Monthly Archives: September 2010

Фильм “Из ада в ад”

http://video.google.com/googleplayer.swf?docid=8682095905071991402

В 1996 г. Дмитрий Астрахан снял фильм о Холокосте в Польше 1946 года
Фильм Дмитрия Астрахана охватывает трагичный эпизод еврейской истории: период
Второй Мировой Войны и послевоенное время (в частности, Кельцкий погром 1946).
Невероятно чудовищным становится еврейский погром в Кельцах (Польша). Гибель
десятков людей, ужас и кровь – и все это после разгрома фашистской Германии,
когда, казалось бы, с антисемитизмом покончено навсегда.
Это история двух молодых семей: еврейской и польской. В польской семье нет
детей. В еврейской   девочка. Когда немцы угоняют евреев в лагерь, поляки
прячут еврейского ребенка.
Война заканчивается, папа и мама девочки удивительным образом возвращаются.
Бывшие еврейские дома заняты поляками, дочка уверена, что она полька…
Отношение поляков к тем немногим, уцелевшим и вернувшимся с того света
евреям, к себе домой, отношения переросшие в погром…

Дмитрий Астрахан: “Мне было важно показать “механику”
вражды…”
  (интервью от 30 апреля 2008)
Фильм основан на реальных событиях, произошедших в польском городе Кельце 4
июля 1946 года. После окончания войны. В Европе. После всех ужасов
Катастрофы… Вопрос: – Дмитрий Хананович, вопрос простой: как возникла сама
идея создать фильм “Из ада в ад” в условиях современной России?
– Вы знаете, еще работая режиссером в театре Товстоногова (в Ленинграде), в
конце 80-х, у меня возникла идея снять фильм о межнациональных конфликтах. В
России тогда было все очень обострено. Так появился мой первый фильм –
“Изыйди”. Шел 1991 год… Идея фильма была такой: нормальным людям
национальная вражда чужда вообще, вражда эта обычно инспирируется
государством. Тогда эта национальная вражда разжигается – и это все
происходит. Фильм “Изыйди” был снят, представлен на
соискание “Оскара” и показан во всем мире, на многих фестивалях.
И буквально через год ко мне позвонил продюсер Артур Браунер и предложил снять
фильм о событиях в Польше… Тогда еще шел Нюрнбергский процесс… И 4 июля
1946 года – в День независимости Польши – в городе Кельце, что в 170 км от
Варшавы, и произошел погром, о котором и рассказывает фильм.
Евреи возвращались из концлагерей туда, где они жили. Им должны были
возвращать их имущество, их квартиры, которые заняли поляки. Отношение поляков
к тем немногим, уцелевшим и вернувшимся с того света евреям, к себе домой
неоднозначно… Отношение, переросшее в погром: 250 разъяренных погромщиков,
было убито более 40 человек. Жуткая трагедия. Был потом суд. Шли
разбирательства. Кто инспирировал эти события? Как это случилось, что
послужило причиной? Кто-то обвинял КГБ …
Когда Браун обратился ко мне с предложением снять фильм, у него уже был
написан сценарий польским автором. И суть была в том, что все события
спровоцировали и создали советские КГБ. Мне показалось это очень примитивно и
тенденциозно. И тогда я сказал, что Олег Данилов (мой соавтор) на основе этого
факта сделает другую версию этих событий. Я придумал сюжет, в основе которого
была другая идея: к сожалению, разного рода низкие устремления людей, их
меркантильные желания могут привести к жуткой банальной вражде. Так появился
сюжет фильма – с польской еврейской семьей, девочкой, которую не могут
поделить (еврейскую девочку в годы войны спасла польская семья. Мне было важно
показать “механику” вражды, то, как нормальные люди в одночасье
превращаются в зверей. Как это происходит?!
Вопрос: – Дмитрий Хананович, но в фильме неоднозначны и евреи…
– Мне как создателю фильма важно не идеализировать евреев. Я сам еврей. Но мне
казалось, к сожалению, конечно, что и евреи могут дать мотив… Это вовсе не
значит, что нужно дойти до смертоубийства, до погромов. Нам хотелось показать
всю сложность той ситуации в Польше, ведь не секрет, что те же евреи в это
время были во власти в Польше. Там была сложная ситуация… И важно было
показать, как сокрытые где-то глубоко низкие чувства вдруг могут дать о себе
знать, вылезти наружу.
Вопрос: – Как восприняли еврейские зрители в мире этот фильм?
– Могу сказать так: фильм имел серьезный результат. Ведь это были еще середина
90-х… Его много раз показывали в Германии, фильм был представлен на
“Золотой глобус”. Была премьера в Центре Симона Визенталя в
Лос-Анджелесе. Фильм был показан и в России, получил приз на
“Кинотавре” в категории “За лучшую мужскую роль” в Сочи. И
по российскому телевидению его транслировали, вышел фильм и на кассетах…
Вопрос: – Как, по-вашему, насколько в сегодняшней России актуально поднимать
тему антисемитизма вообще и Холокоста как его самого жестокого явления в
современной истории человечества?
– Актуально всегда! Конечно, сейчас нет такой ситуации, как была, скажем, при
советской власти, когда антисемитизм был государственным. Но в силу того, что
в России зарождается капитализм, много людей еврейской национальности стали
успешными в бизнесе или в другой сфере, то есть оказались более
предприимчивыми. Это не может не раздражать, к моему глубокому сожалению. От
бедности разрыв ведь большой, люди не чувствуют себя социально защищенными. И,
конечно, возникает зависть, обиды…
Эта логика, увы, присутствует. И вот современный зритель смотрит этот фильм –
и не учится ничему. Сколько таких примеров в истории! Уж как была просвещенна
Австрия, но фанатики ее захватили – и все пошло в совершенно античеловеческом
русле, в русле нацизма. В людях, знаете, есть этот нежелание видеть себя
виновным, ему легче обвинять кого-то в своих неудачах. И никуда от этого не
деться.
Вопрос: – По-моему, ответственность человека за собственные поступки
прослеживается в вашем фильме очень хорошо. И ответственность за будущее – в
вашем другом фильме: “Все будет хорошо”…
– Верно, твоя жизнь – это ты. И тут никуда не деться.
Вопрос: – Может, вы поделитесь с нами вашими наблюдениями о других российских
фильмах, которые, с вашей точки зрения, наиболее аутентично отражают эту
проблематику национальных отношений, в частности, еврейский вопрос.
– Вы имеет в виду фильмы, которые наиболее получились и значимы для меня? Я
помню, что в 90-х появилось много фильмов о евреях, когда стало можно об этом
говорить: показали фильм “Комиссар”, который лежал на полке 20 лет.
И еврейская тема в России стала модной. Но, прошу прощение за нескромность, но
я полагаю, что только мы сняли честный фильм о жизни, фильм, который как-то
эту проблему (антисемитизма, межнациональной неприязни) осмыслил. В других
фильмах, в основном, была игра на “картавии”. Я помню фильм
“Папа”, который мне не понравился в силу своего “штампа”:
неинтересно, когда идет спекуляция на неком национальном характере. Это
неправда. Евреи – нормальные люди со всеми человеческими слабостями и
недостатками. Живые люди, которые небезгрешны. В фильме “Изыйди” мы
показали еврея, вроде как ассимилировавшегося. Еврея, который уже думает, что
свой: вроде не ходишь в синагогу, не знаешь еврейский язык, думаешь, как все.
Ан, нет: ты здесь никогда своим не будешь, потому что всегда в какой-то момент
тебе кто-то об этом вспомнит. И ты должен быть к этому готов.
Об этом хорошо когда-то писал Галич: “Еврей, не ходить вам в
камергерских…” К сожалению, до тех пор, пока есть евреи – будет
национальный вопрос. И никуда он не исчезнет. Как, наверное, не исчезнет он
для армян, живущих на территории Азербайджана. Национальные вопросы, увы,
никуда не уходят, они только принимают масштабный и системный характер. Я
вношу печальную ноту в наш разговор? –

Ремесленники и торговцы. Зусь Зеленко

Глава из книги «Калинковичи на перекрестке дорог и эпох» (Мозырь, 2010), калинковичского краеведа Владимира Лякина

Первые еврейские общины на Беларуси появились в конце 14 века, а два столетия спустя, в результате широкой миграции из Германии и Польши, они составляли здесь уже заметную часть населения. В Каленковичах первые из евреев осели, с согласия местных владельцев Оскерок, очевидно, во второй половине 17 века. Возможно, они бежали с Украины от ужасов войны и  погромов.

Их жилье в основном копировало уже устоявшуюся к тому времени застройку мозырских одноверцев. Кто был побогаче, имел более просторные дома с мебелью, основная же масса жила бедно и скучено. На своих дворах евреи держали коней, коз и птицу.

В третьем томе выпущенного в 1882 году в Санкт-Петербурге и Москве солидного энциклопедического издания приведены интересные детали жизни и быта этого народа на земле белорусского Полесья. «Евреи в Белоруссии – говорилось там – составляют значительнейшую часть населения городов и местечек и держат в своих руках торговлю и промышленность. …Отношение их к местному населению ближе, искреннее, нежели в других странах. Относительною чертою здешних Евреев является любовь к родине. Место, где он родился, где жили и умерли его родители, делается ему дорогим, заветным, и даже видимая польза от переселения, сулящая наживу, улучшение быта не могут его заставить покинуть родное пепелище. Фактор-Еврей личность любопытная и в своем роде замечательная. …Фактор делается необходимым для проезжих – продажа, купля, самые интимные дела по отношению к разным лицам, все это совершалось через фактора. …Никто нас не уличит в пристрастии, если мы скажем, что большинство этого рода факторов – честные люди. …В Литовском Полесье есть очень много евреев-ремесленников, тяжким трудом добывающих себе хлеб».

Все общественное и семейное поведение членов этой общины строилось на религиозной основе, было строго регламентировано и находилось под постоянным контролем раввинов и кагального руководства. В пятницу вечером по еврейскому концу местечка ходили служки из синагоги и стучали в окна лавок, напоминая об окончании всякой работы. В субботу нельзя было жечь огонь и работать, и еврейские семьи позажиточнее для этих целей специально нанимали христианскую прислугу.

Всей жизнью общины с незапамятных времен управлял «кагал» (четверо старшин и несколько «почетных особ»), бывший посредником между ней и властями, устанавливавший правила для аренды, торговли и ремесел, осуществлявший подушный расклад различных сборов и налогов, а также бывший неформальным судебным органом. Кагальные старшины и раввин держали свою общину в беспрекословном повиновении. После разделов Речи Посполитой царское правительство сохранило на белорусских землях кагальную систему управления, очертив ее функции исполнением закона, обрядов и богослужения. Довольно проницательную оценку этой системе дал российский государственный деятель (и знаменитый поэт, который А. С. Пушкина «…заметил и в гроб, сходя, благословил») Г. Р. Державин. «Бедная их чернь находится в крайнем изнурении и нищете, каковых суть большая часть…; напротив, кагальные богаты и живут в изобилии; управляя двоякою пружиною власти, то есть духовною и гражданскою, имеют великую силу над их народом».

В Национальном историческом архиве Беларуси хранится датированное 1787 годом “Соглашение Каленковицкого прикагалка с Пинской синагогой”, из которого следует, что эта община подчинялась мозырскому кагалу и имела обширные связи по всему белорусскому Полесью. В начале 19 века в Каленковичах евреям принадлежало 6 дворов, это были семьи Голод, Карасик, Кацман, Колесник, Пинхасин, Факторович. К 1808 году относятся первые сведения о существовании самостоятельного Каленковичского кагала. Кроме семей, проживавших в местечке, он объединял также евреев из Козловичей, Капличей, Туровичей, Автютевичей (так до 1920 г. называлась дер. Большие Автюки), Савичей, Суховичей, Дренево, Сельца, Замостья, Кореней, Носовичей, Крышичей, Бобровичей и Обуховщины. Податный список фиксирует  41 их семью, всего 146 человек, третью часть всех евреев, проживавших тогда в Речицком повете.

Российское правительство обложило представителей этой национальности двойным подушным налогом (это было как бы компенсацией за то, что с них не брали рекрутов), но одновременно дало им и некоторые привилегии. Одно из таких предписаний поступило из столицы Минскому генерал-губернатору в мае 1795 года. «Евреи не только по городам и местечкам, но и по селениям пребывающие, – говорилось в нем – должны быть внесены в городовые окружных городов книги с подчинением магистратам и благостию Ея Императорского величества будут допущены к выборам по городам в разные гражданские должности». На них распространялось также постановление, по которому торговцы и ремесленники, имеющие капитал до 500 рублей, входили в сословие мещан, кто был побогаче – входил в одну из трех купеческих гильдий. Это несколько уменьшало власть кагала, т.к. они платили подати уже по раскладке городового магистрата, к которому были причислены.

В 1807 году был издан сенатский указ, который предписывал властям на местах в течение трех лет в принудительном порядке переселить всех евреев из деревень и сел в местечки и города. Причиной была широко распространенная тогда практика утаивания кагалами истинного числа своих людей, чтобы платить меньше налогов.  Исполняя поступившее из Санкт-Петербурга распоряжение, должностные лица Речицкого повета составили список подлежащих переселению из сельской местности в местечки и города. Из него видно, что до 1811 года в Каленковичи из с.Крышичи должны были переехать семьи Фурманов и Фельдманов, из с. М. Автютевичи – Коробки, из с. Суховичи – Рабиновичи, из с. Горбовичи – Зеленки, из с. Гулевичи – Фридманы, из д. Дренево (ныне не существует) – Бухманы и Комиссарчики, из д. Рудня Горбовичская – другая семья Комиссарчиков и Голоды (однофамильцы или родственники проживавших в местечке), из д. Корени – Винокуры и Чертки, из д. Бобровичи – еще одна семья Голодов. Дело, однако, по разным причинам тянулось медленно, и в означенный срок из вышеперечисленых переехали только 4 семьи. Потом помешала война, затем указ активно саботировали владельцы имений, имевшие солидный куш от евреев-корчмарей – в общем, переселение затянулось на десятилетия.

С 40-х годов 19 века правовое положение этой группы населения империи начало постепенно улучшаться. В 1844 году были упразднены кагалы, и все еврейское население перешло под юрисдикцию общего самоуправления. Им было позволено заниматься земледелием, получать образование в различных учебных заведениях, пользоваться услугами своих общественных защитников и даже, за особые заслуги, получать почетное гражданство. Так, в архиве сохранились документы, свидетельствующие, что в 1851-1855 годах поверенные Каленковичского еврейского общества Голод и Гилленбург успешно отстояли интересы местных торговцев Железняка и Комиссарчика, незаконно «дважды учтенных» в налоговых ведомостях.

«Евреи, с воспрещением в 1846 году шинкарства по деревням – пишет в своем военно-статистическом обзоре Минской губернии поручик Стренг, – стекаются в города и местечки, и занимаются там торговлею и ремеслами; многие поселяются в казенных и помещичьих землях для хлебопашества, но большая часть, не занимаясь ни чем, находятся в самом бедном положении. …Предметы внешней и внутренней торговли, которая исключительно находится в руках евреев, составляют: хлеб, лен, пенька, горячее вино (водка местного производства – В. Л.), рогатый скот, деготь, смола, скипидар, разного рода лес. Взамен привозят: соль, железо, стекло, мыло, свечи, виноградные вина,  портер, ром и колониальные товары».

Из ведомости, составленной в 1851 году Минской палатой государственных имуществ известно, что в м. Каленковичи находилось тогда одно питейное заведение, а по одноименному сельскому обществу – 10. Их бывшие содержатели в полном согласии с местными помещиками обратились из арендаторов в «сидельцев», и все оставалось по-прежнему.

В те времена тоже имелись убежденные борцы с пьянством. Один из них, некий служащий Минской палаты государственных имуществ, после инспектирования Речицкого уезда выяснил, что здесь в казенных имениях один шинок приходится на 113 душ, после чего направил своему начальнику, действительному статскому советнику С. И. Калакуцкому красноречивый документ. Чиновник предупреждал: «такое значительное число содержимых евреями питейных заведений крайне вредно для крестьян, ибо продавцы питей и поверенные содержатели, не выручая во многих корчмах от прямой продажи вина дохода на уплату в казну откупной суммы, входят в разные сделки с крестьянами в замене отпускаемого им вина, получают у них хлеб и другие сельские продукты, всегда в ущерб крестьянам, и местное управление по разсеянности корчм и значительному числу, не имеют никакой возможности прекратить сие зло». Поборник трезвости выдвинул предложение уменьшить количество питейных заведений в казенных имениях до одного на 250 душ. Оно не было прямо отвергнуто, и даже, вроде бы, поддержано, но с оговоркой: «без подрыва дохода казны». В результате сработала известная формула – «хотели как лучше, а получилось, как всегда», а со временем каленковичане заседали уже не в одном, а в трех шинках. Этот «гордиев узел» пытался в свое время развязать и Г. Р. Державин, но, в конечном итоге, отступился. «Трудно без погрешения и по справедливости – писал он после поездки в белорусские губернии – кого-либо строго обвинять. Крестьяне пропивают хлеб евреям и оттого терпят недостаток в оном. Владельцы не могут воспретить пьянство для того, что они от продажи вина почти весь свой доход имеют. И евреев в полной мере обвинять тоже не можно, что они для пропитания своего извлекают последний от крестьян корм».

Будет справедливым отметить, что калинковичан спаивали не только евреи. В 1904 году купец лютеранского вероисповедания Франц Лекерт открыл в местечке свою «пивную лавку», говоря проще, обычную забегаловку. Стоявшая за прилавком приказчица П.Ф.Васильева производила, как гласит проверочная ведомость, «…бутылочную продажу на вынос и пивораспивочно».

По «ревизской сказке» от 15 мая 1858 года в Каленковичах было учтено уже 166 еврейских семей. Из них 12 семей носили фамилию Голод, 11 – Комиссарчик, 8 – Факторович, 7 – Кофман, по 5 – Миневич, Зеленко и Черток, по 4 – Портной и Кацман, по 3 – Карасик и Бухман, по 2 – Винокур, Хапман и Коробка, в единственном числе были Медведник, Голер, Рабинович, Рогинский, Левин, Мельников, Турок, Лазбин, Колесник, Воскобойник, Голубов, Атлас, Кацман-Симанович, Косявка, Горелик, Хайтман, Штерер и другие. Все они жили от аренды, торговли и ремесла.  «Торговля и промышленность местных крестьян – читаем в отчете одного из мировых посредников Речицкого уезда за 1866 год – не существует: все промыслы и вся торговля в руках евреев. Еврей-шинкарь, он же мелочный торговец и фактор у других крупных евреев-промышленников; так что всякий сельский материал для торговли и промышленности уходит через его руки, а на долю крестьянина выпадает подрядный, или заказной труд».

Калинковичские торговцы, бывало, выезжали по делам и за границу империи. Один их них, Х. З. Миневич в 1893 году жаловался в канцелярию Минского губернатора: «…на таможне при Австрийской границе отнят у меня Начальством паспорт, выданный мне Калинковичской мещанской управой, в виду этого оная управа отказывает мне в выдаче нового паспорта».

Всероссийской переписью 1897 года в Калинковичах как  торгово-промышленные объекты были учтены 3 постоялых двора, 3 корчмы, 2 мастерские по обработке шкур, заводик колесной мази и 27 лавок. Год спустя в журнале проверки торговых и промышленных заведений Дудичской волости по местечку показаны уже 28 лавок, все принадлежали евреям. 9 из них торговали ситцем, платками, галантереей, табаком, посудой, дегтем. 16 продовольственных лавок продавали чай, сахар, муку, крупу, рыбу, постное масло и т.д. Одна лавка торговала кожами, одна – готовой одеждой и одна – «красным товаром» (ювелирные изделия и бижутерия). Разрешение на торговлю выдавала Речицкая мещанская управа, и была она, в основном, мелочная. Самым богатым торговцем в местечке был Х. Гиммельштейн, имевший 4 тысячи годового оборота и 400 рублей годового дохода. З. Волошин отчитался о 1 тысяче и 150 рублях соответственно, Г. Иткин имел 150 рублей дохода, А. Голод – 130 рублей. Другие калинковичские торговцы по размерам своих капиталов сильно уступали этим «олигархам», а 15 из них заявили лишь 25-30 рублях годового дохода. Со временем благосостояние некоторых их них заметно увеличилось. В отчете 1905 года упомянута мануфактурная и бакалейная лавка, принадлежавшая на паях калинковичанам Ш. Голоду и М. Мышелову. Здесь продавался чай, спички, кофе, цикорий, крупы, муку, карамель, соленую рыбу, чугунную и эмалированную посуду, а также еще много разных наименований подобного товара. Сумма их торгового оборота за 1904 год составила 2 600 рублей.

Все лавки занимали, как правило, по одной комнате, а за прилавком во многих случаях стояли женщины. В двухэтажных домах лавки всегда были на первом, а жилые комнаты – на втором этаже. Более богатые владельцы сдавали торговые площади в поднаем. Так, в начале 20 века состоятельный мещанин М. Медведник сдавал свою торговую площадь в аренду пятерым лавочникам: Ш. Голоду, И. Зеленко, З. Лифшицу, А. Зеленко, М. Добрушкину. Проживавший в центре местечка А. Лазбин сдавал свою большую лавку в аренду семерым торговцам. Арендная плата составляла 30-40 рублей в год с каждого в зависимости от размера торговой площади. Некоторые калинковичане торговали в своих собственных крохотных «торговых точках» (М. Журавель, Б. Фейгельман, Ю. Комиссарчик).

31 октября 1900 года 34 калинковичских торговца и предпринимателя на своем общем собрании постановили учредить в местечке ссудно-сберегательное общество. Его председателем был избран Л.Б. Рабинович, членами правления – Л. Х. Гиммельштейн, М. Я. Медведник, Ц. А. Проховник, Б. Л. Вайнштейн и Б. Ш. Шапиро. Капитал товарищества, составленный из паевых взносов, на 1 января 1902 года составлял уже солидную сумму в 2 400 рублей, а прибыль с него – 153 рубля 50 копеек. Калинковичское ссудно-сберегательное общество действовало довольно эффективно, быстро укреплялось и росло. В 1914 году в нем числилось 347 членов, сумма вкладов выросла до 16 636 рублей, а основной  капитал составил 9 707 рублей. На средства общества в 1907 году был выстроен т.н. «каменный корпус» – 7 отдельных помещений под одной крышей (реконструирован в 1930 году, ныне здание ООО «АнРи»). Пять помещений тут занимали лавки, в других была синагога и еврейская школа.

Оборотистым калинковичским «капиталистам» сильно мешал введенный правительством еще в 60-е годы 19 века строгий запрет на аренду и приобретение в собственность евреями казенной земли. Со временем, однако, его научились обходить. Так, в 1905 году калинковичский торговец В.Б.Голер построил в поселке при железнодорожной станции большой, стоимостью в 9 тысяч рублей, дом, оформив его на подставное лицо – некоего Ждановича, православного. В течение 12 лет, до самой революции, это здание сдавалось настоящим хозяином за немалую плату в аренду здешней почтово-телеграфной конторе. Однако, когда «власть переменилось», имевший на руках все официальные документы Жданович пожелал получать арендную плату сам. Голеру в это смутное время было не до жалоб, впору было спасать от погромщиков собственную жизнь. А спустя несколько лет Калинковичский райисполком, прекрасно информированный об этой темной истории, национализировал здание. По такой же схеме содержал при станции гостиницу и богатый калинковичский лесоторговец Нохим Барбосс.

Гораздо больше, чем промышленников и торговцев, в калинковичской еврейской общине было ремесленников и тех, кто занимался извозом.

В 1897 году в Минской губернии были приняты специальные правила об извозном промысле, который теперь подразделялся на «легковой» и «ломовой». Циркуляр гласил, что к этому занятию «…допускаются лица не моложе 18-летнего возраста, доброго поведения, честные, трезвые и здоровые». Для получения свидетельства на это занятие желающим приходилось ехать в Речицу, где представители уездной управы и полиции проводили нечто вроде нынешнего техосмотра в ГАИ: проверяли экипаж, телегу, сбрую и лошадей, а также экипировку самого извозчика (полагалось иметь специальный кучерский армяк и шляпу). Соискателей инструктировали, что они «…должны быть вежливы с седоками и отнюдь не дозволять себе грубостей. Воспрещается, перекликая и перебивая друг друга, подавать экипажи желающим, а в случае зова извозчика пассажиром с некоторого отдаления от места стоянки, должен подаваться очередной извозчик». Специально оговаривалось, что «…ломовые извозчики не должны обременять лошадей непосильной кладью». Правила дорожного движения были вполне современными: держаться правой стороны, не ездить вперегонку, не наезжать друг на друга экипажами, предупреждать окриком проезжающих и проходящих. Заплатив установленный сбор, извозчик получал таксу в виде таблички (прикреплялась на телеге или экипаже) и специальный знак, который прикреплялся на армяк. (Заслуженный железнодорожник, орденоносец В. Ф. Шарков рассказывал автору, как еще школьником, в начале 30-х годов прошлого века, видел в Калинковичском  горисполкоме, где работал его отец, большие, на картонной основе, работы здешнего фотомастера Лазбина. Их было много: виды города и железнодорожной станции, лавок, мастерских, групповые портреты, в том числе и евреев-извозчиков в шляпах и с бляхами на груди).

Число калинковичских «ломовиков» и «балагольщиков»  значительно увеличилось после учреждения здесь железнодорожной станции. В архивах сохранилась обширная переписка, вызванная жалобами терявших клиентуру мозырских перевозчиков грузов и пассажиров. В июне 1898 года  мозырская городская Дума даже обратилась в канцелярию Минского губернатора по поводу того, что «…жители местечка Каленковичи почти ежедневно доставляют со станции «Мозырь-Калинковичи» в г. Мозырь и обратно грузы и пассажиров и не платят установленного налога по 3 рубля с каждой лошади». Однако губернатор, генерал-лейтенант князь Н. Н. Трубецкой, исходя из того, что «…м.Калинковичи расположено в расстоянии 12 верст от города и вовсе не входит в черту города», эти претензии отклонил. Мозырская Дума, однако, проявила упорство и пожаловалась в столицу, в Министерство внутренних дел. Разбиравшего эту коллизию заместителя министра князя А. Н. Оболенского, мозыряне, очевидно, сумели должным образом «заинтересовать».  В направленном им из Санкт-Петербурга в Минск отношении говорится: «принимая во внимание, что лица, перевозящие пассажиров и грузы со станции железной дороги в город и обратно, несомненно, производят извозный промысел и в черте города, я нахожу, что освобождение сих лиц от установленного сбора не находило бы достаточных оснований». Другому князю не оставалось ничего другого, как начертать на этом документе свою резолюцию: «Сообщите Мозырскому городскому старосте, что городскому общественному управлению разрешается обложить сбором всех лиц, занимающихся извозом». Как видим, нынешние конфликты калинковичских и мозырских таксистов за сходящих с поезда пассажиров имеют весьма давнюю историю…

В 1882 году в Речице была избрана мещанская управа, занимавшаяся делами мещан города и уезда. Ездить туда было далековато, дела затягивались, и руководство калинковичского еврейского общества, вычитав в соответствующем указе, что такую управу можно учредить в любом местечке, имеющем более 50 дворов,  обратились 20 июня 1883 года по этому вопросу к уездному начальству. Оно ходатайствовало «…просить г-на Минского губернатора открыть в м. Калинковичи (это одно из первых упоминаний современного названия города – В.Л.) мещанскую Управу для заведования всеми делами; кроме Старосты Председателя определить в оной еще двух человек». Заявление подписали М. Кауфман, И. Кацман, А. Комиссарчик  еще 12 еврейских «пятидворных депутатов». Бумага проследовала в Минск и там 7 июля на ней появилась пространная начальственная резолюция. «…Принимая во внимание, что в Калинковичском мещанском обществе имеется 72 мещанских двора, а в силу Высочайше утвержденных 29 апреля 1875 года правил о применении городового положения по западным губерниям, мещанские управы предоставлено учреждать во местечках, имеющих до 50 мещанских дворов, то посему приговор Калинковичского мещанского общества утвердить, о чем дать знать Речицкому уездному исправнику и предложить распорядится о производстве выборов должностных лиц во вновь учрежденную мещанскую управу».

И вот 1 августа собравшиеся в калинковичской синагоге 17 «пятидворных депутатов» провели первые в истории местечка вполне демократичные выборы. Перед этим все они подписали  «клятвенное обещание» – весьма интересный документ. «Я, нижеподписавшийся – говорилось в нем – обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом в том, что хочу и должен при проведении выборов в установленные мещанские должности Минской губернии Речицкого уезда в местечке Калинковичи для отправления правосудия и других дел по чистой моей совести и чести, без пристрастия и собственной корысти, устраняя вражду и связи родства и дружбы, избирать в моих собратьях таких, по качествам ума и совести их нахожу я способными и достойнейшими, и от которых надеюсь, что они возложенных на них обязанностях окажут себя ревностными в службе императорского Величества и попечительными о пользе общественной. Если  же я инако поступлю, то как нерадивый обман общественный, в коем и мое содействие заключается, подвергаю себя нареканию собратий моих, а в будущей жизни отвечу перед Богом и страшным судом его. В заключение сей моей клятвы о безпристрастном выборе целую слова Пяти книг Моисеевых». Само голосование было тайным, голосовали черными и белыми шарами. Большинством голосов первым председателем Калинковичской мещанской управы был избран Шмерка Йоселев Голер, 55 лет, грамотный, владелец лавки, имевший 60 рублей годового дохода. Перевыборы происходили каждые 3 года, и он неизменно их выигрывал на протяжении почти двух десятилетий. Первыми членами мещанской управы стали Е. Бергман и А. Карасик. Приговором всего мещанского общества ежегодно на содержание этого выборного органа и ведение дел выделялось 217 рублей 87 копеек. Его главной задачей была раскладка повинной и сборов по мещанским дворам.

В 1886 году в состав управы вошел торговец Зусь Зеленко, который возглавлял ее с 1902 года до ноября 1917 года, когда эти выборные органы были упразднены.

Но вернемся к первым выборам. Когда курировавший их пристав 3-го стана Гриневский доставил все бумаги в Речицу, там засомневались – неужто в Калинковичах нет мещан-христиан, которые смогли бы избрать своего кандидата? На что полицейский чин отвечал: «в местечке Каленковичах нет на жительстве мещан-христиан, в селении же Каленковичах (село, ныне ул. Волгоградская – В. Л.) проживают два мещанина-христианина – Константин Владимиров Субботин и Александр Матвеев Врублевский, оба иногородние, своих домов в местечке не имеют. Занимаются казенными работами на станции железной дороги».

Яркие детали повседневной жизни конца 19 века мозырской еврейской общины, тесно связанной с калинковичской, привел в своих воспоминаниях местный уроженец, талантливый художник и скульптор Израиль Рухомовский. «…Старики одевались по старой моде: длинные капоты с кушаками; из заднего кармана торчит красный носовой платок; брюки на коленях, поверх белых носков, перевязаны; широкий картуз, одетый на атласную вытертую и замасленную ермолку;  длинные пейсы, волосы коротко острижены или побриты; грудь открыта. Глубокие старики и раввины носили халаты, перепоясанные шнурком, а на голову одевали круглую плюшевую шапочку. Молодежь вместо капота одевала «холодайку» из серого полотна, дикостью расцветки смахивающего на «чертову кожу». Позднее молодое поколение вроде осовременилось: пейсы стали короче, брюки длиннее, ермолку одевали только во время молитвы. Франты носили грязно-белую манишку, штиблеты вместо ботинок. А богатые молодые люди носили калоши, но не для соблюдения чистоты, а просто так – пусть видят на них калоши… Еще позже, когда молодежь приобщилась к книгам Шомера (еврейского писателя – автора дешевых еврейских романов), можно было встретить шляпу и даже пиджак до колен. Стали поговаривать «о любви»… Старые бабы срывали на них свое зло и обрушивали на их головы страшные проклятья: «Боже правый! Пусть никому не повредит, а только им, их головам, их рукам, их ногам!». …В лавочках преимущественно сидели женщины (которые победнее держали лотки на базаре). Зимой, в сильные морозы, женщины грели руки над коршиками-жаровнями. От постоянно тлеющих углей носы и руки были синие. А мужчины в это время, с тросточками в руках, ходили вокруг крестьянских подвод и покупали то связку щетины, то сушеные грибы, то другие подобные «прелести». И таким образом, с Божьей помощью, кормилось местечко, платило за учебу, выдавало дочерей замуж… набивали животы черным хлебом, селедкой, … а когда была «таранка» с картошкой – это считалось праздником. Запивали каплей супа и …все».

Рабинович Гирш Аронович, 1892
Рабинович Гирш Аронович, 1892 г.р.

Рабинович Шлема Аронович, 1895
Рабинович Шлема Аронович, 1895 г.р.

Рабинович Мовша Вульфович, 1884 г.р
Рабинович Мовша Вульфович, 1884 г.р., брандмейстер.

(Фотографии сделаны в 1923 г. В дальнейшем здесь могут появиться и др. снимки.)


Зусь Зеленко.  
По материалам книги “Мы с берегов Каленковки (Мозырь, 2010), калинковичского краеведа В. Лякина

В тот субботний день Калинковичи были подобны потревоженному улью. Люди безостановочно сновали со двора на двор, кучками собирались возле развешенных в центре местечка и на каждой улице афишек с текстом на русском и еврейском языках. Грамотеи читали объявление вслух своим необразованным согражданам.

– 17 января сего 1925 года в помещении пожарного депо состоится общее собрание граждан с повесткой дня:

1. Культуродостижения на еврейской улице за 7 лет (докладчик тов. Бабицкий).

2. Что необходимее – клуб или синагога? (докладчик тов. Левит)

3. Текущие дела.

Начало собрания – 18.00.

На это мероприятие, должное завершить громкую тяжбу между калинковичскими властями и верующими местной еврейской общины, ожидалось прибытие высокого начальства из Мозырского окрисполкома и даже Минска. Более года назад Калинковичский волостной исполнительный комитет, “…на основании желания большинства граждан”, возбудил перед Речицким уездным исполкомом ходатайство о передаче одного из двух зданий (нового и просторного) здешней синагоги под клуб для культурно-просветительных нужд. УИК одобрил это благое пожелание и отправил бумаги далее по инстанции в Гомельский губисполком. Тем временем, не дожидаясь формального завершения, этого, казалось бы, совершенно ясного дела, калинковичские власти выставили раввина со всеми его культовыми причиндалами из “муниципализированного” здания. Инициативная группа комсомольцев и самодеятельных артистов тут же деятельно взялась за переоборудование бывшего религиозного храма в храм искусств. Но произошла осечка.

1 марта 1924 года Калинковичская волость была включена в состав Мозырского уезда, в связи с чем бумаги отправили по второму кругу и далее в Совнарком БССР. А там уже находилась подписанная 452 верующими коллективная жалоба на чиновничье-комсомольское самоуправство. “Мы, нижеподписавшиеся граждане местечка Калинковичи, – говорилось в ней – верующие прихожане старой синагоги заявляем свой энергичный протест против насильственного захвата новой синагоги. Занятием последней стеснили прихожан старой синагоги, 500-600 человек на помещение в оставшейся старой синагоге. …Захваченная синагога, расширяемая и перестраиваемая под театр, тесно прилегает к нашей синагоге, что плохо как верующим, так и развлекающимся в театре, приведет к вечной вражде и столкновениям, и это не должно быть допущено государством, ибо как те, так и другие, такие же граждане республики, несущие все тяжести налогов, призывных наборов. Мы имеем законное право на моление в нашей синагоге, что законом, по крайней мере, не запрещено. Посему просим Вашего содействия в воспрещении постройки театра из синагоги”. Составленный грамотным юридическим языком документ произвел в Минске должное впечатление и оттуда последовало распоряжение прекратить незаконные деяния. Но председатель волисполкома П. И. Куприянов  и его помощники так просто сдаваться не собирались. 31 мая, мобилизовав партийцев и молодежь, они провели общее собрание жителей местечка, где большинством голосов было подтверждено прежнее решение по изьятию у верующих синагоги. Там же постановили отчислить каждому на цели переоборудования здания однодневный заработок (1 500 рублей). Тогда верующие отправили в Мозырь и Минск  новую жалобу. Создалась патовая ситуация, которую и должно было окончательно разрешить назначенное на 17 января очередное общее собрание калинковичан.

Народ потянулся на сход задолго до его начала. В просторном пожарном депо, очищенном по этому поводу от инвентаря и водовозного транспорта, установили украшенный кумачом стол для президиума и множество длинных деревянных скамей. На одной из них сидел 65-летний старик в очках, к которому окружающие обращалсь очень уважительно. Это был один из авторов обоих коллективных писем…

В 1860 году в многодетной еврейской семье Зеленко (иногда писались как Зеленка) родился новый калинковичанин. Его нарекли именем Зусман (на идиш – “добрый человек”), но называли Зусь – как знаменитого хасидского (течение в иудаизме, к которому принадлежала местная община) проповедника, автора мудрых наставний.

Семья из трех поколений, живших под одной крышей, в быту ничем не отличалась от соотечественников. В будни питались скромно – ели картошку в «мундирах» с рассолом или с простоквашей, хлеб с луком и чесноком, козье молоко. По религиозным канонам в субботу нельзя было готовить пищу, убирать, шить, разводить огонь, гасить свет. Поэтому подготовка к субботе велась  заранее: в четверг мыли полы, готовили опару для теста, закупали все необходимое для трапезы, а в пятницу с утра пекли булки, пироги и готовили обед. В пятницу вечером, по еврейскому концу Каленковичей ходили служки из синагоги и стучали в окна лавок, напоминая об окончании работы. Все семьями шли в синагогу, а по возвращению домой начинался праздничный ужин. К субботнему столу было принято приглашать кого-либо из неимущих членов общины или приехавшего в местечко гостя. Тогда хозяйка подавала фаршированную рыбу, бульон с домашней лапшой и мясное блюдо, иногда даже кофе. Но кончалась суббота, и наступали будни с многочисленными заботами и тревогами.

Первое в жизни серьезное поручение, которое доверили маленькому Зусю, была пастьба и охрана домашней птицы – двух гусей, двух индеек и нескольких кур. С длинным прутом в руке, он выгонял их на приречный лужок, и время от времени поглядывал в небо, где мог неожиданно появится опасный враг его подопечных, коршун, стрелой бросавшийся на птенца и утаскивавший его в своих страшных когтях. Потом, годам к одиннадцати, после окончания обучения в «хэдере» (школа для еврейских детей) ему поручили более ответственное дело – пасти на общественном выгоне двух лошадей, на которых, собственно, и держалось все благосостояние семьи.

Иногда, в хорошую летнюю погоду его сопровождал древний, лет за восемьдесят, дед Михель, повидавший много на своем веку, мастер рассказывать всякие интересные истории. От него мальчик узнал, что их семья много лет назад по распоряжению начальства переселилась в местечко из соседнего села Горбовичи, где они испокон века арендовали корчму у пана Горвата. Но в Каленковичах уже были свои корчмари Голоды, и Михелю, а затем и его сыну Шолому, пришлось заняться извозным промыслом. Старик  вспоминал, как во время войны с Наполеоном его, вместе с парной упряжкой и телегой отправили служить в воинский обоз при русском корпусе генерала Эртеля, что стоял в окрестностях Мозыря. Возчики были вместе с солдатами на исходе лета 1812 года под огнем противника возле Бобруйской крепости, некоторые лишились своих упряжек и даже погибли. Уже поздней осенью они ходили с корпусом до самого Вильно, откуда, после расформирования обоза в начале 1813 года, были отправлены в свое местечко.

Как-то разглядывая хранившуюся в семье реликвию тех времен – аттестат, выданный русским командованием Михелю после его службы, маленький Зусь спросил у деда:

– А почему здесь сказано местечко Калинковичи, когда все называют его Каленковичи, и это название даже при въезде и выезде из местечка написано?

Старый Михель подивился уму и любознательности внука, и честно ответил:

– Да кто ж его знает почему, штабным писарям, людям великой мудрости и учености, оно виднее…

Быстро бежит время, вырос Зусь и женился на ровеснице Брайне, дочке соседа-лавочника. По обычаю своего народа перешел жить в их дом, начал помогать в торговле льняным маслом, которое производилось тут же, в местечке. Процесс изготовления продукта был довольно трудоемкий. Семена льна засыпали в специальное приспособление, которое приводила в действие  лошадь, ходившая по кругу. Жернова перемалывали семена в муку, которую засыпали в барабан и сильно нагревали. Затем распаренную муку высыпали в полотняный мешок, закладывали под пресс, отжимали, и таким образом получали вкусное и питательное растительное масло. Оно пользовалось большим спросом в самом местечке, его также охотно покупали приезжавшие на ярмарку крестьяне из окрестных сел и даже других уездов.

 Оборотистый и честный во взаимоотношениях с покупателями и партнерами по торговым сделкам, Зусь Зеленко заслужил у них доверие и уважение. Со временем расширил свое дело, начал поставлять из Полесья в Польшу и Прибалтику хлеб, лен, пеньку, «горячее вино» (водка местного производства) с винокуренных заводиков здешнего панства. На Украине хорошо продавались деготь, смола, скипидар и разного рода лес. Взамен Зусь с компаньонами доставляли из тех краев на Каленковичскую, Юровичскую и Мозырскую ярмарки соль, различные металлические изделия, стекло, мыло, свечи, виноградные вина, чай, кофе, специи и прочие «колониальные товары». Бывая по торговым делам в Москве, Санкт-Петербурге, Варшаве и даже за кордоном (сохранились сведения об оформлении им в 80-х годах 19 века заграничного паспорта) калинковичский коммерсант заметно расширил свой кругозор, приобрел опыт успешных сделок и деловые связи.

Между тем случилось событие, раскрывшее в успешном торговце еще административный и организаторский талант. В 1882 году в Речице была избрана мещанская управа, занимавшаяся делами мещан города и уезда, которые почти все были из еврейского сообщества. До уездного центра было далековато, дела затягивались, и каленкавичане, вычитав в соответствующем указе, что такую же управу можно учредить в любом местечке, имеющем более 50 дворов,  обратились 20 июня 1883 года по этому вопросу к уездному начальству. Заявление подписали крупные торговцы и лавочники М.Кауфман, И. Кацман, А. Комиссарчик  еще 12 еврейских «пятидворных депутатов», в числе которых был и З. Зеленко. Бумага проследовала в Минск и там 7 июля на ней появилась резолюция: «… приговор мещанского общества утвердить, о чем дать знать Речицкому уездному исправнику и предложить распорядится о производстве выборов должностных лиц во вновь учрежденную мещанскую управу».

И вот 1 августа того же года собравшиеся в калинковичской синагоге 17 «пятидворных депутатов» провели первые в истории местечка вполне демократические выборы. Перед этим все они подписали  «клятвенное обещание» – весьма интересный документ. «Я, нижеподписавшийся – говорилось в нем – обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом в том, что хочу и должен при проведении выборов в установленные мещанские должности Минской губернии Речицкого уезда в местечке Каленковичи для отправления правосудия и других дел по чистой моей совести и чести, без пристрастия и собственной корысти, устраняя вражду и связи родства и дружбы, избирать в моих собратьях таких, по качествам ума и совести их нахожу я способными и достойнейшими, и от которых надеюсь, что они возложенных на них обязанностях окажут себя ревностными в службе императорского Величества и попечительными о пользе общественной. Если  же я инако поступлю, то как нерадивый обман общественный, в коем и мое содействие заключается, подвергаю себя нареканию собратий моих, а в будущей жизни отвечу перед Богом и страшным судом его. В заключение сей моей клятвы о безпристрастном выборе целую слова Пяти книг Моисеевых». Само голосование было тайным, голосовали черными и белыми шарами. Большинством голосов первым председателем мещанской управы был избран Шмерка Йоселев Голер, 55 лет, грамотный, владелец лавки, имевший 60 рублей годового дохода. Его заместителями и членами управы стали Е. Бергман и А. Карасик.

Когда главный вопрос собрания был решен, слово попросил молодой «пятидворный депутат» З. Зеленко. Он предложил, во избежание путаницы в бумагах по одноименным селу и местечку именовать последнее во всех документах мещанской управы несколько иначе – Калинковичи, заменив в старом названии е на и –  будет красивее и благозвучнее. К тому же это название властями уже однажды ранее употреблялось, в доказательстве чего З.Зеленко предъявил собранию дедову бумагу. Предложение понравилось, и было единогласно принято. Начиная с этого времени названия  Каленковичи и Калинковичи употреблялись в официальных документах какое-то время одновременно, причем первое относилось к селу, а второе – к местечку и железнодорожной станции. Последний вариант названия  получил свое официальное закрепление в справочнике 1909 года “Список населенных мест Минской губернии”, а позднее, когда местечко, село, фольварк и поселок при железнодорожной станции слились воедино, окончательно стал названием города.

Перевыборы в Калинковичскую мещанскую управу происходили каждые 3 года, и Ш. Голер выигрывал их на протяжении почти двух десятилетий. В 1886 году Зусь Зеленко впервые вошел в состав управы. В 1902 году был избран ее председателем на первый срок (потом также неоднократно переизбирался). Ему было тогда 43 года, дети подросли, взяли на себя часть семейной торговли, и можно было сосредоточится на решении общих для местечка проблем.

В начале прошлого века в Калинковичах (местечке, селе и поселке при железнодорожной станции) имелось 3 постоялых двора, 3 корчмы, 2 мастерские по обработке шкур, заводик колесной мази и 28 лавок. Все «торговые точки» принадлежали мещанам-евреям. 9 из них торговали ситцем, платками, галантереей, табаком, посудой, дегтем. 16 продовольственных лавок продавали чай, сахар, муку, крупу, рыбу, постное масло и т.д. Одна лавка торговала кожами, одна – готовой одеждой и одна – «красным товаром» (ювелирные изделия и бижутерия). Самым богатым торговцем в местечке был Х. Гиммельштейн, имевший 4 тысячи годового оборота и 400 рублей годового дохода. З. Волошин отчитался о 1 тысяче и 150 рублях соответственно, Г. Иткин имел 150 рублей дохода, А. Голод – 130 рублей. Другие калинковичские торговцы и сам З. Зеленко по размерам своих капиталов сильно уступали этим «олигархам», а 15 наименее состоятельных имели только 25-30 рублей годового дохода. Более богатые владельцы сдавали торговые площади в поднаем. Так, состоятельный мещанин М. Медведник сдавал свой магазин в аренду пятерым лавочникам, в числе которых были и два сына председателя мещанской управы.

Гораздо больше, чем промышленников и торговцев, в калинковичской еврейской общине было ремесленников, промышлявших изготовлением колес, кирпича, швейным и сапожным делом, а также тех, кто занимался извозом. Число калинковичских «ломовиков» (перевозили грузы) и «балагольщиков» (перевозили пассажиров)  значительно увеличилось после учреждения здесь железнодорожной станции. Конкуренция между Мозырскими и Калинковичскими извозчиками за пассажиров прибывавших поездов неоднократно порождала конфликты и жалобы вплоть до Минского губернатора.

Первое, чем занялся новый глава управы, было создание в местечке добровольной пожарной дружины, которая и начала функционировать 23 июля 1903 года. Затем был поставлен вопрос о строительстве первой в местечке общественной бани. Вскоре необходимые средства были собраны, баня была построена на берегу Каленковки, чуть западнее мостика на тракте. Плату за ее посещение управа установила самую умеренную. Евреи ходили в общую баню по пятницам, а христиане – в субботу.

Водопровода и какой-либо канализации в Калинковичах отродясь не было, воду жители брали из немногочисленных колодцев или прямо из Каленковки. Обычно ее запасали заранее в бочках, чтобы не испытывать недостатка в случае надобности по хозяйству. Но в засуху вода в колодцах кончалась, и ее не хватало даже для питья. Как видно из архивных документов, З.Зеленко был первым, кто попытался решить этот важнейший для местечка вопрос путем постройки артезианской скважины, однако из-за большой дороговизны проекта он тогда так и не был осуществлен.

Весенняя и осенняя распутицы делали калинковичские улицы, не имевшие тротуаров, почти непроходимыми. Отсутствовало и освещение, из-за чего после наступления темноты всякое передвижение по местечку, особенно, если Луну закрывали облака, было просто немыслимым. Впервые вопрос об освещении Калинковичей  обсуждался в мещанской управе в 1906 году. Предлагалось установить в центре местечка и на каждой из четырех улиц  восемь больших керосино-газовых фонарей, на это требовалось около тысячи рублей. Проект утвердили в Минском губернском правлении, все расходы отнесли за счет «коробочного сбора», и вскоре местечко украсили эти чудеса цивилизации. К 1907 году за счет средств земства и мещанской управы, улица «Почтовая» и дорога до железнодорожной станции была замощена булыжником, а с левой стороны улицы в местечке был сделан деревянный тротуар. В 1909 году по договоренности с почтово-телеграфной конторой, находившейся на железнодорожной станции, в центре местечка, на здании управы, был установлен большой, обитый железом, почтовый ящик, корреспонденция из которого забиралась ежедневно.

Средств на цели благоустройства требовалось немало. Выручало калинковичское ссудно-сберегательное общество, созданное в 1900 году по инициативе З.Зеленко и еще трех десятков состоятельных и влиятельных купцов и мещан. В 1902 году капитал товарищества составлял уже солидную сумму в     2 400 рублей, а прибыль с него – 153 рубля 50 копеек. Калинковичское ссудно-сберегательное общество действовало довольно эффективно, быстро укреплялось и росло. В 1914 году в нем числилось 347 членов, сумма вкладов выросла до 16 636 рублей, а основной  капитал составил 9 707 рублей. На средства общества в 1907 году был выстроен т.н. «каменный корпус» – 7 отдельных помещений под одной крышей (реконструирован в 1930 году, ныне здание ООО «АнРи»). Пять помещений занимали лавки, в других был молитвенный дом и «хэдэр», где помещалась библиотека с книгами на еврейском и русском языках.

По примеру соседнего Мозыря, в Калинковичах тогда было создано еврейское общество пособия бедным, содержавшее «дешевую столовую» и выдававшее беспроцентные ссуды нуждавшимся. Бывало, что за благотворительностью обращалось до половины жителей местечка. Не отказывали в ней и попавшим в беду белорусам, жителям примыкавшего к местечку села. З.Зеленко провел через управу решение, по которому неимущим оплачивались визиты к местному врачу и акушеркам, а для детей из таких семей лекарства были бесплатными.

Калинковичские евреи и белорусы, хотя и жили в то время своими улицами, сильно  отличались друг от друга внешним видом, обычаями, верованиями, исторической памятью и преданиями, всегда находили общий язык. Долгое соседство этих двух общин создало в Калинковичах такие экономические связи и образ жизни, без которых те и другие уже не могли обойтись. Какой-либо зависти и вражды между ними не было, потому что все с большим трудом добывали свое скудное пропитание: «тутэйшие» –  земледелием и отхожим промыслом, а евреи – ремеслами, торговлей и посредническими услугами.

Разумеется, конфликты, как правило, на  экономической почве, также имели место, но, как видно из документов, всегда решались мирно, на основе взаимного интереса, зачастую без вмешательства властей. Большому испытанию это добрососедство подверглось осенью 1903 года, когда по Российской империи прокатился ряд инспирированных черносотенцами еврейских погромов. Кровавые побоища с жертвами среди евреев и христиан произошли тогда в Гомеле и Речице. Вооруженная револьверами и ножами «боевая дружина» еврейской молодежи выехала на поезде из Гомеля в Речицу на подмогу соотечественникам, но попала в засаду и была перебита. В Калинковичах же руководство обоих общин  оказалось на высоте положения, держало ситуацию под контролем, обуздало своих экстремистов, и никаких эксцессов здесь не было.

С началом 1-й мировой войны в местечке открыли финансируемый земскими властями и мещанской управой «питательный пункт для детей запасных и беженцев». Для еврейских семей, бежавших из охваченных войной районов, было устроено временное пристанище в только что выстроенном для синагоги просторном здании.

В первой половине дня 2 марта 1917 года сначала на станции, а потом в местечке молнией распространилось известие – «царя скинули»! Вскоре все население толпилось в центре и на вокзале, у здания почтово-телеграфной конторы, с крыши которой несколько солдат из здешних артиллерийских складов уже сбрасывали царского двуглавого орла. Впрочем, в деятельности мещанской управы особых изменений не произошло, только сняли со стены большой, во весь рост, портрет императора, да перестал надоедать неведомо куда сгинувший полицейский урядник А.Маковнюк, великий любитель «проинспектировать» еврейские лавки.

В конце ноября по телеграфу поступило известие, что все органы власти предыдущего правительства ликвидируются и создаются новые – Советы. Таковой и был избран на общем собрании жителей местечка 12-го (по новому стилю 1-го) января 1918 года. Безропотно, но с тяжелым сердцем и недобрыми предчувствиями передал Зусь новой власти помещение, документы, кассу и печать упраздненной мещанской управы, в которой состоял почти три десятка лет, из них пятнадцать последних – председателем. А вскоре в местечке и за его пределами стал рушится весь старый мир, частью которого был и он сам…

Регулярно происходила смена властей: Советы были разогнаны немцами, но вернулись обратно, когда у тех самих «скинули» кайзера. Затем приходили и были изгнаны поляки. Когда, как казалось, наконец, установился долгожданный мир, на калинковичан свалилась новая напасть – «балаховцы». Наверное, среди этой разношерстной рати, носившей изображения черепов на рукавах, и была какая-то часть идейных повстанцев, борцов против советской власти, но большинство составлял деклассированный сброд из центральных губерний бывшей Российской империи, воевавший исключительно ради грабежа.  События ноябрьских дней 1920 года отобразил в своих автобиографических записках Д. Г. Сергиевич, бывший тогда учеником калинковичской железнодорожной школы. Он слышал рассказы и видел, как «…балаховцы резали евреям бороды в местечке, как грабили их лавчонки и магазины и как расстреляли там трех коммунистов». Об этом же свидетельствует и сводка Дудичского волревкома за подписью председателя А. Гаранина,  членов Л. Науменко и И. Будника: «Очень много убитых в Калинковичах, особенно среди евреев, их семьи сильно потерпели от балаховцев». По позднейшим подсчетам таковых было 45 человек, и еще 67 – в других населенных пунктах волости. Пострадавших было бы еще больше, если бы всю эту «черную неделю» многие еврейские семьи не прятали от погромщиков их соседи-белорусы из примыкавшего к местечку села. Наверное, в их числе был и уважаемый крестьянами бывший председатель мещанской управы.

В августе 1923 года по составленному волисполкомом списку в Калинковичах были огульно «муниципализированы» несколько десятков лавок и жилых домов. Их хозяевам предложили заключить с властями договор на аренду своего бывшего имущества, и большая часть попавших в чиновничьи жернова бедалаг подписала эти бумажки. Но З. М. Зеленко и с ним еще четверо калинковичан, неплохо разбиравшиеся в законодательстве, заявили обоснованные жалобы на незаконность принятых в отношении их имущества решений. Год спустя, после прокурорской проверки, уже Калинковичский райисполком 6 августа 1924 года был вынужден признать, что вышеназванные дома и лавки «…от муниципализации освобождены и оставлены за прежними владельцами». Жалобщиков и знатоков законодательства взяли тогда на заметку…

Но вернемся в январь 1925 года. “На собрании было 605 человек, – отмечено в отчете исполкома, – из числа взрослого еврейского населения – 300 человек. Публика была наэлектризована, разбилась на две части: за синагогу и за клуб. …Вначале собрание проходило шумно, прерывались докладчики, шумели преимущественно женщины, собравшись в отдельную группу. По вопросу передачи новой синагоги под клуб произведено поименное голосование. Из присутствовавших на собрании за отдачу синагоги под клуб 418, за оставление синагоги 197. По роду занятий они распределяются: торговцев 50, женщин 96, из них торговок 49, кустарей и извозчиков, преимущественно стариков – 51”.

21 февраля того же года вопрос о Калинковичской синагоге рассматривался в высшей инстанци – на заседании Прзидиума ЦИК БССР. Главе белорусского правительства А. Г. Червякову это калинковичское самоуправство, видимо, порядком надоело, и последовало решение: “Постановление Комиссии по отделению церкви от государства от 6-го декабря 1924 года относительно передачи новой Калинковичской синагоги под клуб – отменить. Поручить Совету Народных Комиссаров изыскать средства на постройку рабочего клуба в м.Калинковичи”. Так Зусь Зеленко в последний раз оказал добрую услугу своему местечку: построенный в 1926 году на бюджетные средства просторный “Нардом” (позднее РДК) в течение полувека был здесь главным очагом культуры. Синагогу тогда вернули верующим, но, как оказалось, ненадолго. В 1930 году ее вмасте с православным храмом “муниципализировали” и отдали под горисполком. После войны здесь был Дом пионеров и одно время занимались младшие школьные классы. Здание разобрали по ветхости в 70-х годах прошлого века.

За решением СНК последовали “оргвыводы”: председатель и секретарь калинковичского сельсовета (одноименное село с юга примыкало к местечку), опрометчиво заверившие своей печатью подписи верующих, лишились своих постов, а в отношении наиболее активных “подписантов” нарядили следствие. Пройдет не так уж много времени, и они станут первыми кандидатами в расстрельные списки “врагов народа”…

Председатель Калинковичского райисполкома П. И. Куприянов продолжал энергичную “муниципализацию”, но по какому-то досадному недоразумению реквизировал дом у гражданки М. Жданович, чей сын был не последним человеком в Мозырском ОГПУ – после чего, что называется, “с треском” слетел с должности. На его место пришел М. А. Косухин, недавний командир полка, здешний уроженец, и при нем, наконец, в Калинковичах починили устроенные еще мещанской управой деревянные тротуары и вновь зажгли 6 керосино-газовых фонарей (куда “вихри враждебные” унесли еще два – история умалчивает). А старому Зусю, можно сказать, последний раз повезло – всеми уважаемый, он тихо скончался в кругу семьи и близких летом 1925 года.

21 сентяюря 2010

Зачем бы создан рай в аду?

Шели Шрайман, Ян Топоровский, опубликовано в приложении «Окна» в мае 2000-го

В то время, когда во всей Европе евреев отделяли от остальных людей, сгоняли в гетто, затем отправляли в концентрационные лагеря, а там уничтожали, в Финляндии все происходило с точностью до наоборот: определяли, кто среди советских военнопленных является евреем, отделяли его от остальных и отправляли в концентрационные лагеря, где была вполне сносная жизнь, а значит – и удивительное спасение. От этого и в самом деле получаешь шок. Но когда шок проходит, начинаешь размышлять. Возникает не один, а множество вопросов, среди которых главные: кто и для чего создавал еврейские лагеря?…read more… ) часть первая

Мы могли бы потребовать ответа на вопрос: почему Финляндия передавала военнопленных, в том числе и евреев, немцам. Почему она нарушала Гаагскую конвенцию? Кто отдал такой приказ и почему? И почему Финляндия сочла возможным, тем более в 1943 году, после международного скандала 1942 года вокруг еврейских заключенных, нарушить международную конвенцию о военнопленных и отправить немцам партию людей, среди которых было немало евреев?! Нам известно, где и в каком лагере это произошло, в какой день, кто был отправителем и кто – получателем. Это грязная история, и надо найти ее концы…read more ) часть вторая

Это кажется чудом. Правительство Финляндии выделило два миллиона евро на расследование проблемы, поднятой нами в статье Зачем был создан рай в аду?. Об этом мы узнали во время недавней встречи, проходившей в Иерусалиме с участием героев нашей статьи: историка Сэры Бейзер, родственников военнопленных-евреев, чьи фамилии мы привели в своем рассказе, и представителей страны Суоми. Пять лет назад мы опубликовали свое журналистское расследование судьбы пленных евреев, попавших во время Второй Мировой войны в финские концлагеря. Привели и списки советских военнослужащих-евреев, переданных финнами нацистской Германии. Мы надеялись таким образом вернуть из небытия имена людей, сообщить их родственникам о том, что случилось с ними – ведь многие считались пропавшими без вести. После публикации материалов расследования в редакцию обратились родственники военнопленных, проживающие ныне в Израиле. Большинство из них не знали о дальнейшей судьбе своих близких, пропавших без вести, и вдруг обнаружили их имена в наших списках, добытых из финского военного архива в Хельсинки…read more… ) часть третья

Последняя тайна режима (часть первая)   Журналистское расследование
Шели Шрайман, Ян Топоровский (при содействии Зеэва Бар-Селы и Вениамина Додина), опубликовано в приложении «Окна», «Вести», в 1995-м году, перепечатано газетой “Новое русское слово” – Нью-Йорк.

Евреи СССР знали, что скоро с ними ЭТО случится. Шепотом передавали друг другу, что уже готовы товарняки на запасных путях, а где-то в Сибири уже выстроены бараки. И никому из евреев не избежать страшной участи: уже составляются списки, по которым их всех возьмут в одну ночь. И по всей видимости, окончательное решение еврейского вопроса – депортация евреев СССР назначена на февраль 1953 года. Но в феврале 53-го ничего не произошло, а в марте умер Сталин. А затем… Затем был XX съезд, знаменитый закрытый доклад Хрущева о сталинских преступлениях. Но и в закрытом докладе ничего об этих планах Сталина не говорилось. Сказано было об отступлениях от ленинской национальной политики – но только о том, что было сделано: о чеченцах, ингушах, калмыках… И много лет спустя, в эпоху перестройки, когда многое, очень многое выплыло из секретных архивов и о сталинском антисемитизме можно было говорить открыто, дело ограничилось уже знакомым делом врачей – первым преступлением (уже в апреле 53-го), признанным советскими властями… И странным образом получилось так, что то, о чем знали и говорили все, о чем знала и чего боялась каждая еврейская семья, стало самой непроницаемой тайной. Во всем призналась Россия, во всем покаялась – и в голодоморе 1933 года, и в убийстве тысяч польских офицеров в Катыни, и в сговоре с Гитлером… Даже подготовка Сталиным захвата Европы в 1941 году – сквозь зубы, но признана. И документов об этом публикуется все больше… А здесь – ни документов, ни признаний. Не странно ли?…read more… ) часть первая

Евреи СССР знали, что скоро с ними ЭТО случится. Шепотом передавали друг другу, что уже готовы товарняки на запасных путях, а где-то в Сибири уже выстроены бараки. И никому из евреев не избежать страшной участи: уже составляются списки, по которым их всех возьмут в одну ночь. …
часть вторая

Званый вечер для “врагов народа”

21 августа 1945 года представители высшего общества Харбина (Китай), занятого Советской армией, получили приглашение “представиться” новой власти. Среди первых – руководители национальных общин, религиозных организаций, общественных движений и городских учреждений…

“Представление” (на языке военных) или “протокольную встречу” (на языке дипломатов) намечалось провести в “Ямато-отеле”, где располагалась штаб-квартира военного коменданта Харбина, трижды Героя Советского Союза, генерал-майора Белобородова. По логике вещей следовало, что на званом вечере гостей представят командованию Первой дальневосточной армии и, как передавалось из уст в уста, самому маршалу Мерецкову. А потому в “Ямато” следовало прибыть к такому-то часу – и без опозданий!

В тот день в отеле собралось около 300 человек, в том числе председатель еврейской общины доктор Кауфман, секретарь Зимин, казначей Орловский и раввин Киселев.

В связи с тем, что героем этого повествования является доктор Кауфман, ознакомлю вначале читателей с некоторыми фактами его биографии.

Абрам Иосифович Кауфман родился 28 ноября 1885 года в городе Мглин, бывшей Черниговской губернии. В 1903 году окончил классическую гимназию в Перми. Вследствие трехпроцентной нормы, введенной для евреев в том же году при поступлении в высшие учебные заведения, он не был принят в Казанский университет и уехал учиться в Швейцарию, где в 1909 году окончил медицинский факультет.

С юношеских лет участвовал в сионистском движении: в Перми действовал кружок учащейся молодежи “Бней Цион” во главе которого стоял гимназист Кауфман, а в студенческие годы Кауфман принимает участие в Бернском академическом семинаре, в котором состояли были такие личности, как Хисин, Метман-Коген, Гликсон, Моссинзон, Бограчев, Коган…

По окончании университета Кауфман возвращается в Пермь, где работает земским врачом и выполняет задания Всемирной сионистской организации: посещает ряд городов Поволжья и Урала с лекциями на тему сионизма и еврейской истории.

В 1912 году он перезжает в Харбин (Манчжурия). Работает врачом. Еврейская община Харбина избирает его главой сионистской организации города, а затем доктор Кауфман становится и руководителем сионистской организации Дальнего Востока. С 1921 года он бессменный редактор еженедельного сионистского журнала “Еврейская Жизнь” – вплоть до 1943-го, когда издание было закрыто японскими властями.

В 1921 году доктор Кауфман становится уполномоченным Всемирной сионистской организации, возглавляет харбинские отделения “Керен Кайемет”, “Керен-Гаесод” и “Палестина-Амт”. С 1937-го – руководитель Национального совета евреев Дальнего Востока, а также Председатель Ваад Леуми и трех съездов всех еврейских общин Дальнего Востока (1937, 1938 и 1939 годов. 4-й съезд в 1940-м был запрещен японскими властями под давлением германского посла в Токио).

Но вернемся в Харбин, на протокольную встречу командования Первой дальневосточной армии и общественности этого китайского города. О том, как “представление” началось и чем закончилась, поведал мне Теодор Кауфман, председатель Израильского общества евреев – выходцев из Китая, который ожидал возвращения отца, доктора Кауфмана из “Ямато-отеля”… целых 16 лет.

Из интервью с Теодором Кауфманом

– Уважаемый Теодор Абрамович, кто встречал гостей в “Ямато-отеле”? И какое действо (внесение знамени, тост за победу, речь маршала, праздничный обед) предусматривалось по протоколу как открытие встречи?

– Встречала охрана. Гостей продержали несколько часов (ни генерал, ни маршал с ними знакомиться не собирались!), а потом приглашенным объявили, что они задержаны. Правда, раввина Киселева и священника Милетия, метрополита всей Манчжурии освободили через несколько часов, а остальных перевели из “Ямато-отеля”, что располагался на Вокзальном проспекте, в здание бывшего японского консульства. В подвал. Как и предусматривалось по протоколу. Наша семья – мать, я и младший брат – надеялась, что встреча закончится в шесть, потом – в семь, затем – в восемь-девять-десять часов…


Д-р А. Кауфман (слева) и его сын Теодор (Тэдди)

Но отца все не было и не было. Я поехал в отель. Туда прибыли и родственники других людей. Но нас и близко не подпустили. Район был оцеплен военными.

К утру следующего дня задержанных перевели из подвалов японского консульства в здание городской китайской тюрьмы. Слухи быстро распространились по Харбину (городок-то небольшой!) и мы направились к тюрьме.

Воспоминания о “Ямато” доктора Кауфмана

На крыльце “Ямато-отеля” стоял майор и два охранника при оружии. Взяв под козырек, майор вежливо опросил:
– Вы по приглашению, представиться?
– Да.
– Пожалуйте!

И словно из-под земли, выросла фигура капитана, который проводил нас в один из залов “Ямато-отеля”. Капитан указал нам на диван и предложил сесть. А сам удалился. Мы уселись. Ждем. Разговор как-то не клеится. В зал вошел офицер и сел на диван в противоположном углу. Еще минут десять прошло – тихо, никакого движения. Вошел еще кто-то в цивильной одежде. Какая-то жуткая тишина. Уже темнеет. Огня не зажигают. Человеческого голоса не слышно. И каждый из нас спрашивает себя: что это означает? Проходит еще 15-20 минут… Появляется капитан, подходит к нам: “Кто у вас главный?”.
– Вот наш раввин, духовный глава общины.
– А кто председатель?
Все в один голос называют меня.
Они полагали, что приглашают “представиться”.

Капитан обратился ко мне:
– Прошу вас! – и жестом предложил следовать за ним.

Офицер ведет меня из “Ямато-отеля” через дорогу в особняк японского генерального консульства. Мы поднимаемся на первый этаж, затем по внутренней лестнице на второй. Дом пустой, мертвый. Ни живой души. Офицер ведет меня по длинному коридору между рядами дверей с обеих сторон. В последнюю дверь слева он вводит меня, а сам уходит. Где я?! Маленький, крошечный коридорчик, из него куда-то ведут три двери. Открываю дверь направо: ванная, туалет. За следующей дверью маленькая комната с окном на Вокзальный проспект. Комната совершенно пустая, даже стула нет. И лампочка электрическая выкручена. Открываю третью дверь. Заглядываю туда. О, знакомый! За столом на табурете сидит председатель грузинской колонии. Он, увидя меня, удивлен, но еще больше обрадовался – живой человек.
– Что вы тут делаете? Как попали сюда? Давно ли вы здесь? – забрасываю я его вопросами.

Пришел он тем же путем, что и я – из “Ямато-отеля”, куда явился от грузинского общества, по приглашению “представиться”. Он тут уже более часа, никто не заходил к нему, никуда не вызывали, ни о чем не спрашивали. Уступил мне свое место, настоял, чтобы я взял табурет, а сам сел на кухонный стол. Сидим, беседуем, гадаем. Что это означает? Что будет дальше? Думы мрачные.

Вдруг слышим шаги в коридорчике.
Мы смолкли. Кто-то шагает: вперед-назад, вперед-назад. Я решил посмотреть. Открываю дверь: ба! А.И.О. Он испуган. Приглашаю его к нам, на кухню. “Как попал сюда?” – спрашиваем. И он, оказывается, обязан был “представиться”.

А.И.О. в прошлом – городской голова города Б. (Приамурье), пароходчик. В Харбине был директором Банка взаимного кредита.

… Девять часов, десять, одиннадцатый час. А.И.О. восклицает: “Неужели мы арестованы?!”. Я отвечаю: “Вы еще сомневаетесь?!”. А грузин, словно своим мыслям в ответ, как бы про себя говорит: “Еще в расход пустят!”. А.И.О. затрясся.

12-й час ночи. Слышим топот ног, голоса. Выглянули в коридор: опять знакомые лица! Коридор освещен, в нем толпятся человек 50-60. Тут и два члена еврейской общины, и представители украинской колонии, армянской, тюрко-татарской, общества литовских граждан во главе с консулом Литвы д-ром Я. …И от Красного Креста, от Общества соседской взаимопомощи… Все явились “представиться” новой власти. Мои коллеги по еврейской общине, увидя меня, подбежали, обнимают и спрашивают: “Вы уже представились?”. Я ответил, что мы фактически заперты здесь с 6 часов, добавив:
– Неужели вам не ясно, что мы арестованы?
Они испугались:
– Что вы, что вы! Сейчас, наверное, будет общий прием, и мы поедем домой.

Председатель украинской колонии, инженер В., резко порицал мой “мрачный пессимизм”. Литовский консул возмущался, сердился, протестовал против моих слов об аресте.

… В 12 часов ночи появляется майор: “Прошу следовать за мной!”. На лицах многих торжествующая улыбка: идем “представиться”, и – домой.

Мы проходим по темному коридору, впереди майор, а позади нас солдат с винтовкой. Спускаемся по внутренней лестнице вниз, на первый этаж. Мы уже у широких выходных дверей на Вокзальный проспект. Но двери перед нами не открывают. Спускаемся ниже. Подвал. Длинный коридор. На каменном полу разный хлам и мусор. У стены – ванна, наполненная грязнущей водой. Далее – солдаты с винтовками у каждой двери.

Из дверей одного из кабинетов показался старший лейтенант:
– Заходить по двое, по очереди.

Кое-кто поспешил войти в кабинет первым. Прошло минут десять, зовут следующую пару. А первые двое обратно не вернулись. Дошла очередь и до меня. Мы (я и А.И.О.) вошли в узенькую комнату, проходную. За двумя столиками сидят два старших лейтенанта. У первого столика меня останавливают: фамилия, имя, отчество, год рождения, национальность…

Затем предлагают выложить на стол всё, что имеешь при себе. А было у меня денег 2960 иенами и даянами (как раз в тот день получил гонорар за больных), ручные часы, авторучка, золотое кольцо, паспорт, записная книжка, ключи от письменного стола и квартиры. Все выложил на стол.

Приказали снять галстук и кожаный ремень. Офицер все записывает под номерами, пересчитывает деньги. Читает вслух что мною “сдано” на хранение и что он “принял”. Я подписываюсь, он подписывается, – все честь честью. И… конец моим деньгам и вещам – больше я их никогда не видел.

Офицер, обращаясь к стоящему тут же старшине, говорит: “В третью!”. Для старшины и для меня все ясно…

Старшина ведет меня полутемным коридором. Стена слева – в железных решетках, высоких, до потолка. Клетки, как те, в которых в зверинцах держат зверей. Сами клетки отделены между собой стенками. Вот № 5, 4… У № 3 меня останавливают, открывают ключом крошечную железную дверцу, в которую войти можно только сильно согнувшись. Меня вталкивают в клетку. В ней нары. На них кто-то лежит, закутавшись в пальто.

Я присел на нары. Доски новые, не струганные – колючки, как иголки, врезаются в тело. Пересел с нар на пол. Там и просидел всю ночь. А утром проснулся сосед по клетке:
– Доктор, а вы как сюда попали?!
Я ответил:
– Должно быть, все пути ведут сюда…

Из интервью с Теодором Кауфманом

– Вы пытались установить контакт с отцом? Видели его после ареста?

– Контакт был чисто визуальным. Причем, издалека. Несколько раз в проеме тюремного окна я мог разглядеть отца. Мы пытались передать ему некоторые вещи и еду через солдат: одни посылки дошли, а другие пропали. Еще несколько раз я видел отца – его на грузовике возили на допросы по главной Китайской улице.

После “представления” начались многочисленные аресты в Харбине. “Взяли” несколько тысяч человек. А в сентябре людей стали отправлять в Гродеково, русский город на советско-китайской границе. Среди них – председателя, секретаря и казначея еврейской общины. Никому проститься с семьями не дали.

В Гродеково ждали отправки дальше – в лагеря. Однако многие не дождались. В тюрьме вспыхнула эпидемия брюшного тифа. Люди стали умирать. Отмечу, что в Китае тиф, а если точнее, азиатский тиф, в то время был очень распространен. Мой отец был специалистом по эпидемическим болезням. Главным образом, тифозным. И его опыт пригодился в тюрьме Гродеково. Правда, когда умирали заключенные, начальство не беспокоилось. Подумаешь, не такое уж большое дело! Но когда стали умирать сотрудники НКВД и СМЕРШа, то стали искать врачей. Все знали, что в Харбине, в 1932 году, когда вспыхнула эпидемия холеры, Абрам Кауфман был назначен старшим врачом по борьбе с эпидемией, кроме него в комиссию входили еще два врача – японский, как руководитель, и русский, как член комиссии. Вот отцу и поручили в Гродеково бороться с тифом.

– Каким образом информация из тюрьмы в Гродеково достигла вашей семьи?

– Она пришла с опозданием на три месяца. Зимней ночью 1946 года раздался стук в дверь (а на дворе комендантский час!). В доме была моя мачеха (мама умерла, когда мне было девять лет) и я. Младшего брата, как помнится, не было. Я подошел к двери: “Кто там?”. Отвечают: “Откройте, я принес вам известие. Меня зовут Петя. Не бойтесь. Я один”. Я открыл. Вошел солдат, молодой парень: “Кто еще в доме?”. Отвечаю: “Я и мама”. Он обошел комнаты, убедился, что в доме никого нет, сел и только тогда сказал: “Я болел тифом. Умирал. А ваш отец меня спас. Это было несколько месяцев тому назад. Я поинтересовался у него: “Что ты за это хочешь?”. И ваш отец произнес: “Хочу передать записку!”. И вот я пришел к вам”.

Ночной гость, который назвался Петей, снял сапог, стащил носок и вытащил из него маленькую записку. Отец писал (без обращения и без подписи): “Я жив, здоров, вам передаст привет один человек, а вы можете через него ответить”.

Я поинтересовался у ночного гостя: “Сколько вы здесь будете?”. Солдат ответил: «Я сопровождаю заключенных и пробуду здесь еще два дня. Я приду завтра ночью. Напишите маленькую записочку только без обращения и без подписи – знакомым почерком».

Мать сразу же написала записку – ее почерк отец хорошо знал. А я приписал несколько слов. Солдат поведал о себе: он служит в Первой дальневосточной армии. А вот на войне быть не довелось. Правда, после победы был командирован в Германию. Всего на пару месяцев. А после вернулся обратно в свою перводальневосточную…

На мой вопрос: “Чем могу помочь?” – он ответил: “Сестра не может выйти замуж – нет приданного. А часы для нее – в самый раз. Только не такие маленькие, как у тебя на руке, а большие…”.

Утром я отправился в магазин “Женева”. Там работал мой приятель. Но он развел руками: “Таких часов, как хочет твой знакомый, у нас нет. Но… знаешь, давай возьмем карманные часы, припаяем дужки, протянем ремешок – и преподнесем ночному гостю”. Так мы и сделали. Солдат был на седьмом небе: “Соберите доктору теплые вещи, там холод собачий!”.

Он навещал нас еще несколько раз. Последний – за две недели до того, как Советская армия оставила Харбин. Явился: “Будем пить!”. Делать нечего! Выставили бутылку. А он, как делали в то время, решил ударом руки о донышко выбить пробку. Но бутылка разлетелась. И солдат порезал руку. Я пытался остановить кровотечение, но ничего не получалось: “Без больницы не обойтись!”. А солдат Петя отказывается: “Я обязан обращаться только в военный госпиталь. Но и туда идти не могу. Что тамошним медикам скажу?!”.

Предлагаю другой вариант: “Напротив нашего дома немецко-русская лечебница. Пошли туда”. Уговорил. Приходим с ним к старшей медсестре. С ее сыном Эриком я дружил. Она посмотрела на нас: “Тедди, мы не имеем права его лечить!”. Я стал взывать к ее профессиональному долгу: “Человек обливается кровью!”. Медсестра ушла в кабинет к врачу, сообщила, что пришел сын доктора Кауфмана (отца все знали в Харбине) и привел советского солдата. Врач согласился нарушить приказ командования: “Пусть зайдет!”. Но солдат за меня ухватился: “Без Феди (он меня Федей звал) не зайду!”. Я к нему: “Ты с ума сошел!”. Но он шепчет: “Они же белобандиты! Они меня зарежут! Нет, ты будешь стоять около меня!”. Мы вошли. Он опять за свое: “И чтобы никаких уколов!”. Боялся, видимо, что отравят. “Но как же без уколов, как без обезболивающего?! Тебя зашивать надо!” – уговаривали его медицинские работники. Наконец, уговорили. Сделали укол, зашили рану, перевязали как просил: “Чтобы не было видно! А если увидят, скажу, что упал!”.

Однажды солдат опять к нам наведался: “Это – в последний раз. Больше не смогу вас навещать! Кого надо, уже арестовали и вывезли!”.

Больше я никогда не видел солдата Петю из деревни Сибирская, что служил в Первой дальневосточной армии.

Воспоминания о “Ямато” доктора Кауфмана

С утра стали прибывать новые арестованные и до полудня в моей камере-клетке было уже десять человек. Еле-еле вмещаемся. Дышать нечем. Окна в камере нет. Железная решетка в коридор. На наружной стене узенького коридора, почти под самым потолком – небольшое тюремное оконце.

Оказывается, мы в арестном помещении японского жандармского управления. Советские власти использовали это помещение по прямому назначению, как и подвалы жандармерии и полиции в городе – тюрьмы были переполнены: арестовывали не сотнями, а тысячами в день. На одной стене камеры какие-то надписи. Всматриваюсь: “каленое железо!!!!!! пепельницы!!! бамб!!!”.

Это означает, что жертва, пребывавшая в этой камере, подвергалась пыткам каленым железом – шесть раз (шесть черточек), бамбуковой палкой лупили – три раза (три черточки), зажженную папиросу тушили на голове заключенного (голова – пепельница) – три раза. (В дальнейшем в советских тюрьмах я слышал про пытки, намного превзошедшие бамбуковые палки, “пепельницы” и т. п.).

На второй день моего пребывания в тюрьме кто-то крикнул из соседней камеры: – Доктор К., смотрите в окошко, там ваша жена.

Взглянул через решетку в окошко-форточку, вижу, жена со знакомой (дочь М.Г.) проходят медленно мимо окна и не смотрят, конечно, в подвальный этаж консульства. Да они ничего и не увидели бы – камера в глубине и мраке. Зато нам видно, что делается на тротуаре. Сердце забилось, я не сумел сдержаться, заплакал. Назавтра я увидел сына Т., стоящего на углу здания бывшего Русско-Азиатского банка.

Так несколько раз я видел своих, расстраивался, плакал и днями – с утра и пока стемнеет – смотрел в окошко.

Мои сокамерники – все незнакомые люди, я – единственный еврей среди них. Мои коллеги по еврейской общине – в камере № 4. Два раза в день нас выводят в туалет. Проходя мимо камер, слышу: “Здравствуйте, А. И.”.

Все больше и больше знакомых. Д-р Т. иногда добровольно подметает пол в коридоре. И, должно быть, чтобы показать, что не пал духом, бодр и полон веры, он дурачится, пляшет в коридоре с метлой.

Разговаривать с другими не полагается, но д-р Т., подметая пол возле нашей камеры, успевает спросить меня о здоровье и добавить:
– Скоро, скоро, А.И., будем на свободе.

Он вообще был уверен, что не сегодня-завтра будет освобожден. Попав затем, в начале 1946 года, в лагерь на Урале, работал в лагерной больнице врачом, там мой коллега стал петь хвалебные гимны большевикам, коммунизму. Он был осужден на 10 лет. В Сиблаге получил еще десять лет после того, как уже отсидел шесть. Был отстранен от врачебной работы, впал в отчаяние, ипохондрию и… умер в лагере, не дожив до “свободы”.

Каждую ночь приводят арестованных. Все больше молодых. Я волнуюсь: тронут ли чекисты-бандиты моих сыновей?! Однажды утром соседи, вернувшись из туалета, передали, что в подвале новая партия задержанных, человек 50, почти все – молодежь. Не могу дождаться, когда нас выведут из камеры. Наконец, вывели. Направляюсь прямо в толпу арестованных. Среди них – бывшие ученики Коммерческого училища, где я преподавал и был председателем правления. Они окликают меня: “Доктор!”. Я опрашиваю: где их взяли? когда? за что? не видали ли моих ребят?

Моих сыновей нет среди них. А людей, рассказывают они, прямо на улице арестовывают, ловят, хватают, вталкивают в автомобиль и везут в тюрьму, в подвал…

Среди заключенных есть больные. Заявили об этом тюремному начальнику, старшине. И вот нам сообщили, что придет врач. Многие записались к нему. Записался и я с надеждой – авось, знакомый. Часов в 11 явился фельдшер тюрьмы на Коммерческой улице. Русский, кажется, из ротных фельдшеров. Он в сопровождении какого-то офицера подходит к решетке каждой из камеры – кто болен? что болит? – и оставляет порошок аспирина или пирамидона. Подошел и к нашей клетке. Узнал меня.

Прошу осмотреть меня, жалуюсь на боли в кишечнике. Офицер отпер дверь, чтобы фельдшер вошел. Но тот, вижу, вдруг побледнел, дрожит, не может войти в камеру. Боялся, очевидно, что обратно не выйдет. Этот фельдшер месяца три тому назад болел тифом и я его лечил сначала на дому, а потом забрал в еврейскую больницу. Он был очень благодарен и признателен мне. Через некоторое время, будучи в тюрьме на Коммерческой улице, я оказался у того же фельдшера в амбулатории, и он мне шепнул, что боится за себя, каждый день ждет ареста. Все его знакомые, друзья арестованы.

Числа 25-26 августа некоторых вызывают из камер. Среди них мои коллеги по еврейской общине. У них радостные лица, они верят, что их освобождают. Оставшиеся в звериных клетках завидуют им. М.Г., проходя мимо камеры, приветствует меня рукой, улыбается и успевает шепнуть: “Скоро и вы, А.И., будете дома”.

На следующий день кто-то, возвратившись с допроса, рассказывал, что все, кого вчера вечером “освободили”, сидят в тюрьме. Их перевели в тюрьму, освободив здесь места для других – сотен, тысяч …

Из интервью с Теодором Кауфманом

– Из “гостей”, как вы упомянули, отпустили двух человек – раввина и православного священника. А из “задержанных” (“простите, ошиблись!”) кому-то удалось вернуться домой?

– Было три случая возвращения. В 1946 году вернулись мадам Аркус, господин Матковский, руководитель бюро по делам российских эмигрантов, и господин Чистяков, директор библиотеки КВЖД, блестящий специалист по Дальнему Востоку и Азии. Сразу же по возвращении они тайно, ночью, побывали у нас и рассказали об отце. Правда, это были новости трехмесячной давности. Еще гродековские. Хотя отца в этом городке уже не было.

– В “Ямато-отеле” ваш отец был среди эмигрантов, образованных людей… Даже в подвалах японского консульства и в камерах китайской тюрьмы, как ни странно это звучит, его окружала интеллигенция. Но в русской тюрьме Гродеково были иные постояльцы. Как ему удавалось выжить среди “не себе подобных”?

– Вы правы. В Гродеково политических уже содержали вместе с уголовниками. В камере, где был отец, находились – из политических – православный священник и Чистяков, директор библиотеки КВЖД. По вечерам они поддерживали друг друга рассказами. Священник рассказывал истории из Нового Завета, директор библиотеки – легенды и сказки монголов, корейцев, китайцев и других народов, населяющих Дальний Восток, а отец – историю еврейского народа. Уголовники, как рассказал нам Чистяков, которого, как я уже говорил, отпустили, стали прислушиваться к этим беседам. И по вечерам (днем режутся в карты) требовали: “Ну, ты, поп! Ну, ты доктор! Ну, ты библиотекарь! Начинайте свои сказки!”. Эти “сказки” (а по отцу – история еврейского народа, рассказы из ТАНАХа) помогли выжить в Гродеково. Но вскоре доктора Кауфмана этапировали на Лубянку…

– Что именно инкриминировали вашему отцу, доктору Кауфману? Ведь доктора-евреи “пошли в дело” в 1953 году. А на дворе (я имею ввиду Лубянку) был, если я правильно подсчитал, только 1946 год.

– Мой отец проходил по 58-й статье – измена родине… Его обвиняли в том, что он американский, японский, английский шпион, что он засылал еврейскую молодежь в СССР для совершения диверсионных актов на промышленных объектах…

Моя покойная мачеха смогла добиться встречи с Гинзбургом, военным прокурором Дальневосточной армии (Это произошло через три-четыре месяца после задержания отца). И Гинзбург сказал ей: “Мы знаем вашего мужа. Он сионист. Он служил в армии Колчака. Он сотрудничал с японцами, англичанами, американцами… Он – враг народа”.

На Лубянке отец пробыл в одиночной камере три года. Затем его осудила “тройка” – на 25 лет. После этого началась его лагерная жизнь. Этапы из лагеря в лагерь: Потьма, Соловки, Караганда… Отца спасло его медицинское (хоть и в капиталистической Женеве полученное!) образование. Его определили лагерным врачом. Но когда отец оказался в ГУЛАГе, ему было уже за 60 лет. А в таком возрасте трудно выжить в лагере даже при послаблении режима.

Воспоминания о “Ямато” доктора Кауфмана

Вот уже две с половиной недели я нахожусь в заточении, в подвале. Меня ни разу не вызывали на допрос.

Наступил первый день Рош ха-Шана. Рано утром, когда все еще спят, я молюсь, вспоминаю молитвы. Губы мои шепчут “Унсане Текеф”. Вроде как помолился. И словно легче стало на душе.

В тот же день нас погрузили на грузовой автомобиль и повезли куда-то. С тротуара в грузовик люди бросают папиросы, конфеты, яблоки – сочувствуют… Едем мимо отеля “Модерн”. У входа стоит метрдотель Лев Фр. О. Я подаю ему знак рукой – мол, везут в тюрьму на Коммерческую улицу. Он в тот же день сообщил об этом моей семье. (Через два месяца мы с ним встретились в арестантском вагоне по дороге в Свердловск).

Нас выгрузили посреди луж в дальнем углу двора. И после проверки загнали всех, человек 60, в одну камеру. Вновь вижу знакомых, – редакторы газет, журналисты, писатели… Принесли нечто вроде обеда, – какая-то каша и хлеб. С голоду ели все без остатка, и даже порции тех, кто не мог преодолеть отвращение к этой так называемой “каше”.

К вечеру нас стали распределять – пачками отводили одних и приходили за другими. Осматриваюсь на новом месте: камера довольно большая, нары вдоль всех четырех стен. Окна со щитами, но все же видна улица и прохожие. В одном углу – непременная “параша”. Нас 46 человек. Отдельно держатся восемь китайцев и японцев, – тут и управляющий железной дорогой, и губернатор Биньцзянской провинции, и “высокие” чины администрации. Все они хорошо одеты, в полувоенной форме.

Вечером началась перекличка. Сержант записывает. Дошла очередь до нас. Мой сосед во весь голос заявляет: Т. С. И., 1886 года рождения, еврей. Последнее слово резануло мой слух. Как еврей? Несколько десятков лет живет в Харбине, известен как православный, вращается в церковных кругах, чуть ли не староста церковный, и вдруг – еврей. Он старый мешумед. Правда, при случае, в беседе со мной, он не отрицал своего еврейского происхождения. Каждый год в Рош ха-Шана поздравлял меня по телефону и даже решался произнести по-еврейски поздравление. Но он-то настоящий “православный”…

С редактором одной из русских газет повторилось то же самое – объявил себя евреем. Отец и мать его – выкресты, сестры, дядя – тоже. Он родился уже христианином, православным. И этот – в тюрьме евреем стал …В дальнейшем в советской тюрьме и вообще в Советском Союзе я встречался всегда с обратным явлением.

…У дверей камеры по ту сторону стоит молодой боец, 19-летний украинец. С винтовкой, конечно. Стережет нас. В дверях окошечко-волчок, в которое он то и дело заглядывает. Ночью этот боец и еще один молодчик, товарищ его, подбираются к японцам, забирают пару сапог, хороших, новых. Японец не спит, видит покушение на его сапоги, поднимает шум, пытается вырвать сапоги из рук стражей-воров, но они силой тащат его и еще одного японца, который лежал рядом на нарах в своих добротных сапогах. Уводят их, запирают на ключ и засов дверь камеры. И … стало тихо. Через минут пятнадцать два японца возвращаются без сапог и без брюк из хорошего военного сукна. В уборной под угрозой оружия их раздели и забрали брюки и сапоги. Через час-другой на нарах возле ограбленных японцев лежали старые рваные штаны и заплатанные ботинки… Японец из управления Северо-маньчжурской железной дороги возмущается, требует начальника тюрьмы…

Из интервью с Теодором Кауфманом

– Сколько лет вы не поддерживали связь с отцом? Сколько времени вы не знали, где он и жив ли?

– До 1954 года мы ничего об отце не знали. Целых девять лет! А в 1954 году стали получать через Красный крест открытки от отца. И раз в три месяца (чаще не полагалось!) писать ему на почтовый ящик. К тому времени я уже репатриировался в Израиль. А он узнал об этом совершенно случайно. Вот как это произошло.

В то время мой отец находился в карагандинском лагере. После смерти Сталина заключенным вышло некоторое послабление. Перед ними, например, могли выступать художественные коллективы. И вот однажды в карагандинском лагере состоялось выступление театра из Петрозаводска. Мой отец присутствовал на спектакле и вдруг на сцене увидел Юру Хороша, моего приятеля по Харбину. Когда спектакль закончился, отец прошел за кулису: “Где моя семья?”. Хорош отвечает: “В Израиле! Я могу переслать им весточку. Через тещу. Мы с женой вернулись из Харбина в Россию, а теща поехала в Израиль!”. Отец сразу же набросал для нас послание (как положено, без обращения и подписи), а Хорош отправил теще. Это случилось в 1955 году.

В следующем году отца освободили. В тот год ему исполнилось 70 лет. Но его не реабилитировали, а просто освободили, зачитали все “минусы” – в этот город нельзя и в тот нельзя, да еще во сто городов запрещено: “А вот в Караганду можно! Хочешь? Оставайся!”. И мой отец, который не был поданным СССР, жил в Караганде с 1956 по 1961 год.

Воспоминания о “Ямато” доктора Кауфмана

Как-то вызывает меня начальник тюрьмы к окошечку-“волчку”:
– Была тут жена ваша, передала записку. Можете ответить, если хотите, но только писать о здоровье, или просить чего прислать. И по-русски писать. Вот вам бумага, карандаш. Через 10 минут я приду за письмом. – и, передавая мне пакет (мыло, зубной порошок, полотенце), добавляет: – Был еще шоколад, но мои ребята-солдаты съели его.

Цинично, но откровенно…

Нас в камере стало меньше. Куда-то убрали японцев и китайцев. Солдат из нашей стражи сказал, что их отправили пароходом в Советский Союз, в Хабаровск. И мы томимся от неизвестности. Как-то часов в 11-12 ночи меня вызывают. Среди ночной тишины произносится громко моя фамилия: – Кауфман. «Выходи!».

У дверей два солдата: старшина и боец. Старшина берет меня за руку, вводит в комнату направо, тут же, рядом с моей камерой. Комната без двери, лампочки в ней нет, – свет падает из коридора. Мне страшно в темноте с двумя красноармейцами-тюремщиками.

Старшина садится на небольшой стол, стоящий посредине комнаты и обращается ко мне: – Мы только что были у тебя дома. (Мне стало жутко при этих словах). Ох, и угостили нас. И водки – сколь хошь. Младший сын твой молодец: пил водку с нами. Письмо вот есть для тебя.

И он, полупьяный, стал шарить в карманах. Вытаскивает разные бумажки, шнурки, мундштук, коробочку папирос, какую-то грязную тряпку (вероятно платок), пуговицу, спички, зажигалку… Нашел какую-то бумажку:
– Вот, это тебе!
Я говорю:
– А может, это не мне?! Надо бы посмотреть при свете!

Он зажигает спичку. Всматриваюсь: да, действительно, эта записка мне.
Старшина продолжает:
– Там еще жена послала тебе пальто, но в конторе тюрьмы его задержали, – ну завтра получишь, – и вдруг обращается ко мне: – Хочешь сейчас поехать домой?

Я испугался. Знаю, что движение по городу в ночное время запрещено; старшина пьян. Кто знает, что он затеял! Накануне обстреляли автомобиль с солдатами, которые ехали по улицам города, не имея на то специального разрешения, а старшина упорно уговаривает меня:
– Повидаешь своих – и обратно!

Я отказываюсь. Может, это провокация, ловушка?! А пальто бы мне очень пригодилось. Уже конец сентября. И лежать на нарах не на чем, и накрыться нечем. Назавтра я спрашиваю начальника тюрьмы о моем пальто.
– Какое такое пальто?! – удивляется он.

Объясняю ему, как мне сказал старшина: пальто послали мне, в конторе оно. Задержали его там.
– Никакого пальто не видел, никто его там не задерживал…

Вскоре стали поговаривать, что нас отправляют куда-то. “Сведения” противоречивые: у одних – в “лагерь” в Старый Харбин, у других – в Советский Союз. Многие выражают удивление, возмущаются: как же так, ведь еще ни одного допроса не было! И действительно, меня за целый месяц ни разу не вызывали на допрос, какого-либо видимого интереса к моей личности не проявляли.

Из интервью с Теодором Кауфманом

– Каким образом ваш отец, доктор Кауфман оказался “бесподданным”?

– В паспортах выходцев из России, живущих в Китае, писали: “Бесподданный, российский эмигрант”. Мой отец был “бесподданным” при аресте и “бесподданным” в советских лагерях. Он и после освобождения остался “бесподданным”. Правда, от него требовали, чтобы взял советский паспорт, но отец не соглашался: “Я не советский. Я – бесподданный. Моя семья живет в Израиле!”. Тогда ему выдали вид на жительство, где было написано, что Абрам Кауфман – человек без гражданства. Отец жил в Караганде, работать врачом на угольных копях. 15 раз подавал прошение в ОВИР с просьбой о выезде в Израиль, и все разы получал отказ. А в Израиле (по моей просьбе) решили “бесподданного” Кауфмана, сделать гражданином Израиля. И официально (опять-таки по моей просьбе!) обязательно уведомить его об этом. Но Караганда в те времена была закрытым городом. Как же сообщить доктору Кауфману, что он – подданный Израиля?!

Придумали следующее: израильское посольство установило контакт с московским евреем, который некогда жил в Караганде. У него был друг (тоже еврей) в Караганде. И по этой цепочке переслали израильский паспорт доктору Кауфману, лагерному (но уже вольнонаемному) врачу.
Кауфман немедленно отправился в ОВИР, чтобы подать очередное прошение на выезд. Ему там предложили заполнить (в очередной раз!) анкету. Но тут он вынимает паспорт: “Я израильский подданный!”. Все в шоке: “Откуда это у вас?!”. В ответ слышат: “Пришло по почте из израильского посольства!” – но и в тот раз ему отказали. Однако в Пурим 1961 года – чудеса случаются именно в этот праздник! – разрешили: “Но в течение 72 часов вы должны покинуть территорию СССР. Если не успеете – разрешение будет аннулировано и подавать вновь прошение вы уже не сможете!”.

Воспоминания о “Ямато” доктора Кауфмана

25 сентября стало известно, что нас вывезут. Все “новости” от часового. Некоторые стараются беседовать с ним, “интервьюируют” его. А он, когда никого из начальства в коридоре нет, охотно рассказывает обо всем, что знает, что слышал, что подслушал.

Днем была у меня на “свидании” (через улицу) жена. Мы приветствовали друг друга: я – из своего тюремного окна, она – с балкона дома визави во дворе. В бинокль смотрела на меня. Не удержался от слез. Когда уже прозвучал приказ собираться – я увидел младшего сына Диму, стоящего наискосок от моего окна. Поздоровался с ним, стал подавать ему знаки, что меня уводят отсюда. Вижу, не понимает. Хватаю какую-то лежащую на нарах шляпу, одеваю на голову, снимаю, кланяюсь, чтобы понял, что расстаемся, прощаюсь. Дима то озирается кругом, то в упор на меня смотрит. Но я должен идти: приказ строиться парами. Нас выводят в другой коридор, тоже на втором этаже. Вводят в камеру окном во двор, набитую людьми до отказа. Свыше ста человек. На нарах все места заняты, некуда приткнуться. Располагаемся на грязном полу. Дверь в коридор открыта. У решетки в камере напротив стоит д-р Фр., немец, товарищ председателя харбинской национал-социалистической партии (нацист).

Последние годы евреи-врачи избегали встреч с ним даже на консилиумах. Слышу, д-р Фр. приветствует меня. Рад, наверное, что и я среди заключенных… Судьба этого нациста была иная, лучшая. Через два месяца он был освобожден советской властью, выпущен на свободу…

Часов в 9-10 вечера нас начинают выводить из камеры человек по десять. Каждый подходит к столу в коридоре, за которым офицер записывает фамилию и имя. Кое-кто пытается спросить его, офицер не отвечает, машет рукой. Какие могут быть объяснения! Кто смеет задавать вопросы в ГПУ, МГБ, гестапо?!.

В 11-м часу ночи нас начинают выводить человек по 30. Уведенные обратно не возвращаются. Уходит одна партия за другой. Вот и я среди них. Во дворе, у самого крыльца стоит грузовик. Полно охраны. Винтовки, ручные пулеметы, наганы. Солдаты, офицеры. Усиленная стража. Ночь темная, сеется дождь.

Поднимаемся на грузовик. Один из офицеров дает команду: сесть на корточки! Не сметь вставать! В того, кто встанет, – приказываю стрелять! На грузовике человек 30 и четверо хорошо вооруженных солдат. Офицер еще раз повторил свой приказ: кто встанет – приказываю стрелять без предупреждения – и грузовик двинулся. Темно, город плохо освещен. Но я узнаю улицы, дома. Едем по Китайской, Аптекарской, Артиллерийской, Диагональной. Вот угол 3-й линии. Вот моя квартира – рукой подать. Семья в неведении, тревоге за меня. И слезы льются из глаз моих. Мы переехали виадук, мы в Новом городе, мимо вокзала… Куда-то дальше едем. Все сидят на корточках, голову поднять боятся, молчат. Тридцать живых трупов…

Из интервью с Теодором Кауфманом

– Но где Москва, а где Караганда?! Не ближний свет! Как доктору Кауфману удалось уложиться в 72 часа?

– Он немедленно выехал поездом “Караганда-Москва”. И как только приехал – сразу же направился в посольство. Но вокруг охрана. Что делать?! Об этом уже я позаботился. Еще в Израиле. Как только он прислал мне телеграмму “Выезжаю в Москву”, я сообщил об этом в министерство иностранных дел и в израильское посольство в Москве. Я беспокоился о том, чтобы отца не остановили на входе в посольство. Мое беспокойство разделяли и работники посольства. Они дежурили на своем “наблюдательном пункте” – у окна. За улицей наблюдал работник посольства Яков Шарет, затем его сменял профессор Харель, бывший в то время послом Израиля в СССР. Они заметили, как на воротах останавливают моего отца, тут же вышли и провели его, гражданина Израиля, в посольство. На тот момент из 72-х у отца оставалось менее 48 часов. И на его еврейское счастье – это была суббота.

Австрийское посольство, в котором он должен был получить визу, в этот день не работало. Яков Шарет позвонил австрийским коллегам и объяснил ситуацию. Австрийцы открыли посольство и отец успел оформить документы.

Надо отметить, что израильские дипломаты настаивали, чтобы отец летел австрийским (Москва-Варшава-Вена) рейсом, и ни в коем случае – советским. Боялись провокации.

Итак, визы и печати проставлены. Оставалось пройти досмотр и сесть в самолет. Но, чтобы ничего не случилось с отцом, его буквально в последний момент посольские люди повезли во Внуково, провели в самолет и предупредили, чтобы во время остановки в Варшаве не покидал лайнер. Сами понимаете, почему. Более того, израильтяне созвонились со своим посольством в Варшаве и предупредили, что в австрийском самолете будет находиться доктор Кауфман. Когда самолет сделал остановку в Польше, внутрь прошел секретарь израильского посольства в этой стране, чтобы убедиться, что с Кауфманом всё в порядке.

А вот в Вене Абрама Кауфмана встречали уже представители Еврейского Агентства и посол Израиля в Австрии. И через несколько дней, 21 марта 1961 года, мой отец прибыл в Израиль, где прожил десять лет.

Воспоминания о “Ямато” доктора Кауфмана

Остановились. Где мы? Далеко за товарной станцией. На корточках, еле сидим, без сил. Внизу, возле грузовика, усиленная стража, нас крепко охраняют.

Накрапывает дождик. Приказ – слезать с грузовика, строиться парами. Под усиленным конвоем, чуть ли не по солдату у каждой пары, мы идем по какому-то двору, мимо какого-то домика и приходим на какой-то далеко отстоящий железнодорожный путь, на котором стоит поезд со множеством вагонов. Полумрак. Мы останавливаемся у товарных вагонов. При свете свечных фонарей нас вталкивают в один из таких вагонов с надписью: 40 человек, 8 лошадей…

Мы влезаем. Небольшой вагон. Темно. Половина вагона – нары в три яруса. По десять человек на ярус. Но по десять человек можно только лежать на боку – всем на одном боку, так, чтобы твои колени входили в подколенки соседа, лежащего впереди тебя, а колени соседа сзади – в твои подколенки. На спине лежать нельзя – нарушаешь весь “строй”. И если кто-либо хочет лечь на другой бок, то все должны повернуться на тот же. 30 человек таким образом улеглись на нарах, и я – в том числе. А остальные десять (поистине, “40 человек, 8 лошадей”…) на грязнущем полу. И нары были из грязных досок. С нами внутри, в вагоне, два молодых бойца с ручными пулеметами ППШ через плечо. Уборной нет, даже обычной, примитивной, – желоба, по которому стекают наружу нечистоты. Кто-то спрашивает бойцов: как же быть? Оказывается, дело просто: боец раздвигает стену – двери вагона и “пожалуйста”, – “хошь по-легкому – становись в дверь, хошь по-тяжелому – садись задом на воздух”…

Простояв еще с час на станции где-то в Харбине, поезд тронулся в путь. Куда едем? Ясно: везут в Советский Союз. Это было в ночь на 26 сентября 1945 года.

Ночь. Полумрак. Горит маленькая электрическая лампочка. Лежим на нарах, на полу. Один из бойцов нашей стражи тотчас же улегся спать, положив возле себя ППШ. И сразу уснул. Спит крепко. Второй солдат сидит у двери, еле держит голову, она клонится вниз, веки отяжелели, глаза смыкаются. Хочет спать – нет сил. Обращается к двум заключенным:
– Вы, ребята, посидите тут, посмотрите, чтобы чего не случилось, а я лягу.
И улегся, доверившись узникам. Спит стража, крепко спит. Намаялась за день с бесчисленными “арестантами”, гоняла их вовсю – из сил выбилась…

В этом вагоне я провел двое с половиной суток. Кормили плохо: давали по 400 граммов черного хлеба в день и один раз приносили бочку с капустными щами. Сопровождаемые стражей, несколько арестованных ходили на станцию за щами и кипятком. Наши часовые получали сахар, консервы. Солдаты угощали дежуривших за них ночью заключенных, настаивали, чтоб и я взял: “Ешь, врач!”. Но я не брал: неудобно перед товарищами быть привилегированным.

Один из стражников заговорил со мною. Вначале попросил медицинского совета: там у него болит, тут ноет. Он всё не мог понять: как это так – “врача” арестовали… Рассказал мне, что они сопровождают нас до Гродеково и – обратно в Харбин. И узнав, откуда я и кто там у меня остался, предложил мне передать семье записку.

Я испугался этого предложения – боялся за семью. Но боец шепотом повторяет:
– Напиши адрес, я зайду к жене твоей, расскажу о тебе, – и дает мне бумажку и карандаш. Это было ночью. Я написал семье несколько слов о том, что здоров, надеюсь, скоро увидимся (тогда еще верилось в это. О, sancta simplicitas!). На другой записке, отдельно, написал адрес. И отдал солдату. Не без волнения и тревоги…

Через 16 лет, когда я встретился с семьей в Израиле, я узнал, что солдат, стражник мой, записку передал.

26 сентября вечером – тревога.
Наш арестантский поезд остановлен где-то в степи, не движется. Стражу вывели из вагона, а нас заперли снаружи. Слышим: беготня, суета, возгласы, крики. Что случилось? Поздно вечером, когда все уже лежали на нарах, японец из соседнего вагона, которому открыли дверь для естественных надобностей, оттолкнул стоящего возле него солдата и выпрыгнул на полном ходу. Местность покрыта лесом. Ночь темная. Пока дали сигнал тревоги и остановили поезд, беглеца и след простыл. Все солдаты-стражники отправились на поиски японца, но так и не нашли его. Видимо, он хорошо знал местность, знал, где можно укрыться. Вернувшись на свой пост, солдаты уже ложились спать по очереди.

Беглец-японец вызвал недоверие ко всем. Стража осторожно наполовину открывала дверь для отправлявших естественные потребности и держала заключенного за руку.

28 сентября в 6-м часу утра нас высадили из вагона на одну из платформ Гродеково – пограничной станции Китай-СССР.

Из интервью с Теодором Кауфманом

– В СССР (по линии самиздата) пользовалась успехом книга вашего отца: “Лагерный врач (16 лет в СССР. Записки сиониста)”. В ней он и рассказал все, что произошло с ним в “Ямато-отеле” и в лагерях СССР. Когда доктор Кауфман начал работу над своими воспоминаниями?

– В Израиле отец, которому было уже 75 лет, трудился врачом в больничной кассе и работал над своими книгами. Первая – “Лагерный врач (16 лет в СССР. Записки сиониста)” увидела свет в 1971 году. Ее напечатали на “папиросной” бумаге и туристы тайно провозили ее в СССР. Написал отец и “Листки моей жизни”. Не так давно они стали публиковаться в “Бюллетене”, издании израильского общества евреев-выходцев из Харбине. А следующая его книга “Поселок Харбин” – история евреев Харбина еще ждет своего издателя. Правда, он не успел ее закончить.

Над книгой “Лагерный врач” отец начал трудиться в Караганде. И эти записи вывез из СССР. А вот “Листки моей жизни” и “Поселок Харбин” начал писать еще в Китае. И продолжил уже в Израиле. В написании второй и третьей книг отец использовал архивные материалы и личные дневники, которые я вывез из Китая, а также публикации журнала “Еврейская жизнь”, который он выпускал в Харбине с 1920 по 1943 годы. />
Я привез в Израиль все номера этого издания. Думаю, это единственный в мире полный комплект “Еврейской жизни” В свое время мы высылали журнал в Палестину, в библиотеку Конгресса США… Даже Ватикан был нашим подписчиком. Но с декабря 1942 связь с Палестиной прервалась. А еще раньше, во время войны, в 1941 году – и с Ватиканом. Но журнал “Еврейская жизнь” выходил и в 1942 году, и еще половину 1943 года, пока японцы (в июле) его не закрыли.

Из воспоминаний доктора Кауфмана о том,
как (и где) он узнал о создании Государства Израиль

Москва. Лубянка. Камера № 32. 1948 год. Суббота. Кажется 22-е мая, а может быть, 23-е. 10 часов вечера.
С полчаса назад был объявлен “отбой” – надо лечь в постель. И я уже в постели. В “волчок” просовывается голова дежурного надзирателя. “На букву К” – провозглашает он. Нас двое в камере. Я называю свою фамилию. “Приготовься!” – приказывает он. Я не понимаю, в чем дело. На Лубянке по субботам после 6-ти часов вечера и по воскресеньям не работают. Никаких допросов не бывает. Что же это означает?

Я в тревоге. Привычный ко всему и много повидавший уже всяких “видов”, здесь и в Лефортовской тюрьме, я волнуюсь. Меня этот вызов особенно тревожит.

Открывается дверь, и солдат с винтовкой ведет меня к лифту. Мы поднимаемся на 6-й или 7-й этаж. Меня вводят в камеру, в которой стоят четыре стола, много стульев. Полумрак. За одним из столов, на котором стоит лампа с зеленым колпаком, кто-то сидит.

– Товарищ подполковник, привел заключенного!
– Хорошо. Иди.
– Садитесь, Кауфман, – говорит мне следователь (третий по счету) и указывает на стул за одним из столов. Какая-то необычная обстановка для кабинета следователя. Скорее, это канцелярия какая-то. Я уже старожил в тюрьме – два с половиной года по тюрьмам.

Что-то меня тревожит.
– Кауфман, я позвал вас не на допрос. Я хочу вас обрадовать и в то же время огорчить. Провозглашено еврейское государство в Палестине.

Я не мог больше слушать. Мое сердце сильно забилось. Оно стало необычайно громко стучать. Я заплакал. Я буквально рыдал. От радости, от счастья.

Следователь молча смотрел на меня. Не знаю, понимал ли он меня. Затем он опять обратился ко мне:
– Еврейское государство воюет теперь с арабами. Они напали на него. Война еще идет. Вот, прочтите эту статью в “Правде”, – говорит следователь и протягивает мне газету.

Я беру газету, пытаюсь прочесть передовую. Но не могу читать. Руки дрожат, газета прыгает в моих руках. Слезы затуманили мне взор. Одно перед моими глазами, перед моим духовным взором, одна мысль: Еврейское Государство!

Я молчу. Плачу тихими слезами. Слезами радости, счастья.
Следователь звонит в телефон: “Пришлите за заключенным”.
Какой я заключенный?! Я свободный духом, я сын свободного народа!

Конвоир ведет меня вниз, на З-й этаж, в мою камеру. Я сажусь на койку. И вновь плачу тихими слезами. Раздается в “волчок” голос дежурного:
– Ложись!

Я ложусь на койку. Я не могу уснуть. Огненными буквами предо мной: ЕВРЕЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО!

Нахлынул рой воспоминаний: конгрессы, съезды, годы, люди – все мелькает предо мною. Сбылась мечта.

В камере № 32 всю ночь было светло. То был яркий свет нашей родины, нашей Альтнойланд.

Из интервью с Теодором Кауфманом

– Доктор Кауфман – известный деятель сионистского движения. Он был участником первых сионистских конгрессов. Его арест не мог пройти незамеченным. Какова была реакция в сионистских кругах и в Государстве Израиль на заключение еврея, живущего в Китае, причем, бесподданного! – в советский концлагерь?

– Вскоре после прибытия в Израиль моего отца пригласили на сессию Всемирного еврейского конгресса в Женеве. Он там держал речь: “Господа, ваша политика умолчания не может на них произвести впечатления. Если весь мир будет кричать, только тогда они услышат. Мой сын разослал более 1000 писем по всему миру: Рузвельту, Блюму – кому хотите. Именно так нужно действовать. Кричать!”.

А в Государстве Израиль в те годы политические деятели придерживались следующей точки зрения: всё, что происходит в СССР, – внутреннее дело советской страны. Не вмешивались, не осуждали, не говорили. Полное молчание по данному вопросу. Не секрет, что многие люди верили: “ничего подобного” в СССР быть не может.

Один из видных сионистских деятелей, бывший член польского Сейма, один из лидеров русского сионизма, которого доктор Темкин и Членов направляли с различными миссиями по всему миру, когда я обратился к нему с просьбой вызволить отца, ответил: “СССР – справедливая страна…”.

Ян Топоровский, Тель-Авив, сентябрь 2010 г.

Жизнь Праведника

Леонид Коваль, Юрмала, Латвия

Передо мной – двухсотстраничная рукопись автобиографической книги. Жизнь человека с уникальной судьбой. «Много познания – много скорби», – так называется рукопись. Но предоставлю слово автору…

«Моими предками были русские люди, бежавшие из России от преследований за свою древне-православную веру ещё в XVII веке, во времена царствования Алексея Михайловича Романова и патриарха Никона, которые задумали исправить церковные книги, писаные со времён крещения Руси Владимиром Великим.

Родился я 26 марта 1903 года по старому стилю. Имя мне дали Амфиан, это имя греческого святого, которое по святцам совпало с моим днём рождения…

Мои духовные искания были прерваны призывом на службу. Служил я полтора года в Двинске. В конце 1925 года, придя со службы домой, я нашёл, что моё место в канцелярии общины занято. В Латвии всё ещё продолжалась безработица… Я подал прошение и был принят на работу почтальоном на главную почту, так как не имел никакой специальности. Какое-то время поработал по удлинению трамвайной колеи в Риге.

А самый счастливый день выпал у меня на 25 декабря 1925 года, когда я купил первую Библию и тут же начал ее читать…

Вскоре я нашёл комнату с кухней на Заячьем острове, по ул. Набережной, 22. Здесь был рыбачий посёлок с двумя небольшими лесопильными фабриками… Здесь, на Заячьем острове, или, как мы называли, на Зайчике, в моей семье родились все шестеро детей: Михаил – в 1932-м, Гавриил – в 1933-м, дочери Лоида – в 1935-м, Лия – в 1938-м, Ева – в 1939-м и сын Даниил – в 1941 году. Всем нам пришлось тесниться в одной 18-метровой комнате. Только в 1940 году мы переехали в другую, просторную квартиру… Я успевал и работать, и детьми заниматься, и помогать жене по хозяйству, и заготавливать дрова на зиму, и вскопать свой огородик в 400 кв. м. Трудно было, но на душе и в семье царили мир, дружба и взаимопонимание. В этом была воля и помощь Всевышнего.

В 1936 году я познакомился с одной старушкой, интеллигентной латышкой, воспитанницей царской гимназии. Она хорошо говорила по-русски. Фамилия её была Калныня. Жила она со своей семьёй в Задвинье, в собственном доме. Была она тоже из верующих одиночек, но её муж и дети, уже взрослые, даже иронизировали над её проеврейским мировоззрением, которое она совмещала с учением Христа. Целый год с женой и детьми я ездил к тёте Калныни. Беседы с этой умной, образованной женщиной направили моё мышление по новому руслу.

Через год после нашего знакомства тётя Калныня умерла и завещала мне все еврейские книги. Зёрна, посеянные в моей душе этой мудрой и доброй женщиной, дали всходы. И я стал искать среди своих знакомых людей, которые исповедуют Закон Божий, на языке оригинала называемый Торой. Я твёрдо решил овладеть языком, чтобы прочесть эту книгу в оригинале. Своей учительницы я лишился, а никто из знакомых заменить её не соглашался, хотя я им доказывал, что согласно 23-й главе из Книги Левит, древнееврейский язык должны изучить все верующие, так как ни один перевод Библии не может передать всей красоты, мудрости и познавательного значения текста. Я остался самоучкой, без учителя язык мне не давался. К тому же наступали грозные времена…

Пришёл 1939 год… Немцы Риги отозвались на призыв Гитлера и уезжали в Германию… Наступило лето 1940 года, и в Латвию хлынули советские войска… Летом 1941 года в Риге начался хаос… Немцы стали бомбить Ригу с воздуха, а советские войска отступать… Я увидел на улице танки с чёрными крестами.. В Риге начались аресты, убийства ни в чём не повинных людей…

Во второй половине 1941 года в доме на Заячьем острове, где я жил со своей семьёй, творилось что-то для нас непонятное. Хозяйки дома, старушки Брилль, не стало ещё в 1940 году, когда её, как буржуйку, советские власти угнали в Сибирь. Теперь, когда пришли немцы, они этой семье тоже не дали покоя. И только за то, что это была еврейская семья.

Верхний этаж над моей квартирой заняли со своими семьями две дочери старушки Брилль… Моя жена и я с удивлением узнали, что немцы изгнали их из собственных домов, которые они занимали в центре Риги. Старшая дочь, Лиля, была замужем за Исааком Мизрахом, отец которого был главным акционером большого спирто-водочного завода. У Лили Мизрах было двое детей – дочери Виви и Эви. Вторая дочь Брилль, Дора, была замужем за двоюродным братом, у неё тоже были две дочери – Санна и Джеси. Имя мужа Доры не помню… Пришло время, и немцы приказали всем евреям переселиться в гетто, что располагалось в трущобах Московского предместья Риги.

Выезжая из квартиры, дочери Брилль оставили на хранение в моей семье несколько чемоданов, но намного больше чемоданов они оставили старому фабричному дворнику Скрупскому, который жил тут же, в нашем дворе…

Между тем, район гетто был окружён высоким забором из колючей проволоки. Посещать узников стало невозможно. До этого мы с женой и сыном часто наведывались в район гетто, приносили сёстрам их вещи, которые они обменивали на продукты. Теперь, согласуясь договорённости, мы стали ждать письменных вестей. Когда я получал такие вести, мы с женой ходили в определённое место и там передавали очередной пакет из содержимого чемоданов.

Делалось это так. После захода солнца мы ждали сопровождаемую охраной колонну евреев, шедших с работы с жёлтыми звёздами на спине и груди. Мы с женой прятались в темноте тротуара, пока купленный нами конвоир уходил вперёд, а из задних рядов узники давали нам знак рукой. Мы на короткое время смешивались с заключёнными и передавали им вещи, еду – всё, что удавалось достать в то страшное время. Так проходили месяцы.

Но однажды наступила трагическая ночь. Всех, кто работал вне гетто, ночевать домой не пустили. За пределами гетто оказались Исаак Мизраз, его жена Лиля, их дочери и муж Доры… Вскоре разнеслась страшная весть: Дора и её дочери оказались среди тех десятков тысяч евреев, в основном женщин и детей, стариков, которые в ночь на 30 ноября 1941 года были зверски убиты в Румбуле…

Связь моей семьи с Исааком Мизрахом и его женой не прерывалась. Мы стали встречаться в потайных местах. Когда кончились их вещи, я приносил от нас всё, что мы могли с женой приобрести для спасения этих людей, обречённых на смерть расовой ненавистью. Исаак Мизрах не раз жаловался мне, что дворник Скрупский не отзывается на приглашения и не приходит на встречу. Однажды Исаак не пришёл в указанное место. Вскоре мне дала знать о себе Лиля. Она сказала, что Исаака отправили в Даугавпилс, где он погиб. Отныне будет встречаться со мной только она. Она добавила, что старшая дочь Иветта вышла замуж за парня, которого зовут Гарри Нисс. Возможно, он явится ко мне в случае острой необходимости.

До изгнания фашистов оставалось три недели, когда ко мне на квартиру поздним вечером постучался какой-то молодой человек, весь в саже, с чёрным лицом трубочиста. Он сказал, что его зовут Гарри Нисс. Он сказал, что его жену вместе с матерью и сестрой отправили в Германию. Ему удалось бежать. Прятаться ему негде…Я оставил его у себя…Прятал в тёмном коридоре, за сложенными дровами или под кроватью… Не один раз мы были на волоске от смерти. Перед уходом, а вернее, бегством из Риги немцы особенно свирепствовали, устраивали облавы, искали, убивали на месте каждого подозрительного человека. Это был подлинный разгул людоедства, некий сатанинский дух вгнездился в тела людей, ослеплённых ненавистью…

Через пару месяцев после изгнания немцев на мой адрес пришла телеграмма – кажется, из Польши, в которой Виви просила сообщить о Гарри. Я ей ответил, что он жив. Через некоторое время она сама приехала в Ригу и рассказала, что её, маму и сестру спасли англичане…

В 1948 году, читая газеты, я узнал, что на земле образовалось новое государство – Израиль. Предо мною вновь предстали все те пророчества, которые я изучал в 1936 году, посещая старушку Калныню. Я увидел, что мечта тысячелетий начинает превращаться в действительность…

С большим трудом освоив азбуку иврита, я подошёл к чтению текстов, стал сравнивать оригинал с переводом… Стал посещать синагогу, беседовать с верующими евреями… Многие из них разочаровали меня, они плохо знали историю своего народа, на многие их вопросы приходилось отвечать мне…

Я никогда не делил людей по национальному признаку. И ещё я уяснил, что неисполнение заповедей, заложенных в Торе, вызывает гнев Божий против народа Израилева… И решил стать частью этого народа, чтобы помочь ему осознать себя как носителя Божественной веры.

(Существует такое понятие – гиюр, переход в еврейство. Гер – нееврей, принявший иудаизм по собственной воле и выбору. Согласно Закону, гера заранее предупреждают о тяжести принимаемого на себя бремени религиозных предписаний. После нелёгкого круга испытаний и учёбы гер проходит обряд обрезания. – Л.К.).

Обрезание, конечно, было для меня вопросом. Я стал искать в Торе место, где должно быть указано, что эта заповедь отменяется, но найти хотя бы слово о том, что именно Бог отменил обрезание, я не мог… Словом, я согласился с принятием этой заповеди… Мне исполнилось в то время 65 лет. Пройдя гиюр, я решил уехать в Иерусалим и навсегда поселиться там.

И вот 6 февраля 1974 года после долгих мытарств в ОВИРе я уезжал на Землю Обетованную.

В первом письме из Риги, которое я получил в Иерусалиме от дочери моей Евы, говорилось: «Папа, после того, как твоего поезда не стало уже видно, люди долго стояли молча. Кто-то спросил: «Все люди уезжали в Москву с провожающими. А с кем поехал Герасимов?». И один еврей ответил: «С ним Бог».

* * *

Среди многих тысяч деревьев, высаженных на Аллее Праведников народов Мира в музее «Яд ва-Шем» в Иерусалиме, растет вечнозеленое дерево Амфиана Герасимова. На еврейском кладбище Вечного города находится заботливо ухоженная могила этого человека, посвятившего жизнь служению Добру и Свету, который снизошел на него и указал дорогу к истине”.

сентябрь 2010 г.