Monthly Archives: March 2017

А. Рубин. Окончание книги / Anatoly Rubin. Brown and Red Boots

Начало и продолжениеThe beginning of the book Part A,BPart C,D

Окончание (Part E)

Anatoly Rubin has dead, a friend, a prisoner of Zion, the first Zionist fighter in Minsk in the 1950s and 1960s.

By the end of the 50’s, in the era of Khrushchev’s “late rehabilitation” the holy place was not empty. In the camps of Mordovia, the Soviet government gathered its eternal enemies, Zionists from different parts of the communist’s empire: Riga, Leningrad, Moscow, Kiev, Minsk, Odessa, and the Caucasus. These people served their terms, got back home and continued their Zionist activities maintaining their camp ties. Around them gathered new generations of Zionists. In the late 60’s these groups united in the National Jewish Movement, which fought for a free exit to Israel.

The personal case of one of the prisoners was crossed out with two red stripes ”inclined to escape”. The camp authorities explained “ fled the ghetto”. The name of this prisoner is Anatoly Rubin. He was born in 1928 in Minsk. His father tried to keep Jewish traditions in the family. The war begins. The elder brother disappears at the front. The Jews of Minsk were driven into the ghetto.The father’s dying. The elder sister Tamara is associated with clandestine activities, she is arrested and executed.

Anatoly works, unloads coal. Sometimes a friend comes to the father, a local German, he brings vegetables from the garden. Once he told Anatoly that they were being moved to Germany, and suggested Tolya to go with them. But the plan was broken: before sending it was necessary to pass a test for the purity of the race. The son of the German gives Anatoly some documents found in the name of the Russian one,Stepanov, the photograph is not very clear, and the year of birth of 1924 is easily corrected for 1929. These documents help him in difficult situations.

The ghetto is being destroyed. The last action, Anatoly, along with his mother and sister. Betty are led to the cars. Using the moment when the police were far away,he jumped over the fence and ran through the gardens, under bullets. He tears off a yellow badge and hides. Accidentally meets the cleaner from his school. She has troubles, they want to drive her 18-year-old daughter to Germany. Upon learning of his “Russian” documents, she agrees to take him along with her daughter to her husband’s relatives in a village in Western Belorussia. For four days and nights, they walked through the woods and swamps and finally reached the place. In the village, of course, no one knew that the boy was a Jew, and surprised by his thinness, they decided to leave Tolya to work in the steading. There he stayed until the coming of the Soviet Army. Afterwards he returned to Minsk. Neither home, nor family, all perished. They do not take him to the army, because he is too young. But quite by chance Tolya saw an announcement about the recruitment to the factory technical school where the accepted people are provided with a hostel and food.

He starts to go in for sports. After the experience in the ghetto – only boxing. A Jew must be strong in this world. When the technical school has been finished, he starts working at a military plant. First successes in sports are reached. The war was over, but anti-Semitism is still strong and those who dared to insult Jews are punished with fists.
Anatoly decided to continue his studies, and as a future profession the young man chose sports medicine. The director of the plant wished him all the best, gave him a good records. But the Party organizer was on the alert: he instituted the case against Rubin accusing him of leaving the factory, which is the reason for a serious punishment in wartime conditions.

Three years after the end of the war the infamous «threesome» judged him. The sentence is five years. He is amnestied after two years of camps (of prison). After his return to Minsk he graduates from the Institute. Then he teaches at the Polytechnical Institute. After that starts the period of judging and coaching in sports and at the same time the searching for everything connected with Jewish life and history. The whole experience helped Anatoly realize that he lives in the USSR as an uninvited guest and that every Jew who wants to stay a Jew must have his own home and the only home can be only Israel. Since that time Rubin channels his energy to achieve this goal.

In 1957 he went to Moscow for the Festival of Youth and Students. There he meets with the Israelis and representatives of the Israeli Embassy. He begins receiving Zionist literature through Poland and distributing it. All this activities attracted attention of the KGB (The Committee of the State Security). Anatoly is arrested. In addition to anti-Soviet propaganda, the verdict includes the accusation of preparing an attempt on Khrushchev. The sentence is 6 years of camps. There Anatoly met the Zionists from all parts of the USSR. Afterwards he was released from prison in 1964 and he continued Zionist activities. The circle of young people formed around him. Through Anatoly the contacts with the Zionists in other cities were established.

In 1968 Anatoly becomes the target of the KGB again. But his experience and perseverance save him and other people. In 1969, Anatoly arrives in Israel. His wife was Dr. Karni Jabotinsky is the granddaughter of Zeev Zhabotinsky. Their house was open to all visitors; they were always ready to help others with as advice and deed. A. Rubin wrote a book about his life “Brown and Red Boots”. January 16, 2017, Anatoly Rubin was gone.

Izhak Jitnizki for belisrael.info

Published 03/31/2017  22:26

Cыркина Лариса. Наша большая семья

Анатолий Каплан. «Рогачёв. Улочка»

Всё моё детство было полно рассказами об этом замечательном городе маминого детства – Рогачёве. Мифические личности со странными именами входили в нашу жизнь: крикунья и скандалистка Баша-Элка, ненормальный Вака из благородной еврейской семьи, польская аристократка красавица госпожа Каменская, православный батюшка, учитель Закона Божьего, который, решив, что мама православная повёл её на свой урок.

Мамина мать, а моя бабушка Ева, родилась в состоятельной и очень уважаемой в Рогачёве еврейской семье. Родители моей бабушки Евы – Евель и Лея Гинцбург – выросли вместе, в одном доме. Мать прабабушки Леи, Сара Малкина, осталась молодой вдовой с тремя маленькими детьми. Её муж, часовых дел мастер, поехал в Индию на заработки, заболел там дизентерией и умер. Через какое-то время Сара вышла замуж за вдовца Меира Гинцбурга. У Меира тоже было трое детей. Сын Меира Евель женился на Лее, дочери Сары. Старшая дочь Евеля и Евы – моя бабушка Ева. Она родилась в 1870 году.

Бабушка с гордостью рассказывала мне, как молодая красавица Лея первой среди рогачёвских женщин отказалась сбрить после свадьбы свои прекрасные локоны и надеть парик. Евель, высокий, русоволосый, с большими голубыми глазами, был просвещённым и образованным человеком. Евель и Лея ездили за границу на международные ярмарки. Там они ходили в театр и посещали оперу. Бабушка вспоминала, что Евель, обладавший хорошим голосом и слухом, постоянно напевал полюбившиеся ему мелодии. Вернувшись из очередной поездки в Европу, он сказал, что слышал замечательную оперу, которой суждено большое будущее. Речь шла об опере Бизе «Кармен».

Мой прадед был глубоко верующим человеком, но так как в России не существовало фанатичных харедийских сект, он считал, что просвещение не противоречит религии. Многие годы он вместе с дедом Лёвы, моего будущего мужа, Нахманом Сыркиным и Исааком Шлозбергом составлял третейский суд в еврейской общине города Рогачёва. Евель был бессменным председателем кассы взаимных кредитов.

У Евеля и Леи было шесть детей: четыре дочери и два сына. Моя бабушка окончила Рогачёвскую прогимназию, что тогда было редкостью не только в еврейских, но и в русских состоятельных семьях: феминизм ещё не стоял на пороге. Младших детей Евель и Лея уже смогли послать за границу для получения высшего образования. В царской России тогда существовала процентная норма, евреям отводилось только пять процентов мест от всех поступающих в высшие учебные заведения. Так что большинству евреев путь в высшее образование был закрыт.

Бабушка вышла замуж довольно поздно, в 26 лет. По тем временам она уже считалась старой девой. Мой дедушка Яков работал у бабушкиного отца Евеля Гинцбурга, который был крупным лесопромышленником. Он и посватал моего деда к бабушке. Дед был бабушкин ровесник, он тоже родился в 1870 году. Дед Яков был добрый и ласковый человек. Таким я его помню. Бабушка прожила с ним долгую и счастливую жизнь. Мой дед умер от голода в 1942 году в ленинградскую блокаду. В Ленинграде он работал на судостроительном заводе, был большим специалистом по дереву. По звуку дерева он безошибочно определял, для каких нужд оно пригодно.

Дед Яков вышел из очень религиозной и известной семьи Данциг. Но денег в семье не было. Мать деда, моя прабабушка Буся, урождённая Скорман, рано овдовела и осталась одна с тремя детьми, двумя сыновьями и дочерью. Она строго соблюдала «мицвот» и даже, переехав на старости лет в дом к своему сыну Якову, попросила построить для себя отдельную кошерную кухню, хотя в доме у моей бабушки соблюдался кашрут.

Прабабушка Буся очень хотела, чтобы дети продолжили религиозную традицию семьи, ведь её двоюродный брат был известный раввин Иосеф Розин, «рогачёвер гаон». Но дедушка Яков и его брат Иосеф избрали дорогу активной деятельности или, как теперь говорят, бизнес. Они, как и мой прадед, занялись лесом и разбогатели. Дед постоянно был в разъездах, связанных с его делом, поэтому все заботы по дому бабушка взяла на себя. Бабушка Ева была умной, энергичной и организованной женщиной. Она вела свой дом железной рукой. После женитьбы дед и бабушка жили на съёмной квартире. Когда семья стала разрастаться и появились деньги, было решено построить собственный дом. Всем строительством руководила бабушка Ева.

По рассказам мамы, это был просторный восьмикомнатный дом с водопроводом, большой, облицованной кафелем ванной комнатой и тёплой уборной. При доме был обширный плодовый сад, огород и коровник. В доме постоянно жили няня и кухарка. Для работ в саду и в огороде нанимали сезонных работников.

Семья жила традиционной еврейской жизнью. Моя мама вспоминает, как празднично отмечали субботу. Вечером в пятницу все внуки собирались у Евеля и Леи. Там их ждало вкусное угощение, замысловатые еврейские кушанья, на которые бабушка Лея была большая мастерица. Моя бабушка тоже хорошо готовила, и благодаря ей я знаю, что такое ашкеназийская традиционная кухня. В субботу утром дед Яков вместе с празднично одетыми сыновьями шёл в синагогу. Из синагоги они направлялись к прадеду Евелю, чтобы выпить по рюмочке водки или ликёра перед торжественным субботним обедом. А приготовление к нему в доме у бабушки уже шло полным ходом. Бабушка, прислуга и старшие дочери накрывали белоснежной крахмальной скатертью огромный обеденный стол, ставили специальную субботнюю посуду.

Так отмечались все еврейские праздники. Но самым важным и любимым в семье был Пейсах. Из специальной кладовой вынималась пасхальная посуда. Бабушка и прислуга целые дни проводили на кухне. В дом доставлялись десятки килограммов овощей, говяжьи и телячьи пудовые окорока, сотни яиц. За пасхальным столом вместе с большой семьёй и прислугой всегда сидели два солдата-еврея либо два ешиботника из тех, кто учился в Рогачёве, а жил в далёком местечке. Приглашать их на Пейсах в состоятельные семьи был неписаный закон еврейской общины Рогачёва.

Видимо, по наследству я тоже люблю Пейсах. О существовании Пейсаха я узнала только после войны. Советская власть упорно боролась с любым проявлением религиозности. Отмечать религиозные праздники было опасно, и поэтому до войны у нас в семье никогда не говорили о них. Но после ужасной войны люди потянулись к своему прошлому, к своим корням. Однажды в будний день мама пришла с работы пораньше и вместе с бабушкой стала накрывать на стол. Поставили недавно купленный шикарный немецкий сервиз. Все сели за стол, и родители сказали нам, что сегодня пасхальный вечер и что Пасха (Пейсах) – великий праздник еврейского народа. С тех пор каждый год сначала у мамы, а потом и в нашем с мужем доме мы отмечали Пейсах.

У дедушки и бабушки было восемь детей: четыре сына и четыре дочери. Старший сын Исраэль-Аба родился в 1897 году. Он окончил реальное училище с золотой медалью и ему, как медалисту, был открыт путь к высшему образованию в царской России. Перед Первой мировой войной он успел поступить в медицинский институт в Петербурге. Аба был любимцем и гордостью семьи. За Абой шла Нюта, которая тоже окончила гимназию с золотой медалью и поступила в Киевский экономический институт.

Моя мама была пятой в семье. У неё были яркие голубые глаза, румяные щёчки и длинные русые волосы. Няня Ирина, русская женщина, которая жила в семье больше десяти лет и прекрасно говорила на идиш, любила расчёсывать мамины густые волосы, заплетать их в толстые косы с огромными синими бантами. При этом она приговаривала: «Доленька, ты моя красавица, вот вырастешь и выйдешь замуж за офицера». Выйти замуж за офицера было мечтой любой русской провинциальной девушки.

Мама родилась в марте 1905 года. Когда началась Первая мировая война, ей исполнилось девять лет. Война принесла много забот и лишений в многодетную семью Данцигов. Упал спрос на поставки древесины, и дедушкин лесной бизнес стал терпеть убытки. Семья больше не могла держать прислугу и нанимать сезонных работников на работу в саду, огороде и коровнике. Дети, в том числе и моя мама, включились во все хозяйственные работы.

В Рогачёве менялись власти, приходили поляки, немцы, а потом появились коммунисты-революционеры. Мама помнит, как к ним в дом ворвались «представители» революционного рабочего класса и в порыве классовой ненависти стали прикладами разбивать мебель и выбрасывать её в окна. Бедная бабушка стояла в оцепенении, прижав к себе испуганных малышей. Мимо их дома на подводах везли на расстрел белорусских крестьян, «врагов революции». Их везли на берег Днепра, где они сами рыли себе могилы перед расстрелом. Мама до сих пор не может забыть ужас этих дней. Она кричала и плакала, а бабушка зажимала ей рот и говорила: «Тише, доченька, это опасно. Они могут услышать».

В 1921 году мама окончила школу и отправилась в Петроград поступать в университет. Вслед за мамой в Петроград потянулись её братья и сёстры. В 1926 году она закончила биологический факультет Ленинградского университета и начала свой славный, длиной в пятьдесят лет, трудовой путь.

Бабушка и дедушка оставались в Рогачёве и продолжали жить в своём доме. Дед работал экспертом по лесу, но уже на государственной службе. Шла гражданская война, в стране была разруха, обещанной счастливой жизни народ не получил, и тут советская власть вспомнила о «недобитых» буржуазных элементах. Вышли законы, направленные на ограничения в правах бывших до революции состоятельных людей. Детей «бывших» выгоняли из высших учебных заведений, а самих «бывших» выселяли из их домов. Пришла очередь и моего деда Якова. Большой дедушкин дом был национализирован, а самих дедушку и бабушку выслали из Рогачёва в расположенное неподалёку местечко Свержень. Тогда дети решили перевезти родителей в Ленинград.

В Ленинграде дед сразу нашёл работу, и они с бабушкой даже получили комнату на Международном проспекте. Я помню их узкую длинную комнату, большой резной дубовый, обтянутый чёрной кожей диван, на котором размещались мы, внуки. Дед радовался нашему приходу, я лезла к нему на колени, он целовал меня, гладил по голове. У него всегда были припасены для нас сладости. От него исходил ласковый свет доброты. Бабушка была сдержанной в проявлении своих чувств.

Итак, вся мамина семья оставила Рогачёв. Только старые Евель и Лея остались там доживать свой век. Даже советская власть не тронула родителей моей бабушки. Они жили и умерли в глубокой старости в своём собственном доме. Евель скончался в возрасте 92 лет, а Лея вслед за ним в возрасте 80 лет. Оба они умерли перед началом Второй мировой войны, и это было большое счастье. 22 июня немецкие войска перешли государственную границу СССР. В начале июля они были уже в Рогачёве. Осенью евреи города Рогачёва были расстреляны из пулемётов в Рогачёвском рву.

Источник: «Рагачоўскі сшытак» № 3, снежань 2016 (мясцовая краязнаўчая ініцыятыва)

Об авторе: Родилась в Ленинграде в 1935 году. Oкончила Московский педагогический институт имени Ленина. Работала старшим научным сотрудником в научно-исследовательском институте в области экономики. В Израиле с 1972 года. Живёт в Иерусалиме. Работала экономистом в министерстве финансов Израиля. Главы из воспоминаний о детстве опубликованы в израильском журнале «Силуэт» (также здесь и здесь – belisrael.info).

От редактора сайта.

Буду признателен, если откликнутся родственники или сослуживцы Ларисы Сыркиной, а возможно, и она сама, дай Б-г, жива, как по Питеру, так и Израилю, и пришлют фотографии, которые добавлю к тексту воспоминаний.

Опубликовано 31.03.2017  09:18

Как Марина отсидела 12 суток

«Мы вели Instagram в тетради и мяукали». Минчанка рассказывает, как отсидела 12 суток

Жизнь – это кайф
Марина отсидела 12 суток за то, что присутствовала на несанкционированном «Марше не-тунеядцев» 17 февраля. Приехали за ней 14 марта: машина с ОМОНом ждала недалеко от дома. В 9:30 утра девушку задержали, в 16:00 привезли в суд.
_______________________________________________________________________________________________________
МАРИНА
22 года, активистка анархистского движения

– После приговора суда меня отправили в центр изоляции правонарушителей (ЦИП). А после досмотра отправили в камеру. Камеры рассчитаны на 2-4 человека. В них есть кровати, тумбочки, туалет за перегородкой, стол и две скамейки. Там же висят две камеры и кнопка экстренного вызова. Душ предусмотрен раз в неделю, но лично меня не выводили девять дней. Об этом я говорила адвокату, писала жалобу. Нам объясняли, что не водят в душ, потому что он сломан или затоплен, каждый раз по-разному. То же самое было с прогулками: они предусмотрены каждый день по часу, но меня не выводили 5 суток, а тех, кто сидел в изоляторе временного содержания (ИВС), – десять суток.

Все эти вещи очень сильно давят на психику, особенно сложно их вынести тем, кто попал туда неподготовленным. Я же как активистка понимала, что меня рано или поздно могут забрать, и предполагала, к чему это может привести. Только не ожидала, что все случится 14 марта.

В первый вечер я оказалась вместе со своей знакомой, которую задержали в этот же день. Помимо нас в камере находились еще две женщины. Одна попрошайничала на улице – за это дали 15 суток. Но в самой камере ей не разрешили спать на кровати – просто дали матрац и сказали спать на полу. Вторая сидела за распитие в общественном месте. Такие люди там постоянные клиенты. С ними я толком не успела пообщаться, на следующее утро мне сказали «с вещами на выход».

Меня перевели в другую камеру, там уже сидели три женщины, которые ждали депортации в Российскую Федерацию. Но самое грустное в том, что они находятся в ЦИПе бессрочно. В Россию направлен запрос, но никто не знает, когда придет ответ. Некоторые ждут ответа неделю, кто-то несколько месяцев, а некоторые – годы. Три девушки, с которыми оказалась я, провели там несколько месяцев. Они мне рассказали, что с ними до этого находилась девушка, которая провела в ЦИПе, ожидая депортации, полтора года.

Когда меня перевели в третий раз, я оказалась с Ксюшей Малюковой и Мариной Дубиной, девочками из «Зеленой сети». С ними я была знакома заочно, вместе нам было весело. Меня хотели перевести еще раз, потому  что сказали собрать вещи, но, видимо, не смогли. После 15 марта начали поступать новые люди, и мест уже не хватало. В камерах, рассчитанных на четверых, сидело по 5-6 человек.

«С Ксюшей и Мариной мы вели Instagram в тетради. “Фотографировали” события, которые с нами происходили. А еще “красивую” еду и напитки».

С девочками мы развлекались как могли. Когда нас не выводили на прогулку, мы устраивали мини-бунты: стучали в двери и кричали: «На прогулку!» Из соседних камер знакомые активисты тоже нас поддерживали, и мы кричали все вместе. У нас грозились забрать матрацы или пересадить, как они говорили, «к бомжихам». Так, не стесняясь, они откровенно унижали других людей. Но в итоге нас так и не наказали.

Времени там достаточно, поэтому мы успели написать статью «Как отдыхать на ЦИПе», которую хотели отправить в 34mag. В статье мы расписали, чем заниматься в свободное время, что можно поесть и как развлекаться. Иногда, чтобы не было совсем скучно, мы мяукали в кормушку (отверстие, через которое дают еду). Так мы веселили и поддерживали своих соседей – становилось не так грустно. А еще пели песни и читали стихи. Из соседних камер иногда тоже были слышны песни. После исполнения мы всегда хлопали своим соседям.

Чтобы жизнь там не казалась совсем отрешенной, мы вели Instagram в тетрадке, а каждое утро начинали со слов: «Жизнь – это кайф».

23 марта мы поняли, что все готовятся к новым задержаниям: нам в камеру принесли счет за питание – он составил 10 рублей в день. Хотя наш срок еще не закончился, нам сказали подписать счет – нас собирались переводить в Жодино. По идее мы должны оплатить счет, но подписывать его мы не стали. Потому что считаем, что наше нахождение в ЦИП незаконно.

Среди задержанных были ребята с особенностями питания: веганы и вегетарианцы, поэтому есть они могли не все, что давали. Жили мы практически на передачках. Еду, которой нас кормили, можно было есть только наполовину. В супе иногда попадалась нечищеная картошка, и он был совершенно не соленый. А, например, в рассольнике плавала рыба и брокколи. Было странно и то, что из жидкости нам приносили только чай рано утром. После этого в течение дня – ни воды, ни чая. Пили мы только то, что нам передавали в передачах.

А потом передачи от знакомых, друзей и коллег прекратились – разрешили передавать только родственникам. Начальник ЦИПа объяснил это тем, что мы «не нуждаемся, а они устали передавать по три раза на день передачи от кого не лень». Нам передавали много еды, поэтому мы действительно не нуждались. Даже думали с кем-то поделиться, но это делать запрещено.

С Ксюшей и Мариной мы сидели в Минске, а потом вместе в Жодино. Там камеры были по 4-8 человек, и я познакомилась еще с тремя сокамерниками, которые еще на суде объявили голодовку в честь несправедливого правосудия. Камеры в Жодино уже были подготовлены к нашему приезду: новое постельное белье и посуда, только было жутко холодно. Первую ночь спали в куртках.

Среди тех, с кем я сидела, никогда конфликтов не возникало. Даже наоборот: мы все подружились, старались поддерживать друг друга, помогали. Все делились своими историями, какой-то новой информацией. Нас это только сплачивало.

Я даже заметила, что, если в жизни между людьми конфликт, он мгновенно исчезает в стенах камеры. Возникает большое чувство солидарности, и забываются обиды на личной почве. Для каждого была важна поддержка, в том числе извне. Приятно было получать письма и открытки из разных регионов Беларуси. Жаль только, на протяжении всех суток, что мы находились в Минске, нам не передавали эти письма. Говорили, что нам никто не пишет. А часть писем отдали только 23 марта, перед отъездом в Жодино.

Оригинал

Опубликовано 29.03.2017  17:25

В санаториях у Сталина

28 Март 2017

Валентин Барышников

Марина Бергельсон – о семейной истории и казнях

“У меня была с собой кукла, каждому из нас полагалось четыре солдата, и я помню, как – между двумя какими-то уральскими тюрьмами – я со своей куклой тащусь по глубокому снегу, который мне выше колен, а вокруг четким каре через этот снег топают четыре солдата с ружьями, с некоторым недоумением глядя на меня, но стараясь не смотреть”.

Марина Бергельсон родилась в 1943 году. Когда ей было пять лет, ее деда, писателя Давида Бергельсона, арестовали по делу Еврейского антифашистского комитета. Зимой 53-го Марину вместе с родителями отправили в ссылку. Сообщение о смерти Сталина она услышала в больнице. Из пересыльной тюрьмы в Казахстане девочку выкупила бабушка, дав взятку коменданту. В Москве, пока не вернулись из ссылки родители, Марина жила в семье другого деда, писателя Леона Островера. Стала филологом. В 1973 году, накануне своего тридцатилетия, вместе с мужем эмигрировала из Советского Союза. Сейчас живет в Америке. В интервью Радио Свобода Марина Бергельсон рассказывает об истории своей семьи, погружаясь в прошлое на сотни лет, вспоминает детство в сталинские времена и размышляет над тем, почему в современной России Сталин вновь популярен.

Давид Бергельсон, дед Марины по отцовской линии, был расстрелян 12 августа 1952 года, в свой 68-й день рождения. Его, выросшего на Украине, в 1921-м уехавшего с семьей в Берлин, от нацизма бежавшего в Данию, по словам Марины, “обманом заманили” в Советский Союз в середине 30-х. В этом история его возвращения частично была похожа на историю возвращения Прокофьева, Цветаевой, Куприна и других, добавляет Марина.

Евреи весело пашут пшеницу

Он писал на идиш и хотел сохранить эту культуру. В межвоенные годы он ездил из Берлина в Польшу “посмотреть, что там происходит с литературой и евреями”, нашел – еще до немцев и холокоста – местный антисемитизм и решил, что там нельзя будет выжить. Потом поехал в Америку, где увидел, что американские евреи удачно ассимилируются и что идиш исчезнет в течение одного поколения. “Как все порядочные люди в 20–30-х годах, он был, естественно, человек левый, хотя никогда не был в партии”, – говорит Марина о деде. В Америке он встретился с “интенсивными коммунистами”, которые требовали: “У тебя есть право на русское гражданство, ты должен строить коммунизм”.

После Европы и Америки “осталась одна Россия”. В это время в СССР началось создание автономной еврейской области в Биробиджане. Советское правительство почему-то решило, что имя Бергельсона, одного из самых интересных еврейских писателей этого поколения, им необходимо, чтобы евреи поверили в Биробиджан и в то, что там может быть что-то положительное: “К нему стали присылать людей, которые рассказывали о прекрасном месте, где цветут цветы, евреи весело пашут пшеницу. И он полностью купился”.

Много лет спустя, уже в Израиле, говорит Марина, ее нашел человек, который был приставлен к Давиду Бергельсону во время его приезда в Россию и поездки в Биробиджан. По его словам, там они увидели страшную грязь, “по улицам без тротуаров ходили какие-то потерянные люди”. Ночью, рассказывал тот человек, дед Марины ушел бродить по страшному городу, вернулся в до колен забрызганным грязью костюме, абсолютно белый – по лицу текли слезы, дрожали руки. Все утро он говорил: “Как нас обманули”, и следующим поездом они уехали обратно.

Бергельсон с семьей осел в Москве, в 1936-м на скопившиеся в России гонорары купил квартиру в писательском доме в Лаврушинском переулке (“потом из кооператива дом сделали обычными государственными квартирами и, как всегда в моей семье, деньги пропали – но это неважно”). В этой квартире Марина выросла, и она помнит, как пришли за ее дедом.

Из текста Марины Бергельсон к чтениям “Ночь убитых поэтов” в одном из американских научных обществ:

Помни обо мне

“Январской ночью в нарушение строгого распорядка моей хорошо отрегулированной жизни меня разбудила мама (папы не было, он работал по ночам). Горел свет. Снаружи было темно и холодно – шторы не были задернуты, вопреки обыкновению, и с запотевших окон текло на подоконник над раскаленным московским радиатором. Стоял грохот, топот, стук, затем моя бабушка Циля вошла и, не глядя на меня, подошла к огромному белому шкафу, где хранилось белье. Два молодых человека в кожаных пальто вошли следом. Они что-то взяли с полки, и тогда она сказала, ломая руки: “Пожалуйста, пожалуйста, возьмите теплое белье”. Они вышли и появился дед. Он подошел к моей кроватке, глядя только на меня, поцеловал и сказал: “Спокойной ночи”.

– Пришли ночью, как они всегда приходили, – рассказывает Марина, когда просишь ее снова вспомнить события того дня. – В кожаных куртках и кожаных пальто. Гладкие лица с мертвыми глазами, очень на Путина все похожи, такие блондины склизкие. Дед, одетый в один из своих лучших, немецких костюмов, коричневый в полоску, – цвет костюма, рубашки, галстука я помню до сих пор, – подошел ко мне. Хотел что-то сказать, но у него было такое сведенное лицо, он на меня смотрел, держась за спинку моей кровати, и кроме “спокойной ночи” так ничего и не сказал. Мы смотрели друг на друга долго-долго, пока стоящий за ним человек со склизким лицом не сказал: “Пошли”. Дед повернулся и ушел, дверь в нашу спальню закрылась. В нашей комнате начался обыск, меня унесли в другую комнату, где я лежала, завернутая в одеяло на диване, вокруг летал пух, а у стола сидела и тихо плакала бабушка. Утром, когда я встала, – я обычно приходила к нему в кабинет сказать “доброе утро” и мы вместе шли завтракать в столовую, где они пили кофе, а я свой чай с молоком, – я подошла к его кабинету, но он был закрыт и на ручке висела коричневая блямба. Оказалось, половина нашей квартиры опечатана. Я спросила маму, что происходит и почему. Она сказала, что лопнула батарея, залило комнаты, поэтому их закрыли.

Из текста к чтениям “Ночь убитых поэтов”:

“Когда мама отправилась за покупками, домработница Настя была занята, а моя французская “мадам” ушла, я протащила через коридор тяжелый стул, забралась на него и, стоя на цыпочках, попыталась заглянуть через стекло в верхней части двери в одну из опечатанных комнат. Я ожидала увидеть комнату, заполненную до потолка зеленой водой, с чем-то плавающим внутри, со своей странной тихой жизнью, но не увидела ничего. Я боялась, что однажды двери откроются, вода выплеснется и смоет нас всех. Но двери никогда не открылись, и дедушка никогда не вернулся. Мне сказали, что он в санатории – этого слова я не знала, – и все, что осталось от его присутствия в доме, – халат в красно-черную полоску в ванной, пахнувший его табаком и его руками. Я росла и старалась не думать о странных комнатах, заполненных водой, и о людях в кожаных пальто. Но минуло четыре года, и они пришли за нами. Теперь я знаю, что говорило лицо деда. Оно говорило: “Прости”. Оно говорило: “Помни обо мне”.

"Это наша последняя фотография, сделанная в 1949 году. Вскоре его арестуют, и это станет концом его жизни и моего детства. Но пока мы играем и строим рожи".

“Это наша последняя фотография, сделанная в 1949 году. Вскоре его арестуют, и это станет концом его жизни и моего детства. Но пока мы играем и строим рожи”.

При аресте из дома Бергельсона забрали – в мешках, волоком – коллекцию еврейских инкунабул, которую он собирал всю жизнь, и его рукописи. Их потом так никогда и не нашли:

Не советский я человек

– Он, как многие хорошие писатели в то время, писал что-то для печати – что-то типа советского реализма, хотя у него не очень получалось, – и что-то для себя, настоящие вещи. Он изначально был модернист, был частью Серебряного века, с той разницей, что он писал на идиш. Его друзья оттуда, вкусы оттуда. Все, что он написал до Берлина и в Берлине, – изысканно модернистская литература. Он был такой немножко не от мира сего.

“Не советский я человек”, – цитирует Марина протоколы допроса ее деда. Еврейский антифашистский комитет был создан во время войны советским правительством в надежде получить международную помощь по “еврейской” линии. Комитет был составлен из известных советских евреев, представителей творческой и научной интеллигенции, которые должны были наладить контакты с зарубежными еврейскими организациями. Эти же контакты после войны – когда расчет Сталина на создание Израиля как социалистического, тяготеющего к СССР государства, провалился – были объявлены связями с еврейскими националистами. Членов комитета обвинили в шпионаже в пользу США и в том, что они планировали отторгнуть от СССР Крым, создав там еврейское государство. В 1949 году многие члены комитета были арестованы, подвергнуты пыткам. 12 августа 1952 года по делу ЕАК были расстреляны 13 человек, в том числе Давид Бергельсон.

Внучка врага народа

– После ареста деда, – продолжает Марина, – мы остались жить в наполовину опечатанной квартире в Лаврушинском, бабушка – в столовой, где стоял диван, а мы втроем – папа, мама и я – в том, что когда-то было спальней. Так мы жили до ареста. Мы как семья “врага народа” были арестованы в начале 1953 года, зимой, и отправлены в пожизненную ссылку в Казахстан, в место, где были оловянные рудники, оно называлось Тургай. Мы не знали, жив ли дед. Будучи, наверное, очень глупыми людьми, мы думали: то, что нас арестовали, – знак того, что он еще жив. Официально я называлась “внучка врага народа”, мне было девять. Взрослых предупредили, что будут арестовывать. Вызвали в отделение милиции и сказали, что завтра придут, показали бумаги на ссылку. Маме предложили немедленно развестись с отцом, тогда, сказали, оставят в покое ее и меня. Мама, историк по образованию, всегда очень любила жен декабристов и тут почувствовала себя женой-декабристкой и сказала, что не оставит отца. Родители решили, что перехитрят МГБ и спрячут меня, выздоравливавшую от ангины, у маминых родителей. Сами бабушка с дедушкой весь день и ночь накануне нашего ареста были в Лаврушинском, помогая маме с папой и бабушке Циле паковаться, а я была спрятана в огромной дедушкиной кровати в их квартире в Дмитровском переулке, где они поселились, еще когда дедушка практиковал медицину.

Меня, естественно, быстро нашли, заставили надеть какую-то одежду – прямо на ночную рубашку, теплую, фланелевую, специально заведенную, чтобы в ней болеть, – и отвезли в Лаврушинский, где на полу стояли чемоданы. Это было рано утром, день был безумно холодный. Нас погрузили в автобус, обычный городской, только без номера, с полосой на боку, – бабушку, маму, папу, меня, чемоданы. Я спросила маму с папой, куда мы едем. Они мне сказали – в санаторий. Почему-то все называлось санаторием. Сначала мы попали в тюрьму на Красной Пресне – пересыльная тюрьма для политических в то время, где мы провели несколько ужасных месяцев. Нас, конечно, сразу разделили с папой. По-моему, мама не очень понимала, куда нас везут, несмотря на то что ее предупредили об этом. Когда за нами со скрипом закрыли огромную железную дверь, мы оказались в страшной камере без окон, абсолютно пустой. Мама стала биться об эту дверь и кричать, чтобы ее выпустили. Это продолжалось долго. Я пыталась оттащить ее от двери, естественно, не очень понимая, что происходит. Потом нас отвели в камеру с двойными деревянными нарами, где мы оказались с необыкновенно приятными интеллигентными дамами, которые помогли нам устроиться. Я попала в больницу, затем вернулась обратно, а потом мы отправились по этапу в Казахстан через Урал. Пока мы были в тюрьме, умер Сталин.

Воспоминания об этом дне Марина записала для проекта 05/03/1953, где собраны свидетельства о смерти и похоронах Сталина:

Детки в клетке

“В день, когда умер Сталин, я лежала в детской больнице, выздоравливая от дифтерита и голода. В коридоре из черной “тарелки” лилась печальная музыка и что-то говорил бархатный голос.

Мне было девять лет, и в больницу меня привезли из пересыльной тюрьмы на Красной Пресне – в “черном вороне” с четырьмя серьезными солдатами с ружьями в кузове и вооруженным офицером в кабине. В тюрьме началась эпидемия дифтерита, убыстренная тюремной врачихой. Двигаясь от одной скрипучей железной двери камеры к другой, она проверяла всем горло деревянными палочками, которые опять и опять возвращались на ее медицинскую тележку. Моя мама упросила врачиху положить меня в изолятор в надежде, что там меня подкормят, но в изоляторе от мороза прорвало отопление, и я проснулась в кровати, вросшей в лед на полу. В больнице из-за радио дети не могли спать, и самые маленькие начали тихо плакать. В середине дня вдруг принесли неположенный крепкий и сладкий черный чай в стаканах.

Через день меня увозили обратно в тюрьму. На этот раз солдат было только двое, и они были какие-то растерянные. Около “черного ворона” стояли мои обожаемые бабушка с дедушкой. Щедро раздав всем нянечкам “на чай”, им удалось узнать день и час, когда меня будут забирать. Они пришли со мной прощаться, второй раз после ареста, и на мои страстные просьбы – пожалуйста, принесите мне что-нибудь почитать – принесли детские книги моего дяди Алюши. Алюша (Александр Островер) погиб под Кенигсбергом через две недели после своего двадцатилетия. Маленький Алюша любил Сетона-Томпсона и книги про зверей. Бабушка с дедушкой стояли сбоку от тюремной машины в грязном мартовском снегу. Дедушка, опираясь на палку, держал в руках стопку книг в темных кожаных переплетах. У бабушки в руках был термос моего любимого душистого чая и пакет с домашним печеньем. Обнимать их было нельзя. “Нам только посмотреть на тебя, только посмотреть”, – говорила бабушка, пытаясь тут же объяснить, что книжные магазины были вчера недоступны. “Передача не положена”, – сказал один солдат. Я уже держала, как спасение, книги, и мы все молча смотрели на него. “А, – сказал другой. – Пускай их!”

Когда меня привели обратно в камеру, моя мама сидела на нижних нарах и методично билась головой о железную палку с петлей для ноги, соединяющую верхние и нижние нары. На ней было то же красивое платье из мягкой серой английской шерсти, в котором она была, когда нас забрали, только за зиму в тюрьме у платья исчез белый пикейный воротник. Мама билась головой о железную палку и негромко приговаривала своим хорошо поставленным интеллигентным голосом: “Что же теперь с нами будет? Кто же нас защитит?” Я села рядом с ней со своими книжками. Через некоторое время она затихла, и я, устроившись в глубине нар, взяла верхнюю книжку из стопки, открыла ее и прочла на титульном листе: “Детки в клетке”. Книга была про зоопарк, радио в тюрьме не было, и про похороны мы ничего не знали”.

Ваше превосходительство, опять жид

Бабушка и дедушка, пришедшие к тюремной больнице, – родители матери Марины. Дед по материнской линии – Леон Островер, писатель и врач, прошедший две мировые войны, – был потомком знаменитой еврейской семьи, происходившей от Исаака Абарбанеля, которой в пятнадцатом веке, во времена гонений на евреев в Испании, сначала предложил королю выкуп, чтобы их не трогали, а потом, в 1492 году, возглавил исход части евреев в Неаполь. К девятнадцатому веку семья обеднела, но фамилия была столь известна, что один из живших в Польше потомков Абарбанеля отдал замуж в благополучные еврейские семьи пятерых дочерей, хотя у них “на всех была только одна пара туфель”, говорит Марина. Одна из этих дочерей – мать Леона Островера. Он вырос в богатой семье, получил прекрасное образование – по настоянию деда, раввина, считавшего, что образование – главное на свете. Еще в лицее издал первую книгу стихов, изучал философию в Краковском университете, диссертацию по Иосифу Флавию писал в Ватикане. Вернулся, чтобы получить в Германии медицинское образование – кормить будущую семью. Когда началась первая мировая война, Островера направили врачом в гусарский полк в составе русской армии:

– Он был с хорошей фигурой, голубоглазый и светловолосый. Когда он пришел к гусарскому полковнику, тот сказал: “Новый врач, как хорошо, а то как кого ни пришлют, это жиды”. Мой дедушка щелкнул каблуками и сказал: “Не повезло, ваше превосходительство, опять жид” – и стал любимцем полковника. Они дошли до западных границ империи, когда произошла революция. Однажды дед проснулся, вошел денщик и сказал, что ему надо выйти поговорить с солдатами. Солдаты сообщили, что повесили всех офицеров, но его не будут, поскольку он единственный, кто обращался с ними как с людьми. И назначили его временно комендантом маленького города, в котором они находились.

Писал про приличных людей

Потом, продолжает Марина, был заключен мир, дедушка уехал в Одессу, где встретился с будущей женой. Бабушка Марины, Рита, родилась в Одессе. Ее мать была из семьи Пастернаков: “Бабушкин брат Даниил был на одно лицо с Борисом Леонидовичем (Пастернаком), только красивее, но издали они были очень похожи”. Несколько лет Островер прожил в Одессе, говорит Марина, подружившись со многими обитавшими и бывавшими там в то время писателями, в том числе с Волошиным: “К нему дедушка с бабушкой позже приезжали каждое лето в Коктебель, в дом, который дедушка помог сохранить от национализации большевиками”. Из Одессы Леон Островер уехал – вместе с женой – бороться со вспышкой тифа в какую-то украинскую губернию и затем перебрался в Москву. Марина рассказывает, что ее дед принимал участие в создании Литфонда, издательства “Советский писатель”, но “очень рано понял, что дело идет не туда, куда надо”. Его старший брат жил в Америке, стал успешным офтальмологом, одним из первых, кто оперировал катаракту:

– Он прислал всей семье вызов. Бабушка отказалась уехать, потому что у нее на руках были старые, больные родители, тоже переехавшие в Москву из Одессы. Дедушка постепенно стал отходить от публичной жизни. Написал несколько книг, одна из моих самых любимых называется “Когда караван входит в город” – об Эразме Роттердамском, подходящая тема для России 20–30-х годов. После войны он стал писать для серии “Жизнь замечательных людей”, выискивая среди будущих революционеров приличных людей – он всегда писал про приличных людей. Во Вторую мировую войну он сначала заведовал госпиталем где-то в Ульяновске, потом – в Сызрани, на Волге. Это был очень большой госпиталь. Дед предвидел, что будет голод, и заставил городских жителей к зиме выкопать ямы и сделать огромные запасы квашеной капусты, которая потом спасала и госпиталь, и город от авитаминоза. Я родилась в Сызрани в его госпитале.

Девять лет спустя Марину вместе с семьей отправили по пересыльным тюрьмам через Урал в Казахстан:

Я с куклой тащусь по снегу

– Долго это было. Арестовали нас зимой, в Казахстане мы оказались поздней весной. На Урале тюрьмы перестали быть только политическими, они стали смешанными, для политических и уголовников. Уголовников становилось все больше, политических – все меньше. Тюрьмы были очень разные. В некоторых можно было существовать, другие были совершенно ужасные. На этапах нас порой везли, порой надо было идти пешком. У меня была с собой кукла, и я помню, как на пересылке между двумя какими-то уральскими тюрьмами – каждому из нас полагалось по четыре солдата – я со своей куклой тащусь по безумно глубокому снегу, который мне выше колен, а вокруг четким каре через этот снег топают четыре солдата с ружьями, с некоторым недоумением глядя на меня, но стараясь не смотреть. На предпоследней остановке в Казахстане уголовники, шедшие в обратную сторону, говорили, что возвращаются из Сибири, где в зоне вечной мерзлоты “для вас, евреев, строят лагеря”. Объясняли, как нас туда привезут, а потом разберут железную дорогу, чтобы мы – евреи – не могли оттуда убежать.

Марина Бергельсон рассказывает историю о том, как ее выкупили – буквально – из казахстанской тюрьмы:

Никакой девочки нет

– Мы оказались в Казахстане, в последней пересыльной тюрьме, а бабушка с дедушкой в Москве в это время продали дедушкин письменный стол времен Людовика XV, за которым он всегда работал, кресло, канделябры и письменный прибор, который у него стоял на столе. У них был прекрасный вкус, они собирали антикварную мебель, картины, особенно “малых” голландцев, и у них была дивная огромная библиотека. Продали часть библиотеки, самые ценные вещи, и моя необыкновенно храбрая бабушка надела свою нэповскую шляпку на одно ухо и с этими деньгами приехала на поезде в Казахстан. Нашла нашу тюрьму, коменданта, жившего в отдельной халупке. Пришла к нему, открыла сумочку, в которой было старыми деньгами 20 тысяч рублей – все, что они собрали за проданные вещи и часть библиотеки, – поставила на стол и сказала, что хочет получить свою внучку. Комендант был уже сильно пьян – все эти тюремные, лагерные люди к этому времени начали бояться, и он, наверное от страха, беспробудно пил. Он смахнул деньги из сумочки в стол, достал наше дело, вынул оттуда папку “внучки врага народа” и сунул ее в буржуйку. Велел привести меня и сказал: “Какая девочка? Никакой девочки нет. Уходите”. Бабушка взяла меня за руку, мы повернулись к двери, и он добавил: “Если я вас через два дня увижу в городе, обеих арестую, больше вы никогда неба не увидите”. Через день мы сели на поезд и уехали. Она привезла меня в Москву, домой к себе и дедушке. Дедушка пошел в районное отделение милиции, где его знали, и сказал: я нашел девочку, ей 9 лет, зовут Марина, документов нет. Я хочу ее усыновить и прописать. Милиционер помолчал, посмотрел на дедушку и все подписал. Так я стала дочкой моих бабушки и дедушки.

В книге “Скатерть Лидии Либединской” есть воспоминания ее дочери, Таты Либединской, дружившей с Мариной Бергельсон:

“Как-то Мариша позвала меня к себе в гости, и первое, что бросилось в глаза, – это дверь, на которой красовалась большая печать. “Это кабинет моего деда”… Маришка очень любила родителей мамы, но про дедушку, отца папы, я никогда не слышала. О нем я узнала от нашей общей подруги, она мне шепотом сказала: “А ты знаешь, Маришкин дед – враг народа!..” Но однажды вдруг вся семья Бергельсонов исчезла. Из их квартиры была сделана коммуналка… Позже я узнала, что всю семью выслали в Казахстан, а Маришку удалось отстоять, ее сняли прямо с этапа. Старики Островеры, родители ее матери, достали убедительную медицинскую справку, что Маришка является бациллоносителем дифтерита, и таким образом получили свою обожаемую внучку. Помню их просторные комнаты где-то на Петровке… Это был 1953 год, нам было по десять лет, а она мне рассказывала, как по дороге в Казахстан папа на ночлеге клал ее себе на грудь, чтобы ее не загрызли крысы, а на полу хлюпала вода”.

Марина так комментирует эти воспоминания:

Мадам Ворошилова была еврейка

– Татка перепутала. Это было на Красной Пресне, и мы не были вместе, папа был отдельно в мужской камере, в полуподвале – это его история. Их затопило, и когда он утром проснулся, в его ботинках сидели мыши. А то, что папа меня куда-то клал, – Тата тоже перепутала, это было в другой тюрьме, на Урале. Он меня прятал от уголовников, которые по ночам дрались. А справка – это миф. Давайте я расскажу историю лучше, чем про мышей. Моя бабушка ходила каждый день куда-то, пытаясь меня достать из тюрьмы. Бабушка и дедушка были чудесные люди, интересные, щедрые, добрые и прекрасно образованные, я их обожала. Они меня очень любили, а кроме того, у них погиб любимый сын, я была как бы его заместитель, и тут меня тоже забрали. Для них это был двойной ужас и двойное горе. Бабушка записывалась на прием, сидела в бесконечных очередях, просила неизвестно чего и получала отказы. Ей кто-то сказал, что жена Ворошилова – депутат какого-то московского района, недалеко от Пушкинского музея, – помогает людям. Бабушка в отчаянии решила пойти к ней, хотя это был не ее район. Она отсидела очередь и стала просить мадам Ворошилову – помогите спасти девочку. Мадам Ворошилова была еврейка. Она смотрела на мою бабушку, слушала и все время говорила: “Я ничего не могу для вас сделать”. Моя бабушка встала на колени: “Сделайте что-нибудь, помогите мне забрать мою внучку”. Мадам Ворошилова, ломая руки, встала из-за стола и сказала: “Ну почему вы меня просите и зачем вы ко мне пришли, вы же не из моего района?” Моя бабушка хотела ей сказать: потому что ты – еврейка, я надеялась, что ты поймешь. Но, естественно, не сказала, встала и ушла.

Погибший в 44-м году под Кенигсбергом сын Островеров был танкистом. В бумагах о представлении его к ордену Красной звезды говорится: “Командир танка “ИС” гвардии младший лейтенант Островер в боях 17.10.44 на подступах к государственной границе с Восточной Пруссией… огнем уничтожил 2 ПТО, один шестиствольный миномет, 1 ДОТ, 3 пулемета, до 15 солдат и офицеров противника…” Он собирался стать художником и архитектором, говорит Марина:

– Он был чудесный мальчик. Его любили солдаты, я читала письма, которые они написали бабушке с дедушкой после его смерти. Какой-то Вася, деревенский мальчик, писал: “Я не знал, что на свете такие люди бывают, как ваш Александр”. В Москве в его школе висит доска погибших, там есть его имя. Но могилы нет. После войны дедушка поехал под Кенигсберг, Калининград, пытался найти его могилу, но не нашел.

"Сегодня 70-я годовщина смерти моего дяди Алика… Мы встретились лишь однажды. Он писал письма мне и обо мне. Я скучаю без него всю мою жизнь. Вот мы втроем в 42-м году: Алик и моя мама, беременная мной".

“Сегодня 70-я годовщина смерти моего дяди Алика… Мы встретились лишь однажды. Он писал письма мне и обо мне. Я скучаю без него всю мою жизнь. Вот мы втроем в 42-м году: Алик и моя мама, беременная мной”.

Марина, когда спрашиваешь об отношении к Сталину в ее семье, о том, когда она поняла, в какой стране живет, отвечает, что ее родители после возвращения из ссылки эти темы не обсуждали, ее бабушке Циле, вдове Бергельсона, было запрещено об этом говорить, но в доме Островеров было иначе:

Усатый”, мерзость

– Я ходила в школу, училась, снаружи была такая полунормальная советская жизнь. Дома было абсолютное молчание, но бабушка с дедушкой Островеры говорили обо всем, о чем не говорили родители. Дедушка был мудрый, он нашел способ объяснить мне, что происходит, не называя все своими именами. Когда мне было еще лет 12–13, он вдруг рассказал историю убийства Николая Второго, как в него стреляли солдаты, а у него на коленях сидел его сын. Для меня, вернувшейся из тюрьмы, это была страшная история, как бы катарсис, я до сих пор помню ужас, с которым слушала. Почему-то именно это поставило точку надо всем. Его друзья говаривали о Сталине с большой ненавистью. Дедушка был картежник. В 20-х – начале 30-х годов по выходным в их доме собиралась компания: Фраерман, хороший детский писатель, Мандельштам, особенно до того, как женился на Надежде Яковлевне, Живов, переводчик стихов с польского. Они играли, по-моему, в преферанс или вист. Были еще приятные люди – это был такой постоянный вечер у Островеров. После нашего ареста, естественно, многие боялись с ними разговаривать, многие к этому времени умерли. Тот, кто еще оставался жив и оставался другом, как, например, Осип Черный, писавший о русских композиторах, говорили о Сталине, что это “усатый”, что это мерзость, – в их доме все было совершенно понятно.

Марина объясняет, почему в доме ее родителей о Сталине и политике не говорили, хотя “было ясно, что все его ненавидят, это висело в воздухе”: “Когда родители вернулись в 1954 году, они вернулись тяжело травмированными людьми, очень испуганными, судя по тому, как они вели себя потом”. Отец Марины – Лев Бергельсон – воевал, был награжден и, видимо, не был пугливым человеком:

Ночами делал галоши

– Его родным языком был немецкий, он вырос в Берлине, его привезли в Москву, когда ему было 17 лет, – все мое детство папа говорил еще с тяжелым немецким акцентом, – и он заканчивал школу для немецких эмигрантов – коммунистов, бежавших от Гитлера в Россию строить коммунизм: почти все они погибли потом в сталинских лагерях. Преподавали в школе уехавшие из Германии профессора, известные ученые. У моего папы был интерес и к гуманитарным предметам, и к спорту – он был спортсмен, но попал в школе к известному химику и влюбился в эту науку. Пошел в университет на химический факультет. Во время войны из-за своего немецкого был в разведке, переводчиком. Он прошел почти всю Европу – через Болгарию, Венгрию, закончил войну в Вене. Вернулся в 1946 году в Москву, пошел в аспирантуру. Но по ее окончании из-за ареста деда на работу его никуда не взяли, и он, защитивший диссертацию, работал ночами в резиновой артели, где делали галоши, а потом мячи для детей. После возвращения из лагеря опять начал работать и в конце концов стал членом-корреспондентом Академии наук, где после голосования к нему подошел академик Энгельгардт и сказал: “Я хочу, чтобы вы знали, что проголосовал против вас – не потому, что вы плохой химик, вы один из наших талантливых биохимиков, – а потому что вы еврей, и я считаю, что в русской академии нет места евреям”. Это произнес академик Энгельгардт, что слегка иронично.

Марина Бергельсон окончила английское отделение филологического факультета. Говорит, что и она сама, и ее друзья не принимали советской действительности. На вопрос, какой след на ней самой оставили пережитые в детстве тюрьма и ссылка, отвечает:

Уехать отсюда нельзя

– Мне разрушили здоровье. Полностью. Я была тихим и жизнерадостным ребенком, а стала больным ребенком и всю жизнь прожила довольно больной. Моя дочка говорит, что я человек бешеной храбрости. Я не вижу этого в себе, но она видит. Я не боялась, я была полна отторжением того мира. До 1968 года я и мои друзья жили с надеждой, что оттепель станет более теплой и все как-то улучшится. Что “Тарусские страницы”, “Литературная Москва” – это начало, а не конец. Но когда русские вошли в Прагу – я помню этот день очень хорошо, мы были в Коктебеле и слушали последнюю передачу пражского радио, я до сих пор помню голос женщины, которая говорит, что сейчас сломают дверь и войдут, – я поняла, что ничего хорошего никогда не будет. Я шутила с друзьями, что надо научиться лучше плавать и из Коктебеля переплыть в Турцию. Для меня в 1968 году надежда умерла, что в России что-то может наладиться когда-нибудь. Когда с моим будущим мужем, который долго вокруг меня ходил, мы дошли до разговоров о том, что поженимся, я выдвинула одно условие – я здесь жить не буду. Я думала, на этом наш роман и кончится, но он весело сказал: “Конечно, уедем при первой возможности”.

Мы начали “уезжать” в 1971 году, были “в отказе” около года, уехали в 1973-м. Хотели взять с собой бабушку – мамину маму, но она отказалась, сказала, что хочет быть похороненной рядом с дедушкой. Помогла мне уехать, но не поехала с нами. И мои родители отказались с нами уехать. Они очень боялись моего отъезда и мешали ему. Отец с большой твердостью сказал мне, что я сумасшедшая, что уехать отсюда нельзя, что я и мой муж кончим в Сибири, сгнием там, и я буду виновата. Эти разговоры мы вели с ним в 1971 году. Мы уехали без их согласия. Нужно было иметь разрешение родителей, которые должны были подписать возмутительную кагэбэшную бумагу о том, что у них нет материальных претензий, специально созданную, чтобы ссорить людей, делать несчастье более тяжелым. Без этой бумаги не принимали документы в ОВИР. Но мои родители были до такой степени испуганы событиями 1953 года, что в 1973 году мой отец категорически отказался подписать эту бумагу. Мы обошли это, но это сделало наш отъезд еще более трудным.

Марина Бергельсон и ее муж, известный лингвист Виктор Раскин, уехали в Израиль, а в 1978 году перебрались в США. Теперь, спустя 40 лет, когда просишь Марину прокомментировать ренессанс Сталина в России, она делает это с неохотой: “Я не в России, уехала в 1973 году и с тех пор там не была, хотя, естественно, знаю, что там происходит”:

Евреи первые жертвы, но никогда не последние

– Приличные люди все время вытекают оттуда, что очевидно означает, что остается их все меньше и меньше. Когда Путин воцарился второй раз, я сказала, что будет опричнина, наверное. Я говорила, что сначала будет НЭП, потом начнется время военного коммунизма, а затем мне показалось, что идет Иван Грозный с опричниной. Я смотрю на это как на разные виды повторения русской истории.

– Ваша семья была жертвой и Сталина, и Гитлера. Нынешнее возрождение Сталина в России поженено с антифашизмом, то есть, мол, что это благодаря ему был побежден фашизм. Мне кажется, судьба вашей семьи, члены которой воевали с нацизмом и были репрессированы сталинизмом, – возражение против этого.

– На самом деле фашизм и русский вариант коммунизма объединяет одна вещь – они оба интенсивно антисемитские режимы. Если смотреть на это с точки зрения моей еврейской истории, они ничем друг от друга не отличаются. Пока режим или культура не изживут из себя антисемитизма, они неизбежно будут скатываться в один или другой вид такого человеческого безобразия. Надо сказать, что немцы сделали героическую попытку изжить это и просить прощения за свой ХХ век. Но в России, к сожалению, не дошло до этого, за исключением тонкого слоя интеллигенции. Это никого не интересует, никто не переварил это, не встал на колени и не попросил прощения у жертв, в том числе и у погибших русских, у голодных обокраденных крестьян, у интеллигенции, измученной враньем, у военных инвалидов. Знаете страшную историю, как Сталин очистил Москву от инвалидов? Они исчезли в один день. Мне мама всегда, когда мы с ней шли из Лаврушинского переулка на базар на Пятницкую, давала в ладошку кучу монет, чтобы я всем клала в шапку по одной. Там сидели эти несчастные люди без ног на деревянных колясочках. И как-то раз мы с ней пошли на базар, и их не было. Никого. А теперь мы знаем, что их выслали и они погибли. А евреи, у которых отняли язык и историю? Причем это не только советская власть была, это была и русская, и украинская культура. Вокруг Бабьего Яра стояли украинцы, не только немцы. В лесах убивали тех, кого не добили немцы, даже в партизанских отрядах. Антисемитизм съедал людей, не давал им расцвести, если у них были способности, не давал им жить. Евреи обычно первые жертвы, но никогда не последние. Все это надо России переварить каким-то образом. Пока этого не произойдет, я думаю, никакой надежды на приличный строй нет.

Родители Марины Бергельсон уехали в Израиль после падения Советского Союза. Три года назад они умерли там, с разницей в две недели.

"Это первый официальный снимок меня с мамой. На мне – платье, в котором еще моему отцу делали обрезание, из крепкого белого сукна с голубой вышивкой. Когда я выросла, оно стало платьем моей куклы и позже было потеряно на тюремном этапе. Плюшевый мишка принадлежал фотографу. Моя мать умерла прошлой ночью в своей постели. Ей было 92".

“Это первый официальный снимок меня с мамой. На мне – платье, в котором еще моему отцу делали обрезание, из крепкого белого сукна с голубой вышивкой. Когда я выросла, оно стало платьем моей куклы и позже было потеряно на тюремном этапе. Плюшевый мишка принадлежал фотографу. Моя мать умерла прошлой ночью в своей постели. Ей было 92”.

Дочь Марины Бергельсон Сара – историк, как и ее бабушка Ноэми, докторант Колумбийского университета, занимается историей ереси. Ее диссертация – про начало протестантизма, XV–XVI век.

Оригинал

Опубликовано 28.03.2017  15:56

В. Рубинчик. Котлеты & мухи (48)

(Оригинал на белорусском. Русский перевод ниже)

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (48)

Ізноў чалом-шалом! Асобам, каторыя на волі, і тым, хто яшчэ не… Праўда, рыса паміж «воляй» і «няволяй» у нашым гаспадарстве істотна сцертая: шчасны той, хто гэтага не разумее.

Даўно прыкмечана: жыццё нярэдка імітуе літаратуру. Магчыма, тыя, хто чытаў правільныя мастацкія кнігі, уладаюць перавагай, бо здагадваюцца, чым усё скончыцца – а можа, і не… Дзе шмат ведаў, там шмат смутку.

Трывожным свістком для мяне 20 год таму сталася тое, што першы прэзідэнт фактычна паўтарыў словы обер-бандыта з п’есы Бертальта Брэхта «Кар’ера Артура Уі, якой магло не быць». Калі хто не помніць, А. У. там вымаўляе на адрас пажылога ўплывовага канкурэнта (меўся на ўвазе Гіндэнбург): «Мне сорок лет, вам – восемьдесят. Значит, Я с божьей помощью переживу вас». Дарэчы, пастаноўку п’есы – пад крыху іншай назвай, тыпу «Узлёт Артура Уі» – я паглядзеў у тэатры беларускай драматургіі, тады яшчэ сапраўднай «Вольнай сцэны» пад кіраўніцтвам рэжысёра Валера Мазынскага. Праз некалькі тыдняў пасля майго паходу ў тэатр на вул. Крапоткіна Лукашэнка сказаў пра Ельцына: «Я – малады прэзідэнт. Мне – сорак, а яму – восемдзесят». Рыгоравічу тады было 43, Мікалаевічу – 66. Кур’ёзна, што супер-пупер філолаг Ф. нават праз некалькі гадоў не «прасёк фішку», абмежаваўшыся ў сваім фаліянце пра Лукашэнку бяззубай, па сутнасці, заўвагай: «так няўрымслівы нашчадачак прагаворваецца пра тое, што чакае не дачакаецца скону горача любімага татулі».

Свядомы або несвядомы парафраз Брэхта сам па сабе дазваляў зразумець, куды мы коцімся. Прыкладна з таго часу праваахоўная сістэма РБ паскоранымі тэмпамі пачала ператварацца ў леваахоўную, і ейныя ахвяры не раз прыпаміналі творы Франца Кафкі, у прыватнасці, знакаміты «Працэс» (1914-1915). Вось у тэму нешта зусім новенькае… Пра стаўленне ў сучаснай Беларусі да спецыялістаў, пра тое, як выпадае прыніжацца і прасіць дазволу, каб зрабіць што-небудзь карыснае, ёсць іншы твор Ф. К. – «Замак» (1922). Нездарма ж калісьці жартуны спявалі: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».

Надоечы перакладаў на беларускую Канстытуцыю вольнага горада Кракава (1815) – дальбог, праз 200 гадоў тутэйшым заканадаўцам/правазнаўцам ёсць чаго павучыцца. Узяць хаця б артыкул ХVІІ: «Усе цывільныя і крымінальныя справы будуць разглядацца публічна. У вядзенні судовых спраў увогуле (асабліва тых, якія належаць найперш да крымінальнага права) будзе прымяняцца інстытут прысяжных, адаптаваны да мясцовых абставін, культуры і характару жыхароў». І «наш адказ Чэмберлену» – адносна свежая (05.12.2016) навіна з беларускіх парламенцкіх палёў: «Як паведаміла кіраўніца парламенцкай камісіі [па заканадаўстве] Наталля Гуйвік, у Беларусі не плануецца ўводзіць суд прысяжных». Дзіва што: не пасаромеўся ж старшыня Вярхоўнага суда РБ у лютым 2017 г. сказаць, што канцэпцыя судова-прававой рэформы, прынятая ў красавіку 1992 г., дзе прапаноўвалася ўвесці інстытуты міравых судоў і прысяжных засядацеляў, была «нежыццёвая», «супраць яе выказваліся юрысты-практыкі».

Канцэпцыю забілі і пахавалі ў 1997 г. – акурат тады, калі Валянцін Сукала быў прызначаны на сваю «хлебную» пасаду (многа цікавага пра гэтага «юрыста-практыка» можна даведацца тут, дарма што не гарантую праўдзівасці ўсіх звестак). Пазней быў чысты папулізм: абяцанка кандыдата ў прэзідэнты гр-на Лукашэнкі А. Р. у 2010 г. «будзе забяспечаны паўнавартасны спаборны судовы працэс, сфармаваны суд прысяжных…» – і прызнанне ў жніўні 2015 г.: «Нават калі я і казаў [пра суд прысяжных], то не казаў, што мы заўтра вырашым гэтую праблему». Гаспадар свайго слова – сам даў, сам забраў. Гэта ж ясна, што, раз узяўся, павінен быў вырашыць да чарговых сваіх «перавыбараў» (кастрычнік 2015 г.)…

Кафка, Лаа Шэ – колькі заўгодна, а параўнанне сучаснай Беларусі з экранізацыяй Оруэла мне неяк не даспадобы, «не каціць» яно. Чамусьці ў масавай свядомасці павялося: раз бамбізы з дубінкамі і аўтазакамі – значыць, Джордж Оруэл. Між тым вялікі брытанец маляваў раздушанае, цалкам падкантрольнае грамадства, дзе бунтаваць асмельваюцца адзінкі. У нас жа не так, і так не будзе – рот усім нязгодным заткнуць ніколі не ўдавалася, на вуліцы выходзяць тысячы. Я б сказаў, адбываецца вялацякучая (адрозна ад незабыўнай казкі Яўгена Шварца) барацьба калектыўнага Ланцэлота з калектыўным жа Драконам. Так, у сакавіку 2017 года «лепшыя людзі горада» прыбеглі прасіць Ланцэлота, каб ён «сышоў прэч». «Асабісты сакратар пана дракона» па меры неабходнасці выпускае камюніке, якія потым выдаляюцца… Усё, як паложана ў казцы. Нават жывёлы адыгрываюць сваю ролю ў гэтай фантасмагорыі. У Шварца кот – першая істота, якую Ланцэлот бачыць у горадзе, і яна моцна памагае рыцару. Можа быць, гэтым тлумачыцца знікненне коціка з кватэры Дашкевічаў падчас ператрусу напярэдадні 25 сакавіка? 🙂 Усё прагрэсіўнае чалавецтва хвалявалася за Леапольда, які вярнуўся да гаспадароў 26-га…

Чаму барацьба млявая? Мо таму, што абодва бакі харчуюцца бульбай, а там крухмал, які зніжае агрэсіўнасць. Праўда, гэта не зашкодзіла «праваахоўнікам» пад сцягам барацьбы з тэрарызмам цягам гэтага месяца прэвентыўна затрымаць дзясяткі актывістаў (палітолагу Алесю Лагвінцу, выхадцу з ЕГУ і руху «За свабоду», 23.03.2017 зламалі нос і збілі так, што нават рахманая Алена Анісім абурылася), а 25-26 сакавіка «ўпакаваць» сотні пратэстоўцаў.

Перад чарговым раўндам барацьбы – і нават пасля аднаўлення маштабных рэпрэсій – нейкія людзі з АБСЕ вялі актыўны дыялог з беларускімі чыноўнікамі, адзначалі «збліжэнне пазіцый». Асабліва зачапілі фразачкі італьянца, дэпутаціка Еўрапарламента Андрэа Р.: «Мы, вядома ж, адзначылі нашу пільную ўвагу адносна гэтых затрыманняў, тым больш напярэдадні заўтрашняй дэманстрацыі. Нам сказалі, што затрыманні зьяўляюцца чыста адміністрацыйнымі і цалкам адпавядаюць дзейнаму заканадаўству». Асоба кшталту былога пасла Ізраіля – «нам сказалі», мы рэтранслюем, а хто не схаваўся, сам вінаваты. 27 сакавіка для прыліку прапанаваў уладам «заставацца засяроджанымі на дыялогу… і неадкладна вызваліць усіх, хто быў затрыманы ў сувязі з дэманстрацыямі з нагоды Дня Волі 25 сакавіка». Няма даверу да гэтага слізкага спецдакладчыка, у свой час пакаранага ў Італіі за нейкае махлярства. «Еўропа» ведала, каго нам «сватаць», пачынаючы з канца 2000-х гадоў…

Мала хто цяпер у «дэмакратычным лагеры» cпадзяецца на рэальную помач з боку Захаду – усё ж на дварэ 2017 год, а не 1997-ы. Жыццё паказвае, што рэзалюцыі і справы ў пераважнай большасці заходніх палітыкаў дужа разыходзяцца (версію, чаму так адбываецца ў дачыненні да Беларусі, чытайце тут). A наш пільны аўтар Анатоль Сідарэвіч заўважыў, што «на вуліцах беларускай сталіцы з’явіліся аўтаматчыкі. Яны ўзброеныя нямецкімі аўтаматамі МР5. Нямецкімі аўтаматамі жыхарам нашай сталіцы не пагражалі вось ужо 72 гады – ад таго часу, як Менск пакінулі апошнія нацысцкія акупанты… Падзякуем Нямеччыне за чарговы клопат пра Ordnung у Беларусі?»

Патруль са «шмайсерамі», Мінск, 24.03.2017

Да Ізраіля некаторыя ставяцца лепей – прынамсі ставіліся да нядаўняга часу… Як пісала Маргарыта Акуліч у фэйсбуку (13.03.2017): «Ізраіль беларусы лічаць дэмакратычнай краінай. Калі ўжо ў Ізраілі няма [нармальных палітыкаў], то на каго спадзявацца?» Гэтак яна адрэагавала на чарговы візіт у Беларусь Софы Ландвер – міністаркі абсорбцыі, сустаршыні ізраільска-беларускага камітэта па эканамічным і гандлёвым супрацоўніцтве. Софа ў сябе расказала, напрыклад: «У час змястоўнай сустрэчы з міністрам Макеем я вынесла на парадак дня шэраг пытанняў. Перш за ўсё, пытанне пра выплату пенсій беларускім бокам сваім былым грамадзянам, якія жывуць у Ізраілі. Кіраўнік МЗС Макей адзначыў, што Беларусь гатовая аднавіць кансультацыі з ізраільскім бокам неадкладна, бо ў краіне назіраюцца прыкметы эканамічнай стабільнасці… Што ж, з’явілася надзея!».

Пра Софу ўсё даўно вядома – не тое што з яе мінулага візіту ў чэрвені 2016 г., а нават з ранейшых гадоў. Калі дыпламаваныя лагапеды і масавікі-зацейнікі займаюцца эканамічным супрацоўніцтвам, то потым і выходзіць, што «за студзень-лістапад 2016 года беларуска-ізраільскі тавараабарот склаў 83 мільёны долараў, знізіўшыся ў параўнанні з такім жа перыядам 2015 года на 30,8%».

Крытыкі гора-міністаркі апублікавалі з’едлівы артыкул на «Беларускай праўдзе», а ў фэйсбуку дабіліся таго, што С. Л. прыбрала свой «вясёлкавы» пост пра «надзею» і «прыкметы эканамічнай стабільнасці» – невялікая, але перамога. Насамрэч ВУП Беларусі за студзень-люты 2017 г., паводле афіцыйных звестак, скараціўся на 1% у параўнанні з аналагічным перыядам 2016 г. Сярэдні заробак у лютым знізіўся і склаў 716,5 рублёў, што менш за 400 USD (трэба дадаць, што безліч работнікаў нават у Мінску толькі марыць пра такі заробак). К 13 сакавіка «сілавікі» пачалі ўжо хапаць актывістаў – карацей, горшы час для паездкі ў Беларусь і размоў пра пенсіі цяжка было прыдумаць.

Іерусалім, Кнэсет. Галоўны рабін пасылае С. Ландвер у «сінявокую» (насамрэч не).

Затое! Беларусы збіраюць тысячы долараў на дапамогу арыштаваным. Няма сумневаў, што пратэсты прадоўжацца. Чаго б мне хацелася на наступны Дзень Волі, калі раптам ён будзе праходзіць прыкладна ў гэткіх жа ўмовах, як у 2017-м – каб шаноўныя арганізатары мелі запасны план. Неабавязкова гуртом крочыць на галоўны праспект, дзе збольшага адміністрацыйныя будынкі; гэта зручна для журналістаў, але таксама і для ўладаў. 25.03.2017 апошнія падрыхтаваліся загадзя, нагналі «касманаўтаў»-амапаўцаў, рассеклі натоўп. Чаму б не «парваць шаблон», не сабрацца адносна невялікімі (150–200) групамі ў мікрараёнах тыпу Серабранкі, Уручча, Грушаўкі, Малінаўкі? Пакуль «сілы непрыяцеля» будуць засяроджаны ў цэнтры горада, ёсць сэнс арганізаваць шэсці пад нацыянальнымі колерамі ў «спальных раёнах», не просячы ні ў кога дазволу. Так свята закране больш абывацеляў, а нехта, бадай, і далучыцца да калон.

Безумоўна, падрыхтоўка такіх міні-шэсцяў вымагае пэўнай канспірацыі, і тут вопыт яўрэяў мог бы прыгадзіцца. Гірш Смоляр у кнізе «Менскае гета» пісаў пра 1941 г.: «Маёй галоўнай задачай было выбудаваць агульную структуру арганізацыі, асноўным ядром якой была б ячэйка, кожная – з дзесяці чалавек; на чале “дзясятак” мусілі стаяць надзейныя людзі, здольныя самастойна прымаць рашэнні ў крытычных сітуацыях».

Тое, што я бачыў на «Маршы недармаедаў» 15.03.2017, пакінула змяшаныя ўражанні. Людзей ішло даволі шмат – 2 тысячы, а мо і болей – аднак згуртаванасці яўна бракавала. Кожны крочыў, як хацеў, нёс, што хацеў, і крычаў, што жадаў. Свабода свабодай, але… Я выставіў наперад плакацік з надпісам супраць пастановы міністэрства культуры ад 30.01.2017 (неўключэнне Саюза беларускіх пісьменнікаў у спіс творчых суполак), амаль ніякай рэакцыі ад суседзяў не паступіла. Правяраць, вядома, не стану, але дапускаю, што, напрыклад, лозунг па матывах выказванняў «украінскай Жанны д’Арк» Надзі С. «Не жыдам ва ўрадзе!» таксама пакінуў бы натоўп абыякавым. Карацей, атамізаванасць пратэстоўцаў можа згуляць з імі кепскі жарт.

Прагнозы? Калі далей усё пойдзе па Шварцу, то Дракона мае змяніць Бургамістр… Добра гэта ці так сабе, вырашайце самі.

PS. Дзень Волі, у які 99 гадоў таму была прынятая Трэцяя Устаўная грамата БНР, сёлета адзначалі і ў Ізраілі – сціпла, але не без пафасу, з бел-чырвона-белым сцягам на ашдодскім помніку Янку Купалу, з чытаннем вершаў па-беларуску і на іўрыце.

Вольф Рубінчык, г. Мінск 

27.03.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 27.03.2017  21:36

Некаторыя водгукi з фэйсбуку:

Людмила Мирзаянова 28.03  8:57
Власть делала все, “чтоб Кафку сделать былью”». Но пришли иные времена!!!!
Алена Ждановiч 28.03.  8:59
У краіне назіраюцца прыкметы эканамічнай стабільнасьці, ну як жа ж, вунь колькі базавых нагрэблі за апошнія дні…Штрафы, падаткі на дармаедаў вось і ўся стабільнасць беларускай эканомікі)

***

Опять привет-шалом! Тем, которые на свободе, и тем, кто еще (уже) не… Правда, черта между «волей» и «неволей» в царстве-государстве существенно стерта: блажен, кто этого не понимает.

Давно подмечено: жизнь нередко имитирует литературу. Возможно, те, кто читал правильные художественные книги, владеют преимуществом, поскольку догадываются, чем всё закончится – а может, и нет… Где много знаний, там много печали.

Тревожным свистком для меня 20 лет назад стало то, что первый президент фактически повторил слова обер-бандита из пьесы Бертольта Брехта «Карьера Артуро Уи, которой могло не быть». Если кто не помнит, А. У. там произносит в адрес пожилого влиятельного конкурента (имелся в виду Гинденбург): «Мне сорок лет, вам восемьдесят. Значит, Я с Божьей помощью переживу вас». Кстати, постановку пьесы – под немного другим названием, типа «Взлет Артура Уи» – я посмотрел в театре белорусской драматургии, тогда еще на настоящей «Вольнай сцэне» под руководством режиссера Валерия Мазынского. Через несколько недель после моего похода в театр на ул. Кропоткина Лукашенко сказал о Ельцине: «Я молодой президент. Мне сорок, а ему восемьдесят». Григорьевичу тогда было 43, Николаевичу – 66. Курьезно, что супер-пупер филолог Ф. даже через несколько лет не «просек фишку», ограничившись в своем фолианте о Лукашенко беззубым, по сути, замечанием: «так рьяный наследничек проговаривается о том, что  ждет не дождется конца горячо любимого папаши».

Сознательный или бессознательный парафраз Брехта сам по себе давал понять, куда мы катимся. Примерно с того времени правоохранительная система РБ ускоренными темпами начала превращаться в левоохранительную, и ее жертвы не раз припоминали произведения Франца Кафки, в частности, знаменитый «Процесс» (1914-1915). Вот в тему что-то совсем новенькое… Об отношении в современной Беларуси к специалистам, о том, как приходится унижаться и просить разрешения, чтобы сделать что-нибудь полезное, есть другое произведение Ф. К. – «Замок» (1922). Не зря же когда-то шутники голосили: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью».

На днях переводил на белорусский Конституцию вольного города Кракова (1815) – ей-богу, через 200 лет здешним законодателям/правоведам есть чему поучиться. Взять хотя бы статью XVII: «Все гражданские и уголовные дела будут рассматриваться публично. В ведении судебных дел вообще (особенно тех, которые принадлежат прежде всего к уголовному праву) будет применяться институт присяжных, адаптированный к местным обстоятельствам, культуре и характеру жителей». И «наш ответ Чемберлену» – относительно свежая (05.12.2016) новость с белорусских парламентских полей: «Как сообщила глава парламентской комиссии [по законодательству] Наталья Гуйвик, в Беларуси не планируется вводить суд присяжных». Еще бы: не постеснялся же председатель Верховного суда РБ в феврале 2017 г. сказать, что концепция судебно-правовой реформы, принятая в апреле 1992 года, где предлагалось ввести институты мировых судов и присяжных заседателей, была «безжизненной», против нее-де высказывались «юристы-практики».

Концепцию убили и похоронили в 1997 г. – как раз тогда, когда Валентин Сукало был назначен на свою «хлебную» должность (много интересного об этом «юристе-практике» можно узнать здесь, хотя не гарантирую истинности всех сведений). Позже был чистый популизм: «абяцанка» кандидата в президенты гр-на Лукашенко А.Г. в 2010 г. «будет обеспечен полноценный состязательный судебный процесс, сформирован суд присяжных...» – и признание в августе 2015 г .: «если даже я и говорил [о суде присяжных], то не говорил, что мы завтра решим эту проблему». Хозяин своего слова – сам дал, сам забрал. Ясно же, что, раз взялся, должен был решить до очередных своих «перевыборов» (октябрь 2015 г.)…

Кафка, Лао Шэ – сколько угодно, а сравнение современной Беларуси с экранизацией Оруэлла мне как-то не по душе, «не катит» оно. Почему-то в массовом сознании повелось: раз громилы с дубинками и автозаками – значит, Джордж Оруэлл. Между тем великий британец рисовал раздавленное, полностью подконтрольное общество, где бунтовать осмеливаются единицы. У нас же не так, и так не будет – рот всем несогласным заткнуть никогда не удавалось, на улицы выходят тысячи. Я бы сказал, происходит вялотекущая (в отличие от незабываемой сказки Евгения Шварца) борьба коллективного Ланцелота с коллективным Драконом. Так, в марте 2017 года «лучшие люди города» прибежали просить Ланцелота, чтобы он «убирался прочь». «Личный секретарь господина дракона» по мере необходимости выпускает коммюнике, которые потом удаляются… Все, как положено в сказке. Даже животные играют свою роль в этой фантасмагории. У Шварца кот – первое живое существо, которое Ланцелот видит в городе, и оно сильно помогает рыцарю. Может быть, этим объясняется исчезновение кота из квартиры Дашкевичей во время обыска накануне 25 марта? 🙂 Все прогрессивное человечество волновалась за Леопольда, который вернулся к хозяевам 26-го…

Почему борьба вялая? Может, потому, что обе стороны питаются картофелем, а там крахмал, который снижает агрессивность. Правда, это не помешало «правоохранителям» под флагом борьбы с терроризмом в течение этого месяца превентивно задержать десятки активистов (политологу Алесю Логвинцу, выходцу из ЕГУ и движения «За свободу», 23.03.2017 сломали нос и избили так, что даже кроткая депутесса Елена Анисим возмутилась), а 25-26 марта «упаковать» сотни протестующих.

Перед очередным раундом борьбы – и даже после возобновления масштабных репрессий – какие-то люди из ОБСЕ вели активный диалог с белорусскими чиновниками, отмечали «сближение позиций». Особенно зацепили фразочки итальянца, депутатика Европарламента Андреа Р.: «Мы, конечно же, обратили пристальное внимание на эти задержания, тем более накануне завтрашней демонстрации. Нам сказали, что задержания являются чисто административными и полностью соответствуют действующему законодательству». Тип вроде бывшего посла Израиля – «нам сказали», мы ретранслируем, а кто не спрятался, сам виноват. 27 марта, дабы соблюсти приличия, Р. предложил властям «оставаться сосредоточенными на диалоге… и немедленно освободить всех, кто был задержан в связи с демонстрациями по случаю Дня Воли 25 марта». Нет доверия к этому скользкому спецдокладчику, в свое время наказанному в Италии за какое-то мошенничество. «Европа» знала, кого нам «сватать», начиная с конца 2000-х годов…

Мало кто сейчас в «демократическом лагере» надеется на реальную помощь от Запада – все же на дворе 2017 год, а не 1997-й. Жизнь показывает, что резолюции и дела у подавляющего большинства западных политиков очень расходятся (версию, почему так происходит в отношении Беларуси, читайте здесь). A наш бдительный автор Анатоль Сидоревич заметил, что «на улицах белорусской столицы появились автоматчики. Они вооружены немецкими автоматами МР5. Немецкими автоматами жителям нашей столицы не грозили вот уже 72 года с того времени, как Минск покинули последние нацистские оккупанты… Поблагодарим Германию за очередную заботу об Ordnung в Беларуси?»

Патруль со «шмайсерами», Минск, 24.03.2017

К Израилю некоторые относятся лучше – по крайней мере относились до недавнего времени … Как писала Маргарита Акулич в фейсбуке (13.03.2017): «Израиль белорусы считают демократической страной. Если уж в Израиле нет [нормальных политиков], то на кого надеяться?». Так она отреагировала на очередной визит в Беларусь Софы Ландвер – министра абсорбции, сопредседателя израильско-белорусского комитета по экономическому и торговому сотрудничеству. Софа у себя рассказала, например: «В ходе содержательной встречи с министром Макеем я поставила на повестку дня ряд вопросов. И, прежде всего, вопрос о выплате пенсий белорусской стороной своим бывшим гражданам, которые проживают в Израиле. Глава МИД Макей отметил, что Белоруссия готова возобновить консультации с израильской стороной немедленно, поскольку в стране намечаются признаки экономической стабильности… Что ж, появилась надежда!».

О Софе все давно известно – не то что с ее прошлого визита в июне 2016 года, а даже с прежних лет. Когда дипломированные логопеды и массовики-затейники занимаются экономическим сотрудничеством, то потом и выходит, что «за январь-ноябрь 2016 года белорусско-израильский товарооборот составил 83 млн долларов, снизившись по сравнению с таким же периодом 2015 года на 30,8%».

Критики горе-министра опубликовали едкую статью в «Беларускай праўдзе», а в фейсбуке добились того, что С. Л. убрала свой «радужный» пост о «надежде» и «признаках экономической стабильности» – небольшая, но победа. На самом деле ВВП Беларуси за январь-февраль 2017 г., по официальным данным, сократился на 1% по сравнению с аналогичным периодом 2016 г. Средний заработок в феврале снизился и составил 716,5 руб., что меньше 400 USD (нужно добавить, что множество работников даже в Минске только мечтают о таком заработке). К 13 марта «силовики» начали хватать активистов – короче, худшее время для поездки в Беларусь и разговоров о пенсиях трудно было придумать.

Иерусалим, Кнессет. Главный раввин посылает С. Ландвер… в «синеокую» (на самом деле нет).

Зато! Белорусы собирают тысячи долларов на помощь арестованным. Нет сомнений, что протесты продолжатся. Чего бы мне хотелось на следующий День Воли, если вдруг он будет проходить примерно в таких же условиях, как в 2017-м – чтобы почтенные организаторы имели запасной план. Необязательно всей массой шагать на главный проспект, где преимущественно административные здания; это удобно для журналистов, но также и для властей. 25.03.2017 последние подготовились заранее, нагнали «космонавтов»-омоновцев, рассекли толпу. Почему бы не «порвать шаблон», не собраться относительно небольшими (150-200) группами в микрорайонах типа Серебрянки, Уручье, Грушевки, Малиновки? Пока «силы неприятеля» будут сосредоточены в центре города, есть смысл организовать шествия под национальными цветами в «спальных районах», не прося ни у кого разрешения. Так праздник затронет большее число обывателей, а кто-то, пожалуй, и присоединится к колоннам.

Безусловно, подготовка таких мини-шествий требует определенной конспирации, и здесь опыт евреев мог бы пригодиться. Гирш Смоляр в книге «Минское гетто» писал о 1941 г.: «Моей главной задачей было выстроить общую структуру организации, основным ядром которой была бы ячейка, каждая из десяти человек; во главе “десяток” должны были стоять надежные люди, способные самостоятельно принимать решения в критических ситуациях».

То, что я видел на «Марше недармоедов» 15.03.2017, оставило смешанные впечатления. Людей шло довольно много – 2 тысячи, а может, и больше – однако сплоченности явно не хватало. Каждый шел, как хотел, нес, что хотел, и кричал, что хотел. Свобода свободой, но… Я выставил вперед плакатик с надписью против постановления министерства культуры от 30.01.2017 (невключение Союза белорусских писателей в список творческих организаций), почти никакой реакции от соседей не поступило. Проверять, конечно, не стану, но допускаю, что, например, лозунг по мотивам высказываний «украинской Жанны д’Арк» Нади С. «Не жыдам ва ўрадзе!» также оставил бы толпу равнодушной. Короче, атомизированность протестующих может сыграть с ними злую шутку.

Прогнозы? Если дальше всё пойдет по Шварцу, то Дракона может сменить Бургомистр… Хорошо это или так себе, решайте сами.

P.S. День Воли, в который 99 лет назад была принята Третья Уставная грамота БНР, в этом году отмечали и в Израиле – скромно, но не без пафоса, с бело-красно-белым флагом на ашдодском памятнике Янке Купале, с чтением стихов на белорусском и на иврите.

Вольф Рубинчик, г. Минск,

27.03.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Русский перевод добавлен 28.03.2017  12:02

А. Санотенко и «еврейский вопрос»

Сегодня, 26 марта, в Бобруйске задержали нашего коллегу Анатолия Санотенко (на снимке), редактора газеты «Бобруйский курьер», который пришёл освещать народную акцию протеста.

Надеемся, беспредел последних недель прекратится в Беларуси, и Анатолия выпустят, как и всех других незаконно задержанных. А пока предлагаем его текст о «еврейском вопросе», опубликованный здесь в 2016 г.

Принцип и еврейский вопрос

(Девятая глава из романа-трансформера)

Все проблемы в Бобруйске начались с того, что из него уехали евреи.

– Таки уехали? – спросите вы.

– Таки – да, – ответим мы.

Уехали… Когда-то было более 80 процентов (при русских царях ещё, которые ввели «черту оседлости»), стало – меньше одного. Процента. (Но пока мы это писали – может, и ещё уменьшилось…).

В общем, дебет с кредитом не сводится. Нет, не сводится.

А ведь было, было! Сотни лавочек, 42 синагоги, свои типографии, где печатали Тору. Выходила газета – «Предпоследние новости» (возглавить которую, в возобновленном виде, через 90 лет угораздило Вацлава Сигизмундовича Принципа). Был свой театр, свои синема.

Даже цирк свой был, бобруйский.

Бизнес – процветал, государство тогдашнее в него не вмешивалось: плати подати – и работай.

Весь старый «кирпичный» Бобруйск и был построен именно в те времена. За десять лет с небольшим. С 1902 по 1914 год.

Ну, а потом… Потом – Первая мировая, и всё такое…

За ней – явилась (не запылилась) советская власть.

Оставшиеся (в смысле – не эмигрировавшие) граждане еврейской национальности в первое время даже были рады: все вокруг – свои, революционно или просто – по-доброму настроенные. Это те так думали (уточним), которые «встроились» в новые порядки. Ну а другие…

Другим (тем, которые не эмигрировали) было совсем нехорошо: синагоги, еврейские общины, – закрыли, имущество – забрали. Обучение в хедерах и иешивах – запретили. Даже иврит был запрещён! Что уж тут (и на чём!) говорить…

Большевики – чтоб им света белого больше никогда не видеть и такого же хлеба – разрушили хозяйственную структуру в местечках; еврейские ремесленники и торговцы потеряли работу, их лишили гражданских прав, приклеили (задолго до бесноватого Адольфа) бирку: «лишенец»…

«Лишенцам» нельзя было всё! И то, и то, и ещё – вот это…

Правда, чуть позже случился краткий передых – НЭП, Новая экономическая политика… Кто был посмелее, поопытнее в коммерческих вопросах, открыл свое дело – мастерскую, лавочку, магазин…

Но – ненадолго, потому что потом…

Потом наступили вообще «райские» времена.

ЧК-ОГПУ… Ну, вы поняли.

«Репрессии, репрессии – живут евреи весело», – грустно шутили в Бобруйске его «коренные жители».

«Тварь я дрожащая или право имею?» – между тем грозно размышляло молодое советское государство, плотоядно облизываясь на своих ничего не подозревающих граждан.

И решило – что имеет.

А в «твари дрожащие», стало быть, «занесло» всех его граждан, без разбору на национальности.

Отступление – касательно «права». Вот, скажем, убил кто-то человека – как мы его назовем? Правильно – убийцей.

А если государство убило 200000 из девяти миллионов жителей республики и ещё около 700000 – в лагеря отправило (многие там сами умерли, без «подсказки»), причём, невинных людей – просто под руку подвернувшихся, в общем-то…

Как это назвать?

Подвигом во имя будущих поколений?

Чтобы, так сказать, будущие поколения могли вкусно кушать и сладко спать, заложим в государственный «бюджет», – на уничтожение, – десять процентов населения? Почистим, проредим, на всякий случай, доставшийся нам от царей народец?

Так вот, называется это, если быть юридически точным, геноцидом, преступлением против человечности.

Евреев тогда тоже изрядно «почистили». Особенно – интеллигенцию, купечество. Чтоб не высовывалась и т. д.

И это ещё до немецких национал-социалистов. Свои постарались. Со-граждане! Как говорится, из Торы слов не выкинешь: что есть – то и есть.

Ну, а уж потом… Вот потом и пришли фашиствующие «немецкие товарищи», с которыми до того, до самого, последнего момента, Ёся Сталин шибко дружил – аж до не могу… Составление списков еврейского народа… жёлтую звезду на одежду… массовые расстрелы в Каменке, что под Бобруйском…

После войны евреев репрессировать вроде перестали (рассказывают, Сталин собирался, но «скоропостижно» не дожил). А вот «пятая графа», всякого рода тайные ограничения по национальному признаку, бытовой антисемитизм – никуда ни делись.

В общем, им – хватило. И как только приоткрылось окошко – они поехали… Кто – в Америку, кто в Австралию, кто – в Израиль. Так сказать, спасибо за всё, но больше – не надо.

Лет пятнадцать уезжали из Бобруйска евреи. С 70-х до начала 90-х. И – таки уехали…

Между тем Вацлав Сигизмундович всегда с ними ладил. С теми, кто остался. И они с ним – тоже.

В те недавние ещё времена, когда коммунисты не только коммунитствовали, но и антисемитствовали от души (хоть и исподтишка), Принцип – тогда совсем ещё молодой человек – сделал «граду и миру» «официальное заявление» (было это в другом населенном пункте – не в Бобруйске): раз вы так, – считайте, мол, и меня евреем.

Но – не вышло. Принципа продолжали считать Вацлавом Сигизмундовичем.

Наступили другие времена. На белых конях пронеслась Перестройка. Пятую графу отменили, границы – открыли, антисемитизм как идеологию (с временно свернутых знамен коммунистического режима) – убрали. И, как уже было сказано, «коренные жители» Бобруйска воспользовались «исторической возможностью» – поехали, поехали, поехали…

Сотнями, тысячами!

Но! – и в этом загадка Бобруйска – численность города при этом «исходе» еврейского народа не уменьшилась. А – если по арифметике, то должна бы.

Нет, как было 220 тысяч – так и осталось. Что за чудеса?

Ну, в общем, признаемся мы, в чём тут дело: место еврейских граждан в городе заняли окрестные жители, из деревень и прочих там сёл.

И тут «дебет с кредитом» тоже не сходится: было великое множество культурных, образованных, вежливых людей – приехало такое же количество сельских жителей. Горожан в первом, так сказать, поколении.

Ну, теперь вы понимаете, с чего начались все проблемы в Бобруйске?.. Так и мы об этом!

Санаценка Анатоль Казіміравіч, нар. 2.10.1969 г. у Бабруйску. У 1985-1989 гг. вучыўся ў Мастацкай вучэльні, з 1992 г. працуе ў журналістыцы, на цяперашні час выдавец і галоўны рэдактар газеты “Бабруйскі кур’ер”. Аўтар кніг вершаў “Пранізлівае быццё” (2001), “Праклятыя вершы” (2007), “Постскрыптум” (2013). Як паэт, празаік і драматург публікаваўся ў мясцовым, рэспубліканскім, а таксама расійскім друку.

Апублiкавана 26.03.2017  22:29

UPD. Пасля гутаркі ў міліцыі Святлану Галоўкіну, Аляксандра Чугуева, Змітра Суслава, а потым і Анатоля Санаценку адпусцілі без складання пратаколаў.

Дапоўнена 27.03.2017  10:37

***

Еще одна статья Анатолия, Бобруйск – дело тонкое… (28.03.2017)

Добавлено 28 марта в 20:12

МАЙ ДАНЦЫГ (1930–2017) / Mai Dantsig (1930-2017)

 

Фото Татьяны Матусевич, май 2015

Умер художник, чьи картины про Минск мы очень любим

Сегодня утром умер народный художник Беларуси Май Данциг, мастер, чьи произведения невозможно забыть. Ему было было 86 лет.

«Гэта адна з найярчэйшых асобаў у беларускім мастацтве апошніх пяцідзесяці гадоў. Прафесійная супольнасць ужо даўно прызнала яго класікам. Тое, што ён рабіў, тое, што рабіла гэта пакаленне, ужо ніколі не паўторыцца ні ў сваёй якасці, ні ў сваёй колькасці. Яго творчасць назаўсёды застанецца ў гісторыі нашай нацыі», — сказал TUT.BY председатель Белорусского союза художников Рыгор Ситница.

Май Вольфович родился 27 апреля 1930 года в Минске. Он до последнего преподавал в Белорусской государственной академии искусств. Звание народного получил в 1995 году, а в 2005-м был награжден орденом Франциска Скорины. Мая Данцига называли мэтром так называемого сурового стиля. Это направление в реалистической советской живописи 1960-х годов.

Его работы хранятся в фондах Национального художественного музея Беларуси, Государственной Третьяковской галерее в Москве, в Музее ВОВ в Минске, музейных коллекциях России, Голландии, Германии, Бельгии, Италии, США и других стран.

Citydog.by, 26.03.2017

Беларусь — мать партизанская. 1967

Древний и новый Минск. 1960

Мой город древний, молодой. 1972

Артыкул з «Народнай волі» (2015) да 85-годдзя М. Данцыга

Погляд на творчасць М. Данцыга кандыдата мастацтвазнаўства, пісьменніка В. Марціновіча

* * *

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО

Председателю Совета Министров Республики Беларусь В. КЕБИЧУ

Министру культуры Республики Беларусь Е. ВОЙТОВИЧУ

Министру иностранных дел Республики Беларусь П. КРАВЧЕНКО

Председателю исполкома Минского городского Совета народных депутатов А. ГЕРАСИМЕНКО

С целью увековечивания памяти сотен тысяч мирных жителей, ставших жертвами гитлеровского геноцида в годы второй мировой войны, еврейская общественность республики в лице Координационного Совета – высшего органа Белорусского объединения еврейских организаций и общин – рассмотрела на своем заседании 28 июня 1993 г. вопрос о создании мемориального комплекса в г. Минске, который включал бы в себя памятные знаки, сооружения, экспозиции и музейные учреждения.

Члены Координационного Совета осознают всю ответственность, которую несет наше поколение перед потомками. Полвека миновало со времен трагедии, в которой Беларусь потеряла каждого четвертого жителя. В республике уже проведена значительная работа по созданию мемориальных сооружений.

Однако еще не все итоги этой войны подведены с должной объективностью, не по всем вопросам достигнута необходимая степень гласности, далеко не всё сделано для того, чтобы народная трагедия была осмыслена и запечатлена в памяти поколений во всей ее глубине и масштабности. В частности, это касается геноцида белорусского еврейства, потерявшего в годы войны каждого второго (на самом деле в 1941–44 гг. погибло значительно больше половины белорусских евреев – прим. belisrael.info).

Полувековое замалчивание истории уничтожения еврейского народа на оккупированной территории и его сопротивления захватчикам привело к принижению масштабов трагедии всего белорусского народа и его борьбы с фашистами. До сих пор не предана гласности в полном объеме деятельность еврейских партизанских отрядов, еврейского Сопротивления в белорусском подполье, в гетто, героизм сынов и дочерей нашего народа на фронтах Великой Отечественной. До сих пор не развенчан миф о пассивности евреев в борьбе с фашизмом. Пострадала историческая память и самого белорусского народа: среди многих сотен неевреев разных стран спасших жизнь евреям в годы оккупации и удостоенных ордена Праведника Мира (т. е. медали Праведников народов мираприм. belisrael.info) мы почти не находим имен наших земляков. А ведь белорусский народ дал немало таких героев, которые достойны называться героями человечества.

Полвека – достаточный срок для объективной оценки событий, произошедших в годы минувшей войны. Создание мемориального комплекса послужит развенчанию мифов, оставленных нам фашистской и сталинской пропагандой, станет одной из вех, позволяющей подвести черту под тоталитарным прошлым нашей страны.

Координационный Совет республиканского объединения еврейских организаций и общин принял решение о создании общественной комиссии по сооружению мемориального комплекса и утвердил председателя этой комиссии, наделив его соответствующими полномочиями. Комиссия предлагает:

  1. Территорию бывшего гетто в Минске как символ фашистского геноцида в Беларуси признать мемориальной зоной.
  2. Определить в этом районе место для установки памятника жертвам гитлеровского геноцида.
  3. В сквере между улицами Коллекторной и К. Цеткин (бывшее еврейское кладбище) разместить мемориальные знаки и сооружения:

– стелы на местах четырех братских могил;

– ворота бывшего кладбища;

– Аллею Праведников с указанием имен спасителей;

– Холм Траура с размещением на разных уровнях камней, вывезенных со всех заброшенных и ныне стихийно уничтожаемых еврейских кладбищ (возле камней будут находиться мемориальные знаки с указанием населенных пунктов и количества жертв);

– один-два кладбищенских склепа, в которых во время погрома скрывались узники гетто;

–Музей истории евреев Беларуси – в здании на ул. К. Цеткин.

  1. Одноэтажные жилые дома на углу улиц Коллекторной и Сухой передать Музею истории евреев Беларуси, воссоздав в них обстановку времен оккупации.
  2. Установить на месте бывшего детского дома гетто памятник детям, погибшим в годы второй мировой войны.
  3. Улице Коллекторной вернуть ее историческое название – Еврейская.
  4. Вдоль улицы Мельникайте установить памятные знаки и экспозиции, посвященные героям Сопротивления. Улицу Мельникайте переименовать в улицу Михеля Гебелева, выдающегося героя подполья.
  5. Братскую могилу, известную как «Яма», оставить в первозданном виде как историческую реликвию. С ней связана память не только о жертвах погрома в Минске 2 марта 1942 г. Здесь в 70-е годы в условиях жестокого преследования советскими властями с пламенными речами выступали борцы за гражданские права и национальное достоинство первые еврейские диссиденты Ефим Давидович, Лев Овсищер и другие. На обелиске выбиты слова еврейского поэта Хаима Мальтинского. Кроме того, обелиск на «Яме» – первый в СССР и единственный, сохранившийся с 40-х годов памятник жертвам геноцида, который ерейское население отстояло, не позволив властям уничтожить его.
  6. Установить на территории бывшего гетто памятные знаки: об уничтожении в нем 37 тысяч евреев Западной Европы, «ворота гетто», обе больницы гетто, «Котельную», где собиралась первая в Минске группа «Сопротивления».
  7. Переименовать Танковую улицу в улицу Праведников Мира.
  8. Установить памятные знаки и обустроить места массового уничтожения многих тысяч евреев в Дроздах, Кальварии, Тучинке, Малом Тростенце, на станции Койданово.

Важнейшее условие создания мемориального комплекса такого масштаба и значения – открытый творческий конкурс на лучший проект. Только такой проект может рассчитывать на серьезную финансовую поддержку со стороны международных организаций и религиозных общин различных конфессий и стран.

Уникальный и высокохудожественный мемориальный комплекс несомненно привлечет туристов разных стран, ибо тема покаяния человечества, допустившего уничтожение миллионов людей по этническому признаку, актуальна всегда.

Первые компоненты этого комплекса могли бы появиться уже к 3 июля 1994 г. – к 50-летию освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков. К этой же дате можно приурочить подведение итогов открытого конкурса на лучший проект мемориального комплекса в память о жертвах гитлеровского геноцида.

Май ДАНЦИГ,

Председатель общественной комиссии по созданию мемориального комплекса, член Координационного Совета Белорусского объединения еврейских организаций и общин, председатель Минского объединения еврейской культуры имени Изи Харика, заслуженный деятель искусств Республики Беларусь, профессор Академии Искусств.

(опубликовано в газете «Авив», № 6, октябрь 1993)

Поздравление от минской “независимой демократической газеты”, где М. Данциг был членом редколлегии.

МНЕНИЯ С ONLINER.BY (26.03.2017)

«Май Данциг необъятная величина, прекрасный художник, который навсегда останется в наших сердцах. Словами не выразить, какую утрату понесла белорусская культура, в которой творчество Мая Данцига составляло выразительнейший пласт», – отметил художник Антон Шаппо.

Художник Спартак Арутюнян хорошо знал Мая Данцига, дружил с ним, плотно общался. «Со смертью Мая страна потеряла много, но и я лично в его лице потерял хорошего друга, который был мне как отец. Можно много говорить о его безупречном профессионализме, но Май был не только великим художником, но и очень хорошим человеком. Да, он много сделал, его выставки можно было увидеть по всему миру, но при этом он всегда оставался очень открытым и простым. Общаясь с Маем, у него можно было научиться не только мастерству, но и тому, как правильно прожить эту жизнь», – отметил Спартак.

«От нас ушел прекрасный певец Минска, воспевавший в своих картинах город 19601970-х годов. Благодаря ему мы можем увидеть, какой была белорусская столица. Безусловно, Май большая фигура в художественной культуре. Нам будет его не хватать», – добавил художник, скульптор Александр Шаппо.

«Уже в 1970-х годах Май Данциг был абсолютно знаковой и авторитетной личностью. Своеобразных белорусских художников — раз и обчелся. Потому что большинство просто продолжают традиции. Психологическое же выражение работ Данцига имеет куда больший эмоциональный характер, у него своеобразное видение мира, да еще с резко выраженным национальным подтекстом. Май происходит из еврейской семьи, но он куда больший белорус, чем многие белорусы.

Посмотрите, что делает сегодняшняя художественная академия – она многие годы порождает маленьких абстракционистов, которых невозможно отличить друг от друга. У них нет лица, в мировом контексте они никто. Академики пишут обрывочно-сладкие непонятные работы, которые не отражают суть нашей земли, так обильно политой предательством, болью, подлостью, лагерями. А Данциг отразил все это.

Говорить о любом художнике нужно в мировом и национальном контексте. В чем его сила? Чем он отличается от других? Что он может дать нам? Чему можно у него научиться? Так вот Май Данциг в мировом контексте —это лицо. Он один намного значимее и многообразнее, чем все наши академики. У маленького, худенького, тщедушного Данцига была такая внутренняя мощь, что он смог выразить в своих работах белорусскую суть. Я уважаю и преклоняюсь перед ним, скорблю по великому художнику»,— отметил член Белорусского союза художников Владимир Шаппо.

***

Яшчэ чытайце інтэрв’ю з мастаком спецыяльнага карэспандэнта газеты “Культура” Пётры ВАСІЛЕЎСКАГА

Данцыг без эскізаў

№ 22 (1200) 30.05.2015 – 05.06.2015 г

Народны мастак Беларусі — пра радасць творчасці, нацыянальную школу, імітатараў і паслядоўнікаў ды планку, якая “істотна знізілася”

Не так даўно народнаму мастаку Беларусі Маю Данцыгу споўнілася 85 гадоў. Пра такіх, як ён, гавораць “чалавек-эпоха”. Данцыг — аўтар класічных, можна сказаць, эталонных твораў “суровага стылю”. Ягоная творчасць — наш нацыянальны брэнд. У маі журналісты рэдакцыі “К” сустрэліся з мэтрам у ягонай майстэрні.

Опубликовано 26.03.2017  15:19

 

Ц. Акудовіч. ПРАЕКТ БУТРЫМОВІЧА

«Яўрэйскі праект» пінскага мечніка Мацея Бутрымовіча: спробы сацыялізацыі яўрэяў на Чатырохгадовым Сойме 1788-1792 гг.

У 1788 годзе ў Варшаве распачаў працу чарговы Сойм. Дзякуючы таму, што пасольствы Кароны і ВКЛ “завязаліся” ў дзве асобныя канфедэрацыі, права liberum veto губляла сваю сілу. Гэта адкрыла для шляхты магчымасць прасоўваць і прымаць смелыя рэформы ў любых сферах грамадскага, палітычнага і эканамічнага жыцця краіны. У выніку Сойм зацягнуўся і атрымаў у гісторыі назву Вялікі, ці Чатырохгадовы.

Прадказальна, што шляхту Рэчы Паспалітай найбольш турбавалі пытанні войска, спадчыннасці каралеўскага трона, падаткаў і іншыя глабальныя рэформы. Сацыяльная праблематыка, у тым ліку праблемы яўрэйскага насельніцтва[1], заставалася на другім плане.

На папярэдніх Соймах пра яўрэяў гаварылі толькі ў сувязі з павелічэннем падаткаў. Так было на пасяджэннях 1768 і 1775 гг., хоць “яўрэйскай праблемы” цяжка было не заўважыць. Яўрэі ў Рэчы Паспалітай жылі па асобных законах, падпарадкоўваліся кагальнай сістэме, насілі іншую вопратку. Існавала пастаянная напружанасць як паміж хрысціянамі і яўрэямі (апошнія абвінавачваліся ў захопе гандлю, нежаданні працаваць на зямлі, ліхвярстве і антыхрысціянскіх акцыях), так і ўнутры самой яўрэйскай супольнасці, дзе цягам XVIII ст. нарастала размежаванне паміж багатымі і беднымі[2].

Упершыню комплексна да праблемы яўрэйскага насельніцтва падышлі менавіта на Чатырохгадовым Сойме. І зрабіў гэта 30 лістапада 1789 г. пінскі пасол Мацей Бутрымовіч, калі прачытаў на паседжанні пасольскай ізбы (ніжняй палаты Сойма) свой праект “Рэформа яўрэяў”[3].

Мацей Бутрымовіч – прадстаўнік старадаўняга роду Бутрымовічаў гербу “Тапор”, у 1788 годзе ён быў пінскім мечнікам і падстарастам. У канцы XVIII ст. у Пінску пражывала каля 2000 яўрэяў, г. зн. прыблізна палова ад агульнай колькасці жыхароў горада. Амаль усе яўрэі кампактна сяліліся ў прадмесці Каралін, ізалявана ад астатняй часткі насельніцтва горада. Нягледзячы на фінансавыя цяжкасці і запазычанасці пінскага кагала, яўрэйская супольнасць грала значную ролю ў эканамічных справах горада, бо канцэнтравала ў сябе вялікую частку тавара-грашовага абароту Пінска. Падобная сітуацыя мела месца ў шмат якіх іншых гарадах Вялікага Княства Літоўскага. У 1780-х гадах Бутрымовіч узяўся за правядзенне актыўных эканамічных пераўтварэнняў на Піншчыне (арганізоўваў будаўніцтва канала Агінскага, пракладку грэблі з Пінска на Валынь, у сваім маёнтку Крысцінава пад Пінскам стварыў узорную гаспадарку)[4]. Ясна, яму часта даводзілася сутыкацца з яўрэямі ў час сваёй дзейнасці, што, магчыма, і падштурхнула пінскага мечніка больш актыўна ўзяцца за пераадоленне яўрэйскай ізаляцыі ў ВКЛ. Праект “Рэформа яўрэяў” быў, хутчэй за ўсё, асабістай ініцыятывай пінскага пасла, а не патрабаваннем мясцовай шляхты, бо ў пінскай інструкцыі 1788 г. пра яўрэяў не было ні слова.

М. Бутрымовіч

Праект, прачытаны 30 лістапада, складаўся з 12 пунктаў. Па некаторых ускосных дадзеных (у праекце ўзгадваюцца ваяводскія камісіі, а яны былі створаны 17 лістапада) мяркуецца, што ён быў напісаны незадоўга да прачытання ў Сойме[5].

У прадмове да гэтых пунктаў ад імя караля зазначалася, што яўрэі “хоць і не маюць да гэтага часу прызначанага спецыяльна для іх класа грамадзянства, праз правы і прывілеі розных часоў… для сябе атрымалі… свабоду гандлю і пражывання ў гарадах, а таксама трымання зямлі”[6]. Аднак пры гэтым, адзначаецца ў прадмове, яўрэі працягваюць падпарадкоўвацца кагальнай сістэме, насіць асобную вопратку і прытрымлівацца сваіх старадаўніх звычаяў.

Адной з галоўных мэтаў Бутрымовіча было знішчэнне ізаляцыі яўрэйскага насельніцтва, таму у першым жа пункце праекта ён абвяшчае яўрэяў людзьмі вольнымі, абароненымі ўсімі правамі і заканадаўствам, як і іншыя абывацелі. Паводле праекта, яўрэі атрымлівалі права абараняць сваю годнасць у судзе, як і мяшчане, і не плаціць дадатковых канцылярскіх збораў. За яўрэямі прызнавалася права на сваё веравызнанне. Забаранялася выкарыстанне слова “няверны” і іншых абразаў. Для назвы іудзеяў у афіцыйных паперах мусіла ўжывацца слова “старазапаветны” (starozakonny)[7].

З іншага боку, зразумела было, што адасобленасць яўрэяў грунтуецца не толькі на адсутнасці агульнаграмадзянскіх правоў, але і на самой сістэме кагалаў. Таму другі пункт праекта ліквідоўваў уладу кагалаў над цывільнымі справамі яўрэяў. Пад юрысдыкцыяй кагалаў заставаліся толькі справы рэлігіі і збор яўрэйскага падатку. Выхад за гэтыя межы караўся штрафам. Праект таксама патрабаваў, каб усе яўрэйскія дакументы пісаліся па-польску, а яўрэйскія друкарні толькі рэлігійную літаратуру выдавалі на сваёй мове, а астатнія кнігі выключна на польскай мове[8].

Кірмаш з удзелам яўрэяў

Наступныя 3 пункты (3-6) меліся кардынальна змяніць увесь жыццёвы лад яўрэяў, якія ў Рэчы Паспалітай у асноўным займаліся гандлем і трымалі корчмы ў мястэчках і вёсках. Пінскі мечнік лічыў, што “арэнда імі (яўрэямі – Ц. А.) корчмаў і шынкоў у вёсках каралеўскіх, духоўных, земскіх і гарадскіх адцягвае тых жа яўрэяў ад карыснага і прыстойнага прыбытку, але да п’янства падданству нашаму давала падставы”[9], а таму прапаноўваў забараніць яўрэям арэндаваць корчмы ў вёсках і на трактах, пад пагрозай шасцімесячнага зняволення, пакінуўшы за імі такое права толькі ў мястэчках і гарадах. Тэрмін выканання гэтага пункта быў вызначаны да 1 ліпеня. Аднак п’янства было не галоўнай прычынай. Бутрымовіч лічыў, што, пазбавіўшы яўрэяў асноўнага занятку, іх можна схіліць да карысных дзяржаве прафесій, у першую чаргу – рамяства, і таму наказваў ваявoдскім камісіям дапамагаць ў гэтым яўрэйскаму насельніцтву, а гарадскім цэхам загадвалася прымаць яўрэяў да сябе ў вучні. Гэтая сацыяльная рэформа тычылася і жанчын. Выходзіць замуж маладая яўрэйка мела права толькі тады, калі навучыцца прасці, шыць ці рабіць якую-небудзь іншую карысную працу. На час шлюбу, паводле Бутрымовіча, жаніху мусіла споўніцца 17, а нявесце 14 гадоў, і абодва павінны былі ўмець чытаць і пісаць па-польску[10].

Схіляў праект і да дзяржаўнай службы. У адпаведнасці з пунктам 6 кожны яўрэй, які 6 год адслужыў паштальёнам, возным ці пры гаспадарчай службе ў войску, вызваляўся на ўсё жыццё ад падушнага падатку.

Яшчэ Бутрымовіч прапаноўваў, каб усе асобы, якія не працуюць у гарадскіх корчмах ці пры кагалах, знайшлі сабе якую-небудзь рамесніцкую прафесію ці перайшлі на земляробства. На гэта па праекце ім адводзілася 1,5 года. Да 1 ліпеня 1790 года ўсе яўрэі мусілі прадставіць ў ваяводскія камісіі свайго павета дакументы (лісты з цэхаў ці ад гаспадароў зямлі, на якой яны працуюць) са звесткамі, дзе яны жывуць, якую маюць прафесію і склад сям’і[11].

Калекі і нямоглыя, у адпаведнасці з праектам, размяркоўваліся пад апеку кагалаў. Усе, хто не падалі дакументы у ваяводскія камісіі да 1 ліпеня 1790 года, прызнаваліся валацугамі, і ў адпаведнасці з законам мусілі накіроўвацца на грамадскія працы, якія праводзіліся ў ваяводстве. Маладых яўрэяў-“валацугаў” праект прадпісваў накіроўваць на службу вознымі ці фурманамі. Што цікава, праект патрабаваў ад рабінаў, каб тыя выдавалі дазвол яўрэям, занятым на грамадскіх працах, на права работы па суботах і іншых рэлігійных святах.

Для поўнай “сацыялізацыі” яўрэяў прадпісвалася ўтрымліваць пры кожным кагале бакалаўра, які б вучыў дзяцей чытаць і пісаць па-польску (пункт 8). Акрамя таго, звярталася ўвага на адзежу яўрэяў, якая рознілася ад адзежы іншых мяшчан і “дае падставы людзям нашым да нянавісці” (пункт 12)[12]. А таму загадвалася, каб яўрэі перайшлі на тыповы для свайго краю тып адзення, прычым пашытага з мясцовага сукна (для павелічэння прыбыткаў мясцовых фабрык).

Выявы з бюлетэня «Форум» (Мінск, № 5, лета 1997)

Вельмі істотным быў і эканамічны аспект. Паколькі яўрэі выроўніваліся ў правах з мяшчанамі, несправядліва было, як гаварылася ў праекце, браць з іх асобны падатак. Таму пагалоўны падатак адмяняўся і яўрэі пераходзілі на тую ж падатковую сістэму, што і астатнія. Што праўда, адбыцца гэта павінна было толькі пасля наступнага Сойма, а да таго часу падушны падатак павялічваўся да 3 злотых (пункт 7)[13].

Фінансавы кантроль кагалаў – утрыманне бажніц і іх служкаў, продаж рэлігійных прадметаў, друк кніг – быў ускладзены на ваяводскія камісіі (пункт 11)[14].

Такім чынам, галоўнай мэтай праекта была ліквідацыя ізаляванасці яўрэяў і аб’яднанне іх з мяшчанскім саслоўем. Праект кардынальна мяняў жыццёвыя aстоі яўрэяў: у адпаведнасці з рэформай яны мусілі асвоіць новыя прафесіі (перайсці да рамяства ці земляробства), цэнтр улады яўрэяў перамяшчаўся з кагалаў на мясцовыя дзяржаўныя органы, адбывалася ўмяшанне ў сямейныя і адукацыйныя справы яўрэяў.

Выглядае, галоўным матывам гэтых рэформаў для Бутрымовіча быў не клопат пра яўрэйскае насельніцтва, але ў першую чаргу эканамічны фактар, а таксама ліквідацыя напружанасці ў гарадах ВКЛ паміж яўрэямі і мяшчанствам. Зліццё гэтых сацыяльных слаёў, як меркавалася, павялічыла б прыток грошай у скарб, а таксама давала магчымасць кантролю і рэгулявання ўнутры яўрэйскай супольнасці. Разам з тым Бутрымовіч меў намер досыць жорстка ўмяшацца ва ўнутраны лад жыцця яўрэяў, абмяжоўваючы іх у выкарыстанні ідыша, патрабуючы ад іх працы па суботах, разбураючы кагальную сістэму і нават вызначаючы іхняе адзенне.

Меў праект і станоўчыя моманты для іудзеяў – у першую чаргу гэта датычыцца паляпшэння іх прававога становішча, гарантыі свабоды веравызнання. Аднак абавязкі яўрэяў у праекце (выплата падаткаў, змена прафесій, дзяржаўны кантроль над кагаламі) прапісаныя значна падрабязней, чым правы, якія толькі акрэсліваюцца агульнымі словамі.

Сярод паслоў Сойма было некалькі чалавек, якія выступілі ў падтрымку Бутрымовіча – гэта браслаўскі пасол Ваўжэцкі, лукаўскі кашталян Язерскі і каронны чашнік Чацкі. Інфляндскі пасол Кубліцкі на пасяджэнні 12 кастрычніка заявіў, што не баіцца выступіць абаронцам яўрэяў, нават калі гэтага не зробяць іншыя паслы [15].

Аднак агулам на гэтым этапе ідэі Бутрымовіча былі сустрэтыя адмоўна. Пра гэта сведчыць і тое, што праект пінскага пасла не абмяркоўваўся ні на наступны дзень, ні пазней, і тое, што Сойм не дапусціў чытанне “Pokornej prosby”, складзенай яўрэямі розных гарадоў Рэчы Паспалітай і прывезенай у Варшаву ў канцы лістапада 1789 года[16].

Тут трэба адзначыць, што стаўленне да яўрэяў у шляхты з Кароны і з ВКЛ часта адрознівалася. Гісторык В. Калінка прыводзіць сведчанні, як польскія паслы папракалі беларуска-літоўскую і ўкраінскую шляхту тым, што яна, жывучы ў гарадах, запоўненых яўрэямі, прывыкла да іх і не можа існаваць без яўрэйскага гандлю[17]. У 1790 годзе ў Варшаве выйшла невялікая ананімная праца “Заўвагі пра становішча яўрэяў і некаторыя літоўскія гарады” (“Uwagi nad stanem żydowskim i niekturymi miastami litewskiemi”) з кароткімі даведкамі пра становішча яўрэяў у розных гарадах ВКЛ. На прыкладах Менска, Берасця, Коўна і Гародні аўтар паказваў, як яўрэйскае насельніцтва за апошняе стагоддзе запаланіла гэтыя гарады, выцясніўшы гандляроў і рамеснікаў-хрысціянаў. З успамінаў аднаго з паслоў ВКЛ Ю. Нямцэвіча можна даведацца пра тое, што ён з дзяцінства быў досыць блізка знаёмы з жыццём яўрэяў у Берасці, шмат часу праводзіў у корчмах, якія трымалі іудзеі[18]. Шмат яўрэяў было і ў Польшчы, аднак там яны былі выцесненыя з гарадоў спецыяльнымі прывілеямі, у ВКЛ жа найбуйнейшыя гарады – Берасце, Пінск, Менск, Гародня – мелі вялікую долю іудзейскага насельніцтва. Часцейшае перасячэнне з жыццём старазапаветнага народа прымушала шляхту ВКЛ (параўнальна з польскімі пасламі) па-іншаму глядзець на праект пінскага мечніка.

Так ці іначай, праца Бутрымовіча мела свой вынік. У 1790 годзе Гуга Калантай, адзін з лідэраў “патрыятычнага” лагера, апублікаваў твор “Палітычны закон польскага народа” (“Prawo Polityczne polskiego narodu”), дзе ў “яўрэйскім пытанні” амаль паўтарыў праект Бутрымовіча.

Быў яшчэ адзін момант, які спачатку зацягваў разгляд яўрэйскага пытання, а пасля, наадварот, паўплываў на яго актывізацыю. У адпаведнасці са статутам 1525 года мазавецкага князя Януша, Варшава вызвалялася ад прысутнасці яўрэяў на ўвесь час, акрамя перыяду правядзення ў горадзе вальных Соймаў. Падобныя законы мелі іншыя польскія гарады. К 1790 году яўрэі жылі ў Варшаве 2 гады і паспелі выцесніць некаторых мясцовых гандляроў і рамеснікаў. Усё гэта выклікала незадаволенасць як сярод варшавякаў, так і сярод польскіх паслоў, не звыклых да такой колькасці яўрэяў[19]. У рэшце рэшт у сярэдзіне мая 1790 года ў Варшаве адбыўся вялікі пагром са знішчэннем яўрэйскай маёмасці. Ужо на наступны дзень Бутрымовіч скарыстаўся гэтым інцыдэнтам і нагадаў на пасяджэнні Сойма пра свой праект. Уражаныя апошнімі падзеямі, польскія паслы змянілі пазіцыю, і 22 чэрвеня 1790 года была створана “Дэпутацыя па разглядзе праекта рэформы яўрэяў”[20]. Ад ВКЛ у ёй удзельнічалі віцебскі кашталян Фелькежамб і паслы Сойма: наваградзкі – Бярновіч і пінскі – Бутрымовіч. На распрацоўку праекта даваўся месяц.

Праект быў гатовы 16 жніўня, і знаёмства з тэкстам дае падставы сцвярджаць, што ён быў напісаны на аснове праекта Бутрымовіча. Гэта не дзіўна, бо пінскі мечнік уваходзіў у склад дэпутацыі і, хутчэй за ўсё, браў актыўны ўдзел у яе працы. Да таго ж на баку ягонага праекта быў аўтарытэт Калантая, чыё бачанне праблемы, як ужо адзначалася, супала з пазіцыяй Бутрымовіча.

Тэкст праекта дэпутацыі мае падобную паслядоўнасць пытанняў, не асабліва адрозніваецца ён і зместам. Адзіным істотным дадаткам у праекце дэпутацыі можна лічыць стварэнне новай пасады “настаўніка” (nauczyciela), на якога ўскладваліся судовыя функцыі (у пытаннях рэлігіі) і падтрыманне парадку. Гэта пасада была выбарнай (раз на 2 гады). Акрамя гэтага ўводзілася забарона на перакупку пасады рабіна. У астатнім праект дэпутацыі, хоць і ў больш скарочаным выглядзе, паўтарае праект Бутрымовіча[21].

Аднак разгледзець гэты праект на першай кадэнцыі Сойма не атрымалася. Брацлаўскі пасол Халанеўскі выступіў супраць гэтага, бо, як ён сцвярджаў, малапольскія паслы не ўдзельнічалі ў яго распрацоўцы. У выніку разгляд сарваўся, справа была перанесена на другую кадэнцыю.

На другой кадэнцыі да абмеркавання праекта не дайшло. 3 мая 1791 года была прынятая “Урадавая устава”, у якой пра яўрэяў узгадвалася толькі ўскосна і ў самым “традыцыйным” рэчышчы: у 10-м пункце гаварылася пра тое, што ў гарадскія спісы мяшчан могуць быць унесены толькі хрысціяне, а 8-ы пункт забараняў гандаль у гарадах немяшчанам[22]. Кантраст гэтых пунктаў з навейшымі напрацоўкамі Бутрымовіча і камісіі быў настолькі відавочны, што цягам 1791 года адбыўся шэраг падзеяў, якія маглі моцна паўплываць на змену сітуацыі. Нягледзячы на збольшага непрыязную да яўрэйства публіцыстыку і настрой шляхты, кароль абвясціў аб вялікім зборы яўрэйскіх дэлегатаў у Варшаве. Цягам восені прадстаўнікі яўрэйскіх грамадаў збіраліся ў сталіцы, а ў снежні 1791 года былі прынятыя каралём. У час сустрэчы прадстаўнік грамадаў Абрам Гіршовіч уручыў каралю мемарыял са сваім бачаннем вырашэння яўрэйскіх пытанняў. Яўрэі прасілі дазволу займацца ўсімі рамёствамі без абмежавання, права на засяленне ўкраінскіх стэпаў, абмежавання лічбы рабінаў і размяшчэння ў гарадах яўрэйскіх агентаў – пасрэднікаў паміж горадам і яўрэйскімі гандлярамі[23].

Усе гэтыя падзеі нарабілі розгаласу ў Варшаве. Скарыстаўшыся такім фонам, Мацей Бутрымовіч 30 снежня чарговы раз падняў пытанне на Сойме. Яго падтрымаў кашталян Езерскі. Неўзабаве дэпутацыю ўзначаліў сам Гуга Калантай, і дыскусія па яўрэйскім пытанні “закіпела” з новай сілай. Вынікам стаў прыняты праект пад назвай “Урэгуляванне яўрэйскага люду ва ўсім народзе польскім”.

Гэтае “Урэгуляванне” будавалася на першым праекце Бутрымовіча, але было значна пашыранае як па аб’ёме, так і па колькасці свабодаў, якія атрымлівалі яўрэі. Змякчаўся і тон дакумента. Напрыклад, у дачыненні да вопраткі пісалася (артыкул I, п. 7): “Каб розніца, якая залішне б’е ў вочы, вопраткі яўрэяў з іншымі жыхарамі Польшчы, была для іх [яўрэяў] уласнага дабра адменена”[24]. Істотным дадаткам да праекта Бутрымовіча быў падзел усіх яўрэяў на 5 класаў згодна з матэрыяльным становішчам.

“Праект Калантая” так і не быў прыняты Соймам з-за падзеяў 1792 года. Аднак дзейнасць дэпутацыі не прайшла бясследна. Сам факт пазітыўнага разгляду яўрэйскага пытання завабіў нямала польскіх, літоўскіх і беларускіх яўрэяў у лагер прыхільнікаў Канстытуцыі 3 мая. Падзеі 1792-1794 гг. паказалі, што яўрэйскае насельніцтва актыўна ахвяравала грошы і маёмасць на карысць войска, на паўстанне Касцюшкі. Шмат хто з яўрэяў, якія так афіцыйна і не атрымалі мяшчанскіх правоў, уступілі ў шэрагі інсургентаў.

Рэзюмуючы, можна адзначыць, што яўрэйскае пытанне, верагодна, увогуле не было б агучана на Сойме, каб не асабістая ініцыятыва пінскага пасла Мацея Бутрымовіча (альбо было б агучана запозна і справа не дайшла б да прапрацаванага праекта). Менавіта Бутрымовіч першы агучыў пытанне яўрэяў на Сойме, распрацававаў праект, ад якога адштурхоўваліся далейшыя працы ў гэтым накірунку, нягледзячы на шматлікія перашкоды, дабіўся стварэння дэпутацыі па праблеме яўрэяў. Падтрымлівалі праект Бутрымовіча ў першую чаргу паслы з тэрыторый ВКЛ і Украіны: магчыма, гэта тлумачыцца вялікай колькасцю яўрэйскага насельніцтва (асабліва ў гарадах) у ВКЛ і на Украіне, што рабіла яўрэйскае пытанне больш вострым для жыхароў гэтых земляў. Як ужо адзначалася, мэтай Бутрымовіча былі не гуманістычныя памкненні ці спроба павысіць статус яўрэяў, а досыць прагматычнае жаданне ліквідаваць эканамічна адасоблены і сацыяльна непадпарадкаваны дзяржаве народ Рэчы Паспалітай. Ён імкнуўся максімальна сцерці тыя рысы, што адрознівалі іудзеяў ад мяшчанства і рамеснікаў. Некаторыя ідэі Бутрымовіча выглядаюць ідэалістычнымі і паспешлівымі, бо ў рэальнасці патрабаванне ад яўрэяў працаваць па суботах ці насіць неіудзейскае адзенне магло прывесці да сур’ёзных сацыяльных канфліктаў.

Цімафей Акудовіч, гісторык (Мінск)

[1] Яўрэйскае пытанне на Чатырохгадовым Сойме пакуль што не вельмі цікавіць і прафесійных гісторыкаў. У ХХ ст. выйшлі толькі некалькі адносна невялікіх артыкулаў, прысвечаных гэтай тэме, сярод якіх: Hirszhorn S. Historia żydów w Polsce. Od Sejmu czteroletniego do wojny europejskiej. Warszawa, 1921; Penkalla A. Kwestia żydowska w Polsce w dobie Sejmu Wielkiego// „Więź”, 1967, nr 11–12; Ziółek J. Sprawa żydów na Sejme Czteroletnim // Teka Komisji Historycznej, VI. Lublin, 2009.

[2] Ziółek J. Sprawa żydów na Sejme Czteroletnim // Teka Komisji Historycznej, VI. Lublin, 2009. S. 10.

[3] Archiwum Główne Akt Dawnych. Archiwum Sejmu Czteroletiego, sygn 15, s. 593-600.

[4] Waniczkówna H. Butrymowicz Mateusz. Polski Słowni Biograficzny. Tom 3. Wrocław-Kraków, 1937. S. 153.

[5] Materialy do dziejow Sejma Czteroletniego. Tom VI. Wroclaw, 1969. S. 118.

[6] Там жа, с. 119.

[7] AGAD. Archiwum Sejmu Czteroletiego, sygn 15, s. 595.

[8] Там жа, c. 596.

[9] “…zajmowanie się przez nich arendami karczem i szynków po wsiach króliewskich, duchownych, ziemskich i miejskich odciągało tychże żydów od pożyteczniejszych i przyzwoitszych zysków, a do pijaństwa poddaństwu naszemu dawało okazyja”. AGAD. Archiwum Sejmu Czteroletiego, sygn 15, s. 595.

[10] AGAD. Archiwum Sejmu Czteroletiego, sygn 15, s. 596.

[11] Там жа, с. 597.

[12] “Daje okazją pospolstwu naszemu do nienawiści” AGAD. Archiwum Sejmu Czteroletiego, sygn 15, s. 597.

[13] Папярэдняя сума падатку была ўсталявана на Сойме 1764 г. і складала 2 злотых. Дубнов С. М. История евреев в Европе. Т. 4. Москва, 2003. С. 273.

[14] AGAD. Archiwum Sejmu Czteroletiego, sygn 15, s. 598.

[15] AGAD, ASCz, sygn 3, s. 635

[16] Miroslaw Branczyk. Hugo Kollataj wobec kwestii zydowskiej w okresie Sejmu Czteroletniego // Cztery lata Nadziei. 200 rocznica sejmu wielkiego. pod red. Henryka Kocoja. Kotowicie, 1988. S. 17

[17] Kalinka W. Sejm Czteroletni. Tom IІ. W-wa, 1991. S. 253

[18] Goldbierg Jakub. Juliusz J. Niemcewicz wobiec polskich żydów // Juliusz Urstyn Niemcewicz: pisaż, historyk, świadek epoki. W-wa, 2002. S. 173

[19] Kalinka W. Sejm Czteroletni. Tom IІ. W-wa, 1991. S. 251.

[20] “Do roztrząsnienia projektu reformy zydow” Volumina legum. T. IX. Kraków, 1889. S. 177.

[21] Materialy do dziejow Sejma Czteroletniego. Opr. J. Wolinski, J. Michalski, E. Rostworowski. Tom VI. Wroclaw, 1969. S. 218.

[22] Konstytucja 3 Maja czyli tzw. Ustawa Rządowa z 3 V 1791 r.

[23] Projekt do reformy i poprawy obyczajów starozakonnych mieszkanców Królestwa Polskiego // Smoleński W. Ostatni rok Sejmu Wielkiego. Kraków, 1897. S. 446–451.

[24] Urządzenia ludu żydowskiego w całym narodzie polskim // Smoleński W. Ostatni rok Sejmu Wielkiego. Kraków, 1897. S. 432.

Артыкул у крыху іншай рэдакцыі друкаваўся ў зборніку “Гарадзенскі соцыум” (Мінск, 2016)

Апублiкавана 26.03.2017  07:39

Символика еврейских надмогилий

Как читать символику еврейских надмогилий

Друя, надмогилье с изображениями птиц

В большинстве городов и местечек Беларуси синагоги либо не сохранились, либо перестроены в жилые дома и клубы, даже в театр, как в Минске. На ярмарках давно уже не звучит идиш, и на «Кучки» (праздник, который по-еврейски называется Суккот, а по-русски – «праздник Кущей») больше не увидишь в еврейских дворах шатров. И только где-то на самых окраинах, за лабиринтами переулков сохранились еще еврейские кладбища. Но тексты на надмогильях здесь нечитаемы для человека, не знакомого с ивритом, а символика – малопонятна. Как понять, прочесть символы на еврейских памятниках? Беседа с кандидатом исторических наук Сергеем Грунтовым.

Вячеслав Ракицкий: Сергей, поясните, почему еврейские кладбища словно прячутся от нас? Их непросто бывает найти в городе, а когда найдёшь – как хоть что-то понять в этом нагромождении камней?

Сергей Грунтов: Непросто найти по двум причинам. Еврейская традиция предписывает, чтобы кладбище было за границей поселения. А к тому же, когда община покупала землю для кладбища, то обычно это были самые дешевые земли, не просто за местечком, а иногда за километр-два от него. Соответственно, сейчас, когда поселения разрослись, такие места оказываются на окраинах и задворках. Непонятный язык и незнакомая символика приводят к ощущению закрытости. Нередко свой отпечаток накладывают ментальные реликты народной культуры. Как и всё незнакомое и непонятное, еврейские кладбища вызывали у белорусов традиционной культуры страх и демонизировались. Не следует забывать и об общем страхе перед кладбищами. Чужое пространство просто так, по доброй воле не посещали и остерегались его. Какой-то отголосок такого отношения, кажется, можно еще узнать и в наших современниках.

Сергей Грунтов

Ракицкий: При посещении еврейских кладбищ в Беларуси чаще всего удивляет их бедность в сравнении, скажем, с пражскими или варшавскими киркутами (так еврейские кладбища назывались в этом и некоторых соседних регионах). Преимущественно это небольшие камни или стелы, которые называются мацевами, с надписями на иврите и почти без символики. Редки на мацевах и эпитафии. Почему так сложилось?

Грунтов: Факторов много. Влияла и сравнительная бедность региона (Беларуси и Литвы) в сравнении с западными и южными соседями, и отсутствие известняка, из которого в основном сделаны знаменитые богатые резьбой и орнаментом мацевы в Украине и Польше. У нас использовали местный гранит, трудный для обработки камень. Вероятно, к этому присоединялась и сравнительная консервативность региона. К тому же наше сегодняшнее впечатление искажено волной уничтожений ХХ века. А если посмотреть на старые фото и почтовые карточки, то можно убедиться, что были у нас примеры и богатых символикой и декором кладбищ. Например, хорошо дошло до нас на почтовых карточках Первой мировой войны еврейское кладбище в Бресте.

Брест, еврейское кладбище, около 1915 г.

Ракицкий: А что с ним сейчас? Оно целиком разрушено?

Грунтов: Практически да. На его месте построен стадион, на краю которого, всем на стыд, лежат ещё несколько старых мацев. Среди них сохранился фрагмент мацевы с изображением льва – возможно, одной из тех, что мы видим на старых карточках.

Ракицкий: Откуда же на белорусских мацевах львы? Вряд ли кто-то из тех брестских евреев видел их хоть раз вживую.

Грунтов: Вживую – нет. А вот в синагогах, думаю, не раз. Львы входят в число очень распространённой символики, например, в деревянной резьбе, которая украшала синагогу. Они были такими популярными потому, что из Ветхого Завета, или в этом контексте – Танаха, известно, что Иерусалимский храм был украшен львами, быками и херувимами. Поэтому такие изображения охотно использовали в оформлении синагог, а позже и надмогилий. Обычно, когда на надмогильи лев, это говорит о том, что здесь похоронен человек с именем, схожим с еврейскими вариантами названия льва – Лейба или Арье, а иногда Иегуда. При этом, естественно, присутствуют позитивные коннотации этого животного – отвага, сила, которые ассоциируются с покойным.

Ракицкий: Значит, символ просто соответствует имени, созвучен с ним. А иные примеры соответствия символов и имён можно увидеть на мацевах?

Грунтов: Да, и довольно много. На тех же фотографиях с брестского кладбища мы можем рассмотреть надмогилье с оленями. Олень соответствовал имени Гирш, иначе Цви, частому среди евреев. Если на надмогильи птушка – это соответствовало захоронению женщины, при этом могло быть связано с ее именем – Фейга, а если в птице мы узнаём голубя, то ему соответствовало имя Иона. Другой женский гендерный атрибут – семисвечник. Это связано с традицией, по которой хозяйка зажигает свечи на заходе солнца в пятницу, когда готовятся встречать шабат. Поэтому встречаются комбинированные варианты, где наряду с семисвечником – изображение птицы.

Дуниловичи, надмогилье со львами и семисвечником

Ракицкий: Такое символическое воплощение получали только имена, или же и фамилии, принадлежность к роду?

Грунтов: Развёрнутой геральдической системы, схожей с той, что присутствует на многих христианских памятниках, конечно, не существовало, ведь институт дворянства для евреев был закрыт. Но это не отменяет сложной социальной иерархии внутри еврейской общины, в т. ч. социальных статусов, получаемых по рождению. К числу последних относилось, например, сословье коэнов (коганов), которые вели свою генеалогию от Авраама (правильно «Аарона» – ред. belisrael.info) и были священниками. Они имели высокий социальный статус, а на их надмогильях можно увидеть изображения двух рук с по-особому сложенными пальцами (по два). Это не что иное, как знак ритуального благословения. Иную такую группу составляют левиты – потомки роду Леви. Традиционно они помогают в богослужениях и, в частности, подносят коэну кувшин с водой для ритуального омовения рук. Поэтому на их надмогильях можно увидеть изображение того самого кувшина.

Ракицкий: Можно ли сказать, что решение, какой символ использовать на надмогильи, было жёстко предопределено? Были ли варианты выбора?

Грунтов: Ну, если звали покойного Лейба, а фамилия, например, была Каганович, что показывает на связь с родом коэнов, то могли не льва, а руки поместить на мацеве. А левитам соответствовал не только кувшин, но и, реже, изображения музыкальных инструментов. Они, в свою очередь – особенно скрипка – могли обозначать просто могилу клезмера, еврейского музыканта.

Шерешёво (Пружанский р-н), еврейское кладбище

Ракицкий: Значит, в Беларуси на мацевах можно и скрипку увидеть?

Грунтов: Мне лично пока не посчастливилось. Но думаю, что они встречались. В Каменецком районе мне удалось записать фольклорный сюжет как раз о таком камне. Один местный мужик взялся строить себе хату и притянул большой камень, чтобы подложить под угол в фундаменте. На том камне было изображение скрипки, и все стали его отговаривать – мол, ничего хорошего из этого не выйдет. Мужик оказался упрямый, камень тот использовал, над ним построил дом. И вот в первый же день, как они заселились с семьёй и легли спать, услышали, как что-то тихо пиликает и плачет. Стали искать, откуда звук, ничего не нашли, а плач прекратился только под утро. Так повторялось каждую ночь, и никакие средства не помогали, ни молитвы, ни святая вода. В результате хозяин вынужден был развалить угол, вытянуть тот камень и вывезти на старое место, а под угол положить другой. Информант, от которого была сделана запись, еврейское происхождение камня никак не подчёркивает, но с учётом того, что изображение скрипки на христианских надгробьях не практикуется, полагаю, речь тут идёт именно о мацеве.

Ракицкий: А всё-таки есть ли в еврейской символике нечто объединяющее её с христианской – то, что мы можем понять без дополнительного углубления в лабиринты незнакомой традиции?

Грунтов: Думаю, что такие понятные изображения следует искать среди символов смерти и утраты. Они менее связаны с религиозной традицией и больше интуитивно понятны любому человеку. На мацевах встречается символ сломанной ветви или сломанной кроны дерева. Глядя на неё, мы понимаем, что перед нами образ утраты, трагедии завершения жизни, а в случае с ветвью – смерти близкого в семье. Такой же символ хорошо известен на православных и католических кладбищах – это надмогилье в форме комля дерева с обсечёнными суками. Интересно, что эта форма надмогилья, развившаяся на христианских кладбищах, стала популярной и у евреев. Её используют с начала ХХ века, при этом с каждым десятилетием она усложняется. На памятниках 1950-1960-х годов – это уже система сплетённых стволов.

Осиповичи, надмогилье на еврейском кладбище, 1965 г.

Ракицкий: Имеют ли какую-то символику эти обсечённые ветви, не спрятано ли в них какое-то послание?

Грунтов: Это довольно популярная теория – о том, что количество суков на таком памятнике означает количество прожитых лет. Но я не раз проверял эти соответствия на кладбищах и прямой зависимости не выявил. Думаю, что в отношении памятников – во всяком случае, до XIX – начала ХХ века – эта теория не работает. В то же время на изображения с классических мацев символика сломанного дерева дополнялась плодами на нём. Считалось, что количество плодов соответствует количеству детей, оставшихся сиротами. Кстати, «сломанность» – вообще общий код для языка символов и на христианских, и на еврейских надмогильях. На мацевах встречаются ещё сломанные свечи – обычно над захоронениями женщин, и перекошенные, сломанные двери – если умирал хозяин дома. На христианских кладбищах мы встречаем сломанные колонны. Сломанный меч означал смерть последнего мужчины рода.

Ракицкий: Оказывается, объединяет нас не так и мало. Да и в советский период памятники у всех стали в основном одинаковые. Сергей, а есть ли на еврейских надмогильях такой же общий и обязательный символ, как крест на христианских? Можно ли таким символом назвать, к примеру, звезду Давида?

Грунтов: Звезда Давида – возможно, первое, что приходит в голову, когда мы говорим о символике еврейской культуры. Но на мацевах она появляется довольно поздно, где-то в конце ХIХ века. И связано это с развитием сионистского движения и становлением евреев как политической нации. К тому же, даже появившись, она используется не так часто. Возьмём для примера еврейское кладбище в Лепеле, материалы инвентаризации которого увидели свет два года назад. Из 403 надмогилий с конца ХVIII до начала XXI века звезда Давида используется только на четырнадцати, причем самое раннее из них датировано 1901 годом. В этом смысле наиболее характерной меткой большинства мацев нужно признать две буквы еврейского алфавита, «пэ» и «нун» (נ פ). Это первые буквы от слов «здесь покоится».

Друя, раскрашенное захоронение

Ракицкий: Это аналогично католическим Ś. P. – «святой памяти»?

Грунтов: Да, это начальная формула, обязательная для стандартной эпитафии. Она развилась на протяжении веков. На старых православных надмогильях мы встречаем такие же буквы «З. П.» – «здесь покоится», или в регионах с большим количеством католиков заимствованное «С. П.» – «святой памяти». Характерно то, что у всех трёх конфессий эти буквы начинают осознаваться как символ, нередко отделённый пространственно от основного текста эпитафии. Нередко мы видим вокруг них орнамент или декоративную рамку.

Ракицкий: Сергей, коль уж мы затронули символику букв, расскажите хотя бы кратко, что обычно написано на мацевах? Ведь если понять изображения на памятниках нам теперь станет проще, то надписи по-еврейски так и останутся загадкой.

Грунтов: Еврейская эпитафия, во всяком случае в Беларуси, – это довольно стандартизированный текст. От мацевы к мацеве повторяются одни и те же выражения, отклонения встречаются сравнительно редко. Сначала идёт названная уже формула из двух букв, иногда она меняется на «здесь могила». Далее – стандартная характеристика покойного. Например, для женщин – «женщина скромная, госпожа» и далее даётся имя, к которому прибавляют «дочь такого-то». Далее даётся дата смерти по еврейскому летоисчислению. Наконец, всё завершается обязательной фразой «Пусть будет душа его (её) завязана в узел жизни» (фраза обычно пишется не словами, а первыми буквами слов. – belisrael.info). Естественно, встречаются и более развёрнутые варианты, например, на могилах раввинов, где шире перечисляются заслуги.

Раков, еврейское кладбище

Ракицкий: Сергей, если бы у Вас спросили, где в Беларуси своими глазами увидеть всё то, о чём Вы рассказали, что бы Вы ответили? Куда лучше отправиться в Беларуси, чтобы увидеть настоящее еврейское кладбище?

Грунтов: Из всех наших еврейских кладбищ я в первую очередь вспомнил бы киркут в Друе. Дорога туда не близкая, но тот, кто её преодолеет, будет щедро вознаграждён богатством исторической архитектуры и красотой природы того региона, а также уникальным еврейским кладбищем. Там ещё остались цветные мацевы: когда-то их раскрашивали, а не так давно реставрировали. Кладбище это очень живописное, а на надмогильях много разных символов которые позволят попрактиковаться в полученных знаниях. Не надо забывать и о тех еврейских кладбищах, которые есть у нас почти в каждом городе и местечке. Хотя иногда это просто поле маленьких камней, на которых видны только буквы эпитафий, но и здесь можно встретить руки благословения или маленькую птицу. Рассматривая надмогилья на кладбищах, всегда можно сделать неожиданное открытие.

Друя, надмогилье со львами

Оригинал

В. Ракицкий – журналист, театральный и кинокритик, режиссёр и сценарист документального кино, переводчик. Кандидат искусствоведения. Член Союза белорусских писателей и Белорусской ассоциации журналистов. Автор «Радыё Свабода» с 1997 г.

С. Грунтов – этнолог, кандидат исторических наук (2011; тема диссертации – «Семантика мемориальных памятников белорусов конца XVIII – начала XXI века»), путешественник, пишет прозу и стихи. Научный сотрудник отдела народоведения Центра исследований белорусской культуры, языка и литературы Национальной академии наук Беларуси.

Перевод с белорусского выполнил В. Р. специально для belisrael.info. Перепечатка перевода иными ресурсами без разрешения редактора народного израильско-белорусского сайта категорически не приветствуется. 

Опубликовано 24.03.2017  22:37

Макарычевы о Владимире Либерзоне

24.03.2017 00:01:00

Шахматный небожитель

Гроссмейстеру Владимиру Либерзону 23 марта исполнилось бы 80 лет

шахматы, юбилей, владимир либезон

Шахматы для Владимира Либерзона были любимым делом, но не основной профессией. Фото Национального архива Нидерландов

На этой неделе насыщенный календарь отечественных и международных шахматных соревнований взял своеобразный тайм-аут, предоставив нам возможность бросить взгляд в прошлое и отдать долг памяти человеку, которому вчера, 23 марта, исполнилось бы 80 лет.С Владимиром Либерзоном нам довелось познакомиться в конце 1960-х  на учебно-тренировочном сборе школьной команды Москвы, которой предстояло выступить на одном из самых важных и престижных соревнований тогдашнего шахматного календаря – Спартакиаде народов СССР. Можем похвастаться, что всегда выступали на этих соревнованиях достаточно успешно и трижды становились чемпионами страны. Не было ничего необычного и в визитах на наши сборы «высоких гостей». Однако гроссмейстер Либерзон, приехавший к нам, чтобы проконсультировать и напутствовать «молодую поросль», чем-то незримо выбивался из привычного ряда.Чтобы понять и почувствовать всю экзотичность описываемых событий, необходимо вспомнить, как воспринимались в СССР гроссмейстеры, каким представлялся тогда стереотипный образ этих шахматных небожителей, счет которым шел если и не на единицы, то максимум на десятки. Пожалуй, наиболее близким аналогом гроссмейстера был в те годы в глазах общественности академик – действительный член АН СССР, которого, как и гроссмейстера, отличали высочайшая интеллектуальность, не обязательная, но весьма вероятная очкастость, глубочайшая погруженность в проблематику своей загадочной деятельности и, как следствие, «оторванность от народа» – то есть от сует повседневной жизни. Этих людей очень уважали, они представлялись неким штучным товаром, что подтверждалось и высочайшим статусом шахмат в Советском Союзе, и общей численностью как отечественного, так и международного гроссмейстерского поголовья. В качестве иллюстрации сообщим, что полученное в 1977 году одним из авторов этой заметки удостоверение «Гроссмейстер СССР» имело порядковый номер 44. Что же говорить о человеке, ставшем гроссмейстером 12 годами ранее – в тогда еще весьма близком 1965-м?

Впрочем, внешний вид Владимира Либерзона, точнее его вид издалека,  нисколько не противоречил  условному стандартному гроссмейстерскому облику. Ведь, сидя за доской, он в полной мере проявлял характерную для истинного интеллектуала вдумчивость, подкрепленную интеллигентными очками. Поэтому, наблюдая за игрой тогда еще довольно молодого московского гроссмейстера из зала, мы даже в принципе не могли предположить, насколько эта видимость окажется обманчивой. Кто бы мог подумать, что, только-только появившись на школьном тренировочном сборе, 30-летний гроссмейстер сразу же изъявит желание поиграть с молодежью в футбол и тут же предстанет перед коллективом в форме, состоявшей из видавших виды спортивных трусов и футболки ядовито-оранжевого цвета? Но еще более поразительным оказалось сочетание отнюдь не филигранной футбольной техники шахматного маэстро с его великолепной общефизической подготовкой, позволявшей обладателю худощавого мускулистого тела азартно носиться по площадке и вступать в борьбу едва ли не на каждом участке импровизированного футбольного поля. Было очевидно, что гроссмейстер полностью отдается игре, а это, при всех достоинствах столь искреннего отношения к процессу, создавало реальную опасность получения юными шахматистами не слишком характерных для своего вида спорта травм. Именно поэтому в последующие дни гроссмейстер (по просьбе тренеров команды) в футбол с нами уже не играл.

Творческая индивидуальность Владимира Либерзона сразу же ярко проявила себя и на шахматных занятиях. В отличие от его коллег-гроссмейстеров, с которыми нам доводилось общаться прежде, он не только не держал подопечных на дистанции, играя органичную в подобной ситуации роль непревзойденного знатока и шахматного мэтра, а, напротив, эту дистанцию демонстративно обнулял. Гроссмейстер нисколько не скрывал и не стеснялся того, что очень многое в шахматах является не только для нас, но и для него терра инкогнита, словно бы призывая нас не робеть, не сотворять себе кумира и не слишком доверяться мнению авторитетов.

Вспоминая обо всем этом, невольно задумываешься, в какой степени ментальность Владимира Либерзона была связана с тем, что его лишь отчасти можно было считать шахматным профессионалом. Ведь значительную часть времени он работал по своей инженерной специальности, оставаясь без каких-либо оговорок представителем уже канувшей в Лету советской научно-технической интеллигенции, привыкшей в случае чего не брать дурного в голову и решать, что называется, на коленке действительно серьезные технические проблемы. И хотя тогда – почти полвека назад – «мужицкий» подход Либерзона вряд ли реально помог нашей команде при подготовке к конкретному соревнованию, но он, безусловно, оставил глубокий след в наших душах.

В следующий раз одному из нас довелось встретиться с этим необычным человеком более чем через 10 лет – на рождественском турнире 1979/80 года в Гастингсе. Он уже сменил к тому времени гражданство, первым из гроссмейстеров официально уехав в 1973 году в Израиль. В принципиально ином качестве, чем раньше, выступал и его собеседник, прибывший в Англию сразу по завершении Высшей лиги чемпионата Союза. Так сложилось, что вечерами после туров мы подолгу гуляли по набережным и улочкам знаменитого города, Владимир рассказывал о своем житье-бытье на исторической родине, о триумфальном выступлении в 1975 году на выигранном им турнире в калифорнийском Лон Пайне, вспоминая попутно и о тогдашних трудностях израильтян при оформлении американских виз, и о главной своей проблеме, связанной с тем, что надолго отвлекаться от своей основной научно-технической работы гроссмейстеру в Израиле практически невозможно. Ведь по чисто материальным причинам он не мог считать шахматы своим основным занятием, профессией. Эти разговоры выливались в долгие монологи Владимира, которые при всей специфичности некоторых его оценок всегда подкупали прямотой, абсолютной интеллектуальной честностью и невероятной, поистине обезоруживающей искренностью.

В последний раз нам довелось увидеть Владимира Либерзона в конце ноября 1989 года, в день отъезда сборной СССР из Хайфы с чемпионата Европы, который, кстати, наша команда выиграла с огромным трудом. Во время завтрака, тыча своим назидательным перстом в направлении украшавших шведский стол многочисленных яств, хозяин поля решительно напутствовал нас: «Ребята, жрите, жрите еврейскую еду! Где еще… и когда… предложат вам столько кошерного?!»

Оригинал

***

Отдельные комменты в фейсбуке в группе Еврейская шахматная энциклопедия к посту о В. Либерзоне 23 марта 2017 в 08:40

Alexei Shirov Da, pobeda nad Petrosianom ( v 15 hodov, esli ne oshibaius’) – svoego roda rekord, hotya, samo soboi, tam ne oboshlos’ bez grubogo proscheta ili dazhe mozhno skazat’, zevka. Tak i Anand odnazhdy v 6 hodov proigral. 🙂 23 марта в 12:17
Павел Сиротин Приезжал в Воронеж в свое время. Помню рассказывали что человек был достойный. 23 марта в 14:47
Vladimir Sheinkin Не знаю, работал ли он учителем, но он много лет работал в Электрической компании, в отделе изоляции котла и считался большим специалистом (я много лет играл с ним в команде предприятия). 23 марта в 19:01
Опубликовано 24.03.2017  13:48