Monthly Archives: September 2016

А. Кузняцоў пра падзеі ў Кіеве 1941 г.

З самога рова Бабін Яр у тыя дні ўратавалася жанчына, маці дваіх дзяцей, актрыса Кіеўскага тэатра лялек Дзіна Міронаўна Пронічава. Прыводжу яе расказ, запісаны асабіста мною з яе слоў, без ніякіх дадаткаў.

БАБІН ЯР

Яна хадзіла чытаць загад, хутка прачытала і пайшла: каля аркушыкаў з загадам увогуле ніхто доўга не затрымліваўся і размоў не ўсчынаў.

Увесь дзень і ўвесь вечар ішлі абмеркаванні і разважанні. У яе былі бацька і маці, драхлыя ўжо, маці перад прыходам немцаў выйшла з бальніцы пасля аперацыі, вось усе думалі: як жа ёй ехаць? Старыя былі ўпэўнены, што на Лук’янаўцы ўсіх пасадзяць у цягнік і павязуць на савецкую тэрыторыю.

Муж Дзіны быў рускі, прозвішча яе рускае, апрача таго, і знешнасць зусім не яўрэйская. Дзіна была хутчэй падобная на ўкраінку і ведала ўкраінскую мову. Спрачаліся, гадалі, думалі і пастанавілі, што старыя паедуць, а Дзіна іх праводзіць, пасадзіць у цягнік, сама ж застанецца з дзецьмі – і будзе што будзе.

Бацька быў шкляром, яны з маці жылі на Тургенеўскай, дом 27. Дзіна з дзецьмі – на Вароўскага, дом 41.

Яна пайшла дадому позна, спрабавала заснуць, але так і не спала ў тую ноч. Па двары ўсё бегалі, тупацелі: лавілі адну дзяўчыну з гэтага дома. Гэтая дзяўчына ратавалася на гарышчы, потым спрабавала спусціцца па пажарнай лесвіцы, мужчынскія галасы гукалі: «Вунь яна!»

Справа ў тым, што перад прыходам немцаў гэтая дзяўчына казала:

– Яны ні за што не ўвойдуць у Кіеў, а калі ўвойдуць, я аблію дом керасінам і падпалю.

Дык во цяпер жонка дворніка прыгадала гэта і, баючыся, каб насамрэч не падпаліла, данесла немцам, і акурат у тую ноч лавілі.

Ноч была мутарная, напружаная, жудкая. Дзіну ўсю трэсла. Яна так і не зразумела, схапілі тую дзяўчыну ці не.

Калі развіднела, яна ўмылася, прычасалася, узяла дакументы і пайшла да старых на Тургенеўскую – гэта побач. На вуліцах было нязвыкла шмат народу: усе кудысьці дзелавіта спяшаліся з рэчамі.

У бацькоў яна была а сёмай гадзіне раніцы. Увесь дом не спаў. Тыя, хто з’язджаў, развітваліся з суседзямі, абяцалі ім пісаць, даручалі ім кватэры, рэчы, ключы.

Старыя многа несці не маглі, каштоўнасцей у іх не было, проста ўзялі неабходнае і харчы. Дзіна надзела на спіну рукзак, і а восьмай гадзіне раніцы яны выйшлі.

І па Тургенеўскай ішло многа людзей, але на вуліцы Арцёма ўжо было поўнае стоўпатварэнне. Людзі з клункамі, з вазкамі, розныя двухколкі, падводы, зрэдку нават грузавікі – усё гэта стаяла, потым патрохі рушыла, зноў стаяла.

Была моцная гамана, гул натоўпу, і было падобна на дэманстрацыю, калі вуліцы гэтак жа затлумлены, але не было сцягоў, аркестраў і ўрачыстасці.

Дзіўна з гэтымі грузавікамі: адкуль іх здабывалі? Здаралася, што цэлы дом скідваўся і наймаў пад рэчы транспарт, і тады ўжо ўсе яны трымаліся па баках сваёй падводы або грузавіка. Сярод клункаў і чамаданаў ляжалі хворыя, гронкамі віселі дзеткі. Немаўлят часам везлі па двое, па трое ў адным вазку.

Вельмі многа было тых, хто праводзіў: суседзі, сябры, сваякі, украінцы і рускія, дапамагалі несці рэчы, вялі хворых, а то і неслі іх на гершках. Усё гэтае шэсце рухалася надта марудна, а вуліца Арцёма вельмі доўгая. У адной брамы стаялі нямецкія салдаты, глядзелі, асабліва на дзяўчат. Напэўна, Дзіна ім спадабалася, яны пачалі клікаць яе ў двор, паказваючы, што, маўляў, трэба вымыць падлогу:

– Ком вашэн!

Яна адмахнулася. Вельмі, вельмі доўга, да ачмурэння доўга рухалася гэтае гулкае шэсце, гэтая «дэманстрацыя» з цісканінай, размовамі і дзіцячым лямантам. Дзіна была ў футровай шубцы, ёй стала горача.

Толькі недзе пасля абеду дайшлі да кладоў. Яна памятае, што праваруч быў доўгі цагляны мур яўрэйскіх могілак з брамай.

Тут папярок вуліцы была драцяная загарода, стаялі процітанкавыя «вожыкі» – з праходам пасярэдзіне, і стаялі ланцугі немцаў з бляхамі на грудзях, а таксама ўкраінскія паліцаі ў чорнай форме з шэрымі абшлагамі.

Цыбаты дзейны дзядзька ва ўкраінскай вышыванцы, з вусамі, што віселі па-казацку, вельмі прыкметны, распараджаўся на ўваходзе. Натоўп валіў у праход паўз яго, але назад ніхто не выходзіў, толькі зрэдчасу з крыкамі праязджалі паражняком вазакі: яны ўжо недзе там згрузілі рэчы і цяпер перлі супраць натоўпу, гарлалі, махалі пугамі, гэта стварала штурханіну і выклікала сваркі.

Усё было вельмі няясна. Дзіна пасадзіла старых ля брамы могілак, а сама пайшла паглядзець, што робіцца ўперадзе.

Як і многія іншыя, яна дагэтуль думала, што там стаіць цягнік. Чулася нейкая блізкая страляніна, у небе нізка кружляў самалёт, і агулам вакол панаваў трывожна-панічны настрой.

У натоўпе абрыўкі размоў:

– Гэта вайна, вайна! Нас вывозяць далей, дзе больш спакойна.

– А чаму толькі яўрэяў?

Нейкая бабуля вельмі аўтарытэтным голасам разважала:

– Ну, таму, што яны – роднасная немцам нацыя, іх пастанавілі вывезці ў першую чаргу.

Дзіна з цяжкасцю праціскалася скрозь натоўп і ўсё больш турбавалася. Тут яна ўбачыла, што ўперадзе ўсе раскладваюць рэчы. Розныя насільныя рэчы, клункі і чамаданы – у купу налева, усе харчы – направа.

А немцы накіроўваюць усіх далей па частках: адправяць групу, чакаюць, потым праз нейкі інтэрвал зноў прапускаюць, лічаць, лічаць… стоп. Як, бывае, у краму па паркаль чаргу прапускаюць дзясяткамі.

Ізноў размовы ў тлуме:

– Ага, рэчы ідуць, вядома, багажом: там разбярэмся на месцы.

– Якое там разбярэмся, такая безліч рэчаў, іх проста пароўну падзеляць, вось вам і не будзе багатых і бедных.

Дзіне стала жудка. Нічога падобнага на чыгуначны вакзал. Яна яшчэ не ведала, што гэта, але ўсёй душой адчула, што гэта не вываз. Што заўгодна, але не вываз.

Асабліва дзіўныя былі гэтыя блізкія кулямётныя чэргі. Яна ўсё яшчэ не магла і падумаць, што гэта расстрэл. Па-першае, такія вялізныя масы людзей! Так не бывае. І потым – навошта?!

* * *

Можна ўпэўнена дапусціць, што большасць адчувала тое самае, што і Дзіна, адчувала нядобрае, але працягвала чапляцца за «нас вывозяць» вось яшчэ з якіх прычын.

Калі выйшаў загад, дзевяць яўрэяў з дзесяці і почуту не мелі пра нейкія фашысцкія зверствы над яўрэямі. Да самай вайны савецкія газеты толькі расхвальвалі ды ўзвялічвалі Гітлера – найлепшага сябра Савецкага Саюза – і нічога не паведамлялі пра становішча яўрэяў у Германіі ды Польшчы. Сярод кіеўскіх яўрэяў можна было знайсці нават няўрымслівых прыхільнікаў Гітлера як таленавітага дзяржаўнага дзеяча.

З другога боку, старыя распавядалі, як немцы былі на Украіне ў 1918 годзе, і ў той час яны яўрэяў не чапалі, наадварот, вельмі няблага да іх ставіліся, таму што – падобная мова, і ўсё такое…

Старыя казалі:

– Немцы ёсць розныя, але збольшага гэта культурныя і прыстойныя людзі, гэта вам не дзікая Расія, гэта Еўропа – і еўрапейская прыстойнасць.

Або такі – зусім ужо свежы – факт. На два дні раней нейкія людзі на вуліцы Вароўскага захапілі кватэру эвакуяванай яўрэйскай сям’і. Родзічы, якія засталіся ў доме, пайшлі ў штаб бліжэйшай нямецкай часткі і паскардзіліся. Адразу ж з’явіўся афіцэр, строга загадаў вызваліць кватэру і спагадна пакланіўся яўрэям: «Калі ласка, усё ў парадку». Гэта было літаральна пазаўчора, і ўсе гэта бачылі, і пра гэта адразу разнесліся чуткі. А немцы ж вельмі паслядоўныя і лагічныя, ужо чым-чым, а паслядоўнасцю яны заўсёды вылучаліся.

Але ж калі гэта не вываз, то што тут дзеецца?

* * *

Дзіна кажа, што ў той момант яна адчувала толькі нейкі жывёльны жах і чмур – стан, які няма з чым параўнаць.

З людзей здымалі цёплыя рэчы. Салдат падышоў да Дзіны, хутка, лоўка і без слоў зняў з яе шубку. Тут яна кінулася назад. Адшукала старых ля брамы, распавяла, што бачыла.

Бацька сказаў:

– Дачурка, ты нам ужо не патрэбная. Сыходзь.

Яна пайшла да загароды. Тут даволі шмат людзей дабіваліся, каб іх выпусцілі назад. Натоўп валам валіў насустрач. Вусач у вышыванцы ўсё гэтак жа крычаў, распараджаўся. Усе называлі яго «пан Шаўчэнка». Можа, гэта было яго сапраўднае прозвішча, можа, нехта празваў яго так за вусы, але гучала гэта даволі дзіка, як «пан Пушкін», «пан Дастаеўскі». Дзіна праштурхалася да яго і пачала тлумачыць, што вось праважала, што ў яе засталіся ў горадзе дзеці, яна просіць, каб яе выпусцілі.

Ён патрабаваў пашпарт. Яна дастала. Ён паглядзеў графу «нацыянальнасць» і гукнуў:

– Э, жыдоўка! Назад!

Тут Дзіна канчаткова ўцяміла: гэта расстрэльваюць.

Сутаргава яна стала рваць пашпарт на шматкі. Яна кідала іх пад ногі, налева, направа. Пайшла зноў да старых, але нічога ім не сказала, каб не хваляваць заўчасна.

Хаця яна была ўжо без шубкі, ёй стала задушна. Вакол было многа народу, шчыльны натоўп, выпарэнні; лямантуюць згубленыя дзеці; некаторыя, седзячы на клунках, абедаюць. Яна яшчэ падумала: «Як яны могуць есці? Няўжо дагэтуль не цямяць?»

Тут пачалі камандаваць, крычаць, узнялі ўсіх, хто сядзеў, пасунулі далей, і заднія напіралі – атрымалася нейкая неймаверная чарга. Сюды кладуць адны рэчы, туды – іншыя рэчы, штурхаюцца, выстройваюцца. У гэтым хаосе Дзіна згубіла сваіх старых, выглядзела, убачыла, што іх адпраўляюць у групе далей, а перад Дзінай чарга спынілася.

Стаялі. Чакалі. Яна выцягвала шыю, каб зразумець, куды павялі бацьку і маці. Раптам падышоў бамбіза-немец і прапанаваў:

– Ідзі са мной спаць, а я цябе выпушчу.

Яна паглядзела на яго як на вар’ята, ён адышоў. У рэшце рэшт, пачалі прапускаць яе групу.

Гамана сціхла, усе змоўклі, быццам здранцвелі, і даволі доўга моўчкі ішлі, а па баках стаялі шарэнгамі фашысты. Уперадзе паказаліся ланцугі салдат з сабакамі на павадках. Ззаду сябе Дзіна пачула:

– Дзеці мае, памажыце прайсці, я сляпы.

Яна абхапіла старога за пояс і пайшла разам з ім.

– Дзядуля, куды нас вядуць? – спытала яна.

– Дзетка, – сказаў ён, – мы ідзем аддаць Богу апошні доўг.

У гэты момант яны ўступілі ў доўгі праход паміж двума шарэнгамі салдат і сабак. Гэты калідор быў вузкі, мо паўтара метра. Салдаты стаялі поплеч, у іх былі закасаныя рукавы, і ўсе мелі гумовыя дубінкі або вялікія палкі.

І на людзей, што праходзілі, пасыпаліся ўдары.

Схавацца або ўхіліцца было немагчыма. Самыя жорсткія ўдары, якія адразу разбівалі да крыві, сыпаліся на галовы, спіны і плечы злева і справа. Салдаты крычалі «Шнэль! Шнэль!» і вясёла рагаталі, быццам забаўляліся атракцыёнам. Яны схітраліся як-небудзь мацней ударыць у прыступныя месцы – пад рабрыны, у жывот, у пахвіну…

Усе закрычалі, жанчыны завішчалі. Быццам кадр у кіно, перад Дзінай прамільгнула: знаёмы хлопец з яе вуліцы, вельмі інтэлігентны, добра апрануты, рыдае.

Яна ўбачыла, што людзі падаюць. На іх адразу спускалі сабак. Чалавек з крыкам уздымаўся, але некаторыя заставаліся на зямлі, а ззаду напіралі, і натоўп крочыў прама па целах, растоптваючы іх.

У Дзіны ў галаве ад усяго гэтага зрабіўся нейкі змрок. Яна выпрасталася, высока ўзняла голаў і рушыла, як драўляная, не згінаючыся. Яе здаецца, скалечылі, але яна слаба адчувала і кеміла, у яе грукала толькі адно: «Не ўпасці, не ўпасці».

* * *

Амаль звар’яцелыя людзі вывальваліся на прастору, ачэпленую войскамі, – гэткую плошчу, парослую травой. Уся трава была засыпана бялізнай, абуткам, адзеннем.

Украінскія паліцаі, зважаючы на акцэнт – не мясцовыя, а яўна з захаду Украіны, груба хапалі людзей, лупілі, гукалі:

– Раздзявацца! Швыдка! Быстра! Шнэль!

Хто марудзіў, з таго здзіралі адзенне сілком, білі нагамі, кастэтамі, дубінкамі, ап’янёныя злосцю, у нейкім садысцкім шале.

Ясна, гэта рабілася для таго, каб натоўп не мог спахапіцца. Многія людзі былі ўсе ў крыві.

З боку групы голых людзей, якіх кудысьці ўводзілі, Дзіна пачула, як маці крычыць ёй, махае рукой:

– Дачурка, ты не падобная! Ратуйся!

Іх пагналі. Дзіна рашуча падышла да паліцая і спыталася, дзе камендант. Сказала, што яна з тых, хто праважаў, трапіла выпадкова.

Ён патрабаваў дакументы. Яна пачала даставаць з сумачкі, але ён сам узяў сумачку, перагледзеў яе ўсю. Там былі грошы, працоўная кніжка, прафсаюзны білет, дзе нацыянальнасць не пазначаецца. Прозвішча «Пронічава» паліцая пераконвала. Сумачку ён не вярнуў, але паказаў на пагорак, дзе сядзела купка людзей:

– Сядай тут. Жыдоў перастраляем – тады выпусцім.

Дзіна падышла да пагорка і села. Усе тут маўчалі, ашалелыя. Яна баялася падняць твар: а раптам хто-небудзь яе тут пазнае, выпадкова зусім, і закрычыць: «Яна – жыдоўка!» Каб уратавацца, гэтыя людзі ні перад чым не спыняцца. Таму яна старалася ні на кога не глядзець, і на яе не глядзелі. Толькі бабуля, што сядзела побач у пушыстай вязанай хусце, ціха паскардзілася Дзіне, што праводзіла нявестку і вось, трапіла… А сама яна ўкраінка, ніякая не яўрэйка, і хто б мог падумаць, што выйдзе такое з гэтым праважаннем.

Тут усе былі тыя, хто праважаў.

Так яны сядзелі, і проста перад імі, як на сцэне, адбываўся гэты кашмар: з калідора, партыя за партыяй, з віскам вывальваліся збітыя людзі, іх прымалі паліцаі, лупцавалі, распраналі – і так без канца.

Дзіна запэўнівае, што некаторыя істэрычна рагаталі, што яна на свае вочы бачыла, як некалькі чалавек за той час, што распраналіся ды ішлі на расстрэл, рабіліся сівымі.

Голых людзей строілі невялікімі ланцужкамі і вялі ў проразь, спехам пракапаную ў абрывістай пясчанай сцяне. Што за ёй – не было відаць, але адтуль неслася страляніна, і вярталіся адтуль толькі немцы і паліцаі, за новымі ланцужкамі.

Мацяркі асабліва кешкаліся над дзецьмі, таму час ад часу які-небудзь немец або паліцай, раззлаваўшыся, выхопліваў у маці дзіцё, падыходзіў да пясчанай сцяны і, размахнуўшыся, шпурляў яго цераз грэбень, як палена.

Дзіну быццам бы абручамі абкруціла, яна доўга-доўга сядзела, уцягнуўшы галаву ў плечы, баючыся зірнуць на суседзяў, таму што іх усё большала. Яна ўжо не ўспрымала ні крыкаў, ні страляніны.

Пачало змяркацца.

Знянацку пад’ехаў адкрыты аўтамабіль, і ў ім – высокі, гонкі, вельмі элегантны афіцэр са стэкам у руцэ. Было падобна, што ён тут галоўны. Побач з ім быў рускі перакладчык.

– Хто такія? – спытаў афіцэр праз перакладчыка ў паліцая, паказваючы на пагорак, дзе сядзела ўжо чалавек пяцьдзясят.

– Цэ нашы люды, – адказаў паліцай. – Нэ зналы, трэба іх выпусціць.

Афіцэр як закрычыць:

– Неадкладна расстраляць! Калі хоць адзін адсюль выйдзе і раскажа ў горадзе, заўтра ніводзін жыд не прыйдзе.

Перакладчык добрасумленна пераклаў гэта паліцаю, а людзі на пагорку сядзелі і слухалі.

– А ну, пішлы! Хадзімо! Паднімайсь! – закрычалі паліцаі.

Людзі, як п’яныя, падняліся. Час быў ужо позні, можа, таму гэтую партыю не сталі распранаць, а так і павялі адзетымі ў проразь.

* * *

Дзіна ішла прыкладна ў другім дзясятку. Мінулі калідор пракопа, і адкрыўся пясчаны кар’ер з амаль стромымі сценамі. Ужо стаяў паўзмрок. Дзіна кепска разгледзела гэты кар’ер. Усіх цугам, хутка, таропячы, паслалі ўлева – па вельмі вузкаму выступу.

Злева была сцяна, справа яма, а выступ, відавочна, быў выразаны адмыслова для расстрэлу, і быў ён такі вузкі, што, ідучы па ім, людзі інстынктыўна прыціскаліся да пясчанай сценцы, каб не зваліцца.

Дзіна зірнула ўніз, і ў яе закруцілася галава – так ёй падалося высока. Унізе было мора скрываўленых цел. На процілеглым баку кар’ера яна паспела разгледзець усталяваныя ручныя кулямёты, і там было некалькі нямецкіх салдат. Яны палілі вогнішча, на якім варылі, падобна, каву.

Калі ўвесь ланцужок людзей загналі на выступ, адзін з немцаў аддзяліўся ад вогнішча, узяўся за кулямёт і пачаў страляць.

Дзіна не так убачыла, як адчула, што з выступа паваліліся целы, што траса куль набліжаецца да яе. У яе мільганула: «Зараз я… Зараз!» Не чакаючы, яна кінулася ўніз, сцяўшы кулакі.

Ёй падалося, што яна ляцела цэлую вечнасць, верагодна, сапраўды было высока. Пры падзенні яна не адчула ні ўдару, ні болю. Спачатку на яе пырснула цёплая кроў, і кроў пацякла па твары, як быццам яна ўпала ў ванну з крывёю. Яна ляжала, раскінуўшы рукі, заплюшчыўшы вочы.

Чула нейкія вантробныя гукі, стогны, іканне, лямант вакол і пад сабою: было многа недабітых. Уся гэтая маса цел ледзь прыкметна варушылася, асядаючы. Яна ўшчыльнялася ад руху заваленых жывых.

Салдаты ўвайшлі на выступ і пачалі падсвечваць уніз ліхтарыкамі, страляючы з пісталетаў у тых, хто здаваўся ім жывым. Але недалёка ад Дзіны нехта па-ранейшаму моцна стагнаў.

Яна пачула, як ходзяць побач, ужо па трупах. Гэта немцы спусціліся, нагіналіся, нешта здымалі з забітых, час ад часу страляючы ў тых, хто варушыўся.

Тутсама хадзіў і паліцай, які глядзеў яе дакументы і забраў сумачку: яна пазнала яго па голасе.

Адзін эсэсавец наткнуўся на Дзіну, і яна здалася яму падазронай. Ён пасвяціў ліхтарыкам, прыўзняў яе і пачаў біць. Але яна вісела мехам і не выяўляла прыкмет жыцця. Ён тыцнуў яе ботам у грудзі, наступіў на правую руку так, што рука хруснула, але не стрэліў і пайшоў, балансуючы, па трупах далей.

Праз некалькі мінут яна пачула голас наверсе:

– Дземідзенка! Давай прыкідай!

Забомкалі рыдлёўкі, пачуліся глухія ўдары пяску па целах, усё бліжэй. У рэшце рэшт, кучы пяску пачалі падаць на Дзіну.

Яе завальвала, але яна не варушылася, пакуль не засыпала рот. Яна ляжала тварам уверх, удыхнула ў сябе пясок, падавілася і тут, амаль нічога не кемячы, забоўталася ў дзікім жаху, гатовая ўжо лепей быць расстралянай, чым закапанай жыўцом.

Левай, здаровай рукой яна стала зграбаць з сябе пясок, захлыналася, вось-вось магла закашляцца і з апошніх сіл душыла ў сабе гэты кашаль. Ёй палягчэла. Нарэшце яна выбралася з-пад зямлі.

Яны там, наверсе, гэтыя ўкраінскія паліцаі, відаць, замарыліся пасля цяжкога дня, капалі лена і толькі злёгку прысыпалі, потым папакідалі рыдлёўкі і сышлі. Вочы Дзіны былі поўныя пяску. Апраметная цемра, цяжкі мясны подых ад масы свежых трупаў.

Дзіна вызначыла найбліжэйшую пясчаную сцяну. Доўга, доўга, асцярожна падбіралася да яе, потым устала і пачала левай рукой рабіць ямкі. Так, прыціскаючыся да гэтай сцяны, яна рабіла ямкі, паднімаючыся цаля за цаляй, кожную хвілю рызыкуючы сарвацца.

Наверсе аказаўся куст, яна яго намацала, адчайна ўчапілася і, калі перавальвалася цераз край, пачула ціхі голас, ад якога ледзь не кінулася назад:

– Цёця! Не бойцеся, я таксама жывы.

Гэта быў хлопчык, у майцы і трусіках, ён вылез, як і яна. Хлопчык дрыжэў.

– Маўчы! – шыканула яна на яго. – Паўзі за мной.

І яны папаўзлі кудысьці, моўчкі, без адзінага гуку. Яны паўзлі надзвычай доўга, марудна, натыкаючыся на абрывы, збочваючы, і паўзлі, відаць, усю ноч, таму што пачало віднець. Тады яны знайшлі кусты і залезлі ў іх.

Яны былі на беразе вялікага рова. Недалёка ўбачылі немцаў, якія прыйшлі і сталі сартаваць рэчы, складваць іх. У іх там круціліся і сабакі на павадках. Часам па рэчы прыязджалi грузавікі, але часцей – проста конныя вазы.

Калі развіднела, яны ўбачылі старую, якая бегла. За ёй бег хлопчык гадоў шасці і крычаў: «Бабуля, я баюся!» Але старая ад яго адмахвалася. Іх дагналі два нямецкіх жаўнеры і застрэлілі: спачатку старую, потым дзіцёнка.

Потым па процілеглым баку рова чалавек сем немцаў прывялі дзвюх маладых жанчын. Яны спусціліся ніжэй у роў, выбралі роўнае месца і пачалі па чарзе гвалціць гэтых жанчын. Наталіўшыся, закалолі жанчын кінжаламі, так што тыя і не ўскрыквалі, – а трупы так пакінулі, голыя, з раскінутымі нагамі.

Немцы пастаянна праходзілі то ўнізе, то ўверсе, перамаўляліся. Увесь час стаяла страляніна недзе тут, побач. Столькі страляніны, што Дзіне пачало здавацца, што яна была заўжды і ўвогуле не спынялася, што яна і ўночы была.

Яны з хлопчыкам ляжалі, забываліся, прачыналіся. Хлопчык сказаў, што яго завуць Моця, што ў яго нікога не засталося, што ён упаў разам з бацькам, калі стралялі. Ён быў файненькі, з прыгожымі вачыма, якія глядзелі на Дзіну, як на ратавальніцу. Яна падумала, што, калі ўдасца выратавацца, то яна ўсынавіць яго.

К вечару ў яе пачаліся галюцынацыі: прыйшлі да яе бацька, маці, сястра. Яны былі ў даўгіх белых халатах, усе смяяліся і куляліся. Калі Дзіна апрытомнела, над ёй сядзеў Моця і жалобна казаў:

– Цёця, не памірайце, не пакідайце мяне.

Яна з вялікай цяжкасцю скеміла, дзе знаходзіцца. Паколькі зноў сцямнела, яны выбраліся з кустоў і папаўзлі далей. Удзень Дзіна намеціла шлях: па вялікім лузе да гаю, што віднеўся ў далечыні. Часам яна забывалася і ўздымала голаў, тады Моця чапляўся за яе, прыціскаў да зямлі.

Здаецца, яна траціла прытомнасць, таму што аднойчы звалілася ў роў. Яны не елі і не пілі больш за суткі, але пра гэта думка не прыходзіла. Гэта быў нейкі шок.

Так яна паўзлі яшчэ ноч, пакуль не пачало брацца на дзень. Уперадзе былі кусты, у якіх яны вырашылі схавацца, і Моця палез разведаць. Яны так рабілі шмат разоў, і калі б усё было нармальна, Моця павінен быў паварушыць кустом. Але ён пранізліва закрычаў:

– Цёця, не паўзіце, тут немцы!

І прагучалі стрэлы. Яго так на месцы і забілі. На яе шчасце, немцы не зразумелі, што крычаў Моця. Яна адпаўзла назад, апынулася сярод нейкага пяску. Зрабіла ямку, потым акуратна засыпала яе грудком, уяўляючы, што хавае Моцю, свайго спадарожніка, – і паплакала. Яна была ўжо як звар’яцелая.

* * *

Віднела, і Дзіна высветліла, што сядзіць, пагойдваючыся, прама на дарозе, што леваруч платы, правулак, сметніца. Яна кінулася паўзком на сметніцу, занурылася ў смецце, накідала на сябе розных ануч, каробак, надзела на галаву драны кошык – «вярэйку», каб пад ім дыхаць.

Ляжала так, затаіўшыся. Аднойчы міма прайшлі немцы, спыніліся, закурылі.

Проста перад сабой, на краю гарода, яна ўбачыла два зялёных памідоры. Каб дастаць іх, трэба было падпаўзці. Вось толькі тут ёй захацелася піць, і пачаліся пакуты.

Яна старалася думаць пра што заўгодна, заплюшчвала вочы, пераконвала сябе, загадвала не думаць, але яе, як магнітам, гарнула ў бок памідораў. Яна не вылезла і праляжала да цямна.

Толькі ў поўнай цемры выбралася, намацала памідоры, з’ела і зноў папаўзла на жываце. Яна ўжо столькі напоўзалася, што, здаецца, развучылася хадзіць на нагах.

* * *

Паўзла доўга, правалілася ў акоп з калючым дротам, забывалася. Бліжэй да ранку ўбачыла хату, за ёй свіран, і рашыла забрацца ў гэты свіран. Ён не быў закрыты, аднак, ледзь яна ўлезла, на двары дзяўкнуў сабака. Забрахалі суседнія сабакі. Ёй падалося, што брахалі сотні сабак – так не патрэбен ёй быў гэты шум.

Выйшла заспаная гаспадыня, закрычала:

– Ціха, Рабко!

Яна зазірнула ў свіран і ўбачыла Дзіну. Выгляд у гаспадыні быў пахмурны, і, калі яна пачала пытацца, хто такая Дзіна ды чаму тут, Дзіна раптам стала маніць, што ідзе з копкі акопаў, здалёк, заблукала, вырашыла ў свіране заначаваць. Спытала дарогу да каменданта горада.

– А дэ ж ты була?

– У Білый Цэрквы.

– У Білый Цэрквы? І оцэ тут – дарога з Білай Цэрквы? Ну, ну…

Выгляд у Дзіны быў, вядома, ахавы: уся ў засохлай крыві, брудзе і пяску, туфлі згубіла яшчэ ў кар’еры, панчохі парваліся.

На шум выйшлі суседкі, патрохі абкружылі Дзіну, разглядалі. Гаспадыня паклікала сына, хлапца гадоў шаснаццаці:

– Ванько, іды прывады німця, мы ій зараз пакажам дарогу.

Дзіна стаяла і разумела, што яна не зможа пабегчы – сіл няма, і потым гэтыя бабы залямантуюць, спусцяць сабак. Гаспадыню яны называлі Лізаветай.

Немцы, відаць, былі блізка, таму што Ванько амаль адразу прывёў афіцэра.

– Ось, пан, юда!

Афіцэр агледзеў Дзіну, кіўнуў:

– Ком.

І пайшоў па сцежцы ўперад. Дзіна за ім. Ён нічога не казаў, толькі пазіраў, ці ідзе яна. Яна склала рукі на грудзі, сцялася, ёй стала холадна, балела правая рука – яна была ў крыві, балелі ногі – яны былі разбітыя.

* * *

Увайшлі ў аднапавярховы цагляны дом, дзе дзясяткі два салдат снедалі, пілі каву з алюмініевых кубкаў. Дзіна хацела сесці ў куце на стул, але афіцэр зароў – тады яна села на падлогу.

Неўзабаве немцы пачалі браць вінтоўкі і разыходзіцца. Застаўся толькі адзін салдат – днявальны. Ён хадзіў, прыбіраў, паказаў Дзіне на крэсла: садзіся, маўляў, нічога.

Яна перасела на крэсла. Салдат паглядзеў у акно і даў Дзіне анучу, паказваючы, каб яна працерла шыбы. Акно было вялікае, ледзь не на ўсю сцяну, у частых пераплётах, як на верандзе. І тут праз акно Дзіна ўбачыла, што поўзала яна вакол ды побач з Ярам і трапіла зноў у тое ж месца, адкуль уцякла.

Салдат ціха загаманіў. Дзіна яго разумела, але ён думаў, што яна не разумее, і з усіх сіл стараўся патлумачыць:

– Ты зразумей хоць трохі. Начальства сышло. Я даю табе анучу, каб ты ўцякла. Ты працірай акно і думай, куды ўцячы. Ды зразумей жа, думкопф, дурная галава!

Ён гаварыў спачувальна. Дзіна падумала, што гэта не падобна на правакацыю. Але яна была ў такім стане, што не верыла ўжо нічому. Дзеля ўсяго дзеля круціла галавой, робячы выгляд, што не разумее.

Салдат з адчаем сунуў ёй венік і паслаў падмятаць суседні домік, дзе не было ўвогуле нікога. Дзіна замітусілася, гатовая ўцякаць, але пачуўся шум і лямант.

З’явіліся афіцэр з Ваньком, сынам Лізаветы, яны вялі дзвюх дзяўчат гадоў па пятнаццаці-шаснаццаць.

Дзяўчынкі крычалі, рыдалі, кідаліся на зямлю і спрабавалі цалаваць боты афіцэра, малілі прымусіць іх рабіць усё, што заўгодна, спаць з імі, толькі не расстрэльваць.

Яны былі ў аднолькавых чысценькіх цёмных сукенках, з касічкамі.

– Мы з дзятдома! – крычалі яны. – Мы не ведаем, хто мы па нацыянальнасці! Нас прынеслі немаўлятамі!

Афіцэр глядзеў, як яны качаюцца, і адсоўваў ногі. Мовіў дзяўчатам і Дзіне ісці за ім.

* * *

Выйшлі на тую плошчу, дзе распраналі. Там па-ранейшаму валяліся кучы адзення, чаравікоў. За рэчамі, у старонцы, сядзелі трыццаць ці сорак дзядуль, бабуль і хворых. Пэўна, гэта былі рэшткі, вылаўленыя па кватэрах.

Адна старая ляжала спаралюшавана, загорнутая ў коўдру.

Дзіну і дзяўчынак пасадзілі да іх. Дзяўчынкі ціха плакалі.

Яны сядзелі пад нейкім уступам, а па ўступе праходжваўся туды-сюды вартавы з аўтаматам. Дзіна спадылба сачыла за ім, як ён то аддаляецца, то набліжаецца. Ён заўважыў, занерваваўся і раптам закрычаў шалёна, па-нямецку:

– Што ты сочыш? Не глядзі на мяне! Я ні-чо-га не магу табе зрабіць. У мяне таксама дзеці ёсць!

Да яе падсела дзяўчына ў гімнасцёрцы і шынелi – убачыла, што Дзіна дрыжыць ад холада, і прыкрыла яе шынелем. Яны ціха разгаварыліся. Дзяўчыну звалі Любай, ёй было дзевятнаццаць гадоў, яна служыла медсястрой і трапіла ў абкружэнне.

Пад’ехаў грузавік з савецкімі ваеннапалоннымі, ва ўсіх былі лапаты. Старыя ў жаху захваляваліся: няўжо будуць закопваць жыўцом? Але адзін з палонных паглядзеў здаля, сказаў:

– Вам пашанцавала.

Усіх сталі паднімаць і заганяць у кузаў гэтага ж грузавіка. Двое салдат паднялі старую ў коўдры і, як бервяно, сунулі ў кузаў, там яе падхапілі на рукі.

Кузаў быў адкрыты, з высокімі бартамі. Адзін немец сеў у кабіну, другі ў кузаў, і чацвёра паліцаяў размясціліся па бартах.

Кудысьці павезлі.

Цяжка было ўгледзець у гэтым нейкую знакамітую нямецкую логіку або паслядоўнасць: адных распраналі, другіх не, адных дабівалі, другіх пакідалі марудна паміраць, тых везлі сюды, гэтых адсюль…

Грузавік прыехаў на вуліцу Мельнікава, дзе была вялікая аўтагаспадарка. На прасторны двор выходзіла многа варот гаражоў і майстэрань. Адкрылі адны вароты – аказалася, што там набіта людзей як селядцоў, яны крычалі, задыхаліся – так і вываліліся з варот. Сярод іншых вывалілася старая і адразу ж пачала мачыцца пад дзвярыма. Немец закрычаў і стрэліў ёй у галаву з пісталета.

Паралюшаваную старую ў коўдры вынялі з кузава і ўсунулі ў гараж проста па галовах. З цяжкасцю, пад крыкі і віск, немцы паднапружыліся і зачынілі гэтыя вароты, укаціўшы туды і труп забітай, і пачалі заклапочана гаварыць між сабою, што няма месцаў.

Гэта сюды загналі на ноч натоўп з вуліцы, і менавіта тут людзі сядзелі па некалькі сутак, чакаючы чаргі на расстрэл.

Дзіна разумела нямецкую мову, слухала і меркавала: што ж далей?

Машына стала заднім ходам выязджаць з двара. Немец з кузава саскочыў, засталіся чацвёра паліцаяў: двое ля кабіны, двое ля бартоў, але яны селі не каля самога задняга борта, а бліжэй да сярэдзіны. Яны выглядалі стомленымі, але не злымі.

Дзіна і Люба пачалі згаворвацца: трэба скокнуць. Будуць страляць – няхай. Прынамсі будзе хуткая смерць, а не чаканне чаргі.

Паехалі шпарка. Люба прыкрыла Дзіну ад ветра шынелем. Пятлялі па вуліцах. Аказаліся на Шуляўцы, рухаліся кудысьці да Брэст-Літоўскай шашы.

Пакрытая шынелем, Дзіна перавалілася цераз задні борт і скокнула на вялікай хуткасці. Яна ўпала, разбілася ў кроў аб маставую, але з машыны яе не прыкмецілі. А можа быць, не захацелі прыкмеціць?

Яе абкружылі мінакі. Яна пачала мармытаць, што вось ехала, трэба было сысці ля базара, а шафёр не зразумеў, яна вырашыла скокнуць… Ёй і верылі і не верылі, але вакол яна бачыла чалавечыя вочы. Яе хутка адвялі ў двор.

Яшчэ праз паўгадзіны яна была ў жонкі свайго брата, полькі па нацыянальнасці. Усю ноч грэлі ваду і адмочвалі на яе целе кашулю, ўліплую ў раны.

* * *

Дз. М. Пронічава потым шмат разоў яшчэ была на мяжы гібелі, хавалася ў руінах, у Дарніцы, потым па сёлах пад імем Надзі Саўчанка. Яе дзяцей ўратавалі людзі, яна доўга шукала іх і знайшла ў самым канцы вайны. У 1946 г. яна была сведкай абвінавачвання на Кіеўскім працэсе аб фашысцкіх злачынствах на Украіне. Але з-за разгулу антысемітызму, які пачаўся неўзабаве, яна стала хаваць, што ўратавалася з Бабінага Яра, зноў прыхоўвала, што яна – яўрэйка, зноў ёй дапамагала прозвішча «Пронічава».

Яна вярнулася ў Кіеўскі тэатр лялек, дзе працуе і цяпер актрысай-лялькаводам. Мне каштавала вялізных намаганняў пераканаць яе распавесці, як ёй, адзінай (не зусім так: гл., напрыклад, артыкул 2011 г. – заўв. перакл.) з расстраляных у верасні 1941 г. 70000 яўрэяў, удалося ўратавацца, яна не верыла, што гэта можа быць апублікавана і што гэта каму-небудзь трэба. Яе расповед доўжыўся некалькі дзён і перапыняўся сардэчнымі прыпадкамі. Гэта было ў тым жа доме на вуліцы Вароўскага, адкуль яны сыходзіла ў Бабін Яр, у старой кватэры, што разбуралася. Толькі ў 1968 г. Дз. М. Пронічавай удалося выклапатаць маленькую кватэру ў новым доме, і яна прыслала мне пісьмо, дзе пісала, што пасля выхаду гэтай кнігі да яе прыходзіў адзін кіянін, які сказаў, што таксама ўратаваўся з Яра. Ён тады быў зусім дзіцём і вылез, як і Моця, яго схавала ўкраінская сям’я, ён прыняў іх прозвішча, у пашпарце ў яго стаіць «украінец», і ён ніколі нікому не расказваў, што ён з Бабінага Яра. Мяркуючы па дэталях, якія ён помніць, расповед яго праўдзівы. Але ён проста так пасядзеў, паўспамінаў – і сышоў, не назваўшы сябе.

Пераклаў з рускай В. Рубінчык паводле выдання: Кузнецов Анатолий. Бабий Яр. Москва: Захаров, 2011. С. 66–82.

* * *

Пра далейшы лёс Дзіны Пронічавай і яе дзяцей можна пачытаць тут. Яшчэ сведчанні пра Бабін Яр: http://babiy-yar.livejournal.com/1502.html

babin_yar

На фота – карціна «Бабін Яр» Іосіфа Кузькоўскага (1902–1970), ураджэнца беларускага Магілёва.

Апублiкавана 29.09.2016  20:25

Шимон Перес (z”l) и Беларусь / שמעון פרס, ז”ל, ובלארוס

О смерти отставного израильского политика (02.08.1923, Вишнево – 28.09.2016, Рамат-Ган) в тот же день сообщили практически все ведущие СМИ и прочие источники, имеющие аудиторию в Беларуси. Например:

Агентство «БелаПАН»: Скончался бывший президент Израиля уроженец Беларуси Шимон Перес 

Агентство «БелТА»: Экс-президент Израиля Шимон Перес скончался в возрасте 93 лет 

«Белорусские новости»: На 94-м году умер бывший президент Израиля, уроженец Беларуси Шимон Перес 

«Белорусский партизан»: Умер экс-президент Израиля, уроженец Беларуси Шимон Перес 

«Еврорадио»: Памёр былы прэзідэнт Ізраіля Шымон Перэс, ураджэнец Беларусі 

«Ex-press»: Скончался экс-президент Израиля Шимон Перес 

«Наша Ніва»: Ён ні разу за жыццё не браў адпачынку, — памёр былы прэзідэнт Ізраіля, ураджэнец беларускага Вішнева Шымон Перэс 

«Новы час»: Памёр экс-прэзідэнт Ізраіля выхадзец з Беларусі Шымон Перэс 

Радио «Рацыя»: Памёр былы прэзідэнт Ізраіля Шымон Перэс 

«Радыё Свабода»: Памёр былы прэзыдэнт Ізраілю ўраджэнец Беларусі Шымон Пэрэс 

«Рэгіянальная газета»: Памёр былы прэзідэнт Ізраіля, ураджэнец Вішнева на Валожыншчыне Шымон Перэс 

«Салідарнасць»: Умер экс-президент Израиля выходец из Беларуси Шимон Перес 

«Советская Белоруссия»: Умер бывший президент Израиля Шимон Перес (интересно, что «президент» здесь написано с маленькой буквы, хотя «Президент Лукашенко» это издание пишет с большой).

Tut.by: Умер бывший президент Израиля, уроженец Беларуси Шимон Перес

«Хартия-97»: Умер бывший президент Израиля Шимон Перес

Далее во многих источниках сообщалось, что умерший cтал донором (конкретно, для трансплантации были взяты роговицы его глаз). Цитировалось соболезнование А. Лукашенко в связи со смертью Ш. Переса, опубликованное официальным информагентством в 11.11. Некоторые ресурсы оперативно опубликовали подборки фотографий покойного, а кто-то cослался на его киевскую речь 2015 г., «словно адресованную белорусам». Газета, адресованная землякам Ш. Переса (распространяется в Воложине и окрестных районах), привела «8 фактов, которые необходимо знать», в том числе такой: «знаменитый политик писал стихи»…

Удивительно, что при всём внимании к личности Шимона Переса почти не замеченными остались его визиты на «доисторическую родину» 1990-х гг. Вероятно, из-за путаницы в «Википедии» CМИ утверждали, что он посетил Беларусь в 1994 и 1998 гг. На самом же деле первый визит состоялся в августе 1992 г., когда в Минске ещё даже не было израильского посла, второй – в январе 1998 г. Процитируем минскую еврейскую газету «Авив» (№ 6-7, 1992):

ВИЗИТ ЧАСТНЫЙ, ПЕРЕГОВОРЫ КОНСТРУКТИВНЫЕ

Пребывание министра иностранных дел Израиля Шимона Переса в Республике Беларусь

23 августа израильский гость, прибывший с частным визитом в нашу республику, встретился с министром иностранных дел Республики Беларусь Петром Кравченко и первым заместителем премьер-министра Михаилом Мясниковичем. Это первый в истории межгосударственных отношений обеих стран визит в Беларусь израильского государственного деятеля столь высокого ранга (…)

П. Кравченко высоко оценил отношения еврейской общины в Беларуси и правительства республики. Он заверил Ш. Переса, что после крушения тоталитарной системы в Беларуси покончено с политикой государственного антисемитизма (…)

После беседы в Доме правительства Ш. Перес и сопровождавшие его лица посетили памятник евреям, расстрелянным фашистскими извергами 2 марта 1942 года (в просторечии «Яма»). Там уже собрались представители еврейской общественности (…)

peres1992-2

Шимону Пересу представили одного из последних, чудом уцелевших узников Минского гетто Михаила Пекаря. Среди собравшихся был и герой Советского Союза полковник в отставке Евсей Вайнруб. Увидев Золотую Звезду на груди ветерана, израильский министр подошёл к нему. Ш. Перес поинтересовался, где воевал Евсей Григорьевич, чем командовал, за какой подвиг был отмечен высшей наградой.

Ветеран отвечал по-военному – коротко и чётко. Воевать начал с июня 41-го на Западном фронте, войну закончил в Берлине. Командовал танковой бригадой. Золотая Звезда за Польшу.

– На каких танках вы воевали?

– На разных, – последовал ответ. – Приходилось на американских, потом на Т-34…

– К сожалению, – сказал Ш. Перес, – израильским воинам пришлось сражаться с советскими танками Т-34.

– Вы сражались не столько против советских танков, сколько против людей, сидящих там, – уточнил Евсей Григорьевич.

Председатель Белорусской ассоциации евреев – бывших узников гетто и нацистских концлагерей Фрида Рейзман попросила Ш. Переса оказать содействие в том, чтобы белорусские евреи, пережившие ужасы фашистского геноцида, смогли поправить свое здоровье в Израиле (…)

– Вы все приглашены, – последовал ответ. (…)

Ш. Перес возложил венок к подножью памятника. Прозвучала поминальная молитва. В этот же день Ш. Перес возложил венок у Вечного огня на площади Победы в память погибших воинов и партизан.

Побывал он и в мастерской старейшего скульптора Беларуси Героя Социалистического Труда Заира Исааковича Азгура.

И в заключение – поездка в Воложин и находящийся близ него поселок Вишнево, где родился будущий министр. (…)

Давно уже жители Воложина не видели такой кавалькады машин и высыпавших из рафика журналистов. Израильского гостя и своего земляка встретили хлебом-солью.

Ш. Перес возложил венок на могилу прадеда. Он дал Д. Шарфштейну [представителю «Сохнута» в Беларуси] 500 долларов на восстановление еврейского кладбища (…)

Тепло встретили Ш. Переса и в Вишнево. Весь поселок вышел на улицу. И здесь – короткие беседы израильского министра со своими земляками.

О втором визите долго рассказывать не будем. Приведём фото из «Авива» (слева – Шимон Перес, в центре – Авраам Бург, справа – переводчица, Минск, январь 1998)…

peres1998

…И снимок из музея Азгура, опубликованный в “Советской Белоруссии”, 15.01.1998.

sb15-01-98

А вот отрывок из сообщения того же «Авива» за сентябрь-октябрь 2006:

Чрезвычайный и Полномочный Посол Беларуси в Израиле Игорь Лещеня встретился с вице-премьером, лауреатом Нобелевской премии мира, уроженцем д. Вишнево Воложинского района Минской области Шимоном Пересом. (…)

Ш. Перес тепло отозвался о своих визитах в Беларусь в 1992 и 1998 годах и выразил готовность оказывать необходимое содействие активизации двухсторонних связей. Он особо отметил, что искренне рад динамичному экономическому развитию Беларуси.

Во время встречи послом был затронут вопрос о ходе работ по восстановлению здания Воложинской иешивы.

При последнем посещении своей малой родины в январе 1998 года известный израильский политик высказывал надежду вновь побывать в Беларуси на открытии восстановленного к двухсотлетнему юбилею Воложинской иешивы здания этого высшего религиозного учебного заведения. Вице-премьер заявил о намерении оказать содействие в привлечении финансовых средств…

И напоследок – краткие воспоминания бывшего премьер-министра Беларуси Вячеслава Кебича о первой встрече с Шимоном Пересом в Израиле (1992 г.). Взяты из книги Кебича «Искушение властью» (Минск, 2008)

kebich

Сообщалось, что с Ш. Пересом имел «обстоятельную откровенную беседу» и «спецпосланник Лукашенко» – осенью 2007 г., когда нужно было загладить скандал вокруг небезызвестного высказывания шефа о евреях и Бобруйске – но мы сомневаемся. Хотя бы потому, что обещанного «интервью президента Израиля» так и не появилось «в ближайших номерах» «СБ» (похоже, П. Якубовичу просто нечего было публиковать). Тем не менее, что правда, то правда: белорусы часто встречались с Пересом. Летом 2013 г. ему даже вручили памятное свидетельство о рождении в Беларуси.

Опубликовано 28.09.2016  19:53

***

Интересный репортаж с “малой родины” Шимона Переса

Аднакласнік Перэса: Наша апошняя сустрэча? Па чарцы выпілі, ды і ўсё!

У Вішнева, дзе нарадзіўся нобелеўскі лаўрэат Шымон Перэс, едзем па гравейцы з боку Віленскай трасы. Землякі чакалі Шымона: маўляў, прыедзе, дык папросім грошай, каб дарогу добрую зрабілі. Але не дачакаліся: раніцай 28 верасня стала вядома, што былы прэзідэнт Ізраіля памёр, яму было 93 гады.

На зялёным доме, збудаваным на фундаменце колішняй хаты, дзе з’явіўся на свет будучы прэзідэнт Ізраіля, вісіць памятная шыльда:

“Тут, 2 жніўня 1923 года, нарадзіўся Шымон Перэс, сын Сары і Ісаака Перскіх, нобелеўскі лаўрэат, дзявяты прэзідэнт дзяржавы Ізраіль”.

Гаспадар Іван, які набыў дом на падворку Перскіх 14 гадоў таму, заўважна нападпітку. Яго жонка Анюта таксама. Кажа, што калі пачула, што памёр Шымон Перэс, плакала. Хоць Іван і Анюта нічога не ведаюць пра жыццё Перскіх у Вішневе, гасцям яны радыя: запрашаюць на двор і традыцыйна частуюць усіх вадой з калодзежа. Па чутках, нібыта калодзеж той самы, вырыты яшчэ продкамі Шымона Перэса, і вада гаючая.

Госці з Мінскай яўрэйскай абшчыны фатаграфуюцца на фоне калодзежа і хаты, распавядаюць, што прыязджаюць на радзіму славутага выхадца з Беларусі часта, дзякуюць Івану за тое, што той захоўвае падворак. Пасля гэтага дэлегацыя на чале з равінам Рыгорам Абрамовічамвыпраўляецца памаліцца да помніка загінулым яўрэям і іншым вішнеўцам, замучаным фашыстамі ў 1942 годзе. Затым — у невялікі музей Шымона Перэса ў мясцовым Доме культуры, дзе ў адным з пакояў вісяць шматлікія фота Перэса і яго сям’і.

Адзіны, хто ведае Шымона Перэса, — 93-гадовы былы настаўнік Уладзімір Волкаў, ён зламаў нагу і ляжыць у Валожынскай лякарні.

Рызыкуем і едзем у Валожын. У хірургічным аддзяленні знаходзім Уладзіміра Іванавіча. Ён хоць і недачувае, але пры памяці і нават жартуе, маўляў, расказаць гісторыю — а дзе шакаладка?.. Ад нас Волкаў даведваецца пра смерць земляка:

“Што расказаць? У польскую школу хадзілі разам ды і ўсё. Габрэяў жа было шмат у Вішневе, дзве тысячы. Жылі па суседстве, разам гулялі. Якім можа быць дзіця? Звычайным… Мы размаўлялі з ім па-польску, а як жа яшчэ? У школе ж вучыліся польскай! Школа ў іх была яшчэ свая, свае сінагога, лякарня. Потым прыязджаў, мы сустракаліся. Ён яшчэ жывы? Сёння памёр? Светлая яму памяць”.

Па словах Уладзіміра Іванавіча, калодзеж, з якога ўсе прыязджаюць піць ваду, не той:

“Ён быў не ў двары, а на вуліцы. З калодзежа бралі ваду суседзі. У нас дык быў свой. Мы жылі зажытачна. Мой бацька, Ян, быў вялікім начальнікам — адным з кіраўнікоў па лесараспрацоўках. Сваякі Шымона былі гандлярамі. У Вішневе было ў той час больш за сотню дробных яўрэйскіх крамаў. Іх бацьку гэта надакучыла, ён усё кінуў і з’ехаў у Ізраіль. Яўрэі сябравалі з яўрэямі, беларусы з беларусамі, палякі з палякамі. Я дык паляк, але мая маці сябравала з маці Шымона. Яны да яе ў госці хадзілі, і яна да іх — набываць вопратку, абутак, ежу. Бо крамаў пяць польскіх было, астатнія — яўрэйскія”.

Уладзімір Іванавіч шкадуе, што цяпер не дома. Хацеў бы паказаць нам дзіцячае фота з Шымонам Перэсам ды кульнуць чарку. Як 19 гадоў таму з Шымонам:

“Як нашы дзве сустрэчы праходзілі? Па чарцы выпілі, ды і ўсё!”

Станцыя Багданаў, адкуль Перскія ў 1934 годзе з’ехалі ў Палясціну

 

Добавлено 29.09.2016 12:49

*** 

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (22)

Адгрымеў яўрэйскі фэст у сэрцы Мінска, паміж праваслаўнай царквой і каталіцкім касцёлам, – надышла пара асэнсаваць падзею, не абмяжоўваючыся cерыяй фотаздымкаў… Месца для прэзентацыі восеньскіх святаў (Рош Гашонэ, Ём-Кіпер, Сімхэс-Тойрэ, Сукес) было не самае дарэчнае, тым болей што па суседстве якраз бомкалі званы, аднак пляцоўка вызначалася гарадскімі ўладамі. Мінгарвыканкам, побач з Саюзам бел. яўр. аб’яднанняў і абшчын, пасольствам Ізраіля ды інш., выступаў і ў якасці саарганізатара. Рабін з Крапоткіна, 22 (Шнеўр Дайч) пракаментаваў у пэйсбуку не без скепсісу: «Месца правядзення вызначана Мінгарвыканкамам. Апрача таго, ён жа забяспечвае камунальную інфраструктуру плошчы, што важна. Да кашэрнасці гэта ніякага дачынення не мае. І да палажэнняў Торы таксама». Паводле прадстаўніка «прагрэсіўнага іудаізму», была ажыццёўлена хітрамудрая камбінацыя: гарвыканкам перанёс «мерапрыемства» з суботы на нядзелю, а «мы згадзіліся на прапанаваную пляцоўку».

Улады, якія заахвочваюць джазавыя сэйшны ды «святы нацыянальных культур» (грузінскай, малдаўскай, італьянскай, нават бразільскай), натуральна, маюць свой інтарэс. Валавы ўнутраны прадукт краіны «прасеў», паводле афіцыйных (!) звестак, на 2,5%. Сярэдні заробак у Беларусі сёлета ўпаў прыкладна на 4%, а рэальныя даходы ў першым паўгоддзі 2016 г. у параўнанні з 2015 г. – аж на 7%. За 2015 год колькасць звольненых перавысіла колькасць нанятых на 83,5 тыс., за першыя восем месяцаў 2016 г. – ужо больш чым на 90 тыс. чалавек. У судах краіны ляжыць звыш 3000 спраў аб банкруцтве. Відовішчы здольныя на нейкі час адцягнуць увагу ад эканамічнай палітыкі, праз якую становіцца менш «хлеба», ад квазівыбараў 2015-16 гг., ад cістэмных здзекаў з людзей у месцах зняволення (можа, у нечым і перабольшвае Ірына Халіп, калі піша, што «турмы і калоніі даўно ператварыліся ў канцлагеры», але зразумець яе можна – сама ж сядзела, муж сядзеў)… Нарэшце, ад упартага будаўніцтва АЭС у памежным з Літвой раёне, якое ўжо забрала – ізноў паводле афіцыйнай інфы! – жыцці мінімум трох чалавек… Гэй, там, наверсе – не можаце спыніць будоўлю, дык хоць даручыце кантроль над ёй Сямёну Шапіру, які ў 2011 г. ганарыўся: «Вось узначальваў я калісь аграпрадпрыемства “Маяк”, магчыма, быў жорсткім кіраўніком, але ні адзін чалавек у мяне на рабоце не загінуў, нікому ніводзін палец не адарвала на вытворчасці». Наўрад ці Шапіра зманіў – пры жаданні яго заявы адносна лёгка праверыць.

Мне зразумелая, а ў нечым блізкая лінія суполак, што карыстаюцца момантам і дэманструюць свае дасягненні, рэальныя і ўяўныя, як мага большай колькасці людзей… Выжываць жа неяк трэба. Так, фестывалі яўрэйскай культуры ладзіліся ў Мінску і раней, але, як правіла, у закрытых памяшканнях з платай за ўваход і/або фэйс-кантролем. На адной з цэнтральных плошчаў, без бар’ераў – дапраўды, упершыню, і гэта прываблівала само па сабе. Праўда, людзей у мінулую нядзелю сцяклося не так ужо і багата – на «грузінскім» фэсце ў канцы жніўня «яўка» зашкальвала. Магчыма, справа і ў надвор’і (25 верасня было даволі пахмурна, каля +10).

Выглядае, старое «на яўрэйскай вуліцы» змагаецца з новым… Новае – тая самая адкрытасць, рознастайнасць культурніцкіх прапаноў у палатках і побач з палаткамі, увага да наведвальнікаў з боку валанцёраў (на фота з tut.by – у белых маечках; іх на свяце гойсала цэлая рота:).

valantery

Старое – памылкі на стэндзе, жаданне ўпхнуць у асноўную праграму «ўсё і ўсіх» (без некаторых нумароў «мастацкай самадзейнасці» імпрэза нічога не прайграла б), раздача малаактуальных матэрыялаў… Паказаны ніжэй буклецік пачатку 2000-х устарэў к восені 2016 г. працэнтаў на 50, пачынаючы ад спасылкі на meod.by (сайт пару гадоў не працуе) і тэлефонаў. Ну, адрас яўрэйскага абшчыннага дома на В. Харужай, 28 не змяніўся, і тое добра.

buklet

Кідалася ў вочы i непераборлівасць у кулінарных прапановах – не толькі мне, шмат каму з гасцёў. Як з’едліва заўважыў каментатар артыкула на тутбаі, «што павесяліла, дык гэта ўсюдыіснасць свінога шашлыка! Пах яго проста лунаў над натоўпам».

Як бы там ні было, «унзэрэ ідышэ гас» жывая, і дзякуй Б-гу. А вось яшчэ някепская навіна пра рэальныя, а не фігуральныя вуліцы горада Мінска: сям-там пад сучаснымі з’явіліся шыльды з гістарычнымі назвамі (такое даўно практыкуецца ў Магілёве, а таксама, як паведаміла «РС», у Баранавічах і Клецку). Варта спадзявацца, што чарга дойдзе таксама да Калектарнай, перад 1934 г. – Яўрэйскай. У канцы 1980-х – пачатку 1990-х мінскія актывісты настойвалі, каб вярнулі ранейшую назву, ім даваліся абяцанкі… У рэшце рэшт, адказны за культуру ў гарсавеце Ігар Чарняўскі (дарэчы, выхадзец з БНФ) заблакаваў справу. Цяпер ён даслужыўся ажно да начальніка ўпраўлення па ахове гісторыка-культурнай спадчыны Міністэрства культуры – з такім начальнікам за спадчыну можна не перажываць, вось і ў Брэсце гэта ведаюць

Ад уключэння дома з «калоніі Варбурга» ў «ахоўны спіс» напярэдадні зносу патыхае гэткім жа цынізмам, як ад гісторыі, што здарылася на Дзімітрава-тры ў Мінску акурат 15 год таму. Праўда, у другой гісторыі І. Чарняўскі ні пры чым – ну, амаль… Там прыклалі ручкі старшыня Мінгарвыканкама Паўлаў і галоўны архітэктар сталіцы Чадовіч, «галоўны мастак» Буралкін (усе памерлі ўжо), міністр культуры Гуляка і «галоўны культур-ахоўнік» Бубноўскі, якія перайшлі на іншыя пасады, «галоўны яўрэй» Левін (25.09.2016 на пл. Свабоды яго творчасці была прысвечана асобная экспазіцыя).

Трудна забыцца, як баязліва трымаў сябе ў 2001-2002 гг. рэдактар газеты «Авив», які па смерці Л. М. Левіна ў 2014 г. заняў яго пасаду. Не была ўзорам смеласці і яго прамова са сцэны на пл. Свабоды ў 2016 г.: «Мінск заўсёды быў крышачку яўрэйскім горадам… Як і крышачку польскім, крышачку рускім». Гэтае «крышачку» (у арыгінале прагучала «немножко») таксама сталася адной з лыжачак дзёгцю. Нагадаю: 120 год таму нашы продкі ў Мінску пераважалі, сягаючы 52% насельніцтва, і шчэ не адно дзесяцігоддзе былі асноўнай этнічнай групай у горадзе.

Аднак няможна адмаўляць наяўнасць арганізатарскіх жылак ані ў самога Барыса Ізідоравіча, ані ў яго баявой намесніцы (правялі ж «Лімуд-2014» у Віцебску, «Лімуд-2016» у Мінску…). Сваю ролю ў актывізацыі яўрэйскага жыцця адыграла, безумоўна, і ўвядзенне ў лістападзе 2015 г. бязвізавага рэжыму паміж Ізраілем і Беларуссю: ізраільцаў сёлета бачыў у Мінску больш, чым у ранейшыя гады. А што ж будзе, калі ў краіну пачнуць без віз пускаць амерыканцаў і «разных прочих шведов» (адпаведны дакумент абяцаюць зацвердзіць яшчэ ў 2016 г.)? На яўрэяў Беларусі, дый усіх грамадзян «сінявокай», абрынецца проста-такі залатое дно залаты дождж!

Забаўна чытаць, як намеснік міністра спорту і турызму шкадуе пра «адсутнасць інфраструктуры»: ці то «сусветны крызіс» вінаваты, што ў Беларусі не хапае хостэлаў, кемпінгаў і эфектыўных менеджараў, ці тое была шпілька ўраду, на які працуе пан Партной?.. Ясна адно: могілкі і сінагогі аднаўляць прыйдзецца – калі прыйдзецца – збольшага самім яўрэйскім суполкам Беларусі (падказка, з якіх сінагог пачынаць – тут, а могілкі вымагаюць догляду амаль у кожным былым мястэчку). Калі «Дзень яўрэйскай культуры» гэтаму паспрыяе, то я рукамі і нагамі за такія «дні».

У чэрвені высоўвалася ідэя – правесці сярод беларускіх яўрэяў сацыялагічнае апытанне, каб ведаць, якія ў іх (нас) прыярытэты. За тры месяцы ніхто, наколькі ведаю, не зацікавіўся. Зрэшты, чаго дзівіцца: як казаў абазнаны даследчык яшчэ ў 2008 г., «у Расіі сацыялогіі няма» (абвяшчэнне «Аналітычнага цэнтра Юрыя Лявады» у пачатку верасня 2016 г. «замежным агентам» намякае, што не дужа яна там і патрэбна). Сумневы ёсць і ў тым, што навуковая сацыялогія – не папса а-ля «Экаом» – запатрабавана ў Беларусі… Наступную «вясёлую карцінку» адмін сайта Інстытута сацыялогіі Нацыянальнай Акадэміі навук змясціў, як запэўнівае, выпадкова (ёсць падазрэнні, што проста хацеў раскруціць свой сціплы рэсурс).

matrix

У чымсьці гэтая «матрыца» добра сімвалізуе стан навуковай супольнасці ў Беларусі. Асобы ў «супольнасці» не самакаштоўныя, іх лёгка замяніць; начальства ж (на фотках – намесніца дырэктара інстытута) вольнае «падгрэсці» пад сябе ўсё і ўсіх.

Шэфа названай установы ў 2009 г. злавілі былі на «смажаным» (гл. допіс з гаваркой назвай «Партыі, афіцыйная паліталёгія і плагіят» у часопісе «Аrche» № 11-12, 2009), а ён і ў вус не дзьме. Наадварот, улетку 2016 г. побач з іншым «чэсным» сацыёлагам Давідам Ротманам у фільміку БТ «Примат НИСЭПИ» абрынуўся з крытыкай на недзяржаўную структуру – інстытут пад кіраўніцтвам д-ра Манаева. Апошні даўно зарэгістраваў сваю кантору ў Літве, аднак пасля абвінавачванняў у тым, што адно імітуе працу, вырашыў спыніць працу на тэрыторыі Беларусі. Пагарачыўся, на маю думку…

Якім бы ні быў Алег Манаеў (адзін з яго аўтарытэтных калег, якога я папрасіў ацаніць верагоднасць фактаў, прыведзеных «тэлеследчымі», намаляваў партрэцік адоранага кар’ерыста: пад канец існавання СССР пішчом лез у партыю, дужа палюбляў грошы…), дзейнасць НІСЭПД захоўвала ў тутэйшай сацыялогіі пэўны баланс. Каб жа зараз «вада Кубань-ракі» не пацякла выключненька туды, куды скажуць «бальшавікі»… Нават калі б я меў грошы на сур’ёзнае апытанне, то не звярнуўся б з замовай ні да былога інструктара абкама КПБ Катлярова з Інстытута сацыялогіі, ні да праф. Ротмана з БДУ. Слова тав. Кебічу, які пагарэў на выбарах 1994 г.: «Сацыёлагі падклалі мне свінчо. Ці то баючыся, што праўдзівыя вынікі могуць мяне стурбаваць і я адмоўлюся ад далейшых іх паслуг, ці то па парадзе кагосьці з маёй каманды Давід Ротман пачаў выдаваць падкарэктаваныя, вясёлкавыя прагнозы, то бок кіраваўся кан’юнктурнымі меркаваннямі. А шкада. Ён – высокапрафесійны сацыёлаг… Калі б ён заняў прынцыповую пазіцыю, то, можа быць, я змог бы ўнесці ў дзейнасць майго штаба істотныя карэктывы…» («Искушение властью», 2008). Незалежная ад экс-прэм’ер-міністра крыніца пацвердзіла мне, што прагнозы Д. Р. напярэдадні выбараў 1994 г. выявіліся некарэктнымі, так што звіняйце, дзядзьку, коль туў улегітраот.

Зірнуць бы на новае пакаленне сацыёлагаў ды іншых разумнікаў у сценах інтэлектуальнага клуба пад эгідай Адзінага Нобелеўскага Лаўрэата… Аднак інаўгурацыя, пра якую гаварылася з канца 2015 г. (8 мая г. г. яе меркавалі зладзіць у верасні 2016 г.), яўна адкладваецца. А гучала ўсё шматабяцальна: «я вырашыла [стварыць] інтэлектуальны клуб. Там будуць выступленні сапраўды вельмі вядомых у свеце, у Расіі, Беларусі інтэлектуалаў… Я буду весці і ўтрымліваць гэты клуб, за ўсё ж трэба плаціць… Кожны чалавек зможа наведаць яго, ніякіх закрытых клубаў».

Пакуль суд ды справа, у Мінску – на базе адной з пратэстанцкіх цэркваў – колькі гадоў дзейнічае «Ліцвінскі клуб». Не сказаў бы, што ён cамы «адкрыты», яго і адшукаць не так-та лёгка, але дзясяткі людзей (кандыдатаў навук у тым ліку) частуюцца за сталамі, абменьваюцца думкамі… Паўгода таму выпала выступіць тамака мне, дарма што не пратэстант і не кандыдат навук: у рамках тэмы «кніганошы ў Беларусі» згадаў распаўсюднікаў яўрэйскай літаратуры 1920-х гг. А зараз у клубе – #Скарынавечарыны! Рассылка тлумачыць іх памыснасць так: «500 год таму наша краіна спазнала тэхналягічны і культурны прарыў – па навейшых тэхналёгіях была надрукаваная першая беларуская Біблія». Вучыцеся, шаноўныя Святлана Аляксандраўна і Юлія Вісарыёнаўна

Вольф Рубінчык, г. Мінск

27.09.2016

wrubinchyk[at]gmail.com

Ад рэдакцыі. Мы не заўсёды згодныя з суб’ектыўнымі ацэнкамі нашых аўтараў, у тым ліку і В. Рубінчыка.

Апублiкавана 27.09.2016  21:36

 

 

Юбилей М. Кульбака (1966 г.)

(Перевод на русский, а также телеграммы в адрес Союза писателей БССР, 1966 г., ниже)

Шчыры сябра, самабытны пісьменнік

Да 70-годдзя з дня нараджэння М. Кульбака

З Майсеем Кульбакам я пазнаёміўся ў пачатку трыццатых гадоў, калі ў брыгадзе пісьменнікаў БелАППа разам з ім ездзіў на сустрэчы з чытачамі ў Смалявічы. Я ведаў ад Ізі Харыка, Майсея Тэйфа, Зэліка Аксельрода, што ён шчыры і добры чалавек, і ў час паездкі не толькі пераканаўся ў гэтым, але і палюбіў гэтага дасціпнага і разумнага чалавека. А пазнаёміўшыся бліжэй з яго вершамі, назаўсёды пасябраваў з яго сур’ёзным паэтычным словам…

У Смалявічах нам давялося некалькі разоў выступаць перад чытачамі. Даклады рабіў Х. Дунец, а М. Кульбак, В. Маракоў, В. Каваль і я чыталі свае творы. Кульбак чытаў вершы на яўрэйскай мове, а я, па ягонай просьбе – пераклады-падрадкоўнікі. Падрадкоўнікі – гэта, вядома, далёка не самі вершы. Але нават яны (сярод іх «Беларусь», «Зімняй ноччу ў старэнькай хаце») усхвалявалі і ўразілі мяне, паланілі паэзіяй, якая ўвабрала ў сябе і скруху чалавечай нядолі, і ўслаўленне працоўнага братэрства простых людзей.

Да гэтага часу помняцца радкі, у якіх М. Кульбак проста, звычайна, але паэтычна і горда гаворыць пра бацькаву працавітую сям’ю, у якой пачыналася яго біяграфія і брала вытокі паэтычнае слова:

І мае шаснаццаць дзядзькоў і мой бацька, –

Яўрэі звычайныя, як барозны чорнай зямлі.

Гоняць яны плыты па рэчках, цягаюць бярвенне з лесу

І кожны дзень працуюць, працуюць, як валы.

Вячэраюць яны разам, за адным сталом, з адной місы,

Потым валяцца спаць, як снапы…

Гэта быў шчыры і праўдзівы дакладны паэтычны жыццяпіс не толькі працавітай сям’і Зельманцаў (раман «Зельманцы»), але і ўсяе местачковай яўрэйскай беднаты ў дарэвалюцыйны час. Адчувалася, што М. Кульбак добра ведаў тыя калдобістыя жыццёвыя дарогі, на якіх семнаццаць братоў цяжкою працай зараблялі «кавалак сітніцы і хвост іржавага селядца», і на гэтай трывалай аснове было прасторна яго вобразнаму мысленню, якое арганічна спалучала традыцыі фальклору з лепшымі набыткамі тагачаснай паэзіі:

А дзед мой, мой дзед, ледзь залазіць на печ,

Ён старэнькі, не дачакаўся, і ля стала заснуў.

Але ногі… яны ведаюць, яны самі вядуць на печ, –

Добрыя дзедавы ногі, яны служаць яму ўжо колькі гадоў…

На дзіва натуральна паэтычная ўмоўнасць прадоўжыла тут ход думкі і настолькі пашырыла штодзённую сцэнку, што становіцца прасторна і цёпла ў душы самога чытача, і ён разам з аўтарам з любоўю і павагай глядзіць на гэтага дзеда, які, відаць, нямала нарабіўся за сваё доўгае жыццё.

У вершах М. Кульбака моцна і шчыра гучаць услаўленне чалавечай працы, якая гуртуе людзей у калектыў, надае сэнс жыццю і асаблівую каштоўнасць кавалку хлеба:

Ужо на світанні ўсе былі вясёлыя, як музыканты,

Сталі ўсе васемнаццаць з дзедам на чале.

І пайшла музыка:

Крок – паварот плячыма. Свішчуць косы і маланкамі скачуць,

За кавалак хлеба трэба пацець, сынкі, трэба працаваць…

Скінулі хлопцы кашулі, агаліўшы касматыя, як яліны, спіны…

Я часта сустракаўся з М. Кульбакам, любіў з ім гаварыць. Ён быў вясёлым чалавекам, у якім жыла, як кажуць, «смяшынка-залацінка», умеў цікава расказваць, і я не раз бачыў, як Купала, Колас і Чорны сядзелі з ім на канапе ў Доме пісьменніка і ўважліва яго слухалі. Кульбака любіла і літаратурная моладзь, якую ён заўсёды падтрымліваў і з якой ахвотна дзяліўся сваім вопытам.

М. Кульбак нямала пісаў пра родную Беларусь, любіў беларускую літаратуру і перакладаў на яўрэйскую мову творы Янкі Купалы і Якуба Коласа. Ён збіраўся перакласці «Новую зямлю»… У яго было шмат творчых задум, але ажыццявіць іх не давялося. У 1937 годзе яго таленавітая творчая праца была спынена, і неўзабаве ён трагічна загінуў.

Сёння ж зноў з намі творы таленавітага яўрэйскага паэта, драматурга і перакладчыка Майсея Саламонавіча Кульбака.

Мікола ХВЕДАРОВІЧ

(газета «Літаратура і мастацтва», 22.03.1966)

Заўвага belisrael.info: На жаль, 50 год таму ні М. Хведаровіч (які сам моцна пацярпеў за Сталіным) у сваім цікавым артыкуле, ні рэдакцыя газеты не наважыліся сказаць праўду пра тое, з якой прычыны ў 1937 г. «творчая праца М. Кульбака была спынена» і чаму «неўзабаве ён трагічна загінуў». Зараз гэта добра вядома. Наўрад ці зусім апраўданым было і атаясамліванне герояў паэмы «Беларусь» (яўрэяў з сельскай мясцовасці, якія дружна косяць сена, ядуць «з адной місы») з гараджанамі-зельманцамі, схільнымі да індывідуалізму, далёка не заўсёды згоднымі міжсобку.

* * *

Вечар памяці М. Кульбака

У клубе Саюза пісьменнікаў адбыўся вечар, прысвечаны 70-годдзю з дня нараджэння таленавітага яўрэйскага паэта Майсея Кульбака. Вечар адкрыў народны пісьменнік Беларусі Міхась Лынькоў.

З успамінамі пра паэта выступілі Мікола Хведаровіч, Заір Азгур і іншыя. Язэп Семяжон пазнаёміў прысутных са сваімі перакладамі вершаў М. Кульбака на беларускую мову. Свой верш, прысвечаны юбіляру, прачытаў Хаім Мальцінскі.

(«Літаратура і мастацтва», 25.03.1966)

Апублiкавана 26.09.2016  13:46

* * *

Искренний друг, самобытный писатель

К 70-летию со дня рождения М. Кульбака

С Моисеем Кульбаком я познакомился в начале тридцатых годов, когда в бригаде писателей БелАППа вместе с ним ездил на встречи с читателями в Смолевичи. Я знал от Изи Харика, Моисея Тейфа, Зелика Аксельрода, что он искренний и добрый, и во время поездки не только убедился в этом, но и полюбил этого остроумного, здравомыслящего человека. А познакомившись ближе с его стихами, навсегда подружился с его серьёзным поэтическим словом…

В Смолевичах нам довелось несколько раз выступать перед читателями. Доклады делал Х. Дунец, а М. Кульбак, В. Моряков, В. Коваль и я читали свои произведения. Кульбак читал стихи на еврейском языке, а я, по его просьбе – переводы-подстрочники. Подстрочники – это, конечно, далеко не сами стихи. Но даже они (среди них «Беларусь», «Зимней ночью в старенькой хате») взволновали и впечатлили меня, пленили поэзией, которая вобрала в себя и печаль людской недоли, и восславление трудового братства простых людей.

И поныне помнятся строки, в которых М. Кульбак просто, обычно, но поэтично и гордо говорит об отцовской работящей семье, где начиналась его биография, откуда проистекало поэтическое слово:

Шестнадцать дядьев и отец мой, еще не старик, –

Простые евреи, евреи простые, как скалы.

Плоты они гонят и сыростью пахнут речной.

До вечера бревна таскают в лесу спозаранку.

Все вместе свой ужин хлебают из миски одной

И валятся, точно снопы, на кровать и лежанку.

(Пер. С. Липкина)

Это было искреннее и правдивое точное поэтическое жизнеописание не только работящей семьи Зелменян (роман «Зелменяне»), но и всей местечковой еврейской бедноты дореволюционного времени. Чувствовалось, что М. Кульбак хорошо знал те ухабистые жизненные дороги, на которых семнадцать братьев тяжким трудом зарабатывали «кусок ситного хлеба и хвост ржавой селедки», и на этой прочной основе было просторно его образному мышлению, которое органично сочетало традиции фольклора с лучшими приобретениями тогдашней поэзии:

Мой дед – еле-еле на печь он влезает, мой дед,

И дремлет уже на ходу, сгорбив дряхлые плечи,

А ноги – понятливы, сами ведут его к печи,

Ах, добрые ноги, что служат ему столько лет…

(Пер. С. Липкина)

На удивление естественно поэтическая условность продолжила здесь ход мысли и настолько расширила обыденную сценку, что становится просторно и тепло в душе самого читателя, и он вместе с автором с любовью и уважением смотрит на этого деда, который, видимо, немало наработался за свою долгую жизнь.

В стихах М. Кульбака мощно и искренне звучит восславление человеческого труда, который объединяет людей в коллектив, придаёт смысл жизни и особую ценность куску хлеба:

С полей потянуло осенним туманом.

Косить за болотами сено

Чуть свет отправляется дед

                                и семнадцать его сыновей здоровенных.

И, что твои клезмеры, все спозаранку

                                                                уже приложиться успели.

Как встали с отцом во главе восемнадцать,

                                                                такое пошло тут веселье!

Махнут, развернутся, махнут, развернутся.

                                                                Отец обращается к детям:

– Да, хлеба кусок нелегко достается,

придется, сынки, попотеть вам!

И движутся руки, и мускулы ходят.

                                                                Раздетые до половины,

Обросшие братья – мохнатые ели,

                                                                покрыты густою щетиной.

(Пер. Ю. Телесина)

Я часто встречался с М. Кульбаком, любил с ним говорить. Он был весёлым человеком, в котором жила, как говорится, «смешинка-золотинка», умел интересно рассказывать, и я не раз видел, как Купала, Колас и [Кузьма] Чёрный cидели с ним на диване в Доме писателя и внимательно его слушали. Кульбака любила и литературная молодёжь, которую он всегда поддерживал и с которой охотно делился своим опытом.

М. Кульбак немало писал о родной Беларуси, любил белорусскую литературу и переводил на еврейский язык произведения Янки Купалы и Якуба Коласа. Он собирался перевести «Новую землю»… У него было много творческих замыслов, но осуществить их не довелось. В 1937 году его талантливая творческая работа была прервана, и вскоре он трагически погиб.

Сегодня же снова с нами произведения талантливого еврейского поэта, драматурга и переводчика Моисея Соломоновича Кульбака.

Микола ХВЕДОРОВИЧ.

(газета «Літаратура і мастацтва», 22.03.1966, перевод с белорусского В. Р.)

Примечание belisrael.info: Увы, 50 лет назад ни М. Хведорович (сам хлебнувший горя при Сталине) в своей интересной статье, ни редакция газеты не решились сказать правду о том, по какой причине в 1937 г. «творческая работа М. Кульбака была прервана» и почему «вскоре он трагически погиб». Сейчас это хорошо известно. Вряд ли вполне оправданным было и отождествление героев поэмы «Беларусь» (евреев из сельской местности, которые дружно косят сено, едят «из миски одной») с горожанами-зелменянами, склонными к индивидуализму и далеко не всегда ладящими между собой.

* * *

Вечер памяти М. Кульбака

В клубе Союза писателей состоялся вечер, посвящённый 70-летию со дня рождения талантливого еврейского поэта Моисея Кульбака. Вечер открыл народный писатель Беларуси Михась Лыньков.

С воспоминаниями о поэте выступили Микола Хведорович, Заир Азгур и другие. Язэп Семежон познакомил присутствующих со своими переводами стихотворений М. Кульбака на белорусский язык. Своё стихотворение, посвящённое юбиляру, прочитал Хаим Мальтинский.

(«Літаратура і мастацтва», 25.03.1966)

* * *

BONUS

Телеграммы в адрес Союза писателей БССР, 1966

(из фонда Белорусского государственного архива-музея литературы и искусства; публикуются, скорее всего, впервые)

Из Вильнюса:

Друзья и почитатели большого еврейского писателя Мойши Кульбака чтут его память, выражают свою любовь, уважение в знаменательный для советской еврейской литературы день 70-летия со дня его рождения.

Подписано: Коллектив еврейского народного театра дворца культуры профсоюзов Литовской ССР.

afisha1961

Афиша пьесы «Бойтре», поставленной еврейским драматическим коллективом при Дворце культуры профсоюзов в Вильнюсе (1961). Также хранится в БГАМЛИ.

Свято храним память о нашем любимом учителе, талантливом поэте Мойше Кульбаке.

Подписано: Лейзеровская, Мирский.

Живет вовеки неувядаемое поэтическое слово большого мастера Мойше Кульбака.

Подписано: Меер Елин.

Из Гродно:

В связи с 70-летием рождения известного еврейского советского писателя Мойсея Соломоновича Кульбака мы, почитатели его таланта, вспоминаем с большой любовью и уважением. Его произведения (…) внесли большой вклад в советскую литературу и воспитание нового человека. Глубоко скорбим [о] его [гибели].

Из Москвы:

Юбилей нашего дорогого высокоталантливого Моисея Кульбака, как и его творчество, является праздником для нашей литературы, в частности, для нас, работников театра, имевших счастье играть в его пьесах. Да будет светла память о нем.

Подписано: Заслуженный артист РСФСР Даниил Финкелькраут.

Редколлегия и редакция журнала «Советиш Геймланд», еврейские писатели Москвы вместе с вами отмечают семидесятилетие со дня рождения выдающегося советского поэта, прозаика и драматурга Мойше Кульбака. Его творчество является крупным вкладом в сокровищницу многонациональной советской литературы.

Опубликовано 26.09.2016  13:46

Day of Jewish Culture in Minsk, Sept. 25, 2016 / День еврейской культуры

«Дзень яўрэйскай культуры» ў Мінску, 25.09.2016

1

Рэкламны стэнд на плошчы Свабоды / Advertising stand at Svabody square

2

Майстар-клас па лепцы шарыкаў з мацы / Master-class in making rolls of matzo

3

А тут ляпілі халы / Here visitors are being taught how to cook challah

4

Вядучыя гукаюць, народ падцягваецца / DJs are gathering people

5

Выстаўка… / An exhibition…

6

Яшчэ адна / One more exhibition

7

Усё лепшае – дзецям! / Everything best for children!

8

Валянціна Слюнчанка распавядае пра выцінанкі-«рэйзэлэ» / Valiantsina Slunchanka tells about exquisite paper-patterns («rejzele»)

9

Рэдактар «Мишпохи» Аркадзь Шульман не баіцца кніг суполкі «Шах-плюс» 🙂 / Mishpoha”’s editor Arkadz’ Shulman is not afraid of his сompetitor, “Shakh-plus” publishing house 🙂

10

Скрыпачы граюць / Fiddlers are fiddling

11

Слухачы слухаюць / Listeners are listening

12

Ансамбль «Шалом» з Ліды радуе вока нязменнымі цыліндрамі / “Shalom” band from Lida always draws interest by their top-hats

13

Яўрэйская кухня па-за майстар-класамі: фаршмак, гефілтэ фіш… / Jewish kitchen behind master-classes: forshmak, gefilte fish…

14

…Кугель, штрудэль, бурэкасы – за беларускія рублі / Kugеl, strudеl, burekas – all of them are sold for Belarusian roubles

15

Чарга па дармавую мацу з яблыкамі ў мёдзе / Public queue for free matzoth and apples with honey

16

Шчаслівыя атрымальнікі «хлеба беднасці нашай» / Happy recipients of “our poverty’s bread”

17

Гісторык Аляксей Братачкін (у цэнтры) думае пра новы артыкул / Aliaksej Bratachkin, an historian (in the middle) is pondering a new article

18

Дамарослы Мур Лямантаў: па стрэлках можна апусціць цыдулкі… / Home-made “Wall of Lamentation”. Notes can be put into slots below the arrows…

19

 

… якія трапяць акурат у пластыкавыя пакеты / …and they fall exactly in plastic bags

20

Малыя і коні / Little children & horses

21

Паказальны двубой: краў-мага па-мінску / Demonstrative performance: Krav maga in the Minsk manner

22a

Плошча Свабоды – месца сустрэч / The Svabody square is also a place for meetings

22b

У джынсах – Ісай Каганер, вядомы яўрэйскі актывіст 1980-90-х гг. (працаваў на МТЗ) / The man in denim is Isaiah Kahaner, a well-known Jewish activist of the 1980-90s (by that time he worked at the Minsk Tractor Plant)

23

Праз дзве гадзіны плошча была напалову пустая (або напалову поўная) / After two hours the square was half-empty (or maybe half-full)

24

Супрацоўнікі міліцыі не перанапружваліся / The police officers were not too busy

25

Якое свята без рабінаў?  / What’s a feast without rabbis?

Яшчэ падборкі здымкаў: «Радыё Свабода», «Новы час» / Additional sets of photos: «Radio Liberty», «Novy chas», BelTA

Апублiкавана 25.09.2016 22:07 /   published 09/25/2016  22:07

К 75-летию расстрела евреев Калинкович

Мысли о грустном.

Исполнилось 75 лет со дня трагических событий для евреев Калинкович, и 20 лет, как в городе установили памятник на том месте. Немного другие тогда были времена, хотя уже вовсю и начал складываться в Беларуси диктаторский культ. Мэром города незадолго перед тем стал относительно молодой Михаил Алексеевич Акунец, ранее работавший директором завода ЖБИ, а позже – Бытовой химии. Я его неплохо знал, он любил захаживать в шахматно-шашечный клуб, поиграть в шашки или посмотреть за игрой в шахматы его друга Михаила Жука. Ну и еще запомнил его как завзятого парильщика. А потому в один из первых своих приездов в Калинковичи в 93-м г. встретился с ним в его кабинете. Думаю, что, действительно, появление памятника в немалой степени стало возможно благодаря Акунцу. Далее его перевели в Гомель, а затем и в Минск.

vozle mogili rastrel. evreyam 89 g.
Апрель 1990 г. Справа налево: Лева Сухаренко, Арон Шустин, Гриша Вейнгер и мозырянин Эдик Гофман. Снимок Йоханана Бен-Яакова, жителя Гуш-Эциона (Yohanan Ben Yakov, Gush Etzion), посланника Джойнта в Мозырь и Калинковичи, приехавшего накануне Песаха для проведения праздничного Седера. 

Pamyatnik rastrelyanim evreyam
Местный белорус, журналист Владимир Смоляр (10.01.35 – 17.08.2005) еще в советские времена немало усилий потратил на изучение еврейской темы, поиск свидетелей и архивных документов. Он восстановил картину трагедии евреев Калинкович, а также населенных  пунктов района. В 1990-е годы во многом благодаря ему в районе – в том числе в деревне Ситня между Калинковичами и Мозырем появились памятник и памятные знаки. Восемь лет назад я связался с его дочерью Галиной, которая и ныне живет в Калинковичах. У нее должны были остаться архивные материалы отца. Оказалось, что к тому времени у Галины побывала ученая тетенька из Минска, директор Музея истории культуры евреев Беларуси И. Герасимова, забрала все с обещанием вернуть после копирования. Но одно дело сказать, а др. сделать.

Тогда я уже сам, найдя мэйл музея, написал в Минск Герасимовой. В завязавшейся переписке она утверждала, что, с одной стороны, вроде и архива Смоляра как такового и не было, а с другой, мне ничего не пришлет, поскольку материалы являются ее собственностью, и брала она даже не для музея, а будущей книги. И еще добавила, что ездила в Израиль и тоже в разных городах встречалась с людьми, собирая материалы. Недавно, разыскав тел. Фрузы Смоляр, жены Владимира, проживающей в Ашдоде, спросил у нее о публикациях мужа в конце 90-х в “Еврейском Камертоне”, приложении к “Новостям Недели”, когда он несколько лет проживал в Израиле, после чего вернулся обратно в Калинковичи. Но и здесь все исчезло благодаря стараниям той же Герасимовой. Будучи директором музея, она делала и неплохие вещи, о чем есть также и в публикациях на этом сайте, но это не давало ей никакого права так себя вести, между прочим, в отношении не одного В. Смоляра, пудря мозги близким и прихватывая принадлежащее им. Не только по Беларуси, но и в Израиль Герасимова ездила не как турист, а полностью за счет Яд ваШем на семинары, и надо потерять всякую совесть, чтоб, приехав в тот же Ашдод, не зайти в один из многих книжных или канцтоваров, сделать копии и вернуть взятое хозяевам.

Все мои попытки отыскать какие-то материалы Владимира в интернете ни к чему не привели. Какие-то, вероятно, есть в архивах республиканской библиотеки в Минске, но чтоб добраться до них, надо для начала знать хотя бы более точно годы, когда они были напечатаны и в каких газетах. Кроме местной, это скорее всего были “Гомельская праўда” и, возможно, “Советская Белоруссия”. Израильские же публикации не менее сложно обнаружить. Самый большой архив прессы был в библиотеке Иерусалимского университета, но его давно начали переводить в цифру и избавляться от тонн бумаги. Даже если отыщешь, то каждая копия стоит в разы более, чем прежде. В 2006 г. я искал ряд материалов по др. вопросу, специально поехал в ту библиотеку, просидел полдня и знаком с ситуацией. Скорее всего, есть в библиотеке Общинного центра в Иерусалиме, куда тоже тогда добрался, но они были в процессе поиска др. помещения и переезда, и потому все газеты были сложены в ящики и находились в подвале.

Короче, чтоб заняться поисками и пересмотреть тот же “Е. К”, хотя бы за несколько лет конца 90-х, начала 2000-х, нужен энтузиаст, проживающий в Иерусалиме, также как и в Минске, если будут известны годы публикаций и где также ныне надо оплачивать сканирование, выделение конкретного материала и т.д. И. Герасимова, после того, как ее сместили в 2012 с должности директора музея, перебралась в Германию. Не сомневаюсь, что материал прочтет, если не она сама, то точно люди из Беларуси, многие годы контактировавшие с ней, да и сейчас, наверняка, связь не потеряли. Передайте ей большой привет за все, что сотворила!

Не ошибусь, если скажу, что о месте расстрела ныне живущие в Калинковичах евреи, вспоминают в лучшем случае раз в год. За последние лет 15 – 20, немало уехавших в разные страны, и особенно в Израиль, хоть раз, но приезжали в город. Если отбросить тех, кто боится компьютера, то остается масса народа. регулярно общающихся в соцсетях. Есть немало любителей выставлять в них снимки себя любимых, чтоб жали на “Класс” или лайкали, отдельные неугомонные земляки-израильтяне  пишут ни уму ни сердцу посты, вдруг в последнее время стали озабочены судьбой Украины, хотя ранее подобного не замечалось.

Фотографируют дом, где жили, рассказывают как чисто и уютно в городе, что все есть в магазинах, про встречи с одноклассниками, учителями, соседями и т.д., что интересно, если не всем, то многим, но в то же время не помню, чтоб видел у кого-то, кто неделю, а то и значительно более провел в городе, да и не раз, снимки возле памятника, какой-то хоть небольшой рассказ.

Зато похвалить белорусскую власть, да еще, чтоб обязательно было опубликовано в местной газете, ну как же без этого! И ведь не могла журналистка сама додумать, или заставить говорить такое:

Марат Л-ц (Израиль). «Я скучаю по Беларуси. Это моя родная страна, а Калинковичи – родной город. Сюда я приезжаю каждый год. (Так и хочется сказать, если не брешешь, то чего катаешься взад-вперед, вернулся бы?!! – редактор сайта)

В Израиль со всей семьей я уехал в 1990 году. До отъезда работал во вневедомственной охране, потом в часовой мастерской. В Израиле живу в Назарете, работаю механиком. До пенсии мне десять лет. Там пенсионный возраст наступает позже, мужчины становятся пенсионерами в 67 лет.

Несмотря на то, что по документам я уже не белорус, по-прежнему интересуюсь всем, что происходит на моей Родине. Смотрю и читаю новости, общаюсь с земляками в социальных сетях и по скайпу. Вижу, что Беларусь — спокойная страна, с правильной политикой, страна мира и согласия» (10.09.2015)

Кстати, там же было без всякого политиканства и лизоблюдства от

Александра Фролова: «В Америку я уехал семейным человеком. Мне было 33 года. Из родных здесь у меня никого не осталось. В Калинковичах я не был со школьных лет. Сразу после школы уехал учиться в Минск. После окончания машиностроительного института работал в столице.  В 1989 году уехал в США. Считаю, что любой переезд – это шаг вперед. Новые люди, новое место, новая ситуация – так человек развивается. Здесь бы я не достиг того, что имею там. В Америке у меня свой бизнес.

Спрашиваете, почему я приехал спустя 26 лет? Не поверите: на встречу одноклассников. И в Минске у меня тоже остались друзья.

Конечно, за четверть века наш город очень изменился. Вырос, столько всего построено. Изменился в лучшую сторону и Минск, не так центр, как его окраины»

***

Пришло на память и другое. Когда в конце 60-х, начале 70-х в Беларуси на государственном уровне была развязана антиизраильская кампания, то в районной газете под рубрикой “Асцярожна – сiянiзм” стали появляться подметные статейки, где среди прочего в наглую использовали евреев, естественно, с должностями и партбилетом, фактически вынуждая ставить свои подписи под ними. Но были ведь и молодые, да уж больно шустрые, кто начал строить свою карьеру, незадолго до того вступив в партию в армии. Не могу представить, чтоб сами полностью писали, но в известных кабинетах состряпанный материал с “озабоченностью судьбой несчастных палестинцев и осуждением израильских агрессоров”, частично с удовольствием дополняли, рассказывая о советском интернационализме,  своем глубоком патриотизме и т.д. Однако это не помешало забыть, когда приперло, обо всей вылитой грязи и уже более 25 лет как проживать в мединат Исраэль. Но об этом подробно в др. раз.

Или же не менее удивительное, что поразило знакомого, когда, придя на старое еврейское кладбище, он увидел на могильной плите надпись: Горелик Иосиф Иванович (14.5.1919 – 22.12.1974). Он был известен многим, как директор небольшого магазинчика спорттоваров в центре города, и, действительно, так его называли. Но уж после смерти могли бы и написать настоящее отчество, а не то, которое появилось во время войны. А может потому, что его сын Борис (13.2.1948 – 29.1.2012, умер в Израиле), каким-то образом исхитрился записать себя “белорусом”. Борю очень хорошо знал с детства и не могу понять, ради чего ему это надо было?! Даже если забыть о фамилии, ни на что особое он не претендовал,  максимум на простенький московский вуз, который в итоге и закончил заочно.

И если вернуться к именам или отчествам, то, как не скрывай, ведь все равно они звучали при выдаче аттестатов в школе, или же, если вспомнить главврача района, заслуженного врача республики Бориса Михайловича Лившица, в некрологе в местной газете, подписанного партийным и советским начальством и др., написали Берка Мордухович. Я не помню как у него на памятнике, в любом случае не буду осуждать, но вот что касается Гореликов, могли бы не делать тайны из настоящего отчества.

Кстати, о еврейском кладбище, закрытом в 1981 г. и находящемся практически в центре города. То, что до него нет никакого дела местным властям, давно известно. Многие старые могилы и вовсе не отыщешь: время, падающие ветки и листья деревьев, которые никто не убирает, делают свое дело. Памятники разрушаются, надписи стираются, да и очень узкие проходы, постепенно приведут к тому, что, когда новые поколения вспомнят о своих корнях и захотят посетить места своих предков, то они там мало что найдут. Наверняка, зададутся вопросами как же так случилось, почему не предпринимали никаких усилий сохранить?

Понятно, что Беларусь не Литва, и такой может никогда и не станет, так хотя бы сами евреи о чем-то задумывались, в том числе и местные, сколько бы их там ни осталось, а то многие из них хотят только получать посылочки, помощь, все остальное абсолютно не колышет. А ведь найти возможность навести минимальный порядок на кладбище, конечно, можно. Меняются председатели общины, которая с начала 90-х имеет статус официальной, но за все время никому особо не было дела до кладбища. Живем сегодняшним днем, как говорится, няхай гiне, гары яно гарам!

И еще одна история. Многие годы директором раймага был Левченко Иван Михайлович, хотя немало кто знал, что его звать Фима (возможно, в метриках и Хаим), а уж среди евреев, так большинство, отца Мейсул, а фамилия Пикман. И в повседневной жизни для знакомых не было никакого Ивана Михалыча, а просто Фима.  В войну попал в плен, и после побега его спасла украинская семья, дав свою фамилию. Ныне в Америке живет дочь Софа, 1949 г., переехавшая туда  в конце 80-х из Питера. Казалось бы, почему не рассказать историю его спасения и последующей жизни, да и, наверняка, приятно было бы потомкам украинцев, но Софа упорно не реагирует на обращения. Просто удивительные у меня земляки, а некоторые и родственники, близкие и не очень!

***

Из книги “Перекрестки судьбы” Галины Положенко, (материал опубликован на сайте 4.07.2015)

Холокост.

А вот что творили немцы с евреями в Калинковичах! Перед приходом немцев часть евреев эвакуировалась, но многие и остались. Сестра Аза жила в центре города как раз с евреями. В их доме было две квартиры, пополам с еврейской семьей. Жили очень дружно и Аза слышала от соседей, что те уезжать не собираются.  Они говорили: “Мы с немцами давно дружим народами, они наши друзьям и они нам ничего не сделают…” Наивные. А немцы летом 1941 объявили евреям явиться с ценными вещами на площадь, мол, куда-то повезут. А у евреев всегда были ценные вещи – деньги, золото. И вот они со всем своим богатством явились на площадь, образовалась большущая, огромная толпа. Немцы их сразу окружили автоматчиками с собаками и погнали по шляху на окраину железной дороги, где население Калинкович выкопало противотанковый ров, рассчитывая, что через него немцы не пройдут. Какая глупость! Вот евреев прямо к этому рву и пригнали. И тогда-то до этих несчастных, видимо, и  дошло, что их никуда не повезут, пригнали на убийство.

Мы жили на самой окраине и, когда на чердак или крышу залезали, ров был виден. Он был приблизительно в километре от нашего дома. Помню, я и мои младшие брат и сестра залезли в тот день на чердак и приникли к окошечку. Смотрели что же происходит, ведь мы слышали крики немцев, лай собак и жуткие крики людей, плач и стоны… и увидели, что людей согнали к этому рву, выстроили вдоль него и стали расстреливать! Что творилось! Как евреи кричали!!! Кто-то пробовал бежать, прыгал в ров и пытался перебраться на другую сторону, а ров глубокий, песчаный, почва осыпается, люди скатывались и, там же, во рву погибали. Словом, всех расстреляли, и женщин и детей, всех! Они так страшно кричали, что я от ужаса кубарем скатилась с чердака по лестнице. Я не могла больше смотреть и слышать этого, это было чудовищное зрелище. Вечером немцы пригнали жителей из железнодорожного поселка и заставили засыпать ров с убитыми. Через 5-6 дней мы потихоньку пошли туда посмотреть, что там, может кто выбрался и живой остался. Почва песчаная, сухая…может кто и откопался и нуждался в помощи. Пришли и увидели, что там то тут из песка торчат руки, ноги…в живых не было никого. Это было ужасно. Моя сестра Аза сокрушалась: “Ну как можно было поверить немцам! Почему они считали их друзьями?”

Об авторе:

Родилась в г. Калинковичи, что в Белоруссии. Училась в школе, была отличницей, активисткой, участвовала в художественной самодеятельности, в 9 классе была выбрана комсоргом.

Но началась война. Хотели эвакуироваться. Не успели, пришлось вернуться.

Дома серьезно задумалась, как жить дальше, что делать, как спастись от угона на работу в Германию. Устроилась разнорабочей на железную дорогу. Грузили и разгружали вагоны,

подметали пути, следили за чистотой на вокзале. Потом работала на продуктовом складе. Собирались все вместе с девчатами и думали: как помочь армии в борьбе с фашистами. Все больше появлялось желание связаться с подпольщиками или партизанами. Но как это сделать не знали.

И вот в конце 1942 года одна из одноклассниц предложила стать связной партизанского отряда. Через нее получила задание собрать сведения о размещении в городе воинских частей, набросать план, где и какие учреждения немцев  расположены. Потом получила задание вести агитационную работу среди чехов, гарнизон которых располагался в километре от их дома.

И подпольщики приняли решение увести чехословацкий гарнизон к партизанам (чехи были согласны). Чтобы не подвергать родственников чехов со стороны фашистов, было решено поступить так: чехи с оружием на машинах поедут в лес, якобы на заготовку дров, а

там их будут ожидать партизаны. При встрече будет организована стрельба в воздух, чтобы имитировать захват их в партизанский плен. Все было продумано, подготовлено, но среди чехов оказался предатель, который сообщил все немцам. И в последний момент, когда чехи уже садились в машины немцы окружил и их, разоружили и арестовали. Бежать удалось только нескольким чехам, которые знали дорогу к партизанам.

После провала «чехословацкой операции» Галя на продуктовом складе отравила ядом продукты и ушла в партизанский отряд. Вскоре в их дом нагрянули гестаповцы, допрашивали мать, били, отбили легкие, и мать умерла. В отряде числилась рядовым бойцом: несла караульную службу, ходила в разведку, обстреливали немецкие эшелоны, хотя дорога очень хорошо охранялась немцами; участвовала в налетах на немецкие гарнизоны.

После освобождения Белоруссии нашими войсками партизанский отряд влился в состав советской армии. Галина Аполлоновна воевала до июня 1944 года.

***

Буквально на днях благодаря помощи из Минска, обнаружилось следующее:
Из Акта Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний оккупантов от 6 декабря 44 г.: «Яма-могила длиной 150 м и шириной 2.5 м, глубина 1- 1.5 м. находится в 50 м севернее полотна железной дороги Калинковичи – Гомель… Здесь похоронено примерно 700 чел. Трупы разложились, но можно определить, что многие зарыты живьем (сидящие женщины). Преобладают трупы женщин, стариков и особенно детей от года и старше…»

Это все, что пока удалось найти, но ведь был и, несомненно, существует полностью текст Акта с фамилиями опознанных, протокол опроса и показаниями свидетелей, возможно, и немецкие архивные документы…

***

В ноябре 2011 я вступил в переписку с Калинковичским исполкомом. Привожу ответ и присланный общий список белорусов и евреев, из которого, если посчитать число расстрелянных между числами 21-23 сентября и допустить некоторую путаницу с датами в отдельных случаях, то при количестве примерно 700 в общей могиле, опознанных набирается всего несколько десятков.

otvet-kalinkovichskogo-ispolkoma

spiski-rasstrelyannykh

Когда-то помимо исполкома, список только евреев имелся в местной общине. Но он, начиная от Якова Еренбурга, после отъезда того в Израиль, кочевал от одного к другому и уже концы не сыщешь, да и все попытки получить ушли в песок. Как в свое время мне написал знакомый, живущий в Калинковичах, на мое возмущение, что одна обещала копии привезти в Израиль, когда будет в гостях у родственников, да вернулась обратно, не дав знать о себе: «А кто сейчас вообще бесплатно что-то дает?!!» Ну да, конечно, одни гибли, а др. посчитали, что если им взамен ничего не предлагают, то пусть сгинет память…

***

Ниже привожу список, который был опубликован на сайте в августе 2008, и в дальнейшем дополнен 11.11. 2010, т.е. до обращения в райисполком спустя год. Если сравнить, то в нем более имен, чем в присланном приложении к ответу от конца ноября 2011.

Список еврейских жителей, расстрелянных, замученных, повешенных немцами 21-23.09.1941 г. по Калинковичскому с/с, Калинковичского района, Полесской обл, БССР:
Альтшуль Янкель Михелевич 1863 г.р.
Бененсон Ицка Абрамович, 1860, иждевенец
Бененсон София Айзиковна, 1886, колхозница
Будницкая Хася Берковна, 1884, колхозница
Винокур Гинда Юделевна, 1884, колхозница
Винокур Бейля Мойсеевна, 1922, колхозница
Герцман Гирш Гиршович, 1866, колхозник
Герцман Доба Нохимович, 1885, колхозница
Герцман Гершул Гиршович, 1906, колхозник
Герцман Шолом Гиршович, 1923, колхозник
Герцман Залман Гиршович, 1929, ученик
Гинзбург Хаим Симанович, 1866, иждевенец
Гинзбург Малка Михайловна (Михелевна), 1866, иждевенец
Горевой Копка, 1932
Горевая Люба, 1935
Журавель Мойша Шлоймевич, 1861
Журавель Лиза Лазаревна, 1862
Зеленко Сара Цалеровна, 1910, колхозница
Зеленко Миля Зямовна, 1929, ученица
Зеленко Фаня Зямовна, 1930, ученица
Игольников Есель Рувимович, 1888, колхозник
Игольников Сара Самуиловна, 1888, колхозница
Игольников Зяма Еселевич, 1927, колхозник
Игольникова Хая Еселевна, 1929, ученица
Карасик Гирш Абрамович, 1869, расстр. 23.9.41
Карасик Цодик Мордухович, 1862 –  23.9.41
Карасик Хана Хаимовна, 1918 –  23.9.41
Комисарчик Ицка Борухович, 1873, колхозник
Комисарчик Дора Нохимовна, 1881, колхозница
Комисарчик Сима Нохимовна, 1893, колхозница
Кофман Борух Хацкелевич, 1859 –  21.9.41
Лившиц Двося Гиршевна, 1896 –   21.9.41
Миневич-Айзенштат Мария Бенционовна,  21.9.41
Миневич Хана Сендеровна, 1871,   21.9.41
Медведник Менохим Янкелевич, 1854 –  21.9.41
Пейсахович Тевель Янкелевич, 1874 –  21.9.41
Слободкин Моисей Шоломович, 1881 –  21.9.41
Хайкман Брайна Залмановна, 1885, колхозница
Хайкман Сара Янкелевна, 1921, колхозница
Хайкман Залман Янкелевич, 1926, колхозник
Хайкман Нохим Янкелевич, 1929, ученик
Хайкман Пейсах Янкелевич, 1933, ученик
Фрейлахман Гита Мордуховна, 1887 –  21.9.41
Фрейлахман Марат Миронович, 1884 –  21.9.41
Шапиро Вячеслав, 1886 –  21.9.41
Шапиро Давид, 1886 –  21.9.41
Шейкман Залман, 1866,  21.9.41
Шейкман Песя, 1867 –  21.9.41
Шульман Хана Ароновна, 1910, работала в колхозе
Шульман Хая Михайловна – дочь, 1928, ученица
Шульман Роза Михайловна – дочь, 1930, ученица
Шульман Сема Михайлович – сын, 1932, иждевенец
Шульман Арон Михайлович – сын, 1934, иждевенец
Шульман Ольга Михайловна – дочь, 1936, иждевенец
Урецкая Гинда Ёселевна, 1881 –   21.9.41

Расстрелянные в другие даты:

Атлас Эля Хаимович, расстр. 25.6.41
Бухман Нохим Шевелевич, 1860 – 6.1.42 
Горелик Меер Симонович, 1892 – 8.7.41
Зеленко Броня Зямовна, 1930 – 18.1.42 
Иткин Ошер Абрамович, 1886 – 14.9.41
Капелян Мотель Борухович, 1920 – 9.9.41
Карасик Хана Айзиковна, 1909 – 30.12.41 
Кацман Абрам Янкелевич, 1867 – 10.6.42 
Колик Геня Самуиловна, 1912 – 22.11.41                    

Хазановская Фрейда Моисеевна, 1881 – 5.12.41 
Хазановсий Нохим Лазаревич, 1876 – 5.10.41          

Шульман Хая Ёселевна, 1928 – 18.1.42                      

Шейкман Захар Сролевич, 1968 – 10.10.41                
Шендерович Борис Евсеевич, 1886 – 14.9.41
Ягуткина Софья Гиршевна, 1889 –  2.11.41               

Примечание: евреи, расстрелянные после 21-23 сентября, вероятно, смогли на время спрятаться, – возможно, им помогли некоторые белорусские соседи.

Последнее обновление списка 11.11.10 

Марина Гомон прислала дополнения в список погибших в Калинковичах 22 (23) сентября 1941: Карасик Цодик – 1880 (есть в списке Карасик Цодик Мордухович – 1962 г. Скорее всего это один и тот же человек – просто путаница с датой рождения – А. Ш.), Карасик Матус – 1924, Карасик Хаим – 1926, Карасик (Каплан) Слова – 1890, Карасик Гдалия – 1917, Факторович Хаим – 1924 г.

18 июня 2013 г.

***

Зиновий Телесин 

НА  ДУДИЧСКОМ  ШЛЯХУ

 

Дудичским шляхом по ту сторону линии

По ягоды вы не ходите.

Дудичским шляхом по ту сторону линии

Стада вы не гоните.

 

Потому что, тяжелые вытянув ноги,

Дядя Пиня заснул у железной дороги.

 

Да не будет нарушен покой дяди Пини!

Здесь ветер и тот не свистит на бегу,

И не ухает филин на горькой осине,

И не каркает ворон на темном суку.

 

Прилетая сюда, замолкает кукушка,

В этом месте ей некому годы считать.

В изголовье у дяди земля – не подушка,

И под боком у дяди земля – не кровать.

 

Где родной его дом?

Где родное местечко?

Где соседи – сапожники и столяры?

Лишь прибитая к столбику кем-то дощечка

С той печальной поры,

С той минувшей войны

Сообщает:

«Пой нихбор…» – «Здесь погребены…»

Это, памяти ради,

Все, что осталось от дяди.

 

Гнали их немцы, взведя автоматы.

– Пиня, куда ты?

 

Прикладами головы размозжив,

Сбросили в ров.

– Пиня, ты жив?

 

Били, стреляли, но не убили.

В четыре ряда на него навалили

Людей.

Все местечко на нем лежало

– Пиня, тебе еще мало?!

 

И хоть Пиня был жив,

Но ему изменили вдруг силы,

Словно всех мертвецов он держал на руках,

И упал посреди непокорной могилы…

Слева рельсы гудят, справа – Дудичский шлях.

Перевел с идиш Яков Козловский

Из книги «Близко к сердцу», Москва, 1965

Материал подготовлен редактором сайта.

Опубликовано 22.09.2016 01:31

Комментарии:

Геннадий Симкин А даньк… 22 сентября в 18:38

Jennie Shmeikhilman   Мой муж родился в Калинковичах! В расстрельном списке нашла фамилию Винокур, моя свекровь мне рассказывала, что Винокуры были её родными, кстати, артист Винокур из этой семьи!
23 сентября в 7:19

Jennie Shmeikhilman   Аарон, моей свекрови мать, бабушка моего мужа, носила фамилию Голод, я не помню её настоящего имени, но называли её Женя!
23 сентября в 7:20

Jennie Shmeikhilman   По-моему, Зельда, но я уточню и напишу! Мой муж был увезён оттуда малышом в Одессу, он ничего не помнит, я помню из рассказов свекрови эти фамилии!
23 сентября в 7:22

Денис Таболич Все что я могу – это попросить прощения ( не расчитывая на него ) за тех беларусов, что принимали участие в этих преступлениях (я не только про Калинковичи). Им нельзя простить – поэтому прошу от своего лица. Простите.
23 сентября в 19:56

Faina Kosovsky Аарон большое вам спасибо за эту статью. Я проживала в Калинковичах в течении 25 лет, в 79 году мы уехали в Америку и вот в этом году я с мужем приехала в Калинковичи. К моему сожалению, я даже не знала о существовании памятника в городе. Но вот что я увидела на кладбище, это действительно ужас, свалки с мусором и правительству города до этого дел нету.
24 сент в 15:55

Faina Kosovsky Свалка на кладбище на улице Куйбышева, и этот мусор не в стороне, а набросан на чьи-то памятники.

svalka_na_evr-klad_kalink

 Jennie Shmeikhilman Ужас:((
24 сент в 17:06

Редактор сайта Каждый приезжающий, в первую очередь идет на кладбище. Так вот те, кто сам, или по чьей-то просьбе шлют похвалы в местную газету и рассказывают, как они рады тому, что увидели в городе, должны были бы не стесняясь говорить и о кошмарном состоянии старого кладбища, и если об этом не будет опубликовано, тогда все равно оно появится в интернете. Когда напишут 3-5 чел, хочешь не хочешь, местные начальнички задергаются. В Беларуси и сейчас приняты советские субботники. Могут провести несколько и на кладбище, коль за все годы довели до позорного состояния. И, конечно, в первую очередь это дело коммунхоза. Люди, техника – все у них есть, чтоб пообрезать деревья и не устраивать свалку.
24 сент в 19:24

Faina Kosovsky Наверно ждут помощи от нас
24 сент в 19:30

 Редактор сайта Так и надо им помочь, если сами не соображают. Пусть каждый, у кого есть подобные снимки, или появятся, когда будут приезжать, присылают их на ashustin@mail.ru. Добавлю к материалу на сайт, как и некоторые комменты, а также буду отправлять в исполком. Будем посмотреть на реакцию. По-моему, ныне совершенно лишни ограды, особенно в той части кладбища, где деревья. Итак узки проходы, к тому же проще убирать. Да и со временем ржавеют, и многие выглядят убого. Вполне можно пожертвовать на металлолом.
24 сент в 21:11

Liya Kofman Petrides Вечная память всем, включая моих прадеда и прабабушку и других родственников.
24 сент в 19:33

Гриша Френкель мой дед, Френкель Исаак Хаймович родился в Калинковичах
24 сент в 21:17

Jennie Shmeikhilman Ой, что забыла вам рассказать, Аарон, мой муж был в госпитале, и ему прислали доктора, осмотреть его, Доктор посмотрел его фамилию, спросил, откуда мы! Я сказала, мы из Одессы! Он говорит, а мой отец и все предки из Беларуси! Я говорю, так мой муж родился в Беларуси, в Калинковичах, и все предки по линии матери – оттуда! Он повернулся ко мне, абсолютно ошарашенный этим! Не может быть, говорит! Я говорю, в каком смысле? Он говорит, что его отец тоже из Калинковичей! Он никогда не встречал никого оттуда! Это в первый раз! Вот скажите мне, какая доля процента встретить кого-то из Белорусского райцентра в США, в маленьком тауне под Орландо? :)))
24 сент. 21:47

***

Даже не могу подобрать какое слово больше подходит о ряде своих калинковичских земляков-евреев. Чуть ли не с момента появления сайта он словно комом стоит у них в горле. За все время не посчитали нужным не только хоть как-то помочь финансово, но и старались, чтоб то, что можно было еще узнать от уходящего поколения, безвозвратно исчезло.

И вот новое. Прочитав то, что поразило знакомого на местном кладбище в надписи на могильной плите Горелика Иосифа Ивановича, и что неужели нельзя было написать его настоящее отчество, ко мне сегодня поступил звонок, где было дословно передано сильнейшее возмущение, которое выразила его дочь Ира и ее сын, и что это может для меня плохо кончиться. Интересно, что звонила не она сама, а подключила для этого своего родственника Гришу, моего давнего хорошего знакомого, который далек от всяких интернетов и вооще толком не знает о чем речь. Ну и ну!  22.10.2016 19:30

 

Арон Вергелис дома и на службе

(Русский текст под оригиналом на белорусском)

Арон Вяргеліс дома і на службе

Пра Арона Алтэравіча Вяргеліса было напісана многа добрага і кепскага яшчэ пры яго жыцці. Нарадзіўся ён у 1918 г. у мястэчку пад Жытомірам – амаль зямляк… Памёр у 1999 г. у Маскве, дзе працаваў некалькі дзесяцігоддзяў. Дзякуй Б-гу, жывыя людзі, якія ведалі яго куды лепей, чым я, і больш-менш падрабязна распавялі свету пра складаную, супярэчлівую асобу «А. В.» (назаву Зісі Вейцмана, Велвла Чэрніна, Леаніда Школьніка, Генадзя Эстрайха…). Не прэтэндую на ўклад у «вяргелісазнаўства», але, як бы там ні было, і мне ёсць што ўспомніць, хоць бачыў Вяргеліса я раз у жыцці, а затым адзін раз гутарыў з ім па тэлефоне.

Надоечы я адшукаў у сваёй бібліятэцы і перачытаў вядомую кнігу А. В. «16 краін, уключаючы Манака». На ёй замацаваўся аўтограф аўтара – «Сімпатычнаму Валодзю Рубінчыку» і г. д.

vergelis_avtograf

У 2016-м гэтая кніга здалася мне значна больш цікавай, чым у 1990-х. Можа быць, таму, што сам за апошнія 20 гадоў паездзіў па розных краінах і зразумеў дзве з паловай рэчы: а) у гасцях добра, а дома… б) немажліва расказаць пра падарожжа так, каб усім дагадзіць.

У верасні ж 1995 г. я ў каторы раз гартаў «16 краін…», седзячы ў цягніку «Мінск – Масква», і думаў, пра што спытаць аўтара. Чаму паехаў? У нейкім сэнсе па інэрцыі. У чэрвені мне споўнілася 18, і я ўпершыню замахнуўся на выправу ў Ізраіль. Брат маці прыслаў запрашэнне, але ў тое лета па ініцыятыве міністра ўнутраных спраў (здаецца, Эліягу Свісы) былі ўведзены дадатковыя патрабаванні, і паездка сарвалася, давялося адкласці яе на год. У жніўні замест Іерусаліма я выправіўся на Палессе, прычым пабываў і ў заходняй, і ва ўсходняй частках (Брэст – Кобрын – Пінск, Гомель – Мазыр). Перад другой паездкай спытаўся ў Дзіны Харык, з кім пабачыцца, і яна дала мне тэлефон нейкіх сваіх далёкіх сваякоў… У іх я заначаваў у Мазыры пасля таго, як на ўласных рабрынах адчуў, што спаць на дровах у выпадковай паветцы – гэта занадта нават у летнюю ноч. Агулам, даволі шмат пабачыў і пачуў у тое лета, адчуў смак… І падрадзіўся прывезці з Масквы кніжачку вершаў Ізі Харыка «Лірыше матывун», выдадзеную рэдакцыяй часопіса «Ды ідышэ гас» пад камандзёрствам Арона Вяргеліса. Заданне гучала прыкладна так: «Чым больш асобнікаў, тым лепш». Дарэчы, А. В. дапамог выпусціць зборнік Харыка ў перакладзе на рускую яшчэ ў 1958 г. І напісаў прадмову да тых «Стихов и поэм».

Справа пачалася як авантура (удава паэта не паведаміла рэдактару пра маю паездку; зрэшты, наўрад ці ў яе быў запісаны хатні тэлефон Вяргеліса, напэўна, яна ведала толькі адрас) і суправаждалася прыгодамі. Расійскімі рублямі я сябе не забяспечыў; спадзяваўся канверсаваць 20 долараў увечары на вакзале ў Оршы, але абменны пункт к таму часу быў ужо закрыты. Побач стаяў малады чалавек у скуранцы, які адклікаў мяне ў старонку і прапанаваў выгодны курс. «То давайце 50 долараў памяняем!» – гукнуў дурны студэнцік. Адвёў яго ў старонку мяняла, узяў 50-доларавую купюру, неяк дзіўна скруціў яе, а потым крыкнуў: «Асцярожна, міліцыя!» Вярнуў купюру і даў лататы. Ці трэба казаць, што на паверку замест 50 долараў у мяне ў руках застаўся 1, а міліцыі побач не было заваду…

49 долараў у тыя часы – дзве месячныя зарплаты ў Беларусі. Спаў я ноччу, мякка кажучы, сярэдне, і ад засмучэння забыўся нават, што, апрача 20 долараў, у маім загашніку таілася яшчэ адна зялёная паперка з партрэтам Уліса Гранта… У пад’езд Вяргеліса на вул. Заалагічнай па прастаце душэўнай уваліўся ранічкаю, амаль адразу з Беларускага вакзала. Дзверы адчыніў гаспадар са слядамі зубной пасты на твары. Я нешта прамармытаў на ідышы – можа быць, элементарнае «іх бін фун Мінск». «Ві гейсту?» – спытаўся Вяргеліс, але я настолькі разгубіўся, што не зразумеў. Тады ён паўтарыў (па-руску): «Як цябе зваць?» Я сяк-так распавёў пра сябе і працягнуў цыдулку ад Дзіны Звулаўны. Мой суразмоўца прачытаў некалькі радкоў на ідышы і сказаў: «Ну, яна цябе тут хваліць…» Пасля чаго я быў запрошаны на кухню.

Жонка Арона Алтэравіча падала нам яечню, але нешта не здаволіла паэта ў гэтым няхітрым сняданку, і ён злёгку пабурчэў. Увогуле ж размова прайшла ў «цёплай, сяброўскай атмасферы». Я гаварыў пра Мінскае аб’яднанне яўрэйскай культуры (МОЕК), якое тады яшчэ не загіналася, пра свае «падарожжы» па Беларусі, пра палітычную сітуацыю… Скардзіўся на ўказ Лукашэнкі аб рэпрэсаваных, ад якога пацярпела, у прыватнасці, Дзіна Звулаўна (з таго месяца ёй давялося плаціць за кватэру 100%, хаця закон, які ўстанавіў ільготы па аплаце, указам скасаваны не быў). Падзяліўся чуткамі пра тое, што вакол рэзідэнцыі прэзідэнта збіраюцца ўзвесці мур. Вывад зрабіў такі: «Лукашэнка хоча адгарадзіцца ад народа». Мур ля К. Маркса, 38 не пабудавалі: зрэшты, па сутнасці я не вельмі памыляўся…

Вяргеліс уважліва слухаў, і на мае развагі пра ўладу заўважыў, што і ў Расіі ўрад не лічыцца з народам (як паказаў расстрэл «Белага дома», які ў тагачаснай Маскве быў «незагоенай ранай»). На жаль, я не запісваў даслоўна яго рэплікі, перадаю агульны сэнс. Непрыкметна гаспадар перайшоў на тэму вайны, сказаў, што служыў у авіяцыі і што ў многіх у той час (у яго таксама) была мара трапіць у шпіталь: гэта давала адтэрміноўку ад баёў, што абяцалі амаль непазбежную смерць… Яго «мара» часам збывалася – магчыма, таму ён і застаўся ў жывых.

Дзякуючы сайту podvignaroda.mil.ru праз 20 з лішнім гадоў я даведаўся некаторыя падрабязнасці пра старшыну Вяргеліса А. А.: «У РЧСА з 11.08.1940 года. Месца прызыву: Фрунзенскі РВК, г. Масква». Ён быў узнагароджаны медалём «За баявыя заслугі». Адрывак з атэстацыі 3 жніўня 1945 г. прыводзіцца ніжэй.

vergelis41

У нейкі момант я наважыўся спытаць, ці не змянілася стаўленне паэта да рэлігіі: «Вы ж так рэзка крытыкавалі рабінаў…» А. В. адказаў словамі Альберта Эйнштэйна: «Я веру ў Бога Спінозы». І дадаў, што ў час напісання кнігі спяшаўся: удзень – мітынг, а ўвечары, «па гарачых слядах», – адпор апанентам. Таму, маўляў, сустракаліся ў яго нарысах залішнія рэзкасці.

Просьбу перадаць кніжкі для бібліятэкі МОЕКа А. Вяргеліс успрыняў добразычліва і патэлефанаваў сакратарцы «Ды ідышэ гас», паведаміў, што прыйдзе хлопец з Мінска (сам ён у рэдакцыю заходзіў ужо рэдка). Падобна, ува мне ён убачыў патэнцыйнага распаўсюдніка часопіса, пра што сведчыць рэпліка, што запала мне ў душу: «Раней Рэлес ездзіў па мястэчках, агітаваў яўрэяў, ну, а зараз, Валодзя, відаць, твая чарга».

А. В. патлумачыў, як даехаць ад Заалагічнай да Мясніцкай, але я настойваў на тым, што прайду некалькі кіламетраў пехатой – так і зрабіў. Сустрэлі мяне добра (запомнілася лагодная ўсмешка Барыса Магільнера, намесніка галоўрэда), паднеслі 50 (!) асобнікаў кнігі Харыка і некалькі нумароў часопіса. Усё гэта я паспяхова давёз «куды належыць». Адзін асобнік зборніка, падпісаны ўдавой паэта, і цяпер захоўваецца ў мяне.

kharik1  kharik2

Той самы зборнік

Дзіне Звулаўне не хапіла 50 ас. (з 1000 агульнага накладу) – дзіва што, яна раздавала іх направа і налева. Нехта з мінчан неўзабаве зноў быў адпраўлены ў Маскву… і прывёз яшчэ 30 кніжак Ізі Харыка.

Раніцай 20 верасня я не ведаў дакладна, дзе буду начаваць. Вяргеліс даў знаць, што дапаможа з начлегам, калі будуць цяжкасці; няйначай яго расчуліў аповед пра махлярства на аршанскім вакзале. Аднак мой авантурны разлік на старых знаёмых па Кіславодску, якіх не бачыў з 1987 года, апраўдаўся; яны прытулілі мяне на цэлых 5 дзён. Тым часам знайшлася і доларавая заначка… Назаўтра я патэлефанаваў Вяргелісу, падзякаваў за падарункі, паведаміў, што «жыццё наладжваецца» і пажадаў добрага Ём-Кіпуру. Па тэлефоне ён, як мне здаецца, размаўляў менш ахвотна, чым «ужывую» (а можа, прыхварэў), але падзякаваў за пажаданне.

* * *

У 1997 г. пазнаёміўся я ў Мінску з брытанскім ідышыстам Гіршам-Довідам Кацам. Разгаварыліся – згадаў я і сустрэчу з Вяргелісам. Кац тады адгукнуўся пра «рудога» дужа няўхвальна і на маё дапушчэнне аб тым, што стары камуніст мог змяніцца, адказаў так: «Не, Вяргеліс не змяніўся. Проста ён вельмі хітры».

Так, я сёе-тое ведаў пра «цёмны бок» дзейнасці А. В. і да помнай паездкі ў Маскву, а цяпер мне вядома яшчэ болей. Напрыклад, нядаўна я прачытаў пісьмо Вяргеліса ад 16.12.1949 у партбюро Саюза пісьменнікаў, напісанае па заказу апошняга. У ім яўрэйскі літаратар абрынаецца на калег – пачынаючы з малавядомых у наш час Мацвея Штурмана і Іосіфа Альбірта, канчаючы прызнанымі класікамі. Публікатар Станіслаў Куняеў ёрнічаў наконт учынка Вяргеліса: «у яго пісьме-даносе многа канкрэтнай праўды, дакладных характарыстык, нямала цікавых ацэнак і звестак пра творчасць сваіх, у асноўным, бясталентных сучаснікаў… І, вядома ж, пасля 1956 года або пасля жнівеньскага перавароту ў 1991 годзе Вяргеліс павінен быў стаць аб’ектам асуджэння і астракізму з боку яўрэйскіх лібералаў…»

Я не апраўдваю Вяргеліса, але ён быў чалавекам часу і пісаў сваё пісьмо (ці быў гэта данос?), як мне здаецца, шчыра, а не «праз баімства іудзейскае». Магу дапусціць, што знаходжанне ў заваляшчым даваенным Бірабіджане, дый на фронце, зрабіла яго жорсткім, прытупіла пачуццё салідарнасці з гнанымі сталічнымі літаратарамі, паняволі вымусіла шукаць у іх праявы «буржуазнага нацыяналізму». І ў далейшым Вяргеліс у імя камуністычнай ідэалогіі не вельмі-та бярог сваіх, але… па меры сіл і магчымасцей пасля «адлігі» аднаўляў справядлівасць у адносінах да знішчаных пісьменнікаў. Пра таго ж Дэр Ністара ён цёпла напісаў у «16 краінах…», Пераца Маркіша і Давіда Гафштэйна друкаваў у часопісах. Мне хочацца верыць, што ў глыбіні душы ён каяўся за свае непрыгожыя крокі, нават калі не заўсёды гэта прызнаваў публічна.

«Зорны час» Вяргеліса як грамадскага дзеяча прыпаў на 1960-я гады, калі часопіс «Саветыш геймланд» быў толькі створаны (пад ціскам знакамітых замежнікаў) і карыстаўся пэўным попытам сярод яўрэяў СССР. Паказальна, што ў сярэдзіне 1960-х часопіс пачаў выходзіць не 6, а 12 разоў на год. На Захадзе рэдактар бачыўся аўтарытэтным лідарам – ледзь не правай рукой Хрушчова, «галоўным яўрэем Савецкага Саюза». Да Вяргеліса звяртаўся па садзеянне лаўрэат Нобелеўскай прэміі лорд Бертран Расел, а прапагандныя выступы А. В. перад яўрэямі ЗША ў 1963 г. спрабаваў сарваць не больш і не менш як ізраільскі ўрад…

estraikh

А. Вяргеліс (стаіць другі злева) сярод савецкіх і польскіх яўрэйскіх пісьменнікаў. Варшава, 1960-я гг. Фота з кнiгі Г. Эстрайха «Еврейская литературная жизнь Москвы, 1917–1991». СПб, 2015.

К пачатку 1970-х гг. наклад «Саветыш геймланд» упаў з 25 тыс. да 10 тыс.; з таго часу рэдактара ўсё менш апасаліся як за мяжой, так і «на яўрэйскай вуліцы» СССР. Мяркую, у ЦК КПСС часткова расчараваліся ў Вяргелісу як «ахоўніку парадка» пасля 1969 г., калі пачалася масавая эміграцыя яўрэяў, у тым ліку пісьменнікаў. Можа, ён і бачыў «сябе і часопіс цэнтрам усяго яўрэйскага жыцця ў краіне», але аб’ектыўна гэта было далёка не так. Калі разважаць пра «галоўнага яўрэя», то для наменклатуры ў брэжнеўскі час ім, бадай, быў намеснік старшыні Саўміна Веніямін Дымшыц, а для народа – артыст Аркадзь Райкін. Як вынікае са зборніка «Еврейская эмиграция в свете новых документов» (Тэль-Авіў, 1998), толькі ў 1973 г. Леанід Брэжнеў і Аляксей Касыгін упершыню даведаліся пра існаванне «Саветыш геймланд». У тым жа годзе Вяргелісу ў ЦК далі прачуханца за спрэчку з аўтарам адыёзнай антысіянісцкай кніжкі «Фашизм под голубой звездой», а яго праекты «ўмацавання» яўрэйскіх ансамбляў у 1970-х грузлі ў бюракратычнай багне… Карацей кажучы, жылося Арону Алтэравічу не так ужо і лёгка, дарма што «пераседзеў» ён на сваёй пасадзе некалькіх савецкіх правадыроў.

У канцы 1980-х А. В. прыязджаў на сустрэчу з чытачамі ў Мінск – і трапіў пад абструкцыю мясцовых маладых сіяністаў, якія бачылі ў ім «ворага Ізраіля». Насамрэч жа, вядома, не Вяргеліс ініцыяваў антыізраільскія кампаніі ў СССР; ён быў выканаўцам, у крайнім выпадку – менеджэрам сярэдняга звяна. У пачатку 1990-х, каб уратаваць часопіс, ён выправіўся «з шапкай па коле», не грэбуючы ахвяраваннямі ад былых непрыяцеляў. Калі ён казаў мне, што ніколі не быў у Ізраілі і наўрад ці ўжо туды паедзе, у голасе пачулася шкадоба…

Мне ўяўляецца, што Арон Вяргеліс большую частку жыцця заставаўся найперш літаратурным работнікам (паэтам і перакладчыкам, нарысістам, рэдактарам). На другім месцы ў яго былі інтарэсы яўрэйства – галоўным чынам, захаванне ідыш-культуры – і толькі на трэцім «левая» ідэалогія, няхай нават у нейкія моманты яна вылазіла на першы план.

Блізкая мне ідэя перакладаць на ідыш (і іўрыт) вершы славянскіх паэтаў. У 1993 г. А. Вяргеліс выдаў дадаткам да «Ды ідышэ гас» цэлую кніжачку сваіх ідышных перакладаў «Мая маленькая анталогія». Вось як у яго выглядае найвядомейшы верш Аляксея Суркова «У зямлянцы»:

antologie1 antologie2

Адзін знаўца заўважыў у інтэрнэце: «Вяргеліс дбаў пра развіццё сучасных жанраў, адзін з нумароў «Саветыш геймланд» быў цалкам прысвечаны навуковай фантастыцы і асваенню космаса. Вершы Вяргеліса не тое каб былі выдатнымі, але некаторыя з іх варта прачытаць». Прызнаюся, што ніводнага нумара «С. Г.» да канца не асіліў (зразумела, праблема ўва мне), аднак у свой час падкупілі мяне артыкулы на ідышы пра шахматыстаў – канкрэтна, пра Гары Каспарава і яго процістаянне з Анатолем Карпавым. Асобныя матэрыялы часопіса мы скарыстоўвалі пры падрыхтоўцы газеты «Анахну кан» і бюлетэня «Мы яшчэ тут!», а таксама зборніка вершаў Гірша Рэлеса (Мінск, 2013).

На падзяку «дарагому Валодзю» адкажу праз 21 год: «а данк, рэб Арн!» – хаця б за тое, што сумленна ваявалі супроць нацыстаў. Не, не мне быць Вам суддзёй…

Вольф Рубінчык, г. Мінск

19.09.2016

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 19.09.2016  02:40

 

***

Об Ароне Алтеровиче Вергелисе было написано много хорошего и плохого ещё при его жизни. Родился он в 1918 г. в местечке под Житомиром – почти земляк… Умер в 1999 г. в Москве, где работал несколько десятилетий. Слава Б-гу, живы люди, которые знали его гораздо лучше, чем я, и более-менее подробно рассказали миру о сложной, противоречивой личности «А. В.» (назову Зиси Вейцмана, Велвла Чернина, Леонида Школьника, Геннадия Эстрайха…). Не претендую на вклад в «вергелисоведение», но, как бы то ни было, и мне есть что вспомнить, хоть видел Вергелиса я раз в жизни, а затем один раз говорил с ним по телефону.

Недавно я отыскал в своей библиотеке и перечитал известную книгу А. В. «16 стран, включая Монако». На ней запечатлён автограф автора – «Симпатичному Володе Рубинчику» и т. д.

vergelis_avtograf

В 2016-м эта книга показалась мне куда более интересной, нежели в 1990-х. Может быть, потому, что сам за 20 последних лет поездил по разным странам и понял две с половиной вещи: а) в гостях хорошо, а дома… б) невозможно рассказать о путешествии так, чтобы всем угодить.

В сентябре же 1995 г. я в который раз перелистывал «16 стран…», сидя в поезде «Минск – Москва», и думал, о чём спросить автора. Почему поехал? В каком-то смысле по инерции. В июне мне исполнилось 18, и я впервые замахнулся на поездку в Израиль. Брат матери прислал приглашение, но в то лето по инициативе министра МВД (кажется, Элиягу Свиссы) были введены дополнительные требования, и поездка сорвалась, ее пришлось отложить на год. В августе вместо Иерусалима я отправился на Полесье, причём побывал и в западной, и в восточной частях (Брест – Кобрин – Пинск, Гомель – Мозырь). Перед второй поездкой спросил у Дины Харик, с кем увидеться, и она дала мне телефон каких-то своих дальних родственников… У них я заночевал в Мозыре после того, как на собственных рёбрах почувствовал, что спать на дровах в случайно подвернувшемся сарае – это чересчур даже в летнюю ночь. В общем, довольно много увидел и услышал в то лето, вошёл во вкус… И вызвался привезти из Москвы книжечку стихов Изи Харика «Лирише мотивн», изданную редакцией журнала «Ди идише гас» под руководством Арона Вергелиса. Задание звучало примерно так: «Чем больше экземпляров, тем лучше». Кстати, А. В. помог выпустить сборник Харика в переводе на русский ещё в 1958 г. И написал предисловие к тем «Стихам и поэмам».

Дело началось как авантюра (вдова поэта не уведомила редактора о моей поездке, впрочем, вряд ли у неё был записан домашний телефон Вергелиса, наверняка она знала только адрес) и сопровождалось приключениями. Российскими рублями я не запасся; надеялся конвертировать 20 долларов вечером на вокзале в Орше, но обменный пункт был к тому времени уже закрыт. Рядом стоял молодой человек в кожанке, отозвавший меня в сторонку и предложивший выгодный курс. «Так давайте 50 долларов поменяем!» – воскликнул глупый студентик. Отвёл его в сторонку меняла, взял 50-долларовую купюру, как-то странно свернул ее, а затем крикнул: «Осторожно, милиция!» Вернул купюру и был таков. Нужно ли говорить, что на поверку вместо 50 долларов у меня в руках остался 1, а милиции рядом не было в помине…

49 долларов по тем временам – две месячные зарплаты в Беларуси. Спал я ночью, мягко говоря, неважно, и от огорчения даже забыл, что помимо 20 долларов в моём загашнике таилась ещё одна зелёная бумажка с портретом Улисса Гранта… В подъезд Вергелиса на ул. Зоологической по простоте душевной ввалился рано утром, почти сразу с Белорусского вокзала. Дверь открыл хозяин со следами зубной пасты на лице. Я что-то пробормотал на идиш – может быть, элементарное «их бин фун Минск». «Ви гейсту?» – спросил Вергелис, но я настолько растерялся, что не понял. Тогда он повторил по-русски: «Как тебя зовут?» Я кое-как рассказал о себе и протянул записку от Дины Звуловны. Мой собеседник прочёл несколько строк на идише и сказал: «Ну, она тебя тут хвалит…» После чего я был приглашён на кухню.

Жена Арона Алтеровича подала нам яичницу, но что-то не устроило поэта в этом нехитром завтраке, и он слегка поворчал. Вообще же беседа прошла «в тёплой, дружеской обстановке». Я говорил о Минском объединении еврейской культуры (МОЕКе), которое тогда ещё не загибалось, о своих «путешествиях» по Беларуси, о политической ситуации… Жаловался на указ Лукашенко о репрессированных, от которого пострадала, в частности, Дина Звуловна (с того месяца ей пришлось платить за квартиру 100%, хотя закон, установивший льготы по оплате, указом отменен не был). Изложил слухи о том, что вокруг резиденции президента собираются возвести стену. Вывод сделал такой: «Лукашенко хочет отгородиться от народа». Стену у К. Маркса, 38 не возвели; впрочем, по сути я не очень ошибался…

Вергелис внимательно слушал, и на мои рассуждения о власти заметил, что и в России правительство не считается с народом (как показал расстрел «Белого дома», бывший в тогдашней Москве ещё «незажившей раной»). Увы, я не записывал дословно его реплики, передаю общий смысл. Незаметно хозяин перешёл на тему войны, сказал, что служил в авиации и что у многих в то время (у него тоже) была мечта попасть в госпиталь: это давало отсрочку от боёв, суливших почти верную смерть… Его «мечта» иногда сбывалась – возможно, потому он и остался в живых.

Благодаря сайту podvignaroda.mil.ru спустя 20 с лишним лет я узнал некоторые подробности о старшине Вергелисе А. А.: «В РККА с 11.08.1940 года. Место призыва: Фрунзенский РВК, г. Москва». Он был награждён медалью «За боевые заслуги». Отрывок из аттестации 3 августа 1945 г. приводится ниже.

vergelis41

В какой-то момент я осмелился спросить, не изменилось ли отношение поэта к религии: «Вы ведь так резко критиковали раввинов…» А. В. ответил словами Альберта Эйнштейна: «Я верю в Бога Спинозы». И добавил, что во время написания книги спешил: днём – митинг, а вечером «по горячим следам» – отпор оппонентам. Поэтому, мол, встречались в его очерках излишние резкости.

Просьбу подарить книжки для библиотеки МОЕКа А. Вергелис воспринял благосклонно и позвонил секретарше «Ди идише гас», сообщил, что придёт парень из Минска (сам он в редакцию уже заходил редко). Похоже, во мне он увидел потенциального распространителя журнала, о чём свидетельствует запавшая мне в душу реплика: «Раньше Релес ездил по местечкам, агитировал евреев, ну, а теперь, Володя, видимо, твоя очередь».

А. В. объяснил, как доехать от Зоологической до Мясницкой, но я настаивал на том, что пройду несколько километров пешком – так и поступил. Встретили меня хорошо (запомнилась добрая улыбка Бориса Могильнера, зама главреда), преподнесли 50 (!) экземпляров книги Харика и несколько номеров журнала. Всё это я благополучно довёз «куда следует». Один экземпляр сборника, подписанный вдовой поэта, и теперь хранится у меня.

kharik1  kharik2

Тот самый сборник

Дине Звуловне не хватило 50 экз. (из 1000 общего тиража) – неудивительно, она раздавала их налево и направо. Кто-то из минчан вскоре снова был отправлен в Москву… и привёз ещё 30 книжек Изи Харика.

Утром 20 сентября я не знал точно, где буду ночевать. Вергелис дал понять, что поможет с ночлегом, если будут трудности; не иначе как его растрогал рассказ о мошенничестве на оршанском вокзале. Однако мой авантюрный расчёт на старых знакомых по Кисловодску, коих не видел с 1987 года, оправдался; они приютили меня на целых 5 дней. Тем временем нашлась и долларовая заначка… Назавтра я позвонил Вергелису, поблагодарил за подарки, сообщил, что «жизнь налаживается» и пожелал хорошего Йом-Кипура. По телефону он, как мне кажется, разговаривал менее охотно, чем «вживую» (а может, приболел), но поблагодарил за пожелание.

* * *

В 1997 г. познакомился я в Минске с британским идишистом Гиршем-Довидом Кацем. Разговорились – упомянул я о встрече с Вергелисом. Кац тогда отзывался о «рыжем» весьма неодобрительно и на моё предположение о том, что старый коммунист мог измениться, ответил так: «Нет, Вергелис не изменился. Просто он очень хитрый».

Да, я кое-что знал о «тёмной стороне» деятельности А. В. и до памятной поездки в Москву, а сейчас мне известно ещё больше. Так, недавно я прочёл письмо Вергелиса от 16.12.1949 в партбюро Союза писателей, написанное по заказу последнего. В нём еврейский литератор обрушивается на коллег – начиная с малоизвестных ныне Матвея Штурмана и Иосифа Альбирта и кончая признанными классиками. Публикатор Станислав Куняев ёрничал насчёт поступка Вергелиса: «в его письме-доносе много конкретной правды, много точных характеристик, немало любопытных оценок и сведений о творчестве своих, в основном, бесталанных современников… И, конечно же, после 1956 года или после августовского переворота в 1991 году Вергелис должен был подвергнуться осуждению и отлучению со стороны еврейских либералов…»

Я не оправдываю Вергелиса, но он был человеком времени и писал своё письмо (донос ли?), как мне кажется, искренне, а не «страха ради иудейска». Могу допустить, что пребывание в завалящем довоенном Биробиджане, да и на фронте, ожесточило его, притупило чувство солидарности с гонимыми столичными литераторами, поневоле вынудило искать у них проявления «буржуазного национализма». И в дальнейшем Вергелис во имя коммунистической идеологии не очень-то щадил «своих», но… по мере сил и возможностей после «оттепели» восстанавливал справедливость по отношению к уничтоженным писателям. О том же Дер Нистере он тепло написал в «16 странах…», Переца Маркиша и Давида Гофштейна печатал в журналах. Мне хочется верить, что в глубине души он каялся за свои неблаговидные шаги, даже если не всегда это признавал публично.

«Звёздный час» Вергелиса как общественного деятеля пришёлся на 1960-е годы, когда журнал «Советиш геймланд» был только создан (под давлением видных иностранцев) и пользовался некоторым спросом среди евреев СССР. Показательно, что в середине 1960-х журнал начал выходить не 6, а 12 раз в год. На Западе редактор виделся авторитетным лидером – чуть ли не правой рукой Хрущёва, «главным евреем Советского Союза». К Вергелису обращался за содействием лауреат Нобелевской премии лорд Бертран Рассел, а пропагандистские выступления А. В. перед евреями США в 1963 г. пыталось сорвать не более и не менее как израильское правительство…

estraikh

А. Вергелис (стоит второй слева) среди советских и польских еврейских писателей. Варшава, 1960-е гг. Фото из книги Г. Эстрайха «Еврейская литературная жизнь Москвы, 1917–1991». СПб, 2015.

К началу 1970-х гг. тираж «Советиш геймланд» упал с 25 тыс. до 10 тыс.; с того времени редактора всё меньше опасались как за рубежом, так и «на еврейской улице» СССР. Полагаю, в ЦК КПСС отчасти разочаровались в Вергелисе как «страже порядка» после 1969 г., когда началась массовая эмиграция евреев, в том числе писателей. Может, он и видел «себя и журнал центром всей еврейской жизни в стране», но объективно это было далеко не так. Если рассуждать о «главном еврее», то для номенклатуры в брежневское время им, пожалуй, был зампред Совмина Вениамин Дымшиц, а для народа – артист Аркадий Райкин. Как следует из сборника «Еврейская эмиграция в свете новых документов» (Тель-Авив, 1998), лишь в 1973 г. Леонид Брежнев и Алексей Косыгин впервые узнали о существовании «Советиш геймланд». В том же году Вергелису в ЦК сделали выволочку за спор с автором одиозной антисионистской книжки «Фашизм под голубой звездой», а его проекты «укрепления» еврейских ансамблей в 1970-х вязли в бюрократическом болоте… Короче говоря, жилось Арону Алтеровичу не так уж легко, хоть и «пересидел» он на своей должности нескольких советских вождей.

В конце 1980-х А. В. приезжал на встречу с читателями в Минск – и подвергся обструкции местных молодых сионистов, видевших в нём «врага Израиля». На самом же деле, конечно, не Вергелис инициировал антиизраильские кампании в СССР; он был исполнителем, в крайнем случае – менеджером среднего звена. В начале 1990-х, чтобы спасти журнал, он отправился «с шапкой по кругу», не гнушаясь пожертвованиями от прежних неприятелей. Когда он говорил мне, что никогда не был в Израиле и вряд ли уже туда поедет, в голосе послышалось сожаление…

Мне представляется, что Арон Вергелис большую часть жизни оставался прежде всего литературным работником (поэтом и переводчиком, очеркистом, редактором). На втором месте у него были интересы еврейства – главным образом, сохранение идиш-культуры – и лишь на третьем «левая» идеология, пусть даже в какие-то моменты она вылезала на первый план.

Близка мне идея переводить на идиш (и иврит) стихи славянских поэтов. В 1993 г. А. Вергелис издал приложением к «Ди идише гас» целую книжечку своих идишских переводов «Моя маленькая антология». Вот как у него выглядит известнейшее стихотворение Алексея Суркова «В землянке»:

antologie1  antologie2

Один знаток заметил в интернете: «Вергелис заботился о развитии современных жанров, один из номеров “Советиш Геймланд” был целиком посвящен научной фантастике и освоению космоса. Стихи Вергелиса не то, чтобы были выдающимися, но некоторые из них стоит прочесть». Признаюсь, что ни одного номера «С. Г.» до конца не осилил (разумеется, проблема во мне), однако в своё время подкупили меня статьи на идише о шахматистах – конкретно, о Гарри Каспарове и его противоборстве с Анатолием Карповым. Отдельные материалы журнала мы использовали при подготовке газеты «Анахну кан» и бюллетеня «Мы яшчэ тут!», а также сборника стихов Гирша Релеса (Минск, 2013).

На благодарность «дорогому Володе» отвечу спустя 21 год: «а данк, рэб Арн!» – хотя бы за то, что честно воевали против нацистов. Нет, не мне быть Вам судьёй…

Вольф Рубинчик, г. Минск

19.09.2016

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 19.09.2016  02:40

Ещё о “Масаде” в Мозыре

Белорусская Масада, или История двадцатилетней борьбы за Память

Пока в стране с песнями, плясками и дешевым буфетом проходила акция под названием “парламентские выборы”, в Мозыре тихо и почти незаметно  прошла другая, кстати, не согласованная с властями акция.

 

Белорусская Масада, или История двадцатилетней борьбы за Память
на фото: проект памятника
Поминальной молитвой на улице Кирова отметили 75-летие со дня массового самосожжения там евреев. 31 августа 1941 года (по иудейскому календарю в 2016 году этот день приходится на 11 сентября – прим. ред.) после оккупации Мозыря нацистами несколько еврейских семей совершили акт самосожжения.
Дети, женщины, старики (официально  21 человек, однако по некоторым сведениям их было около 40) погибли мученической смертью, чтобы умереть свободными, как почти 2000 лет назад их предки – защитники израильской крепости Масада, которые в 73 году н.э. покончили с собой, чтобы не стать рабами Рима.
Таким образом самосожжение мозырских евреев, или Белорусская Масада – это уникальное событие как в истории Второй мировой войны, так и в истории Холокоста и еврейского народа в целом, символ еврейского духа.
Однако этот факт как не хотела признавать из-за специфического отношения к “еврейскому вопросу” советская власть, так и не хочет признавать власть белорусская.
Более 20 лет  председатель Всемирной ассоциации белорусских евреев (ВАБЕ) Яков Гутман, чей дед – Нисель Гутман был среди тех евреев, пытается добиться от белорусских властей признания Белорусской Масады.
Еще в 1995 году Всемирная ассоциация белорусских евреев (ВАБЕ) и Мозырский горисполком подписали протокол намерений об увековечении в городе памяти жертв Великой Отечественной войны, согласно которому власти обязались сохранять место массового самосожжения евреев и установить там памятник.
А вскоре после этого тогдашний глава горисполкома Иван Замулко, подписавший протокол, заявил: “Факт самосожжения мозырских евреев или придуман, или, по неизвестным мне причинам, нигде не зафиксирован…”
Тем не менее факт самосожжения евреев в Мозыре вошел в книгу “Память. Мозырь и Мозырский район”, опубликованную еще в 1997 году.
Кстати, как удалось узнать Якову Гутману уже после публикации книги, факт самосожжения попал в книгу благодаря докладной записке свидетеля – офицера НКВД, который позже выбрался с оккупированной территории:
“Зам. наркома внутренних дел БССР полковнику тов.Мисюрову. Докладная записка.
… Примерно 31 августа с.г. (1941 г. – прим. ред.) несколько еврейских семей собрались в один дом, облили его керосином, внутри дома зажгли сами себя и все погорели…
Зам. нач. СПО (секретно-политического отдела – прим. ред.) Полесской области  мл. лейтенант Госбезопасности  Хмелевцев   2.Х11-41г.”
Следует отметить, что авторы книги так и не сообщили Гутману имя этого человека. Узнать о существовании этой записки ему удалось позже при сборе доказательств самосожжения, которых потребовал от него Мозырский исполком. Удалось найти и других свидетелей – местных жителей.
Таким образом в 2001 году место самосожжения было впервые включено в Государственный список историко-культурных ценностей Беларуси. В результате на этом месте в Мозыре стараниями Якова Гутмана был установлен валун.
А вот с установкой памятного знака власти не спешили на том основании, что для них это по-прежнему был “неподтвержденный” исторический факт.
В результате в 2003 году Яков Гутман установил у валуна памятный знак, изготовленный на собственные средства. При этом текст памятного знака был согласован с Комитетом по охране историко-культурного наследия.  Там же было получено и разрешение на установку.
На памятном знаке была надпись на иврите, английском и белорусском языках: “Белорусская Масада. На этом месте будет установлен памятник мозырским евреям, которые совершили самосожжение 31 августа 1941 года. Они посчитали лучшим умереть, чем покориться врагу. Всемирная ассоциация белорусских евреев. ..”.
Однако знак и валун почти сразу после установки были демонтированы по решению Мозырского горисполкома в связи с отсутствием согласования с местными властями. Знак позже был уничтожен, а валун несколько лет  “украшал” клумбу  у местного спецавтохозяйства по уборке мусора.
1 из 3
Более того, мозырские коммунальщики за снос еще и выставили Якову Гутману счет. Правда, у них хватило ума не требовать эти деньги через суд.
У кого-то после такого опустились бы руки, но Яков Гутман не сдавался и продолжал свою борьбу за Память: писал в различные инстанции, в Администрацию президента, лично Лукашенко.
В итоге в августе 2008 года место самосожжения мозырских евреев было повторно внесено в Государственный список историко-культурных ценностей Беларуси, а властям Мозыря предписано до 1 ноября 2008 года восстановить валун и памятный знак на месте самосожжения.
Вскоре валун был возвращен на свое прежнее место, а вот с памятным знаком получилась неувязка. Появился он лишь весной 2010 года,  причем в стороне от валуна, а, значит, и от самого памятного места. При этом на табличке было написано “Место самосожжения мирных жителей г. Мозыря осенью 1941 года”. И все!
То есть, следуя логике мозырских властей,  по какой-то неизвестной причине собрались  то ли белорусы, то ли евреи, то ли еще какие-то “мирные жители” и почему-то решили себя сжечь. Ну, никак не хотелось мозырским властям признавать тот факт, что акт самосожжения совершили именно евреи, поскольку решили не дожидаться неминуемой смерти от рук нацистов.
Однако, казалось бы, ничем необъяснимое отношение мозырских властей к “еврейскому вопросу” легко объясняется, если вспомнить, что, еще только придя к власти, Лукашенко заявил, что “не все только плохое связано в Германии с известным Адольфом Гитлером”, а “немецкий порядок при Гитлере – это то, что соответствует нашему пониманию президентской республики и роли в ней президента”.
Тогда ему это сошло с рук как молодому и неопытному, мол, ляпнул, не подумавши.
Но в 2007 году, после 13 лет у власти, находясь в Бобруйске, он вновь продемонстрировал свое истинное отношение к евреям, заявив:  “Если вы были в Бобруйске, вы видели, в каком состоянии город. Страшно было зайти, свинушник был. Это в основном еврейский был город, вы знаете, как евреи относятся к месту, где они живут”.
И уж коль главный в государстве чиновник позволяет себе подобные проявления антисемитизма, то чего ожидать от провинциальных властей, пытающихся “держать нос по ветру”.
Конечно,  ту странную табличку с “мирными жителями” все-таки заменили. Но для этого Якову Гутману снова пришлось  обивать пороги чиновничьих кабинетов и доказывать, что на улице Кирова в Мозыре покоится прах не каких-то абстрактных “мирных жителей”, а вполне конкретных евреев, чьи имена известны и перечислены в книге “Память”.
На этот раз текст был согласован в Институте истории, Институте языка и литературы НАН Беларуси, а также в министерствах культуры и обороны и в музее ВОВ: “Белорусская Масада. На этом месте 31 августа 1941 года совершили самосожжение мозырские евреи. Они посчитали лучшим умереть, чем покориться врагу. Всемирная ассоциация белорусских евреев”.
Однако мозырские власти и тут проявили “инициативу”. В результате на вновь установленной доске исчезли слова “Белорусская Масада” и точная дата самосожжения – вместо “31 августа” там сейчас написано “осенью”. Яков Гутман считает  такую цензуру недопустимой.
1 из 4
В итоге после двадцатилетнего противостояния в борьбе за Память, мозырские власти таким мелочным образом пытаются эту память у евреев украсть.
Перефразируя известное высказывание, нет даты – нет проблемы. И, например, всегда можно отказать в проведении приуроченной к этой дате акции. Как это было уже в 2011 году, когда свой отказ Мозырский горисполком аргументировал тем, что, дескать, есть 27 января – Международный день памяти жертв Холокоста, вот тогда и поминайте.
Это сродни тому, что близким покойного предложили бы посещать его могилу не в годовщину смерти, а, например, только на Радуницу. Дескать, есть единый день памяти и точка.
Или как это было в 2016 году, когда Яков Гутман весной обратился к главе Совета республики Михаилу Мясниковичу.  Обратился не столько за разрешением, сколько с предложением отметить 75-ую годовщину Белорусской Масады на государственном уровне.
К Мясниковичу его, конечно, не допустили, но приняли в секретариате СР. А вскоре после беседы пришел и ответ, в котором начальник секретариата СР некто А. И. Слободчук сообщает, что для подобных мероприятий в Беларуси есть единый День памяти жертв фашизма – 22 июня.
Естественно, идею отметить 75-ую годовщину Белорусской Масады на правительственном уровне там тоже не поддержали. А, казалось бы, что может быть проще.
Признайте, наконец, на высшем уровне это знаковое для евреев событие, поставьте там памятник, как было обещано более 20 лет назад, пригласите на его официальное открытие представителей Израиля, пошлите чиновников из МИДа и Минкульта, и многие поколения евреев будут вам признательны.
Таким образом белорусским властям предложили легкий способ реабилитироваться за антисемитскую риторику, уничтоженные в последние десятилетия древние синагоги и разрушенные еврейские кладбища, но они в очередной раз подтвердили свою негативную позицию по “еврейскому вопросу”. Если это не государственный антисемитизм, то тогда что?
Тем временем президент соседней Литвы Даля Грибаускайте как раз пару недель назад посетила место массового захоронения евреев, убитых в местечке Молетай 75 лет назад, почтила память жертв Холокоста минутой молчания  и по еврейской традиции положила на могилу небольшой камень – символ памяти.
А 29-30 сентября 75-ую годовщину трагедии Бабьего Яра на самом высоком уровне отметят в Украине. Указ о проведении мероприятий, приуроченный к этой годовщине, президент Петр Порошенко  подписал еще более года назад и пригласил принять участие в чествовании жертв трагедии премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху.
Увы, невозможно представить Лукашенко, кладущего камушек у какого бы то ни было мемориала жертвам Холокоста.
(От редакции belisrael.info. Стоит, все-таки, отметить, что приходил он не раз на “Яму”… Это же политика, и не только белорусская.).
Но такое отношение белорусских временщиков не помешает евреям помнить и чтить свою историю. Не забудут они и о героях Мозыря.
Кирпич из фундамента дома, в котором погибли те, кто почти через две тысячи лет повторил подвиг защитников крепости Масада, был представлен на выставке в Музее еврейского наследия в Нью-Йорке.
В израильском городе Ашдод одному из парков города присвоено имя “Героев Мозыря”. Решается вопрос, чтобы факт самосожжения мозырских евреев нашел свое отражение и в Национальном мемориале Холокоста “Яд ва-Шем” в Иерусалиме.
Поэтому о Белорусской Масаде, как и о Масаде времен римской империи, евреи будут помнить еще не одну тысячу лет. Вот только при таком отношении белорусских властей к “еврейскому вопросу” в Мозырь они вряд ли поедут. Но, как говорит Яков Гутман, “мы все равно будем хранить память, а власти не вечные”.
А ведь при правильном подходе Мозырь мог стать местом паломничества евреев со всего мира и особенно потомков “литваков”, как называют себя евреи – выходцы из Беларуси.
Тем временем белорусские власти вот уже который год ломают голову над вопросом, как бы это завлечь в страну туристов…
…11 сентября 2016 года более 20 человек, среди которых были не только евреи, но и местные жители, собрались на месте самосожжения евреев в Мозыре.  На поминальную молитву из Минска приехали  и представители Иудейского религиозного объединения во главе с председателем  Григорием Хайтовичем.
Как сообщил “БП” Яков Гутман, на этот раз все прошло нормально. Несмотря на отсутствие разрешения на проведение мероприятия, мозырские власти не вмешивались, представители правопорядка не требовали разойтись.
Дети зажгли свечу Памяти, взрослые помолились и по древней еврейской традиции положили камушки. “Хотелось бы верить, что положено начало традиции”, – выразил робкую надежду Яков Гутман.
4 из 4
Родной брат Якова Гутмана Марат с женой Розой приехал из Израиля, чтобы почтить память героев Мозыря, среди которых и его дед Нисель
P.S. Ежегодно помпезно отмечая день освобождения Беларуси от фашизма, белорусские власти вспоминают, что в той войне погиб каждый четвертый белорус, но не вспоминают, что треть из них,  или более 800 тысяч человек, были евреями.
Обрекая себя на мученическую смерть, герои Белорусской Масады приняли единственно правильное, хоть и последнее решение в своей жизни – никто из евреев, оставшихся к приходу немцев в Мозыре, не выжил – за время оккупации все были уничтожены.
Так, может, хотя бы спустя 75 лет эти люди заслужили право, чтобы за память о них больше не приходилось бороться.
16:36 14/09/2016
***

Читайте также ранее опубликованный в “Новой Газете” материал Ирины Халип

Смерть по жребию

31 августа — 75 лет со дня самосожжения евреев города Мозыря.

Опубликовано 15.09.2016  14:09

***

Поступившие комментарии:

Igor ShklJar Попытаюсь прокомментировать то, что видел. В конце января 2016 года в Мозыре состоялось заседание мозырского райисполкома, в котором я наряду с руководителем ИРО, председателем мозырской общины Видуй и его заместителем принял участие в качестве приглашенного участника. Главным вопросом для меня было недопущение разрешения строительства жилого дома на улице Пушкина, 14 на месте еврейского кладбища, а вопрос о памятном мероприятии , вызванном 75 годовщиной аутодаффе евреев в Мозыре, стоял на повестке рабочего заседания первым, и как бы власти Мозыря прощупывали настрой нашей еврейской делегации. Честно говоря, для меня повестка оказалась сюрпризом, поскольку за время дороги в Мозырь из Минска я не услышал внятно, что мы там собрались обсуждать. Но Яков Гутман, и это хорошо, что так вышло, мне накануне коротко пояснил за что может быть бодание, а именно, за стройку дома. Одним словом, по приезде в исполком, нас встретила идеолог их ЦК , по-старому – третий секретарь и угостила чаем и кофе. Надо сказать, что женщина она вежливая. В заседании приняло участие 16 человек, 12 хозяев поля и мы, команда гостей из 4 человек. Поскольку все четыре вопроса ( Мероприятие, связанное с днем поминовения жертв самосожжения, работы по установлению границ места расстрела евреев на Кургане Славы во время ВОВ, строительство жилого дома по ул Пушкина, 14 на месте предполагаемого еврейского кладбища (а ни тогда, ни тем более, сегодня я не сомневаюсь, что это не предполагаемое, а реальное кладбище, и к этому есть доказательства такие, как карты города, кости у котлована в 2003 году и, наконец, кости, которые нашли уже в марте 2016 года, после того, как все же начали, вопреки закону, строительство, и, наконец, захоронения неевреев на еврейском кладбище) были выстроены именно в этом порядке, то волей-неволей пришлось детально разбираться по ходу заседания в вопросе с памятным валуном, который стоял рядом с официальным памятником, с надписями, и с формулировками. Поскольку вводную я не получал никакую, то единственное, что на мой взгляд было возможно сделать, – это написать на памятнике текст, что такого-то элуля, такого-то года по еврейскому летоисчислению, что соответствовало бы 31 августа 1941 года, произошло самосожжение евреев Мозыря. Я отчетливо понимал в тот момент, что слово Мосада для чиновников то же, что и Моссад, а в 31 августа, день рождения Его Превосходительства, никто не посмеет взять
на себя смелость дать евреям провести нечто, не похожее на дожынки. Поэтому я предложил компромисс с элулем. А уж на иврите можно было бы написать все, что считаешь нужным. Вроде бы со мной согласились, но в протокол заседания это не внесли, обманным путем дав подписать его, говоря, что это не протокол, а просто программа рассмотрения вопросов заседания, и что, мол, протокол дошлют после обработки стенографами. Обманули, конечно. К этому был ряд причин, среди которых конформизм Хайтовича и беспробудное отсутствие сознания председателя Мозырской общины Видуй. Что касается того, что 11 сенября Хайтович таки да поехал на это мероприятие, то: а – это было вне политической опасности, не 31 августа, и б – за неделю до этого его переизбрали на новый срок предом ИРО на три года, и почему не поехать ,если погода хорошая?  (15.09  22:45)

Вольф Рубинчик, г. Минск Я бывал в Мозыре, хоть уже и давно (в 1995, 1997, 2001, 2002 гг.), это не чужой мне город. Всякий раз приходил на место самосожжения ещё до того, как там появилась плита с надписью. Удивительно, что есть люди, не понимающие – скорее, не желающие понимать – силы духа наших предков, которые в 1941 г. подожгли себя, бросив вызов оккупантам и полицаям. Как выяснилось в начале 2010-х, даже среди евреев есть «непонятливые». Для них, видимо, и подвиг Януша Корчака – не подвиг (подумаешь, отправился на смерть вместе с детьми, хотя имел шанс спастись, и не убил ни одного немца – «ни малейшей попытки к сопротивлению»!..) Мне их жаль. Не знаю, как широко должно было отмечаться 75-летие самосожжения «аль киддуш ha-Шем» – или, если угодно, «мозырской Масады» – но молодцы те, кто хоть чего-то добился от властей, и те, кто 11.09.2016 собрался на ул. Кирова.  (15.09  22:17

***

Еще по теме в материале на сайте от 13 декабря 2015:

Память о евреях Мозыря. Справка

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (21)

Неадменны шалом.by усім прыхільнікам бульварна-кулінарнага серыялу! Калі пачынаў (страшна сказаць, 13 жніўня 2015 г.!), то меркаваў, што давядзецца больш пісаць «пра культуру», а выпадае – «пра палітыку». Праўда, сёлета і восень такая – то выбары-дурабары ў Беларусі ды Расіі, то мітынг(i) у сэрцы Мінска, у ЗША нешта булькаціць… Дый ніхто не абверг пастулата Анатоля Кузняцова з «Бабінага Яра»: «ГОРА СЁННЯ ТАМУ, ХТО ЗАБЫВАЕЦЦА НА ПАЛІТЫКУ».

Тым, каму не падабаецца форма або змест «палітінфармацый», задам простае пытаннечка: «а вам слабо?» Ну, прышліце свае думкі пра Беларусь і/або яўрэйства, няхай не адпаведныя маім, няхай з жорсткай крытыкай, няхай не на мой мэйл, а на мэйл рэдакцыі… Калі без абраз, то ўсё будзе апублікавана. Не так ужо шмат цяпер рэсурсаў, дзе можна вольна выказацца: у Беларусі іх – кот наплакаў… Адрасаваныя майму колу сайты друкуюць або нешта занадта мудрагелістае, або гоняць трэш, папулізм, маралізатарства і прымітыў (значна часцей…). Ва ўсіх выпадках рэдакцыі схільныя ганарыцца сваім кантэнтам і, як правіла, не зацікаўлены ў альтэрнатыўных поглядах. «Спявайце ў хоры або не спявайце ўвогуле» – прыкладна так, здаецца. Ну, часам яшчэ дазволена ставіць пад чужымі матэрыяламі лайк/дызлайк 🙂

Парадавала, што на сайце 1863x.com арыштаванага Эдуарда Пальчыса ёсць каму замяніць: сам сайт не дужа мяне ўражвае, аднак салідарнасць – вялікая справа. Ну, а я пакуль цягну лямку без асістэнтаў, бяруся за трэці дзясятак серый. Найперш – колькі слоў пра «парламенцкія выбары» 11 верасня.

У адрозненне ад некаторых гора-журналістаў і «палітолагаў», мы на belisrael.info за месяц да дня галасавання разумелі, што сітуацыя ў краіне сёлета не такая, як у 2008-м і 2012-м, і прадчувалі, што ў «палаце № 6» з’явіцца кволае прадстаўніцтва «альтэрнатыўных сіл». Прабіліся дзве дамы – Алена Анісім з Таварыства беларускай мовы і Ганна Канапацкая з Аб’яднанай грамадзянскай партыі. Абедзьве дэпутаткі прадстаўляюць агульнанацыянальныя па ахопу, але другарадныя па сутнасці арганізацыі, да якіх дэ-факта належаць хіба па тысячы-дзве беларусаў, і граюць у іх не галоўныя ролі: Анісім – другі чалавек у ТБМ, Канапацкая ў АГП – пяты-дзясяты. Мяркую, чаканні фанатаў Алены і Ганны неўзабаве акажуцца завышанымі: наўрад ці новыя абранніцы лёсу здолеюць больш, чым у свой час здолелі Вольга Абрамава і Надзея Цыркун. Дарэчы, у 2002-2003 гг. дэпутатка-псіхолаг Цыркун слала звароты ў абарону помнікаў архітэктуры (у т. л. мінскіх сінагог) – ёй прыходзілі адпіскі ад высокіх чыноўнікаў.

alena_hanna

А. Анісім і Г. Канапацкая (фота: svaboda.org

Тым не менш пазбаўленне беларускага парламента стэрыльнасці – падзея для нашых палестын… Я б ставіў на Канапацкую як на прадстаўніцу нязводнага прыватнага сектара. Нічога асабістага супраць Анісім не маю, але 25 год у «мовазнаўчым» інстытуце Акадэміі навук здольныя адбіць ахвоту да ініцыятывы ў каго заўгодна. У першым жа інтэрв’ю пасля перамогі спадарыня вымавіла глупства: «Жанчыны ня больш лагодныя, а больш настойлівыя, больш перакананыя. Жанчыны не адступаюць. Яны заўжды дамагаюцца свайго». Калі б такое сказала феміністка, то я б зразумеў, але, паводле А. А., яна «ні ў якім разе не феміністка». Ладна, зробім скідку на час правядзення інтэрв’ю (другая гадзіна ночы…)

Цяжка назваць вялікім поспехам тое, што ТБМ выдае газету «Наша слова» (наклад 2000 ас.; нават не ўсе актывісты суполкі хочуць яе выпісваць, на што рэдакцыя, у якую ўваходзіць і А. Анісім, час ад часу наракае). «Пшыкам» абярнулася задума «Усебеларускага Кангрэса за незалежнасць», скліканага ў снежні 2014 г. пры чынным удзеле А. А., сабраць мільён подпісаў «у абарону беларускай дзяржаўнасці».

Калі капнуць крыху глыбей, то Алена Анісім разам са сваім шэфам па ТБМ нядаўна адзначылася ў распрацоўцы спрэчнай «Стратэгіі развіцця беларускай нацыі». Такія тэзісы, як «Нішто ў сучасных умовах не можа так спрыяць будаўніцтву дзяржавы як прыналежнасць большасці грамадзян да аднаго этнасу (83.7% насельніцтва краіны адчуваюць сябе беларусамі, 2009)» і скараспелы вывад «Сярод шэрагу мадэляў будаўніцтва дзяржавы (грамадзянская/цывільная, культурная, уяўная) выбар мадэлі этнанацыянальнай дзяржавы ў найбольшай ступені адпавядае рэальнай сітуацыі ў Беларусі» не з’яўляюцца навуковымі, і гэта шчэ лагодна сказана. У практычным вымярэнні яны могуць прывесці толькі да этнакратыі, падзелу грамадзян Беларусі на «першы гатунак» (этнічныя беларусы) і «другі/трэці гатункі» (астатнія…), дарма што аўтары абяцалі «роўныя правы грамадзянам меншасцяў».

Карацей, пакуль не ўважаю навуковую супрацоўніцу Акадэміі за сваю апору ў парламенце. Уласна ж на выбарчы ўчастак 11-га я схадзіў, бюлетэнь у празрыстую ўрну апусціў… Людзей было вобмаль – зважаючы на подпісы ў табліцах, прагаласавала ў той дзень хіба працэнтаў 20-25 (пра датэрміновае галасаванне не ведаю). Не парадавала сумная атмасфера ні на ўчастку, ні ў маёй «роднай» школе, дзе гэты ўчастак атабарыўся. Школу перарабілі ў гімназію, а казёншчына нікуды не падзелася. Са скрухай таропіўся я і ў «піянерскі» стэнд, і ў інструкцыю класным кіраўнікам – забяспечыць збор 20-25 працэнтаў мяхоў палай лістоты…

Пацешыла, што трохі актывізаваліся палітычныя партыі. На Дамброўскай акрузе балатаваліся 6 кандыдатаў, і ўсе ад розных партый, прычым прадстаўнік БНФ, прадпрымальнік Васіль Астроўскі, меў найбольшы гадавы даход: пад 400 мільёнаў рублёў. А яшчэ кажуць, што апазіцыю ў Беларусі прыціскаюць 🙂 Ды прайграў Васіль шэранькаму праўладнаму кандыдату…

У кастрычніку маюць адбыцца – хто б мог прадбачыць? – выбары новага Старшыні Руху «За свабоду»! Пэўна, «долгоиграющий проигрыватель» на чале суполкі ў рэшце рэшт надакучыў не толькі фундатарам, а і сам сабе. Нездарма ж надоечы ў «За свабоду» было прынята аж 87 новых членаў – камусьці на канферэнцыі патрэбна масоўка… Сярод актывістаў руху ёсць і мае знаёмыя, неблагія рабяты-дзяўчаты. З думкай пра іх далейшыя перспектывы і закранаю сюжэт канкурэнцыі між першым намеснікам Губарэвічам ды проста намеснікам Лагвінцом, а так бы прамаўчаў («што мне Гекуба?..»)

ales_juras

А. Лагвінец, Ю. Губарэвіч (фота: pyx.by)

Алеся Лагвінца я ведаю (дакладней – ведаў; даўненька не бачыліся) асабіста, Юрася Губарэвіча – не. Усё ж аддаў бы голас за другога, які валодае больш каштоўным бэкграўндам у палітыцы: у 2003 г. Юрась быў выбраны ў Белаазёрскі гарсавет Брэсцкай вобласці і, як ні дзіўна, некалькі месяцаў нат выконваў функцыі намесніка старшыні савета. За былым жа выкладчыкам ЕГУ цягнецца паласа няўдач… Успомніўся эпізод 9 мая 2007 г., калі Алесь разам з «босам» і сынам-школьнікам прыходзіў на мінскую «Яму» (яму трэ было зрабіць серыю здымкаў для «свабодаўскага» сайта, паказаць, як «прэзідэнт незалежнага грамадства» дбае пра яўрэяў). Лагвінец папрасіў мяне коратка расказаць сыну пра «Яму»; я выканаў яго просьбу, як умеў. Гаварыў па-беларуску, але тата «перакладаў» мае сентэнцыі на… беларускую мову. Мы з жонкай пераглянуліся, настолькі забаўна ўсё гучала. Рыхтык «пераклад з рускай на маскоўскую» пры сустрэчы пісьменніка ў Маскарэпе (Вайновіч, «Масква-2042»). Там персанаж паясняў: «Мы сапраўды карыстаемся прыкладна адным і тым жа слоўным складам, але кожная мова, як вядома (мне гэта якраз не было вядома), мае не толькі слоўны, але і ідэалагічны змест, і перакладчыца для таго і патрэбна, каб перакладаць размову з адной ідэалагічнай сістэмы ў другую».

Смех смехам, а насцярожыла мяне сёлета «паслядоўнасць» кандыдата ў кандыдаты. У пачатку жніўня ён пацвердзіў, што дарыў газеты тым, хто падпісваўся за яго. А ў канцы месяца ўжо казаў у інтэрв’ю, што «Народную волю» на яго пікеце «раздавала рэдакцыя дзеля рэкламы выдання». Нестыковачка, на якую акулы пяра не пажадалі звярнуць увагі… Мо зараз, пасля заяўкі прэтэндэнта на лідэрства («я шчыры і сумленны… гатовы быць кандыдатам нумар 1 ва ўсіх бліжэйшых выбарчых кампаніях»), правядуць-такі «допыт маладога Вертэра палітыка»? 🙂

УВАГА, канструктыўная ідэйка для Беларускай асацыяцыі журналістаў, да якой ніколі не меў гонару належаць, і ў бліжэйшы час наўрад ці. Прыняла БАЖ да сябе ў ганаровыя сябры С. А. Алексіевіч – не бачу праблем, хаця для нобелеўскай лаўрэаткі гэтага замала, для былой савецкай журналісткі, якая і ў 30 год (не ў 20…) «тапырылася» ад Фелікса Дзяржынскага – мо і замнога. А чаму б не прыняць таксама Віктара Купрэйчыка – міжнароднага гросмайстра па шахматах, адзінага беларуса ў «Зале славы» ФІДЭ, экс-рэдактара зборніка «Шахматы, шашки в БССР» і, апошняе па ліку, але не па важнасці, гадаванца журфака БДУ? Многія памятаюць і смелы ўчынак Віктара Давыдавіча; у 1997 г. ён (у кампаніі з гімнасткай Аленай Ваўчэцкай) галасаваў супраць зацвярджэння Аляксандра Лукашэнкі прэзідэнтам Нацыянальнага алімпійскага камітэта, дарма што звыш сотні членаў НАК галасавалі «за». Не змяніў ён сваіх перакананняў і ў 2010-я гады.

Так, хочацца, каб ганаровым членам БАЖ быў і аўтар belisrael.info Дзмітрый Ной, які жыве ў ЗША, не парываючы сувязей з Беларуссю. Зразумела, ён не такі вядомы ў свеце, як Алексіевіч або Купрэйчык, аднак ужо тое, што сп. Дзмітрый, дыпламаваны ўрач, загружаны напоўніцу, у 1960-90-х вёў шахматныя аддзелы ў некалькіх выданнях (а ў «Физкультурнике Белоруссии» 50 год таму – цэлую старонку «64»), заслугоўвае ўвагі. Пачаў жа ён друкавацца яшчэ ў 1950-х гадах, таму зараз, пасля сыходу А. Я. Ройзмана, мае лічыцца найстарэйшым працаўніком беларускай шахматнай журналістыкі. Безумоўна, я не стану бегаць за кіраўнікамі БАЖ так, як яны бегалі за Алексіевіч. Упэўнены, калі cуполцы спатрэбіцца мая дапамога ў зносінах з Купрэйчыкам і Ноем, то мяне знойдуць… Дый яшчэ пытанне, ці захочуць набыць новае званне Віктар К. і Дзмітрый Н. – не пытаўся ў іх пра гэта 🙂

І пра культурку. Палюбляў і палюбляю творы як Ільфа і Пятрова, так і Міхаіла Булгакава. Наткнуўся колькі дзён таму на эсэ з працягам, дзе аўтар даводзіў, што «12 крэслаў», як і «Залатое цяля», напісаў Булгакаў, якому карцела падзарабіць і ўставіць «шпільку» савецкай уладзе. Прозвішча аўтара (Галкоўскі) я чуў з 1990-х, некалі зазіраў і ў яго «Бясконцы тупік». Во, думаю, свежыя думкі, дый падагнаныя дэталі не без досціпу… Пры другім прачытанні блога выявілася, што многае шыта белымі ніткамі, а Ільф і Пятроў – небязгрэшныя, хто б спрачаўся – занадта прыніжаны («рэдкія лайдакі»). Не помню, каб «яўрэйская нацыяналістычная прапаганда» надавала нейкую асаблівую важнасць запісным кніжкам Ільфа (мабыць, Галкоўскі паблытаў Ільфа з Герцлем або Жабацінскім?). На трэцім заходзе зрабілася проста брыдка, таму што дабрыў да запісу ад 14.03.2016, дзе Галкоўскі разважае следам за сваім кумірчыкам: «што б яўрэй ні рабіў, на ўсім ляжыць пячатка недарэчнасці, а любая яўрэйская “справа” няўхільна валіцца ў кепскі анекдот». Выходзіць, і літаратуразнаўчым аналізам з дамешкам псіхалогіі папулярны блогер заняўся, каб «ачысціць» Вялікую Рускую Літаратуру ад розных там Ільфаў-Файнзільбергаў… Такія цяпер у Расіі інтэлектуалы – не ўсе, але шмат іх. Зрэшты, невядома, хто горшы: русафіл-юдафоб ці «юдафіл-русафоб», які запрашаў нас захапляцца пагромшчыкам Булак-Балаховічам? Абодва горшыя, інфа 100%.

I показка пра шахматны «усенавуч» ды воз, пастаўлены перад канём (няшахматным). Брэсцкі трэнер Уладзіслаў Каташук сёння гукаў на сваім сайце: «узяў 2 гадзіны факультатыва ў суседняй школе (для інтарэсу і разумення тэмы), сёння мне давялося пісаць каляндарна-тэматычнае планаванне. Чарговае беларускае ноў-хаў: хады фігур у 1-м классе вывучаюць на 5-8 занятках, а тэмы «шах, мат, пат, вечны шах, ракіроўка, план у шахматнай партыі» і да т. п. – на 1-4 занятках. О, жах! Хто гэта складаў? Падкажыце мне прозвішча!»

Вольф Рубінчык, г. Мінск

13.09.2016

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 14.09.2016  11:41

 

 

Шпринца (Софья) Рохкинд. ТРИ ГОРОДА В МОЕЙ ЖИЗНИ

Ленинград

Начну со студенческих лет. После окончания русской школы в моем родном местечке Толочине я приехала в Петроград и училась там в Институте [высших] еврейских знаний, который существовал в 1919-1925 гг. Организаторы этого института хотели заинтересовать молодежь историей и литературой еврейского народа, подготовить педагогов и квалифицированных работников во всех сферах еврейского знания. Студенты были разные. Некоторые учились в других вузах – многие из таких студентов происходили из зажиточных семей. Другие же, как я, приехали из маленьких местечек и были бедными. Институт не давал слушателям никаких стипендий. В то время была большая безработица. Нам приходилось заниматься преимущественно черной работой: девушки мыли посуду в столовых, латали старые мешки, парни подрабатывали в порту грузчиками.

Преподаватели института были высокообразованными людьми, прошедшими обучение в европейских университетах. Как правило, они работали в учреждениях, не имевших никакого отношения к идишу, еврейской литературе и истории – эти предметы для них были чем-то вроде зова души. Преподаватели были энтузиастами, влюбленными в еврейскую науку. В качестве лекторов приглашались и русские ученые. Исключительно интересными были занятия по истории Древнего Востока, которые вел египтолог Василий Струве, впоследствии ставший знаменитостью. Он водил нас по музеям Петрограда, показывал египетские иероглифы, ассирийскую живопись. Зачастую там же, в музее, он читал свои лекции о Древнем Востоке.

Запомнились мне также лекции Израиля Франка-Каменецкого, Григория Адмони-Красного и Израиля Цинберга. Лекции в основном читались на русском языке. Особенно запомнились рассказы Франка-Каменецкого о Библии и ее критика. В этой области я не была полной невеждой. В детстве, когда я изучала древнееврейский язык, отец попутно учил меня ТАНАХу. Он был простым ремесленником, часовщиком, тогда еще молодым человеком (умер в 37 лет). Никакого особенного образования отец не получил, но помимо идиша знал немецкий, русский и древнееврейский. Он много читал, выписывал газеты «Дер фрайнт» («Друг») на идише и «Гацфира» («Гудок») на древнееврейском. Мы прочли с ним весь Хумаш (Пятикнижие Моисеево). Потому в институте мне были интересны критика Библии, лекции о противоречиях в ней. Позже всё это мне очень пригодилось: когда я работала в еврейских школах, то часто должна была выступать с докладами на антирелигиозные темы.

Среди педагогов выделялся также большой знаток древнееврейского языка Иехиель Равребе. Он владел и арабским языком, читал лекции о связях арабского с древнееврейским. И даже создал кружок по изучению арабского языка.

Курс педагогики читал нам Шолем Ганелин. Затем он стал знаменитым ученым, членом-корреспондентом Академии педагогических наук. Особо же важную роль в жизни института играл Израиль Цинберг: он не только преподавал в институте, но и был его ученым секретарем. Это был необыкновенный человек: видный химик, долгие годы заведовавший химлабораторией на Путиловском заводе, а в свободное время самоотверженно занимавшийся еврейской литературой и историей. Несмотря на свою занятость, он много сил и энергии отдавал институту: читал лекции, выступал на собраниях, часто беседовал со студентами, интересуясь нашим бытом. Он верил в народ, хотел видеть в нас будущих просветителей еврейских масс. Как живой, он и сейчас стоит передо мной – худощавый, среднего роста, скромный и мягкий… Страшно, что этот благородный человек и большой ученый на девятом десятке лет был арестован и закончил жизнь за колючей проволокой.

Москва

В марте 1926 г. при литературно-лингвистическом факультете 2-го Московского университета было образовано еврейское отделение, которое стало значительным явлением в развитии еврейского высшего образования в СССР. К тому времени открылось два курса. Меня зачислили на 2-й курс.

Для нас началась новая жизнь. В Москве нам дали стипендию и общежитие, как и всем студентам университета. Стипендия была маленькая, но можно было уже не прирабатывать, а спокойно учиться.

Вышло так, что мы поступили на общий факультет посреди учебного года. Посещали лекции по психологии, педагогике, русской литературе и т. д. Как преподаватели, так и студенты хорошо к нам относились. Наш 2-й курс состоял из 11 человек – среди них писатель М. Даниэль (Меерович), один из основателей советской еврейской прозы. Он к тому времени уже написал роман и рассказы, высоко оцененные в прессе. Были уже известными и другие наши два студента – минские поэты Изи Харик и Зелик Аксельрод. (Во время одной из наших бесед 1997 г. на ул. Красной, 18 С. Рохкинд поразила меня: «Я с Хариком сидела два года бок о бок, вот как сейчас с Вами». Она была старостой группы и вспоминала, что Харик и Аксельрод смотрели на университет как на проходной двор, учились кое-как. Позже я вынес ее мнение о студенте Харике на обложку сборника «Туга па чалавеку», который вышел под эгидой «Шах-плюс» на идише и белорусском языке (Минск, 2008). – В. Р.). С нами также учился будущий литературовед Мойше Мижирицкий. Он впоследствии работал в Киевском институте пролетарской еврейской культуры.

Лекции на еврейском отделении читали литературоведы Иехезкель Добрушин, Исаак Нусинов, Арон Гурштейн, историк Тевье Гейликман, лингвист Айзик Зарецкий и др. Деканом отделения был Цви Фридлянд, специалист по истории Восточной Европы. К нам, студентам, он относился с уважением и сочувствием. Судьба его не пощадила. В 1935 г. в Москве проходил известный антитроцкистский процесс. На нем осудили Цви Фридлянда и другого преподавателя нашего университета Мойше (Моисея) Лурье. Как «опасных преступников» обоих приговорили к смерти. Они стали первыми жертвами сталинского культа среди деятелей еврейской культуры.

Из преподавателей остался в моей памяти Иехезкель Добрушин. Он был известен как литературовед и театровед, знаток классической и современной литературы, писал драматические произведения, а также критические работы о театре. Полноватый, хромой, с тросточкой в руке, был он в то же время подвижным и эмоциональным. Лекции, которые он читал для нашей маленькой группы, оказывались по сути беседами о литературе и писателях. Он наслаждался, цитируя удачную строчку, и от удовольствия даже постукивал своей тростью. Часто, когда студент-писатель (к примеру, Изи Харик) задавал вопрос, лекции превращались в чрезвычайно интересные импровизации. Старый, больной Добрушин погиб в сталинских лагерях смерти.

Профессор, доктор филологических наук, знаток всемирной, русской и еврейской литературы И. Нусинов читал лекции для больших аудиторий. Студенты его очень любили. Вспоминается случайная встреча с ним в 1947 году. Через 20 лет после окончания университета я приехала в Москву по какому-то делу. Он меня увидел издалека, встретил распростертыми объятиями и завел оживленный разговор. Я очень удивилась, что он меня узнал – ведь мне казалось, что я была для него просто бывшей студенткой, ничем не отличавшейся от других. Нусинов был арестован по делу Еврейского антифашистского комитета и погиб.

Моим преподавателем идиша был профессор Айзик Зарецкий, лучший еврейский лингвист СССР. Зарецкий окончил математический факультет Дерптского университета (ныне – г. Тарту, Эстония), затем прошел солидную подготовку в качестве аспиранта в Харьковском университете, где работал также научным сотрудником на кафедре русского языка. Его математическое образование, несомненно, сыграло роль и в его лингвистической деятельности. С математикой он никогда не порывал. Когда он был нашим лектором, то между занятиями еврейским языком отдыхал, решая задачи.

Колоссален вклад Зарецкого в лингвистику еврейского языка. Он всю жизнь отдавал идишу и еврейскому культурному строительству. Преподавал язык в ряде техникумов и высших школ в Москве и в других городах, вел большую научную работу со студентами, создал много учебников. Не было отрасли лингвистики, в которой он бы не проявил себя на высоком научном уровне: грамматика, лексика, семантика, орфография и пунктуация, орфоэпия, стилистика, методика изучения языка, литературный язык… В СССР Зарецкий первым составил научную грамматику идиша, которая стала не только учебником для высших школ, но и фундаментом для множества других учебных пособий. Зарецкий активно участвовал в создании новой системы правописания на идише, которая сделалась стандартной в Советском Союзе. Он искоренял из правописания гебраизмы, т. к. был убежден, что еврейские массы не знают древнееврейского языка. Он также счел нужным отменить конечные буквы, что облегчило письмо и чтение. Всё делалось искренне, потому что Зарецкий был необыкновенно принципиальным и искренним как в науке, так и в личной жизни.

Трудно вообразить, сколько Зарецкому пришлось натерпеться от многочисленных критиков. Но и в самые трудные годы Зарецкий всегда писал в анкетах, что стал членом партии, а затем по собственной воле вышел из нее.

Мне вспоминается забавный случай, связанный с принципиальностью Зарецкого в быту. Он был яростным противником спиртного, не мог смотреть на пьющих и уж конечно, в его доме не было ни капли вина. Однажды, приехав в Москву еще до войны, я зашла к Зарецкому и попала на какой-то семейный праздник. Все сидели за столом, раздался звонок в дверь. Зарецкий и его жена пошли встречать гостей. Через минуту вбежала жена вся в растерянности… Приходили лингвист Эли Фалькович и его жена, причем коллега принес хозяину бутылку вина. Зарецкий не пустил его в дом.

Зарецкий был скромным, спокойным человеком, не любил выставлять себя напоказ. К студентам относился с уважением, поощрял их инициативу, помогал устроиться на работу. Во время войны он жил в Душанбе, работал там в пединституте. Зарецкий разыскал меня в захолустье Северного Казахстана и в письме попросил, если у меня есть возможность, устроить кого-то на работу. Помогать людям было его призванием. После войны он не вернулся в Москву: не было квартиры и, видимо, было трудно устроиться. Он должен был содержать семью (трое детей) и помогать родственникам.

За несколько месяцев до смерти он прислал мне оттиск своей статьи из журнала «Вопросы языкознания» (№ 1 за 1956 г.). Возможно, ему повезло – когда погибли многие еврейские ученые и писатели, Зарецкий жил не в Москве. Получается, что о нем забыли. Я благодарю судьбу, что на жизненном пути я встретилась и подружилась с Зарецким.

Минск

После окончания института в 1928 г. я работала в еврейских школах. В 1930 г. приехала в Минск, два года преподавала еврейский язык и литературу в школе, а в 1932 г. была зачислена в аспирантуру Белорусской Академии наук.

В Минске жило много евреев, по переписи 1926 г. – 53900 из 135000 минчан. Город выглядел так, как его описал Изи Харик в поэме «Минские болота»:

У каждой улицы есть выводок домишек,

Забрызганных дождем сгрудившихся овец…

(пер. П. Антокольского)

Там жили еврейские рабочие и ремесленники. Было много еврейских школ, детских садов, школ для взрослых, большое число высококвалифицированных врачей, учителей, работал еврейский театр с прекрасной труппой, драмкружки, Центральный еврейский клуб и клубы на предприятиях, еврейский педагогический техникум и еврейское отделение в пединституте, еврейский сектор в Белорусской Академии наук. Выходили газеты «Октябер», «Дер юнгер арбетер», журнал «Штерн», имелось свое издательство, несколько синагог. Повсюду можно было слышать еврейскую речь. Евсектор Белорусской Академии наук состоял из трех отделений: исторического, литературного, лингвистического. Когда я поступала в аспирантуру, сектором заведовал Шмуэль Агурский, который приехал из Америки после революции. Как коммунист он занимал высокие посты в Москве и Беларуси, готовил книги о революционном движении в России, публиковал статьи в журналах и газетах.

Важное место занимало литературное отделение. Там, между прочим, работал Макс Эрик, видный литературовед, приехавший из-за границы, – он исследовал историю еврейской литературы прошлых веков. В начале 1930-х гг. Эрик покинул Минск и переехал в Киев. В секторе работали также Ури Финкель, Лейб Царт, Давид Курлянд. Последний одновременно преподавал в Московском университете: его пригласили в Минск, когда М. Эрик переехал в Киев. После ареста Эрика в 1936 г. Курлянда сослали в Сибирь. Накануне войны он вернулся в Киев, пошел добровольцем на фронт и погиб. (С. Рохкинд рассказывала мне, что у Д. Курлянда был очень мелкий, но разборчивый почерк: «на одной стороне открытки он мог написать целый роман». Одна из его литературоведческих статей в переводе с идиша на белорусский была опубликована в сборнике «Скрыжалі памяці»инск, 2005). – В. Р.).

В работе сектора принимали участие редактор газеты «Октябер» Хацкель Дунец и литературный критик Яша Бронштейн. Оба погибли в 1937 г. Сотрудники сектора Ривка Рубина и Израиль Серебряный заблаговременно уехали из Минска. Они жили в Москве, занимались еврейской литературой, с 1960-х гг. печатались в журнале «Советиш геймланд».

***

rochkind

Фото С. Рохкинд из «Советиш геймланд».

Мойше Кульбак тоже работал в секторе, но не научным сотрудником, а стиль-редактором. Он получал небольшое жалованье, а надо было содержать семью. Когда Кульбак заходил к нам в кабинет, то сразу делалось весело. Но я от него натерпелась – он дразнил меня «раввинской дочкой». Это было опасно: если бы такие шутки услышал недоброжелатель, меня могли бы выгнать из Академии.

Группа лингвистов была невелика. Я еще застала доцента Лейзера Виленкина, который в 1931 г. подготовил и выпустил атлас еврейских диалектов. В 1932 г. он уехал из Минска. Некоторые сотрудники также перешли в другие учреждения. В мое время настоящей работы по еврейской лингвистике уже не велось. Заявлялись грандиозные планы – например, составить большой толковый словарь – но ничего не вышло. Не было научных руководителей, которые могли бы организовать работу и привлечь новых людей, каждый из оставшихся сотрудников работал «для себя» и статьи писал по своему усмотрению.

Хаим Голмшток написал и опубликовал брошюру о проблемах семантики, Гершль Шкляр – способный лингвист, который еще студентом участвовал в сборе материалов для атласа диалектов, писал статьи на такие темы, как «Маркс о языке», «Лафарг о языке»… Натан Шацкий, создатель еврейской стенографии, разрабатывал ее новый способ (использование пишущей машинки). Я писала о переводах на идиш произведений Пушкина. (С. Р. и сама переводила Пушкина на идиш – даже на закате жизни. В один из наших с А. Астраухом визитов 1998 г. читала свой перевод стихотворения «Я здесь, Инезилья…». Помню первые строки: «Х’бин до, Инезилье / Унтн фенцтер их варт / Фарhилт из Севилье / Ин шлоф ун ин нахт». – В. Р.).

При еврейском секторе была большая и богатая библиотека. Тут работал Наум (Нохем) Рубинштейн, прекрасный библиограф. Он тоже исчез в 1930-е гг. – я о нем впоследствии ни разу не слышала. Библиотека находилась в помещении общей академической библиотеке. Не знаю, где теперь ее фонды – может быть, книги и поныне лежат где-то в подвалах Академии.

После арестов 1936-1937 гг. еврейский сектор даже не надо было ликвидировать – уже некого было, оставались только Шкляр и я. В любой катастрофе кто-то да уцелевает.

Мы занялись подготовкой еврейско-русского словаря. Нас прикрепили к белорусскому Институту литературы и языка и сразу же поручили составлять белорусскую грамматику для высших школ.

Можете себе представить, в каких условиях шла работа над словарем. Редакторами были назначены люди, не занимавшиеся идишем (В беседе с С. Рохкинд 04.11.1997 выяснилось, что ими были редактор газеты «Октябер» Эренгрос и некто Раков, экономист. Об Эренгросе Г. Релес вспоминал в книге «В краю светлых берез» (Минск, 1997) так: «Редактором назначили… Эрнгроса, который по-еврейски говорить совсем не умел». Высмеивал Эренгроса и поэт М. Лифшиц, обыгрывавший его фамилию: «на могиле еврейской литературы выросла знатная трава». – В. Р.). Они выбрасывали слова, которые считали гебраизмами, избавлялись от идиом, разговорных выражений. Этих людей можно понять – они тоже дрожали от страха. Вот об этих обстоятельствах не знают те, кто критиковал словарь.

Словарь вышел из печати в начале 1941 г., хотя на обложке указан 1940 г.

…24 июня 1941 г. Минск сильно бомбили, город был объят огнем и дымом. В рощице недалеко от здания Академии (ныне ул. Маяковского) высадился десант немецких парашютистов. Я и Шкляр стояли на 4-м этаже у раскрытого окна в нашем кабинете. Для себя решили, что если сюда ворвутся немцы, то мы выбросимся из окна.

Мы остались живы, но больше уже никогда профессионально не занимались идишем.

Шкляр после войны жил в Костроме, преподавал там в пединституте русский язык, изучал местные диалекты.

* * *

В оригинале воспоминания были опубликованы в журнале «Ди пэн» (№ 6, Оксфорд, январь 1995). Перевел с идиша В. Рубинчик в 1997 г. Перевод печатается по изданию: «Евреи Беларуси. История и культура» (вып. 3-4, Минск, 1998). (В 2016 г. внес некоторые стилистические правки, добавил гиперссылки для публикации на belisrael.info. – В. Р.)

Воспоминания Софьи Львовны Рохкинд о родном Толочине можно прочесть здесь или здесь, статью современного белорусского филолога Д. Дятко о С. Рохкинд и ее творчестве – здесь. Там же находится более качественный снимок Рохкинд.

Опубликовано 9.09.2016 20:59