительство стены, «мы высылаем нелегалов». Как вы считаете, хорошо ли это для Соединённых Штатов, хорошо ли это для России, если мы как-то взаимно влияем друг на друга?

А. КончаловскийЯ не знаю. Когда-то я думал, что я всё понимаю в политике. Ну, не всё, а во всяком случае — много. Но чем дальше я живу и чем дальше я смотрю на то, что происходит, я понимаю только, что мир управляется совсем другими гравитационными силами, которые не на виду. Вот я вам говорил, понимаете, этот самый… Удо Ульфкотте. Вот тебе пожалуйста — немецкий журналист, написавший откровенные слова о немецкой прессе, что она работает по заказу американских кругов, и неделю назад найден мёртвым. И бессильно думаешь: ну, это же кому-то надо.

Где-то какие-то серьёзные очень силы, которых мы не понимаем. И часто имеем представление, а на самом деле… Я часто употребляю выражение, что «мы все — мухи в чемодане». Мы летаем, думаем, что там что-то… беседуем…

О. Пашина― Что это наша вселенная.

А. Кончаловский― Да-да. А кто несёт чемодан?

О. Пашина― И куда?

А.Кончаловский: А как лучше всего бороться с истиной? Бороться с памятью

А. Кончаловский― И куда несёт? Мы не знаем. А ещё кто платит тому, кто несёт? И так далее.

Поэтому, конечно, признаюсь вам, любой деятель политически крупный в Америке — так же, как и в Европе, — он лишь администратор. Он очень мало что может, он администратор — в силу больших причин, потому что гигантские… понимаете, там за всем этим стоят гигантские экономические и финансовые…

Вот вы видели последнее? Вот неделю назад просто в прессе: восемь человек владеют половиной мирового состояния. Мирового состояния! Ну, это же как бы, понимаете… Уже забудем о справедливости, но в этом есть абсолютная аберрация экономических законов. А ведь какие-то экономисты что-то там считают, говорят, ВВП и так далее. А вот как экономисты подсчитают, почему так случилось? Наверное, всё-таки марксизм… ещё не время марксизму уходить со сцены, я бы сказал.

О. Пашина― Хочется вернуться всё-таки к фильму. У нас буквально остаётся сейчас минута до кратких новостей, но тем не менее я задам этот вопрос. Фильм абсолютно нетипичный, я бы даже сказала — абсолютно радийный. Ну, я сужу как радийщик. Абсолютно лаконичная чёрно-белая картинка. Блистательные монологи! Или, может быть, это интервью скорее, да? Это интервью. Мы не будем раскрывать сюжет, кому они дают интервью: Господу Богу, святому Петру. Но это необычная форма. Почему именно такая форма была выбрана для этого фильма?

А. Кончаловский― Вы знаете, сложно отвечать. Если бы я мог рассчитать всё научно, то это было бы… Алгеброй гармонию проверить иногда довольно трудно. Я бы сказал, что любой сценарий, когда пишется, любая идея, если она находится в процессе нахождения соответствующей формы… Понимаете, когда приходит какая-то идея, и начинаешь думать, как её донести зрителю, начинаешь думать о том, как же можно выразить что-то такое, что скрывается…

Ой, Боже мой… Вы знаете, мы с вами вот здесь сидим, мы смотрим друг на друга, микрофоны. И мы вряд ли задумываемся, что всё это как бы рябь. Мы все вместе — это рябь на поверхности океана. И когда Ньютон, великий Ньютон после открытий всех, которые он сделал, сказал: «Я чувствую себя ребёнком, играющим камешками на берегу океана», — понимаете, это говорит о том, что тогда только ты начинаешь понимать ничтожность своих попыток и вообще свою роль для того, чтобы… если ты сможешь понять, как велико всё там, где-то.

И наверное, самое главное, что меня волнует сейчас, — это не характеры, а попытка попытаться увидеть ту глубину океана, которая за видимым миром находится. За любым — за вами, за мной — за нами видимыми есть какая-то невидимая божественная субстанция. И она соединяет весь мир.

О. Пашина― Мы сейчас прервёмся на краткие новости, а потом обязательно продолжим. Андрей Кончаловский в студии программы «Дифирамб».

НОВОСТИ

О. Пашина― Мы продолжаем программу «Дифирамб». В нашей студии — режиссёр Андрей Кончаловский. И продолжаем говорить про фильм «Рай». Про героев давайте поговорим немножко, потому что это тоже интересная история. Принцип был такой, насколько я понимаю: русские играют русских, немцы играют немцев, французы играют французов. И исключение было сделано для Виктора Сухорукова, который сыграл Гиммлера. Почему он?

А. Кончаловский― Это случайно. Вы знаете, я искал немца, искал. Конечно, хотелось, чтобы немец сыграл. Но, во-первых, там интересная проблема у них — ментальная. В Германии очень серьёзные проблемы ментальные, колоссальные вообще! Я думаю, что им предстоит как-то найти себя. Они абсолютно… Им вбили в голову, что они виноваты. И до сих пор эти поколения даже двадцатилетних опускают глаза и не хотят даже думать. Это неправильно. Я считаю, что это несправедливо. Виноваты были деды, а эти ничем не виноваты. Вообще Германия — великая нация. Хотите вы или нет, но она великая нация, понимаете. Один Гёте чего стоит просто. Но такая ситуация, что западные немцы не хотят играть нацистов.

О. Пашина― О как!

А. Кончаловский― Да, не хотят. Потому что у них было воспитано, вот это вбили им такую чушь. А восточные немцы играют с удовольствием. Поэтому восточный немец замечательно сыграл вот этого Краузе. Он замечательный актёр, он Чехова много играет.

О. Пашина― Я хочу сказать, что удивительно… Опять же глубокие такие характеры, потому что он такой милый даже! Несмотря на то, что, вот казалось бы, нужно испытывать отвращение, это начальник концлагеря, а он такой славный! Он пьёт шнапс, любит эту собаку. Он такой человечный! И хочется сказать этому мальчику: «Ну, что ты? Зачем ты его уничтожаешь? Он же миляга!»

А. Кончаловский― Вы понимаете, так в этом весь ужас.

О. Пашина― И одновременно понимаешь: нет, этого не может быть! Но он такой.

А. КончаловскийНо ведь Гиммлер-то говорит фразы, которые я взял из его речей. Гиммлер говорит фразу: «Гениальность СС заключается в том…» Все думают, что СС — это маньяки какие-то. Нет, это нормальные булочники, аптекари, это буржуи нормальные, фермеры.

О. Пашина― Благопристойные отцы семейств.

А. КончаловскийДа. Но когда возникает вот эта страшная и мутная река варварства, то: «Я делаю так же, как и все другие, и я не отличаюсь». Вот это философия толпы, страшная охлократия! В этом-то всё и дело, что большинство немецких солдат были нормальные люди. Сегодня они бы перевели через улицу вас, если вы плохо видите.

В этом трагедия зла. Потому что трагедия зла не в том… Если бы оно ужасно выглядело, никто бы туда не кидался. Конечно, потом, когда ты кидаешься в эту мутную реку, она тебя несёт. И вдруг ты просыпаешься и оглядываешься по сторонам — и ты понимаешь, что тебя покрывает пот, и ты понимаешь: «Где я? Что я?»

Что касается немца. Не нашёл я Гиммлера, которого бы мне хотелось. И подумал: а может быть, вот Сухорукова взять? Потому что он интересный, странный. Он вообще странный и сумасшедший. И вот эта странность, сумасшедшесть его — это его оригинальность такая. С ним было нелегко, потому что, во-первых, он приехал, и надо было по-немецки и по-русски, а тексты огромные, страницы, и ему было тяжело. Но совместными усилиями… Главное, что он остался именно самим собой — таким странным человеком с пристальным и очень пугающим взглядом.

Но вообще этот характер, может быть, наиболее сложный. Почему? Потому что он гипнотизирует. Такого рода люди — они все Вольфы Мессинги. От них исходят страшные волны какие-то, которым невозможно сопротивляться. Поэтому герой уходит, потом его начинает рвать, пот прошибает и так далее.

А.Кончаловский: Нельзя под одну гребёнку кидать национализм и нацизм, это абсолютно разные вещи

О. Пашина― Тошнит, да. И там у него за плечом что-то стоит и вибрирует. Вот это оно и есть.

А. Кончаловский― Да. Но что касается обаяния. Вот то, что вы говорите. Вы понимаете, в том-то всё и дело. Это как раз и было очень важным, чтобы люди… Вы знаете, я очень верю в своих зрителей. Я не хочу им не доверять. Я иногда ошибаюсь. И те зрители, которые не мои, они уходят. Ради Бога. Я не против того, чтобы с моих картин уходил кто-нибудь. Я предпочитаю тем, кто останется до конца — это самые ценные зрители. А что значат зрители такого рода? Это зрители, которым не нужно всё разжёвывать, не нужно объяснять, что плохое, а что хорошее, а нужно, наоборот, им говорить: «А вы вот решите сами». Ведь в жизни, слава Богу, есть родители, которые тебе говорят, что хорошо, а что плохо. А мы им верим? Как правило, нет.

О. Пашина― К концу жизни, как правило. Или к середине как минимум начинаем уже доверять.

А. Кончаловский― Да, как правило. А вот в середине, когда он всё это говорит, ты думаешь: «А, всё это…» Поэтому каждый умом своим, понимаете, живёт и крепок. И обычно нужно обязательно ошибиться или потерять, чтобы понять, что ты ошибался или потерял. И для меня очень важен тот зритель, который сидит и даже не может понять, как ему воспринимать то, что он… Это сложное для меня искусство. Потому что гораздо проще рассказать, что хорошо, а что плохо.

О. Пашина― Ну, фильм «Рай» — он чёрно-белый, но там нет плохих и хороших, и однозначных рецептов нет. Они все вот такие.

А. Кончаловский― Вот это очень важно. Потому что только тогда…

О. Пашина― Живые они.

А. Кончаловский― Вот только тогда, когда вы должны сами решить, тогда вы духовно растёте. Если существует какой-то одномоментный момент роста в искусстве, который, может быть, не надолго, но он существует именно тогда, когда вы стоите перед моральным выбором, а не герой.

О. Пашина― А вот этот мальчик, который Хельмут, — он кто вообще, он откуда? Он так хорошо играет. Или такой природный дар у него? Ну, вот ему веришь абсолютно просто! Казалось бы, он, как на допросе, должен отвечать, а он там — как на исповеди. Вот бровки домиком, и всё это рассказывает, такой славный. И хочется убить его местами.

А. Кончаловский― Вы знаете, это вопрос режиссуры.

О. Пашина― Да? Спасибо вам тогда!

А. Кончаловский― Ну а мальчик хороший, замечательный. Это его первая роль.

О. Пашина― Первая роль?

А. Кончаловский― Он из Дрездена, он работает в театре, театральный актёр. Чистый, как… я не знаю…

О. Пашина― Слеза ребёнка.

А. Кончаловский― Да, абсолютно ребёнок наивный. И в нём есть эта романтичность — та, что очень свойственна настоящему немецкому характеру. Вертер. Вот если вы возьмёте большие немецкие характеры великие, то это чистота помыслов.

И в этом-то, между прочим, и есть ужас зла, когда вот такие чистые люди с абсолютной убеждённостью потом делают страшные вещи. Но ведь это же было не только в Германии. Вы можете взять и Средневековье. Вообще во времена Савонаролы по Флоренции ходили мальчики в белых рубашках и жгли картины Боттичелли. В России были такие же замечательные чистые коммунисты, святые люди, которые расстреливали во имя революции, абсолютно не задумываясь. И это тоже были совсем не такие, знаете, злодеи.

О. Пашина― А вот эти современные мальчики, которые громят выставки и кричат, что это безобразие, это разврат, порнография и всё такое подобное, — они такие же? Или они всё-таки политически ориентированные карьеристы?

А. Кончаловский― Вы знаете, громить выставку и убивать человека — это разные вещи.

О. Пашина― Ну, картины жгли?

А. Кончаловский― Громить выставку — это неопасно.

О. Пашина― Логично.

А. Кончаловский― А убить человека — это опасно. И это разные вещи. Поэтому, конечно, когда кто-то выражает свои такие чувства… Тут тоже, понимаете… Я бы сказал так. У нас в нашей культуре русской существует то, что можно назвать манихейством; дуальность: либо герой, либо мерзавец. Как сказал Лесков: «Кто не с нами — тот подлец». Очень просто. И как левые говорят «кто не с нами — тот подлец», так и правые говорят «кто не с нами — тот подлец».

Поэтому, если я беседую с Быковым… Вот говорят: «Как он размазал Быкова!» Я никого не размазываю. Я беседую с человеком, с которым я дружу. Он верит в одно, я верю в другое. Я его слушаю. Мне интересно, что он говорит. Я с удовольствием слушаю и говорю ему: «Мне кажется, ты заблуждаешься». Но ни в коем случае он мне не враг.

Не хватает нашей культуре искусства дискуссии, терпимости к противоположному мнению. И пока мы не научимся, понимаете… Я много раз высказываю такие вещи, которые не подходят «Эху Москвы» совсем. Не подходят. И «Эхо Москвы» отворачивается…

А.Кончаловский: Я очень верю в своих зрителей. Я не хочу им не доверять. Те зрители, которые не мои, они уходят

О. Пашина― Мы всё вырежем. То, что не подходит, сейчас всё вырежем.

А. Кончаловский― «Ну, вот он ошибся…» Но я с удовольствием сюда прихожу и повторяю, и говорю, потому что у меня тут друзья, и мне нравится ваша передача — несмотря на то, что я не согласен с какими-то концепциями или мечтами, которые я считаю иллюзиями как консерватор. И поэтому что касается… Нам нужно научиться толерантности. Нам нужно научиться иметь вот ту самую… Вот у Европы надо научиться одному — существует нейтральная аксиологическая зона, где должны встречаться противники. И на этой нейтральной зоне они могут друг друга убеждать.

О. Пашина― Но не уничтожать.

А. Кончаловский― Во-первых, не уничтожать. Во-вторых, для того чтобы дискутировать, надо слушать, а не ждать, пока тот кончит говорить, и начать…

О. Пашина― Кричать своё.

А. Кончаловский― Кричать своё. Это очень важно. Потому что иначе мы не найдём того консенсуса, который необходим для развития страны нашей.

О. Пашина― Но если включить телевизор, мы как раз вот этот сценарий и видим…

А. Кончаловский― Да, абсолютно.

О. Пашина― …где каждый кричит своё и ещё может пнуть.

А. Кончаловский― Это не дискуссия. К сожалению, это не дискуссия, потому что каждый остаётся при своём и ещё к тому же голосует. И обязательно кто-то кого-то размазывает.

О. Пашина― Да-да-да.

А. КончаловскийВот хорошо бы не мазать. Мы живём в одной огромной, гигантской лодке, которая называется «Россия», понимаете, в которой много остаётся от империи. Когда мы говорим «многонациональное государство»… Ну, не будем скрывать: это империя.

О. Пашина― Да.

А. Кончаловский― Мы живём в империи, где есть нация основополагающая — русская. Но у нас такое количество наций! 50–60 наций, начиная от черемисов… Кого там только нет! По Волге брать, а если дальше, на север идти… то есть на восток. Масса разных национальностей, которые дают определённую красоту нашей… Вот возьмите северные народы. Вот в Архангельске какие удивительные люди, там поморы. Это совсем другие, чем москвичи. Ну, совсем. Но они не знали крепостного права.

О. Пашина― В связи с этим возникает вопрос: нам нужна какая-то объединяющая идея? Власти заговорили в последнее время о национальной… Скрепы сначала были, а теперь какая-то национальная… государственная идеология. Она нам нужна? И если да, она какая, на ваш взгляд, должна быть? А может быть, не нужна?

А. Кончаловский― Нет, вы знаете, это сложно… Вообще национальную идею нельзя вырастить в лаборатории и в академии наук, она растёт сама по себе. Вообще в России национальной идеи, как правило, не было до тех пор, пока кто-то на неё не нападал. Как только на Россию нападал кто-нибудь — ливонец ли, поляк, или француз, или немец — сразу возникала национальная идея, которая выражалась в «дубине народной войны», как сказал Толстой.

О. Пашина― То есть нам нужен внешний враг?

А. Кончаловский― Нет, он всегда есть. Но когда он нападает — тогда он сразу объединяет нашу нацию. И вот это как раз… Как ни странно, вот это противостояние сейчас с Западом и, на мой взгляд, противостояние с Америкой очень острое — оно сразу объединило нацию. Понимаете, объединило. К сожалению, это называется сейчас «антиамериканизм».

Что касается национальной идеи. Вы знаете, вообще патриотизм — это тихая вещь, тихая. Патриотизм не выражается в «Гром победы, раздавайся!». Патриотизм — это вообще, знаете, чувство принадлежности. Мы же всегда радуемся, когда, например… Когда меня ругают, говорят: «Он американский режиссёр». А когда у меня какой-то успех, то говорят: «А вот наш…»

О. Пашина― «Это наш», да.

А. Кончаловский― Почему? Да потому что, если есть повод гордиться чем-то, то сразу «наш». Конечно, это приятно, когда есть повод гордиться. И я очень рад, если я могу быть поводом гордиться моей культуре, потому что я русский человек, продукт русской культуры. Другое дело, что я русский европеец, но я не один такой. И всё равно всё лучшее, что есть во мне, — это результат воспитания родителей, которые глубоко русские люди, и воспитания и дедушек, и бабушек, и незнакомых людей вообще. Просто мы все — результат русской культуры.

О. Пашина― И снова я хочу вернуться к фильму «Рай» и к героям непосредственно.

А. Кончаловский― Вот видите, вы меня про «Рай», а я что-то такое… куда-то меня несёт в другую сторону. Извините.

О. Пашина― Ну, всё взаимосвязано. Нельзя, наверное, как-то… Одно не исключает другое, одно плавно перетекает в другое. Тем не менее — к персонажам. Вы сказали, что немцы некоторые не хотели играть Гиммлера.

А. Кончаловский― Да.

О. Пашина― Французы как отнеслись к теме коллаборационизма? Потому что она такая скользкая тоже для них достаточно. Коллаборационистов хотели играть?

А. Кончаловский― Вы знаете, во Франции существует жесточайшая цензура, жесточайшая цензура по поводу коллаборационизма.

О. Пашина― Да вы что?

А. КончаловскийДело в том, что де Голль, когда пришёл к власти после войны, он наложил абсолютное вето на все вопросы коллаборационизма. Почему? Объясню. Во-первых, потому что полнации очень успешно сотрудничало с захватчиками. Во-вторых, я уже не говорю, что правительство Петена было просто правительством чистого коллаборационизма. Огромное количество серьёзных людей, можно сказать — выдающихся людей, людей культуры, которые прекрасно жили при оккупации немцами.

Если бы он открыл этот ящик Пандоры, то в стране произошёл бы колоссальный раскол. Ему это было совсем не нужно. Он был крупный политик. Он объединил нацию и закрыл. В этом году только истекает срок запрета… в прошлом году истёк срок запрета на документы. И видите — до сих пор не открывают. Тут есть моральная ответственность, стыд. И французы не любят говорить… Просто ещё есть цензура. Французы не любят говорить о коллаборационистах.

Ну а кто любит говорить о коллаборационистах? Ну, русские не боятся вообще ничего, честно говоря. Мы вообще эксгибиционисты в чистом виде. Мы всё что угодно вываливаем: и коллаборационизм, и… Ну, такая у нас страна, мы этого как бы не боимся. Ну, поэтому, наверное, Гражданская война и была в 1918–1919 гг.

О. Пашина― Но тоже честный такой французский персонаж, который, с одной стороны, говорит с возмущением жене: «Я не эсэсовец!». А с другой стороны, он работает на эту власть.

А.Кончаловский: В России национальной идеи, как правило, не было до тех пор, пока кто-то на неё не нападал

А. Кончаловский― Ну, знаете, это называется «здоровый прагматизм», если говорить так с грустью. Можно сказать «здоровый прагматизм». Понимаете, вообще-то, он мне симпатичен. Вообще они все мне симпатичны… Как бы сказать? Не «симпатичны», не так. Он мне понятен.

Понимаете, Достоевский, когда писал «Преступление и наказание», он сказал в записках, написал: «Легко обвинить злоумышленника, трудно его понять». Собственно «Преступление и наказание» о том, как он пытается… автор пытается понять человека, который готовится к убийству, логически. Поэтому в этом смысле я тоже пытался его понять. Ну, видите, у него трагическая судьба, которая, так сказать… которая вас первый раз бьёт в картине.

О. Пашина― Ну да. И я хочу сказать, что и бойцы Сопротивления тоже там не ангелы в белых одеждах — люди, которые убивают отца на глазах у мальчика. Тоже как-то думаешь: «Ага… А как вообще?»

А. Кончаловский― Ну, так в жизни всё…

О. Пашина― Так в жизни всё и бывает.

А. Кончаловский― Белое, чёрное. Зло, добро.

О. Пашина― Я хотела спросить ещё, понравилась ли… довольны ли вы тем, как сыграла Юлия Высоцкая свою роль? Потому что я говорю как неискушённый, но искренний зритель: у меня было ощущение абсолютной вот правдивости и настолько ощущение присутствия, что в какие-то моменты я отводила глаза. Мне казалось, что смотрят на меня и говорят мне в лицо. И помимо этого… Ну, она, конечно, в этих сценах интервью, исповеди, разговора безумно красива. Вот это истощённое состояние, этот взгляд. Ну, у меня было ощущение, что напротив меня сидит живой человек, она со мной разговаривает, и мне в какие-то моменты неудобно. И я вот так вот… Не знаю, как будто я с вами разговариваю. И я отвожу глаза.

А. Кончаловский― Я очень тронут. Мне это дорого очень. Ваше чувство мне дорого, потому что это говорит о том, что мы не зря искали. Вы знаете, ведь режиссура… Кино вообще — ведь это такая вещь… Знаете, литература начинается на заборе, а кончается в библиотеке. Поэтому изображение само по себе — сложная вещь. Потому что мы сегодня очень избалованы… Мы знаем точно, где правда. Мы знаем точно, где похоже. Мы знаем точно, где хорошо играет человек. Но мы не можем понять, как он может не играть, а жить. Это самое сложное. Для меня как для режиссёра и для художника сегодня самое сложное — пытаться достичь вот того, что за рябью находится, не правду, а увидеть истину. И вот это очень сложно, это мучительный процесс.

Замечательно написала Толстая, что перед вами как бы забор… Художник видит реальность, и это забор. Ну, забор — это реальность. А большой художник, который пытается найти что-то, он приподнимается на цыпочки, чтобы увидеть, что там за забором. Вот за забором и есть та самая истина. И она скрывается не в хорошей игре. Она скрывается в каком-то, может быть, очень серьёзном духовном усилии, которое похоже на смерть, которое похоже на драму настоящую — не актёрскую, не персонажа, а человеческую.

И Юлия в этом смысле очень отважный человек. И путешествие было очень длительным, мучительным для неё. Но самое главное, что она говорит, что она никогда не было более счастлива. Хотя там есть фразы в фильме, которые… И вообще там почти ничего не было написано, начнём с этого.

О. Пашина― Как это?

А. Кончаловский― А так. Вообще все эти три характера не говорили писаный текст. Я дал им домашнее задание за три месяца, каждому по несколько книг: французу — о коллаборационистах, немцу — о нацистах, Юлии — о русских эмигрантах, героях Сопротивления. Несколько разных книг, записки. И я сказал: «Вы эти книги должны знать наизусть. Я буду задавать вопросы, а вы должны отвечать».

Там не было текста, и поэтому это выглядит по-другому. Это выглядит как серьёзный экзамен человека, а не актёра. А Юлии особенно было тяжело, поэтому там есть фраза, например: «Я больше не могу». Это ведь не относится к характеру. Это относится к тому состоянию, в каком она находилась. Понимаете? Вот почему мне дорого очень, что вы сказали, что это жизнь, и что вы… Вот я чувствую, что вы очень взволнованы. Мне это дорого.

О. Пашина― Спасибо вам. Мы начали с того… Говоря о фильме, вы сказали, что это фильм о природе зла, о притягательности зла. У меня к вам такой вопрос. Может быть, он несколько необычный, может быть, странный. Ну, вот он так возник. Это отчасти перефразированный известный анекдот. Если добро сильнее зла, сможет ли оно поставить зло на колени и зверски убить его?

А. Кончаловский― Конечно нет. Зло неуничтожимо. Это страшно наивная идея, которая свойственна американской ментальности: зло можно уничтожить. Это чистое манихейство. Зло нельзя уничтожить. Человек создан для того, чтобы всю жизнь бороться со злом. Достоевский же сказал: «Человек — это поле борьбы между ангелом и дьяволом». Не забудьте: зло — порождение космоса такое же, как и добро. А если говорить в таких библейских категориях, то всё зло создано Богом. Сатана — это падший ангел.

А.Кончаловский: Зло неуничтожимо. Наивная идея, которая свойственна американской ментальности: зло можно уничтожить

О. Пашина― Он хотел как лучше, а получилось как всегда?

А. Кончаловский― Нет, почему?

О. Пашина― Или хотел как хуже? Вот Его побудительные мотивы каковы?

А. Кончаловский― Побудительные мотивы? Чтобы не дремать.

О. Пашина― А! То есть раскачивать всё время мир.

А. Кончаловский― Чтобы не дремать. А как же? Вот то, что называется «пузыри зла» — это как бы творческое начало. «Пузыри зла» — это творческое начало. «Пузыри земли» у Шекспира. Тростников, такой был замечательный… И есть, он живёт, Виктор Тростников — это такой теолог, христианский учёный советский. Я его книжки в самиздате перевозил в штанах через границу, чтобы опубликовать на Западе. Тростников — замечательный и интересный религиозный философ. Он говорит как раз, что «пузыри зла» всё время растут, и без них творчество не происходит.

В борьбе со злом мы растём. Если бы не было зла, мы бы умерли, мы исчезли бы в самодовольстве. Должно быть зло, но с ним надо бороться всю жизнь, это другой вопрос. Не спать! На то и щука в пруду, чтобы карась не дремал.

О. Пашина― Это была программа «Дифирамб» и режиссёр Андрей Кончаловский. Я благодарю вас и желаю фильму «Рай» от всей души получить «Оскар».

А. Кончаловский― Спасибо, спасибо.

О. Пашина― Я думаю, это будет правильно.

А. Кончаловский― Спасибо.

О. Пашина― Всего доброго!

***

Опубликовано 23.01.2017  01:39