Monthly Archives: December 2011

Владимир Лякин. Город моего детства

Какой же это был яркий, солнечный день – 1 сентября 1960 года! С тех пор прошло уже полвека, но я отчетливо помню, как утром вся семья вышла провожать меня, уже второклассника, на крыльцо нашего «финского» (почему-то их так называли) деревянного домика, что стоял в ряду таких же на самом краю улицы Белова райцентра Калинковичи. Я выгляжу очень солидно: в новых, специально купленных для школы брюках и ботинках, в красивой футболке, которую мне смастерила из чего-то «взрослого» на швейной машинке мать, и главное – за спиной у меня с учебниками не какой-то несчастный брезентовый портфельчик на веревочках, а настоящая офицерская сумка-планшет на кожаном ремне.

Накануне, когда мы с матерью были на «новом» рынке, что на Житковичском тракте, я заметил эту сумку в ряду, где торговали ношеными вещами, керогазами, примусами и прочим несъедобным товаром. Торговка, дебелая тетка, одетая «по-российски», явно из нашего военного городка, запросила за нее какую-то несусветную цену, и мать молча потащила меня за руку дальше. Но я упрашивал, канючил, и, обойдя весь базар, и не найдя другой такой сумки, она долго пересчитывала деньги в сумочке, что-то прикидывала, высчитывала, и купила-таки этот предмет моих детских вожделений. Сумка была светло-коричневая, почти новая, с разными отделениями и кармашкам, в одном из которых я даже обнаружил наполовину стертый ластик. Только подумать, совсем недавно ее носил како-то бравый лейтенант или капитан, а может даже тот самый полковник со звездой Героя, что как-то приходил в нашу школу! Я был по-настоящему счастлив.

Сейчас, прижимая к груди большой букет георгин, только что срезанных матерью в палисаднике, я гордо шагаю по улице и на повороте оборачиваюсь. Вся семья, стоя на крыльце, смотрит мне вслед: строгий, неулыбчивый отец, мать с маленьким, недавно родившимся братиком Сашей на руках, и другой брат, пятилетний Витя. Отец сегодня даже немного задержался с уходом на работу, чтобы проводить меня. Он в своем неизменном темно-сером кителе без погон, что носили в те годы многие работники госучреждений. Есть у отца и гражданский костюм. На 9 мая он достает из хранящейся в шкафу шкатулки свои медали и разрешает мне и Вите прикрепить их на пиджак: сначала «За боевые заслуги», потом «За победу над Германией» и еще несколько других.

О войне отец не любит рассказывать, на мои  вопросы отвечает хмуро и односложно. С матерью он более многословен. Однажды ночью я просыпаюсь от их негромкого разговора в темноте.

– Перед самой войной дали мне в части отпуск, десять суток… Ехать некуда, кроме как к старшему брату Федору, он тогда с финской вернулся, женился… Пока добрался от Петрозаводска, уже пора и обратно на службу, дня два только у него и погостил. От деревни до станции  километров десять, брат в колхозе подводу взял, чтобы меня отвезти. И надо же – километра не проехали, догоняет «полуторка», их всего-то на район несколько было. Ну, я махнул рукой, чего зря лошадь морить, шофер притормозил, запрыгнул со своим вещмешком в кузов – и поехали…  Не могу, Оля, себе всю жизнь простить, зачем я это сделал, ведь пока до станции добрались бы, столько можно было бы еще с братом поговорить… Я же демобилизовался только в сорок шестом, приехал домой, а брата уже нет на свете…  Потом разговор становится тише и под убаюкивающий шелест родных голосов я опять засыпаю.

В большой застекленной рамке, где находятся фотографии всей нашей родни, есть три молодых парня в «буденновках». Это братья отца – Федор, Алексей, Иван, я их никогда не видел. Иван и Алексей погибли на фронте, Федор вернулся с войны страшно искалеченный и вскоре умер от ран. Отец тоже получил осколок немецкого снаряда,  на спине у него большая багровая «заплатка» с рваными краями. Он работает в калинковичском отделении Госбанка, уходит рано, приходит поздно, с нами, детьми, занимается только по воскресеньям. С особым нетерпением мы с братом ожидаем приезда отца с экзаменационных сессий из Ленинграда, где он учится заочно в институте. Кроме разных вкусных вещей, которых в здешних магазинах не сыскать, отец всегда привозит книги – для себя, по экономике, матери – ее любимых Пушкина и Мицкевича, другую классику, и нам – разную детскую литературу.

Мать тоже очень занята на работе, она преподает в двух городских школах белорусский язык и литературу, а сейчас, в связи с рождением братика Саши, в отпуске. Страсть к собиранию хороших книг у меня точно от нее. Книг у нас дома много, ими забита высокая, большая плетеная этажерка. Когда родителей нет рядом, я люблю смотреть «взрослые» книги. Среди них есть одна без обложки, очень странная: вроде по-русски написана, но в конце многих слов стоит твердый знак, и еще в тексте несколько странных букв попадаются, в моем букваре таких нет. В старых учебниках матери на первой странице портрет усатого дядьки с мудрым прищуром глаз, под ним – стишок с названием «Сталин» белорусского поэта-классика. Текст я уже не помню, остались в памяти только рефреном повторяющиеся несколько раз строки:

Як сонейка свеціць

Дарослым і дзецям.

(Так значит это в его честь нашу двухэтажную каменную школу старшеклассники называют Сталинской!).

Брата Витю водят в детский сад, но сегодня, по такому торжественному случаю, оставили дома. Все они с крыльца машут мне руками и я, скрывшись за поворотом, бегу уже вприпрыжку вдоль длинных заборов, потом по узкому переулку на параллельную улицу Калинина, в начале которой (в «городе») стоит большое, потемневшее от старости деревянное здание. Двухэтажная каменная «Сталинская» школа переполнена, занятия идут в три смены, и поэтому наш 1-й, а сейчас уже 2-й «б» класс временно помещен сюда, в «Дом пионеров». От старенькой буфетчицы, что продает нам на большой перемене пирожки и кисель в стаканах, мы знаем, что здесь до революции была еврейская синагога, а потом, до войны, горисполком.

Городок наш небольшой, в центре, по улице Советской, булыжная мостовая и деревянные тротуары. От железнодорожной станции, что постоянно напоминает о себе паровозными гудками, его отделяют пустыри и огороды. На магазинах и официальных зданиях висят плакаты с призывами перевыполнить задания «семилетки» и торжественно провозглашающие, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Мы, зеленая молодежь, не сомневаемся, что так и будет, взрослые верят не очень, но говорят об этом мало, вполголоса, поругивают какого-то «кукурузника» при перекурах и вечерних посиделках на лавочках у домов. В глазах у них – усталая, непонятная тогда нам, детям, обреченность от несбывшихся после страшной войны и победы надежд на лучшую жизнь.

В старой деревянной чайной, переименованной недавно в ресторан, заседают вернувшиеся в город из казахстанских степей «целинники». А вывеску «чайная» переместили на забегаловку, что в начале Житковичского тракта. Обычно она пустует, но в базарный день битком набита подводчиками из соседних деревень, которые пьют отнюдь не чай. Иногда здесь находят друг друга земляки, однополчане, и тогда перекус затягивается надолго, а сквозь клубы сизого дыма от «Беломорканала» и местного самосада на улицу через распахнутые настежь двери доносятся обрывки задушевных разговоров.

– А помнишь, как ночью из разведки возвращались… залегли на нейтралке, лупят и немцы, и свои… нет, его потом убили, а я в госпиталь попал, в Саратов…

Отцы многих моих одноклассников, люди разных возрастов, тоже воевали. Когда, ведя нас, малышню за руку, они встречаются где-нибудь у бочки с пивом или квасом в «городе», то устраивают перекур с подобными разговорами, а мы носимся вокруг по своим детским делам. Даже очень молодого на вид отца моего приятеля Славика Сустина я увидел как-то с медалями на пиджаке: успел в последний фронтовой призыв.

По религиозным праздникам оживляется обычно пустынный дворик красивой каменной Свято-Никольской церкви, что напротив городского сквера. Мы школьники, люди просвещенные, точно знаем, что религия – это опиум для народа (зловещее слово «опиум» обозначает явно что-то нехорошее), но с интересом поглядываем издалека на эту толпу, состоящую в основном из пожилых женщин, каких-то убогих старцев и нищих.

Еще один попрошайка средних лет, когда нет рядом милиции, сидит на перроне железнодорожной станции. Между ног у него повернутый «гузиком» вниз картуз с несколькими медяками, обе руки отрублены по запястья. Местные ему не подают, это бывший полицай. Его покарали так партизаны за страшное преступление, о котором упоминать здесь не стоит.  Пассажиры проходящих поездов, не скупясь, бросают мелочь калеке, и он, ловко подхватив картуз своими обрубками, после отхода состава быстро убегает прочь. Ему, считай, повезло, легко отделался. Ребята постарше показали нам, малышне, ветку на старом дубе напротив чайной, на которой после освобождения города какие-то «смершевцы» (что за люди, что о них говорят даже шепотом?) принародно повесили пятерых пойманных полицаев. И когда наша ватага (я и соседи-одногодки Саша Мельник, Витя Москаленко, Валера Шевко, Вася Ком, Вова Апарцуф), случается, вечером проходит мимо этого дуба, все разговоры разом умолкают, на душе становится жутко, и мы таращимся в темноту листвы, словно там еще можно разглядеть тех висельников.

Свой «скелет в шкафу» обитает на так называемой «Адамчиковой горке». Собственно это мы так прозвали большой всхолмленный песчаный пустырь на околице Гомельского тракта,  потому что в ближайшем к нему доме живет Адамчик, малыш лет семи. В январскую ночь сорок четвертого, когда советские войска с боем брали город, с этой возвышенности по ним вел сильный огонь немецкий пулеметчик. Когда фашиста обошли и убили, то обнаружили, что это был какой-то штрафник, прикованный к своему пулемету цепью. (Это не байка: отец Адамчика Павел рассказывал, как наутро после боя снял с трупа эту цепь и потом – хороший полушубок. Уже в зрелом возрасте, приехав как-то в отпуск, я зашел к брату в наш старый дом, и с удивлением услышал, как подростку-племяннику кричали с улицы его друзья: «Витек, ждем тебя на Адамчиковой горке!» Она существует и сейчас, хотя уменьшилась в размерах. И Адам Павлович, уже имеющий внуков, живет все там же).

После войны прошло уже пятнадцать лет, но следы ее все еще зримы и осязаемы. На нашей улице живут несколько одиноких «солдаток», чьи мужья погибли на фронте, дети уже выросли и разъехались или умерли во время войны. По многолетней привычке исполнять, кроме своей, женской, и мужскую работу, они ловко управляются с лошадью, колют дрова и таскают тяжелые мешки с картошкой. Две из них, Тамара и Христина, часто встречаются у колодца через дорогу и, поставив ведра с коромыслами на землю,  о чем-то долго  толкуют. Иной раз ветер доносит обрывки разговоров, и я понимаю, что так оживленно обсуждаются события невообразимой давности.

– Уже как я просила, как молила этого немца, панночку, даражэньки, не забирай подсвинка, у меня ж детки малые… он скалится, рожа поганая: гут, гут… забрали, и курей последних переловили…

Рядом с Тамарой живет Дора, одинокая женщина лет сорока, они занимают по комнате в таком же «финском домике», что и наш. Дора  молчалива и необщительна, в постоянных коммунальных «разборках» и вечерних посиделках на лавочке не участвует. Я никогда не замечал улыбки на ее печальном, со следами былой красоты, лице. До войны их большая семья жила на соседней улице Куйбышева, она, единственная дочь и младший ребенок в семье, работала на калинковичском телеграфе. В августе сорок первого в городе формировался батальон связи, туда вступили многие калинковичские девчата, и Дора тоже. Старики-родители, вроде, отговаривали, куда тебе такой молодой на войну, братья за тебя отвоюют, но не убедили. Сильно горевали, думали, пропадет их дочь. Вышло, однако, иначе. Братья погибли на фронтах, а Дора вернулась с войны целой и невредимой, но увидела не месте родного дома пепелище. Ее родителей с малолетними племянниками, также как и сотни других калинковичских евреев, расстреляли фашисты. Осталось она одна-одинешенька на белом свете.

Мимо часто проходит стройный мужчина лет тридцати пяти, снабженец из конторы «Заготскот», что расположена в самом конце нашей улицы. В руке у него неизменный портфель с бумагами, другой рукав шерстяной гимнастерки, пустой, ловко подоткнут под офицерский ремень. Все лицо в рубцах и пятнах ожогов: рассказывают, что горел в танке. У нашего соседа Романа одна нога намного короче другой, из-за чего он ходит как-то боком, враскачку. Про него говорят, что провоевал только один день и в этот же день был ранен. У другого соседа, старика Остапа, одной ноги нет вообще, лишился ее еще в первую мировую. На его дворе нет собаки, и в сезон мы безбоязненно лазим туда в сад за черешнями. Иногда дед замечает нас в окно, стучит по стеклу и машет оттуда своим костылем. Мы уходим не спеша, все равно калека нас не догонит.

Летом, пользуясь тем, что у  родителей, измученных каждодневным тяжким трудом, до нас просто «руки не доходят», мы предпринимаем регулярные вылазки в лес за восточной городской окраиной. Там много траншей, окопов и блиндажей, которые хотя уже и заросли кустарником, все еще хранят в себе немало военных трофеев. Если по траншее змеятся обрывки красного телефонного провода – это немецкая. Патроны здесь под тонким слоем земли кое-где лежат россыпью, за пять минут можно насобирать полную пригоршню. Мы бросаем их в костер и шустро прячемся по окопам и воронкам, прижимаясь к земле. Вскоре раздаются частые хлопки, а иной раз над тобой свистнет шальная пуля. И страшно и весело! Попадаются мины и снаряды, но мы их не трогаем. Каждый день мимо нашего дома в школу ходит подросток лет двенадцати. Он всегда один и сильно хромает, почти волочит левую ногу. Года три назад пятеро пацанов с  улицы Куйбышева взорвали большой снаряд, в живых остался только он один.

Еще летом мы днями пропадаем на речке, что протекает через город, ловим вьюнов и купаемся. Детвора называет ее «Переплюйкой»: она всего 3-4 метра шириной, но когда-то была гораздо полноводнее. Наш учитель физкультуры и бессменный Главный судья на всех городских футбольных матчах, Борис Матвеевич Брегман рассказывал, что в детстве, когда половодьем сносило мост, вместе со своими друзьями зарабатывал перевозом на плоту людей и лошадей с одного берега на другой.  Шильда у моста на Советской гласит, что это «Закованка», а женщины, что полощут белье у другого мостика, на Гомельском тракте, кличут нашу речку «Кавней». Через много лет в каком-то энциклопедическом справочнике белорусских водных ресурсов я нашел ее официальное название – «канал Н-1 (Калинковичский канал)». И уже совсем недавно, на картах 1842 и 1878 годов, что хранятся в Национальном историческом архиве Беларуси, обнаружилось ее истинное, давно забытое название – речка Каленковка.

С другом Сашей Мельником, тоже великим любителем книг, мы часто посещаем детскую библиотеку, что занимает часть старого деревянного дома по улице Первомайской и всегда переполнена детворой. Положив принесенные книжки на еще высокую для нас стойку, мы ждем своей очереди к библиотекарше и разглядываем выставленную на полках литературу. Меня особенно привлекает 5-й том (всемирная история) многотомной детской энциклопедии. Но строгая хозяйка всех этих книжных богатств быстро пресекает мои претензии – мал еще! (Полгода спустя она все же даст мне эту большую желтую книгу, которую я перечитаю раза три, наверное).

Еще мы любим ходить на «маевки», что время от времени устраиваются летом в загородной дубовой роще. Там можно насобирать пустых бутылок и сдать их в магазин в обмен на газировку или пряники. Иногда  городские гуляния проходят в центре, на улице Советской. Тогда на большую деревянную арку, что является входом в огороженный сквер (иначе его давно бы уничтожили козы с окрестных подворий) натягивается большой кусок белого полотна и с наступлением темноты демонстрируется бесплатное кино. Обычно это патриотическая лента вроде «Красных дьяволят» или «Подвига разведчика».

В Калинковичах только полгода назад открылся просторный и светлый кинотеатр «Знамя», где уже не показывают, как бывало в старом деревянном РДК, «немое» кино. Здесь демонстрируются фильмы современные, даже цветные, огромный зал всегда полон, а на выходные достать билет просто проблема. В городе нет еще определяющих его нынешний облик торгового дома «Березка», гастронома «Юбилейный», корпусов Полесского совхоза-техникума, величественного Свято-Казанского храма, на их месте неказистые деревянные домишки с огородами и садами.

В магазинах очереди, хлеб продают по одной булке в руки, сахар, крупы и наши любимые конфеты «подушечки» – вразвес. Почти повсеместно в домах печное отопление, в них еще нет газа и водопровода, а к владельцам весьма редких телевизоров посмотреть концерт столичных артистов собирается чуть ли не половина улицы. Зато в каждом доме и даже кое-где на центральной улице висят большие черные «тарелки» радиотрансляторов, настроенных на одну волну:

–  …миролюбивая внешняя политика нашей партии и государства… агрессивная сущность империализма… им не сломить волю свободолюбивого кубинского народа… выше знамя социалистического соревнования!

В городе еще довольно много гужевого транспорта, редкие автобусы всегда переполнены, а вокруг остановившейся у магазина  «Победы», «Москвича» или «Волги» (на них обычно приезжают военные летчики из соседнего гарнизона Бобровичи) быстро собирается стайка глазеющей детворы. И еще никто не догадывается, что где-то далеко проходит подготовку на космонавта Юрий Гагарин.

За первый год учебы мы очень сдружились и в конце летних каникул с великим нетерпением ожидали новой встречи. Класс был большой, интернациональный: примерно половину его составляли еврейские ребятишки, остальные были «тутэйшыми» белорусами (в их числе и автор этих строк) и русскими, в основном из семей военнослужащих, что жили в нашем военном городке. Даже спустя много лет, я хорошо помню ту озорную, едва сдерживающую накопившуюся за лето энергию, ватагу своих восьмилетних сверстников.

Возле окна на первой парте сидят сын железнодорожника Валера Гуцев (он выучился потом на инженера) и первая красавица в классе Таня Низовцева (будущий главный экономист одного из калинковичских предприятий). За ними Гриша Тозик (окончил мореходку и стал судовым механиком), Люда Терешкович (сейчас Пинская, работает в районном ДК), Валера Миронов (авиационный техник), Оля Тимошенко (учительница), Коля Заведеев (высококлассный специалист-электрик) и Таня Малащенко (преподаватель музыки). А вот Элла Махтюк, Аркадий Феферман, Фима Шехтман, Регина Гозман, Слава Сустин, Фима Факторович, Аркадий Голод – они со временем уехали в Израиль, США и состоялись там как успешные предприниматели, врачи и педагоги.

На предпоследней парте среднего ряда сижу я и Володя Скаржинский, сын начальника калинковичского военного госпиталя, оба мы во взрослой жизни стали офицерами. Сейчас все внимательно слушают нашу учительницу, Нину Гавриловну Кулешову. Девчонки нашего класса, да и ребята тоже, в  нее просто влюблены.  Уже в возрасте, спокойная, с мягким грудным голосом, она неслышно ходит по классу, иногда склоняясь над нашими тетрадками, и может, в знак поощрения, потрепать чьи-то вихры. Нина Гавриловна знает все про каждого из нас, знает наших отцов и матерей, знает много-много интересного – кажется, все на свете. И еще, она была женой бывшего красного кавалериста, воевавшего «на гражданской» в дивизии самого Чапаева!

Сегодня, в первый день нового учебного года, учительница рассказывает о нашей Родине, Беларуси, о трудных двадцатых годах, когда они, молодые калинковичские комсомольцы, строили новую жизнь, о страшной войне с фашистами, старшекласснике железнодорожной школы Косте Ермилове и его товарищах, героях калинковичского подполья, об освобождении города и его послевоенном восстановлении. Помню, когда она закончила свой рассказ, я поднял руку и спросил, что означает название нашего города, и когда он появился.

– Наши Калинковичи еще не так давно были маленьким местечком – ответила Нина Гавриловна – и я слышала, что стали так называться, потому что были окружены калинковыми рощами. У каждого города есть своя история и наша, наверное, тоже очень интересная. Но она еще не написана и, может быть, это сделаешь именно ты, Володя, когда вырастешь. Слова этой мудрой женщины я запомнил навсегда. И написал, спустя полвека, о моем городе и земляках книжку «Мы с берегов Каленковки».

Другие материалы автора, белорусского писателя, краеведа, можно прочесть здесь: В. Лякин. Несостоявшийся визит «батьки» Махно в Мозырь и Калинковичи,

История станции Мозырь-Калинковичи ,

Ремесленники и торговцы. Зусь Зеленко

К 70-летию освобождения Калинкович  и ряд др.

29 декабря 2011

А ниже можно услышать историю города

Добавлено 7 февраля 2015 г. 

Ханука

 

Поздравляю всех с Ханукой – праздником света и добра. Хорошего здоровья, счастья, удачи, благополучия! Мира и тепла в душе!

СЧАСТЛИВОЙ ХАНУКИ !  Прислала Марина Меламед

Chanuka, Oh Chanukah! Прислал Assen Ivanov Tassev

ADAM SANDLER – CHANUKAH (HANUKKAH) SONG [PART 1]

Adam Sandler – Original Hanukkah Song Video

Enrico Macias Noël à Jérusalem Прислал Alexandre Pogartsev

The Maccabeats – Candlelight – Hanukkah  От Miriam Gurov

Мириам Гурова.

 

СВЕЧИ В ОКНЕ

 

 

Друзья прислали по интернету из Нью-Йорка ханукальные заметки одного из бывших соотечественников-минчан. Евгений Геллер описывает начало 90-х, свои первые шаги в эмиграции  и свой восторг от обычая нью-йоркских евреев выставлять на Хануку в окнах зажженные свечи:

 

«…И все-таки самое яркое впечатление произвели на меня ханукальные Меноры, выставленные в окнах: дескать, смотрите — здесь живут евреи!

Поздно вечером, возвращаясь домой с курсов английского языка, я мог стоять часами, как заколдованный, перед домами на Ocean Parkway, наслаждаясь ханукальными огоньками. Я не мог тогда понять, зачем рисковать, «выставляя» свое еврейство напоказ? Прошло время, и я понял, откуда и почему возникали у меня такие мысли и сформировался «синдром» ханукальной Меноры.»

Дальше автор рассказывает, как в начале 70-х годов в связи с аварией на одном из минских заводов над евреями города нависла опасность погромов. Как советская пресса подливала масла в огонь слухов об этом. Как составлялись списки евреев и как в домоуправлениях с радостью откликались и сообщали сведения. Кому? – видимо, тем, кто погромы планировал. И как это все повлияло на него, автора. Потому что, продолжу цитировать:

«На домах появились «загадочные» знаки. В трамвае я случайно услышал доверительный разговор двух подростков: «Завод футляров взорвали жиды, и скоро их будут убивать — батя так сказал…»

…Заведующая редакцией Белорусского телевидения, где я вел свою телепередачу «Спортландия» (ее муж работал в ЦК КПБ), ни с того ни с сего предложила мне привезти моих детей на несколько дней к ней — в целях безопасности.

…Однажды утром, выйдя из дома, я заметил двух своих студентов. На вопрос, почему не на занятиях, они мне ответили как-то уклончиво. Потом уже я узнал, что они охраняли своих преподавателей-евреев…»

Далее Геллер описывает, как в Минск «в срочном порядке прибыл тогдашний секретарь ЦК КПСС Дмитрий Устинов. После совещания в верхах на всех предприятиях, в учебных заведениях города прошли партийные собрания: слухи о предстоящем погроме специально распускают сами евреи, чтобы «заманить» своих единоверцев в Израиль…»

И заканчивает свою заметку  Е. Геллер очень оптимистично:

 

«С тех пор прошло много лет. Большинство евреев покинули Минск, и я в их числе. Многое позабылось. Но с наступлением Хануки каждый раз невольно всплывают в памяти те дни. И как ассоциативная связь — огни ханукальной Меноры на Ocean Parkway.

Скоро Ханука. На протяжении многих лет я с удовольствием прихожу к большой Меноре на Брайтоне, чтобы вместе со всеми радоваться празднику торжества еврейского духа и силы, празднику чудес.»

 

Почему-то меня совершенно не умилила эта история. Эка невидаль, менора на Брайтоне! Теперь и в Москве хабадники вон какую огромную ханукию воздвигают каждый год прямо у стен Кремля – и ничего, все привыкли. Мир изменился. Мы и сами любим разглядывать огоньки, специально гуляя на Хануку вечером по Иерусалиму. Туристы в эти дни тоже любуются ханукальными светильниками – на окне ли, в дверях ли, у стен ли или у ворот. Некоторые авторитеты считают, что обязательно устанавливать ханукию при входе в дом, чтобы прямо под мезузой. Галаха допускает разные варианты, тут главное, чтобы свет Хануки был виден с улицы.

Особенно красивы огоньки в старых кварталах, где их обрамляет старинная рама окна, или диковинная решетка ворот, светильники ставят и в специальные витрины, они удивляют разнообразием форм, особенно эффектны в ночи маслянные маленькие плошки с фитилями – они не только ярко и долго горят, от них еще и тянет ароматом оливкового масла.

 

Но все же зацепила меня статья почтенного американского еврея, бывшего минчанина. Может быть потому, что ее автор – Евгений Моисеевич Геллер  – старинный друг семьи Гуровых, и в Минске он часто бывал в нашем доме, вместе с супругой Ольгой (кстати – двоюродной сестрой известного диссидента Льва Овсищера). И отчетливо вспомнилось его озабоченное и даже испуганное лицо, когда зимой 1989 года, будучи у нас в гостях на улице Чернышевского,  Геллер расспрашивал моего мужа Аркашу, указывая на горящие ханукальные свечки:

– И зачем именно на окне? Ну поставил бы куда-нибудь, я не знаю, на стол. В уголок.

Аркаша терпеливо объяснял, что такая, мол, традиция.

– Ну хорошо, ты не боишься, так хоть о маме подумай! О молодой жене. Для чего такая бравада?

И тут Аркаша произнес спокойно и тихо:

– Чтобы развеять тьму.

 

Аркаша вовсе не считал себя героем. И никто из нашей компании, ставя свечки на окно, не думал, тогда, что это опасно. В то «перестроечное» время дышалось значительно легче: наших уже перестали сажать за преподавание иврита и начали выпускать в Израиль. И, чувствуя слабину советской власти, мы вели себя уже совершенно нахально. Не таясь, водили в дом иностранцев. Громко распевали на субботних трапезах песни на иврите в десять глоток – а то и больше. Бывало, и до двадцати гостей умещалось за нашим столом. Опять же, молодежь уже не стесняясь ходила в синагогу. И группы по изучению иврита уже не вмещали всех желающих.

 

Но то – молодежь. А старшее поколение продолжало нервничать. Они несли в себе этот страх, этот совковый привычный сосущий под ложечкой инстинкт тайного еврея: сиди тихо и не высовывайся. Дома на кухне они уже привычно говорили все, что думали, но – публично? На улице? Помню ужас одной нашей тетушки, которая спросила Аркашу, собиравшегося утром в синагогу в талите:

– Что, прямо так по улице и пойдешь?

– Нет, сверху плащ накину.

– А кипа?

– Беретом прикрою…

 

В квартире этажом ниже проживала, между прочим, семья В. Про главу этого семейства было известно, что он – полковник КГБ в отставке. Я уже встречала этого В. в подъезде. Он был интеллигентного вида, невысок и очень вежлив, его дочери были выпускницы музыкальной одиннадцатилетки при консерватории, да и сам он весьма прилично поигрывал на рояле. Слышимость в доме была вертикальная.

 

Однажды зимним вечером – это была седьмая, кажется, свеча Хануки, совпавшая с шаббатом,  моя свекровь здорово перепугалась, когда в самый разгар песнопений раздался резкий звонок в дверь:

– Ну вот, допрыгались! Наверное, соседи донесли о наших сборищах, – и, вздохнув, она пошла отворять.

По-свойски, в тапочках и спортивном костюме, полковник В. вошел в прихожую и спросил:

– Лина Борисовна, а нет ли у вас взаймы крупной соли – жена капусту затеяла…

И пока она искала на кухне соль, В. заглянул в гостиную:

– Здравствуй, Аркадий… О! Да у вас тут гости?..

 

Картина открылась ему такая. Горят свечи в подсвечнике на столе. А на окне горят маленькие цветные свечки в маленькой же меноре. Стол накрыт лучшей посудой и серебром. За столом – пятеро мужиков в черных шляпах поедают «драники». Двое из них были наши, а трое – посланники Любавического ребе, которые широкими улыбками демонстрировали прекрасную работу американских дантистов. Остальные трое юношей, включая хозяина дома – в вязаных кипах…

– По какому поводу празднуем, молодежь? – бодренько интересуется сосед, ухмыляясь.

Но свекровь начеку, перехватила ответ:

– А это… день рождения невестки у нас! Вот родственники приехали, – А тем временем сама вкладывает ему в руку искомую пачку соли и потихоньку тянет в сторону выхода.

– С днем рождения, милая! – говорит мне В., переводит взгляд на ханукальный подсвечник, затем на другой, субботний, и со сдержанной улыбкой Штирлица, разгадавшего коварный умысел Мюллера, полковник в отставке откланивается.

 

Никому сосед нас не сдал, хотя, как выяснилось потом, все про нас понял. Но мы тогда этого еще не знали. Дальше события развивались так.

В нашей синагоге «служили» раввинами молодые посланники Любавичского Ребе, сменяя друг друга раз в три месяца – вахтенным методом. Они были совсем юными, то есть неженатыми, организовали при синагоге мальнькую йешиву, а готовила ежедневно для них всех добрая женщина-минчанка – Лена Элимелех. Хабадники справедливо считали, что все минские пекарни некошерны, и потому не ели покупного хлеба, а употребляли вместо него привезенную с собою мацу. И вот за месяц до Песаха они остались вовсе без хлеба, так как по обычаю в этот предпасхальный период нельзя есть мацу, чтобы к празднику соскучиться по ее вкусу. И вот тогда, наведя справки в общине, они узнали, что в городе Минске есть только одна женщина, которая печет кошерные халы каждую пятницу.

Они побывали у нас в гостях и попросили испечь халы и для них. Я сказала, что с радостью, но у меня кончились кошерные дрожжи, да и мука – в Минске ее продают по талонам. Тут же хабадники позвонили на «Севен Севенти» – в ставку Ребе, – и прямо следующим рейсом из Нью-Йорка в Москву, а оттуда поездом в Минск был доставлен мешочек дрожжей. Мука же была добыта совсем просто: хабадники договорились, что все выезжающие на ПМЖ будут сдавать в синагогу свои неиспользованные талоны.

 

На Песах из города Страсбура нам прислали большие коробки упакованной мацы. Хватило на всю общину. Но сразу же после Песаха хабадники приволокли уже килограмм пять дрожжей и заявили, что очень любят мои халы, которые чудесным образом не черствеют всю неделю! С тех пор наша квартира с утра в пятницу превращалась в мини-пекарню и одуряюще вкусный аромат свежевыпеченных хал плыл по подъезду и выплывал на улицу, так что следующие посланцы Ребе безошибочно находили нашу квартиру по запаху.

 

В одну такую пятницу, когда три наши и восемь «хабадских» хал уже были выложены на доски и накрыты полотняными рушниками, в дверь позвонили. Я ждала хабадников и открыла. Это был полковник В.  Я растерялась, а он вошел прямо в кухню и сказал:

– Да не волнуйтесь вы, милая. Я же вырос в местечке, где было много евреев. И запахи субботней халы помню сызмальства. И что субботу вы отмечаете, и что за язык, на котором песни ваши – все мне понятно. Муж дома?

– Нет, на работе.

– Вы ему передайте, что меня бояться не надо. Можно и посоветоваться, если какие проблемы возникнут. И еще. Я – не “гэбэшник”, как вы давеча по телефону кому-то сказали. Я служил в ГРУ. И большей частью – заграницей. А вот моя Миновна прислала вам подарок. Пеките на здоровье.

И он положил на кухонный стол увесистый пакет муки.

 

Трудно поверить в это сегодня, но и в 1990, и в начале 1991 года по городу волнами прокатывались слухи о готовящихся погромах.  Местные ли активисты общества «Память», или сами «органы» распространяли эти слухи – мне неведомо. Но случалось, что на квартиру к еврейским «отъезжантам» приходили молодчики в штатском аккурат перед самым выездом. Избивали хозяев и отнимали собранные от продажи имущества наличные деньги. Помню случай, когда наша еврейская община покупала в складчину ограбленным людям новые билеты на самолет, потому что вместе с деньгами бандиты отобрали и билеты.

 

В ту весну все испуганно обсуждали новость: погромы назначены на 15 марта. Почему на этот день – не знаю. Но Аркаша купил остро наточенный топор для самообороны и навесил два дополнительных замка на входную дверь. Мы уже давно подали документы и ждали разрешения на выезд.

В тот день, когда был куплен пресловутый топор, к нам зашла соседка Миновна, жена полковника в отставке В. Она сказала свекрови:

– Борисовна, ну я понимаю вашу молодежь. Они хотят ехать в Израиль, ну и пусть едуть. А вам-то зачем? Оставались бы дома.

– А вы не слыхали, что говорят, будто все домоуправления составляют списки евреев?

– Слыхала, Борисовна. Да вы-то не бойтесь. Вас мы спрячем завсегда! А молодежь что же… Молодежь ведь не станет в подполе отсиживаться. Пусть лучше в Израиль едуть, – сказала добрая соседка, утирая слезу.

 

Погромов, слава Б-гу, никаких не случилось. А семейство В., вместе со всеми друзьями, провожало нас со слезами на вокзал пасмурным апрельским днем того же года. В тот момент В. выглядел совсем не бывшим разведчиком, а просто добродушным интеллигентным стариком. Пока женщины обнимались и плакали, он задержал мою руку в своей и сказал:

– Я ведь когда-то свою дочку мечтал выдать за Аркадия. Но оказалось – не судьба. Но я желаю вам счастья там, в Иерусалиме. И буду скучать по вашим песням. По свечкам на вашем окне. И по ароматам вашей халы.

 

Мои дети, рожденные в Израиле, с малолетства зажигают свечки ханукии. А новогоднюю елку они в свое время впервые увидели в американском фильме «Один дома». А еще – в балете «Щелкунчик». Но для чего же на моем окне у каждого ребенка своя ханукия, да еще одна – для взрослых?

Чтобы развеять тьму.

 

(Опубликовано в газете «Вести» («Окна») – 9 декабря 2010 г.)

Другие материалы Мириам Гуров можно прочесть здесь:  Эссе от Мириам Гуров