Monthly Archives: May 2010

Песня Окуджавы, вырванная из фильма …

Послушайте зверски вырванную песню Окуджавы из самого порезанного фильма Владимира Мотыля “Лес” в исполнении Саши Хочинского.
“Ленфильм” http://stanis-sadal.livejournal.com/1159157.html

 Владимир Мотыль родился 26 июня 1927 г. в белорусском городке Лепель в еврейской семье. Его отец — уроженец местечка Гостынич Варшавской губернии, слесарь минского завода «Коммунар» Яков Давыдович (Данилович) Мотыль (1901—1931) — через три года после рождения сына (6 мая 1930 года) был арестован по обвинению в шпионской деятельности и отправлен в лагерь на Соловки, где спустя менее чем год погиб. Мать — выпускница Петроградского педагогического института имени А. И. Герцена Берта Антоновна Левина — работала воспитательницей в колонии для малолетних преступников под руководством А. С. Макаренко и впоследствии завучем детского дома для детей репресированных в городе Оса Пермской области. Детские годы Владимир Мотыль провёл с матерью в ссылке на Урале. Дед и бабушка по материнской линии также были сосланы наДальний Восток, а после возвращения в Белоруссию погибли в гетто в годы немецкой оккупации.

Закончил актёрское отделение Свердловского театрального института (1948) и исторический факультет Свердловского университета (1957, заочно). Работал режиссёром Свердловского драматического театра, затем актёром и режиссёром в театрах в Сталиногорске (ныне Новомосковск Тульской области) и в Нижнем Тагиле. С 1955 года — главный режиссёрСвердловского театра юного зрителя. В 1957—1960 был режиссёром Свердловской киностудии.

Свой первый самостоятельный фильм, «Дети Памира», снял в 1963 на Таджикской киностудии. В 1967 снял комедию на военную тему «Женя, Женечка и „катюша“», по сценарию, написанному совместно с Булатом Окуджавой. Всенародную известность В. Мотылю принёс приключенческий фильм «Белое солнце пустыни». В 1975 году В. Мотыль выпускает исторический фильм «Звезда пленительного счастья» о судьбах декабристов. Музыку к этим трем самым известным фильмам Владимира Мотыля, а также к еще трем картинам Владимира Мотыля, написал его друг Исаак Шварц.

В 1976—1985 годах В. Мотыль — художественный руководитель Студии художественных фильмов творческого объединения «Экран» телецентра «Останкино». В 1990-е годы часто выступал как художественный руководитель в фильмах молодых режиссёров. В 1999 году выбран председателем жюри IX МКФ «Послание к Человеку».

Лауреат Государственной премии Таджикской ССР им. А. Рудаки (1964, за фильм «Дети Памира»); Почетный гражданин города Душанбе (1977); Заслуженный деятель Таджикистана (1997). Награждён орденом Почёта (1996, за фильм «Белое солнце пустыни»). Лауреат Государственной премии РФ в области литературы и искусства 1997 года (1998, за фильм «Белое солнце пустыни»).

В 2004 году В. Мотыль приступил к съемкам фильма, действие которого основано на реальных фактах из жизни его родителей, под названием «Багровый цвет снегопада».

В 2006 году участвовал в создании книги «Автограф века».


5 февраля
2010 года ему стало плохо, когда он был дома один, и в этот же день режиссёр был госпитализирован с подозрением на инсульт в городскую клиническую больницу № 67. Первоначально у него подозревали инсульт, но в больнице медики обнаружили у режиссёра перелом шейных позвонков и пневмонию.

21 февраля 2010 года в Москве, примерно в 23 часа, Владимир Мотыль скончался. Ему было 82 года. Одной из последних его киноработ стал фильм «Багровый цвет снегопада», съемки которого Мотыль закончил к своему 80-летнему юбилею.

Похороны состоялись 25 февраля 2010 года на Востряковском кладбище в Москве.  (Выкипедия)

 

Список всех калинковичан, погибших в ВОВ

Помещаю информацию, полученную сегодня из Калинкович от Владимира Лякина. От себя добавлю, что отдельный список евреев, погибших и пропавших без вести во время ВОВ, был составлен мною и находится среди материалов главы История калинковичского еврейства 

Обращаюсь ко всем, кто хранит имена расстрелянных евреев во время массовой акции уничтожения 22-23 сентября 1941 г. Для составления наиболее полного списка присылайте их полные имена, возраст, родственные связи.

Уважаемые земляки! Информация поступившая от Владимира Лякина. В №6 альманаха “Калінкавіцкі летапіс” помещены данные на более чем тысячу калинковичан (из них несколько сотен евреи), погибших в годы войны на фронте, в партизанах и подполье.

21.05.10

А это уже свежее письмо от В. Лякина.

К 70-летию Победы планируется составить список калинковичан, ветеранов войны. Вроде того, погибших на войне, но более развернутый, с указанием полка и времени пребывания на фронте, ранений, кем работал после войны, домашнего адреса. По моим прикидкам их должно быть тысячи полторы (сейчас осталось в живых в городе 48 человек). Полтысячи уже насобирал по разным архивам, из них сотни две евреев. В январе думаю весь список собрать. Предлагаю такой вариант: вышлю тебе к тому времени его еврейскую часть, ты по знакомым калинковичанам ее уточнишь (по многим есть только дата выезда в Израиль, даты смерти нет), сведения о наградах, их фото военных лет соберешь и я свой список этим дополню. А потом к 9 мая ты свою часть на сайте поместишь, а я тут в виде очередного номера “Калинковичской летописи”. что наш музей выпускает.

Уже сейчас обращаюсь ко всем выходцам из Калинкович, живущим в Израиле, Америке, Канаде, Австралии, Германии и др. странах. Присылайте материалы о ваших родственниках, ветеранах войны. Вспомните, что они когда-то рассказывали, поищите дома их документы, военные фото. Не поленитесь описать и, не откладывая на долго, прислать на адрес ashustin(at)mail.ru , а также как можно шире передать эту информацию родственникам, друзьям, знакомым.  

20 октября 2014

 

 

О белорусах, увековечивших память расстрелянных евреев

Шесть капель крови на обелиске

Ilyuchyk1

Мало было воздвигнуть памятник, надо было еще отвоевать у чиновников право на это…

26 октября 2008 года в д. Богдановка Лунинецкого района общим собранием общины Церкви Христиан Веры евангельской избран новый пастор. Им стал житель деревни Николай Ильючик. Когда бывший пастор сложил свои полномочия, мнение односельчан — членов общины было единодушным.

Дело в том, что Николай долгие годы был рукоположенным дьяконом местной церкви пятидесятников. В свое время это служение нес его отец, который и здание приобрел, а затем отстроил, и многое сделал для консолидации рядов верующих. Община, которая существует еще с довоенных времен, пережила немало потрясений на своем пути. Да и сейчас трудностей хватает, и многое еще предстоит сделать. Сегодня в общине 175 верующих, и им уже тесно в старом помещении (освящено в 1984 году) — нужно новое.

Николай Ильючик — личность в масштабах Брестчины заметная. Кроме всего прочего, он еще и автор нескольких книг стихов и прозы, член Союза писателей Беларуси. Сегодня его имя можно встретить и на страницах зарубежных газет. Дело в том, что он — один из немногих жителей нашей республики, который по собственной инициативе и практически за свои деньги возвел пусть скромный, но все же памятник на месте гибели от рук нацистов евреев — жителей Богдановки.

Увековечение памяти жертв гитлеровского геноцида — одна из самых серьезных проблем, которые решает сегодня наше общество. Лозунг «Никто не забыт, ничто не забыто», не подкрепленный делами, остается одним из тех пропагандистских клише, которыми и так по горло сыто наше поколение. Нет ничего более компрометирующего власти, чем невыполненные обещания. И нет ничего более гибельного для будущих поколений, чем забвение прошлого.

— В книге «Память» по Лунинецкому району Брестской области нет ни слова о расстреле шести мужчин из еврейских семей в деревне Богдановка в начале августа 1941 года, — говорит Николай.

2 августа 2006 г., в предполагаемый день, когда 65 лет назад произошла трагедия, памятник был торжественно открыт. А за три года до этого, в июне 2003 г., в лунинецком еженедельнике «Информ-прогулка» была опубликована статья Николая «Памяти жертв Холокоста». Она была приурочена к 22 июня — Дню памяти жертв Великой Отечественной войны. Вот что писал в ней Николай Антонович:

«Очень много написано и рассказано о трагедии еврейского народа в годы Великой Отечественной войны. Но почти во всех материалах говорится о крупных населенных пунктах, массовых казнях узников гетто. А ведь каждая человеческая жизнь — свой неповторимый мир. И нельзя допустить, чтобы память о ней канула в небытие.

Во многих деревнях жили до войны еврейские семьи. Это были трудолюбивые и порядочные люди… В Богдановке (в то время — деревне Логишинского района) проживало 5 еврейских семей. К сожалению, фамилий и полных имен уже никто не помнит. Удалось установить только имена или прозвища, которые дали им местные жители.

Моргун и его жена Песя жили с двумя дочерьми в центре села, напротив церкви, в добротном доме, имели небольшой магазинчик. Хозяин был способным кузнецом, дочки занимались шитьем.

Шолом, двое его сыновей — Шимель и Давид — и дочь Сарра жили примерно на месте нынешнего колхозного правления. Супруга Шолома Рохля умерла перед войной. Шимель с отцом промышляли кузнечным ремеслом, брали в аренду землю у зажиточных крестьян, но жили бедно. Кстати, евреям охотно сдавали землю, потому что они хорошо ухаживали за ней и удобряли. После их хозяйствования можно было не вносить навоз еще несколько лет без ущерба для урожайности.

На месте нынешней школы жил Нахман (Наха) с сыном Ёселем. В их доме было что-то вроде синагоги. Тут проходили богослужения, в праздники приезжали гости из других мест. В этом доме было множество книг — необычное явление для тогдашней деревни.

Там, где ныне проходит улица Брестская, жили Чечик и Лобчанка. Судя по всему, они переехали в Богдановку из Лобчи — отсюда и такое прозвище. Они торговали мануфактурой и продуктами.

По соседству с Нахой жили Ошер и его сын Ёсель. Они держали скот, нанимая в подпаски богдановских подростков, которые охотно выполняли эту работу: евреи платили достаточно хорошо.

Пять семей вели свой неспешный уклад жизни. Пять миров, пять вселенных со своими традициями и привычками. Но однажды летним днем 1941 года в Богдановку пришли фашисты. Эсэсовцев сопровождал кто-то [из местных жителей], показывая еврейские дома. Под плач и причитания гитлеровцы выгнали на улицу Моргуна, Давида (сына Шолома), Нахмана и его сына Ёселя, Чечика и Ошера. Четверо мужчин и два молодых парня… Под дулами автоматов шли шестеро мужчин в свой последний скорбный путь по центральной улице, потом свернули в урочище Грудки. Там, в редколесье, раздались выстрелы…

…Через какое-то время женщины и дети из еврейских семей были отправлены в гетто в Погост-Загородский. Фашисты их использовали на различных работах. Затем всех невольниц вывезли в Погост и Пинск, где они, скорее всего, и погибли. Дома евреев сгорели, когда фашисты сжигали всю Богдановку. А вот Шолома, у которого был расстрелян сын Давид, после войны видели в Пинске — он таким-то чудом уцелел«.

Вот такую бесценную информацию о довоенных евреях — жителях Богдановки собрал с помощью односельчан Николай Ильючик.

О трагедии еврейских семей своей родной деревни Николай узнал еще в детстве от родителей и все последующие годы жил с мечтой увековечить память безвинно уничтоженных людей.

— Так как мы с женой протестанты, — рассказывал он позднее корреспонденту БелаПАН (статья была опубликована в газете «Народная воля» 20 октября 2006 г.), — то решили, что десятую часть доходов, которая расходуется на дела Божьи, направим на возведение памятника. На собранные средства были приобретены необходимые материалы, а сам мемориал по моему проекту мне помогали создать друзья и сыновья, один из которых учится в пятом классе, а двое — в третьем.

Однако происходило все не так быстро и не очень гладко. Чтобы собрать нужную сумму, Николай Ильючик ходил по семьям, писал о своей затее в прессе, обращался к местным жителям с просьбой откликнуться и рассказать о событиях 1941 года. Но еще сложнее оказалось общение с властями. С эскизом будущего памятника он обратился в Лунинецкий райисполком, но там его, как выразился журналист И. Разумовский из «Агентства еврейских новостей», «просто отругали, как школьника, сказав, чтобы не лез не в свое дело».

— Я побывал на приеме у всех председателей райисполкома, которые за три года успели сменить друг друга в этой должности, но никто ничего не решал, — рассказывал позднее Н. Ильючик — И тогда я вместе с друзьями во дворе своего дома изготовил на собранные средства памятник и установил его на месте расстрела.

Однако проблемы после этого не только не кончились, но и появились новые. Отдел культуры Лунинецкого райисполкома отказался зарегистрировать мемориал как памятный знак. Более того, над Николаем нависла угроза серьезного штрафа за самовольное занятие участка земли, хотя это не только кусок пустыря, но и место захоронения, которое охраняется законом о кладбищах.

Государство не вложило в создание мемориала ни копейки. Казалось, поблагодарили бы благородных людей, широко осветили бы это событие в прессе, на телевидении, разрекламировали как некий почин. Но у нас, как известно, никакая самодеятельность не поощряется, даже самая благородная: все может происходить только с ведома чиновников. Вот и стоит одиноко обелиск, которого нет ни на одной карте Брестской области. И не ухаживают за ним местные школьники, как это происходит со всеми остальными, «официально установленными», памятниками жертвам нацизма.
Ilyuchyk2
Уход за памятником взяли на себя Николай, члены его семьи и их друзья — те, кто и деньги собирал, и памятник своими руками делал, устанавливал, территорию облагораживал. И сегодня, когда мы видим, как замалчивается (а порой и фальсифицируется) история гибели сотен тысяч людей, уничтоженных лишь по причине их принадлежности к еврейскому народу, для нас очень важно не только сохранить имена погибших (правда, их надо сначала установить), но и имена тех, кто, вопреки обстоятельствам, делает все, чтобы возродить подлинные страницы истории своего края. Внесем их в свои анналы и мы.

Семья Николая Антоновича Ильючика: жена Раиса — гардеробщица в местной школе, трое их сыновей — Антон, Виктор и Виталий, отец Николая Антон Романович (1924 г.р.). У семьи — небольшое личное хозяйство. Хобби — фотография, литература, история, краеведение.

Друзья, близкие и соратники семьи Ильючиков, также жители д.Богдановка: Константин Васильевич Ильючик, Василий Степанович Савич, Иван Сергеевич Савич. В работе им помогали дети: Саша и Сережа Ребковец, Дима Антонович, Саша Савич. Низкий поклон вам, друзья!

* * *
Ilyuchyk3
Стоит на окраине деревни Богдановка памятник. В центре бетонного круга с выступающими углами шестиконечной звезды Давида — металлическая труба в виде огарка поминальной свечи, обмотанная колючей проволокой. Со свечи стекают 6 капель крови, навечно замерзших в металле — по числу казненных. На эбонитовой плите надпись на белорусском языке: «На гэтым месцы ў жніўні 1941 года былі расстраляны фашыстамі мірныя жыхары вёскі Багданаўка габрэйскай нацыянальнасці. Вечная памяць!»

Памятник не сразу был признан местными властями, но его признали местные жители, которые приносят сюда цветы и привозят свадебные кортежи.

Публикации в прессе и отклики из-за рубежа сделали свое дело: в начале 2008 года памятник зарегистрирован Лунинецким райисполкомом как памятный знак местного значения и закреплен для ухода за ним за той организацией, где работает сам Николай — за местным подразделением МЧС.

Яков Басин  «За свабоднае веравызнанне» № 20, жнівень — кастрычнік 2008

P.S. Среди всех памятников, посвященных погибшим белорусским евреям в годы Катастрофы, есть еще несколько, поставленных белорусами по личной инициативе. В 1991 году калинковичский журналист Владимир Смоляр (1935 — 2005 гг.) стал инициатором установки памятника в деревне Ситня, где погибли 30 еврейских семей. Затем в 1995 году он же установил памятные знаки на месте расстрелов евреев в деревнях Озаричи и Юровичи. В 1992 — 1993 гг. тракторист из деревни Шацк Михаил Тарасевич собственноручно изготовил два больших памятника из камня и установил их на месте уничтожения евреев деревни в лесу и на старом еврейском кладбище. В 2007 году школьные учителя Иосиф Квач и Вячеслав Липский из деревни Жуковщина Шарковщинского района со своими учениками отметили памятным знаком место гибели в 1943 году еврейской семьи из 7 человек.

P. S. О Владимире Смоляре можно также прочесть на сайте здесь в материале “Рабинович не из анекдота”  

Опубликовано 10 мая 2010

Обновлено 9 апреля 2016

Семен Лиокумович. О семейном древе

ВЕТВИСТОЕ ДРЕВО РОДА МОЕГО
Семен ЛИОКУМОВИЧ
Мои предки из белорусского Полесья были каменщиками и плотогонами, столярами и портными, гончарами и балагулами, меламедами (учителями), а женщины – хорошими хозяйками, воспитателями многочисленных детей.
К сожалению, о них сохранилось мало сведений. Родословные записи в простых семьях не велись. В моем семейном архиве осталось несколько довоенных фотографий, которые родители захватили с собой, когда 8 августа 1941 года бежали из горящего местечка Озаричи.

Веточки большого древа…

На снимке, сделанном в местечке Озаричи в 1915 году мои предки. Справа, бабушка Малка (1870 – 1939 гг.). Было у нее шестеро детей. Три сына: Авраам (до войны сапожничал в Озаричах, воевал, был ранен, умер в 1943 году в Узбекистане), Лейба (уехал в 20-х годах в США и прожил там почти 60 лет) и Мендель, который стал известным еврейским поэтом, писавшим на идиш. О нем я расскажу подробней.
И три дочери: Рива (умерла после войны в Минске), Фейгл (прожила в Канаде более 60 лет) и моя мама Рахиль (1891 – 1959 гг.).
На снимке (слева) – сестра моей бабушки Хава и их братья: Давид (слева) был меламедом, а Моисей – ремесленником, мастером на все руки. Были у всех многочисленные семьи. Может быть, родным, живущим в дальнем зарубежье, удастся дополнить мой рассказ.
Еврейский поэт Мендель Лифшиц
Он родился в 1907 году в Нестановичах. Рано остался сиротой. Его отец, мой дед Нохем-Мотл, служил приказчиком на пристани на реке Припять. До 13 лет Мендель жил в Озаричах (ныне Калинковичский район), а затем несколько лет – в Минском детдоме. В 17 лет поступил в профтехучилище металлистов, одновременно учился на рабфаке.
Первое стихотворение Мендель опубликовал в газете “Юнгер арбайтер” (“Молодой рабочий”). Через два года поступил в Минский университет на еврейское отделение филологического факультета. Первая книга стихов Менделя “Мои и ваши песни” вышла в 1930 году: в год окончания университета. С той поры печатался в газетах, журналах, занимался переводами. Почти ежегодно выходили сборники его стихов. В 1934 году он вместе с группой ведущих литераторов Беларуси стал членом Союза советских писателей. Было ему 27 лет. Я видел членский билет дяди Менделя, подписанный Максимом Горьким. У каждого поэта свой язык. Истоки творчества Менделя Лифшица – народная песенность.
Юный Мендл, подобно птахе,
Пел, не ведая забот:
“Вышей пчел мне на рубахе,
У меня на сердце мед”.
Трудную жизнь прожил поэт. В конце июня 1941 года он с женой и двумя детьми пешком ушел из Минска. Дошли до местечка Березино, где жили родители жены. Мендель с ее братом (потом он погиб на фронте) пошел пешком дальше, а родные должны были догнать их на телеге. К сожалению, им это не удалось. Все погибли.
Мендель из-за тяжелой болезни на фронт не попал. После войны он жил в Москве. В 1947 году вышел на идиш сборник его стихов “Ибер тойзнтер верстн” (“За тысячи верст”). В годы государственного антисемитизма его не публиковали. Только с 1967 года стали регулярно выходить сборники его стихов. На идиш: “Ба зих ин дер hейм” (“У себя дома”), “А зун ун а речн” (“Солнце и дождь”), на русском: “Из родника”, “На дне неба”, “Песня о Барсах”, “Я слушаю лес” и другие.
Несмотря на все жизненные испытания, Мендель оставался оптимистом. Это подчеркивали его друзья и знакомые: Гирш Релес, Янка Брыль, Юдифь Арончик.
Умер Мендель в 1983 году.
Высокую оценку его творчеству дал известный русский поэт Лев Озеров, написавший предисловие к нескольким сборникам стихов. В письме поэту есть строки: “Надеюсь, что Вы напишете еще много строк, в которых выразится Ваша поющая душа, воплотится Ваша доброта к миру и людям…”.
В журнале “Дружба народов” (№4, 1983 г.) Илья Абель в статье “Поэзия осенних прогулок” говорит о книге М. Лифшица “Солнце и дождь” (Издательство “Советский писатель”, 1981 г.): “Она радует целостностью и соразмерностью частей. По существу новый сборник известного поэта – оптимистическая поэма о жизни, где каждое стихотворение, каждая глава – результат осенних размышлений о добре и зле, о боли военных лет и ушедшей молодости, о любви и поэзии. Поэтическое повествование Менделя Лифшица отличается отточеностью, пластичностью и драматизмом…”.


Песня
Меня ожидали спокойно и просто                      
И были вперед благодарны судьбе,
Когда я пришел к своим братьям и сестрам
И криком своим заявил о себе.
Отец мой был счастлив, и слабая мама
Смеялась у жизни почти на краю,
А я, надрываясь, проплакал упрямо
Капризную первую песню мою.
Наверное, я не в рубашке родился
И, помнится, с детства иду тяжело.
Любил до конца. Высочайше трудился.
И падал, увы, через раз на крыло.
И в поисках правды стоптал эти ноги.
О, жизнь, не твои ли подъемы круты?
А сколько случалось, когда у дороги
Встречала порожними ведрами ты?
Мне горько до слез, если малым не сладко,
А старым не спится – и бодрствовал я.
И сердце свое отдавал без остатка –
И это походная песня моя.                             
Вранья ненавидел лукавые сети,
Сердца, что скользили, как жабы в горсти.
Отец мой во мне это с детства заметил
И с грустной улыбкой оставил расти.
Когда завещал мне и вечер лиловый,
И солнце, и ливни, и липкую грязь.
И чтобы последним, как заповедь, словом
Последняя песня моя пролилась.

Из сборника “Из родника”
Есть надписи, которым я не верю,
Пускай они застыли, как завет:
“Входя, повсюду закрывайте двери,
Повсюду, уходя, гасите свет”.
А я иной завет оставлю в мире,
Как ни были бы надписи строги:
“Когда ты входишь, дверь открой пошире,
Уходишь – пламя за собой зажги”.
(перевод автора)


Еще одна грань творчества Менделя Лифшица – эпиграммы. Они нигде не публиковались. Многие мне рассказал Гирш Релес.
Во второй половине 30-х годов от советских поэтов требовали, чтобы они писали в духе Демьяна Бедного. Известный литературный критик Яков Бронштейн, расстрелянный в 1937 году, сказал как-то: “Мендл, ми дарф дох одемьянивен”. (“Мендл, ты должен одемьяниться”). На это Лифшиц ответил: “Их вил нит зайн Демьян, их вил зайн Мендл (Я не хочу быть Демьяном, я хочу быть Мендл).
***
В 1938 году арестовали и объявили “врагом народа” редактора еврейской газеты “Октобер” Илью Ошеровича, которого в том же году расстреляли.
Редактором газеты назначили партийного работника по фамилии Эренгрос (в переводе с идиш – знатная трава). Он плохо знал идиш, всю работу выполнял заместитель, но новый руководитель любил выступать. Говорил он примерно так:
– Аф дер сегодняшнер заседание велн мир разбираем дем вопрос вегн нашер дисциплин. Вер желает высказывенцах?
Мендель сочинил эпиграмму:
“Афн кейвер фун дер идишер литератур из ойсгевоксн а Эренгроз”. (На кладбище (могиле) еврейской литературы выросла знатная трава).
В 1962 году в издательстве “Молодая Гвардия” вышла автобиографическая поэма Лифшица “Песня о Барсах” (перевод Юрия Шавырина).
Несколько отрывков из поэмы:

Ветвисто древо рода моего.
Могучи были все: и млад, и стар.
Один за всех и все за одного.
Жить в дружестве
Семьи – бесценный дар.
Они от века “Барсами” звались.
Дядья и тетки, братья и сыны.
Глаза сияли. Волосы – вились.
Красивы были люди и сильны.
Был среди них столяр и плотогон,
Купец, извозчик, плотник и портной.
В местечке жили века испокон.
Как все – народ спокойный и простой.
И если Барсов волновал не очень
Порядок, заведенный на земле,
Зато родства они держались прочно.
Всегда в семейном старились тепле.
Как глыбы старики – не сдвинешь с места.
Родятся дети, не один, не два.
Там подрастают девушки – невесты,
Они нежней, чем майская трава.
Меняются с годами поколенья,
И с каждым годом вширь семья растет,
Со всех сторон приходят поздравленья:
Пусть счастье принесет вам Новый год!
А Барсам на чужой земле слышны
Напевы их любимой стороны.
Поэт рассказывает далее о нелегкой судьбе своих предков, потомки которых рассеялись по многим странам.
Первая семья Менделя Лифшица погибла в начале войны. В 1946 году он женился в Москве на Циле Ляткер, муж которой погиб на фронте. Их общий сын Володя родился в 1947 году. Закончил Московский энергетический институт. Работал инженером, увлекся пушкинской темой, возил экскурсии по пушкинским местам. Незадолго до развала СССР эмигрировал в США, живет в городе Плимут.

Публикуется в русскоязычной прессе. Выпустил книгу “Приметы и религия в жизни А. С. Пушкина”. Публикуется под псевдонимом Владмели (Владимир Менделевич Лифшиц).
Письма Давида и Михаила
На другой семейной фотографии, сделанной в тех же Озаричах, но спустя четверть века после первого снимка – в 1939 году, семья Лиокумович. Рахиль – моя мама, дочь бабушки Малки, ее муж, мой отец, Лейба, между ними я (Лиокумович Семен) в возрасте 7 лет. Братья Давид, Михаил и сестра Лиза. Все мы родились в Озаричах. Сестра окончила Минский пединститут, преподавала русский язык и литературу, умерла в США в 1980 году. Давид (1921 – 1942 гг.) после окончания Минского еврейского педтехникума год преподавал немецкий язык в Дзержинске Минской области. В 1940 году был призван на действительную военную службу. Больше мы его не видели, так как с первых дней войны он был в действующей армии. Остались только его солдатские треугольники.
Давид прислал нам 14 писем. Жили мы тогда в Кзыл-Ординской области. Служил он на Карельском фронте. Вот фрагменты нескольких писем.
26 февраля 1942 года.
Здравствуйте, дорогой отец, дорогая мама, любимые братья и сестра! Я жив-здоров, что в данный момент самое главное. Никакие трудности, невзгоды, опасности войны на меня не повлияли. Я нынче занимаюсь в школе младших командиров, скоро ее окончу. О дальнейшей моей службе трудно предугадать.
Ваш сын, брат Давид.
18 марта 1942 года.
 Здравствуйте, дорогие родители, братья, Лиза! Я окончил школу младших командиров, сдал все испытания на отлично. Отныне я уже командир. Я силен физически и крепок духом.
23 марта 1942 года.
Здравствуйте, мои дорогие! Пишу Вам с передовой линии, на которой я уже 4 дня со дня окончания школы младших командиров (в качестве пом.ком.взвода). Сначала, знаете, трудненько привыкнуть к командирскому голосу, но привыкну, и все будет в порядке. Я жив, здоров. Ваш Давид.

Последнее письмо брата написано карандашом на бланке боевого листка.
11 апреля 1942 года.
Карельский фронт.
Дорогие мои! Новости старые (в военном смысле). Моя новость – вступил в кандидаты партии. О чести коммуниста вы сами знаете. Веду себя, как подобает патриоту Родины. Надеюсь, скоро услышим о больших победах нашей армии. Вот где радость!
Ваш Давид.
Получили мы это письмо 26 мая, а через несколько дней пришел солдатский треугольник, написанный незнакомым почерком.
…Пламенный привет родителям Давида от лейтенанта ЛатышеваС.Н. Сообщаю Вам, что Ваш сын Давид погиб смертью храбрых при выполнении боевого задания. Тов. Давид, бывший мой боец, честно и добросовестно относился к воинской службе. Мы его направили в школу младших командиров. Как отличник окончил он эти курсы, ему присвоили звание старшего сержанта и назначили пом.ком.взвода.
 Мне лично очень жаль Давида. Но ничего не сделаешь: он погиб за Родину в борьбе с немецко-финскими захватчиками.
Я прошу Вас особенно не расстраиваться, ибо я вполне уверен, что Ваш сын и брат Миша, идущий на смену брата Давида, будет мстить проклятым извергам…
Из Центрального архива Министерства Обороны СССР нам сообщили, что Давид погиб 14 апреля 1942 года и похоронен в 40 км северо-восточнее Онежского озера.
Давид прожил немногим больше 20 лет.
В 1943 году ушел на фронт мой брат Михаил. К сожалению, от него осталось только два письма. Последнее мы получили из Белоруссии, а адрес стоял: Действующая Красная Армия, Полевая почта 02299 “Х”.
16 июня 1944 года.
Здравствуйте, дорогие родители, Лиза и Семка! …Сегодня у нас банный день. Баня бывает у нас часто. Близко речка, мыло есть. Насчет пищи тоже хорошо. Письма получаю от Вас часто. Каждый день читаем газеты. Вы можете удивиться: нахожусь на фронте и так провожу время. Но теперь время другое – немцы не чувствуют себя хозяевами, как в начале войны, а наоборот, сами дрожат при появлении наших орлят…
Погиб Миша через две недели после этого письма. Из Центрального архива Министерства Обороны СССР нам сообщили, что сержант 438-го стрелкового полка Лиокумович Михаил Львович, 1924 года рождения, уроженец м.Озаричи Полесской области погиб 30 июня 1944 года. Похоронен: д. Шатково Бобруйского района Могилевской области.
Я с женой и сыном несколько раз был на месте гибели брата. Там, на берегу реки Березина, стоит стела, где указано, что здесь покоятся воины, погибшие при форсировании реки 30 июня 1944 года.
Я часто перечитываю письма братьев, знакомы они моим сыновьям и внукам.
О моем отце писал Маяковский
Отец Лейба (1890 – 1964 гг.) с мамой Рахилью и четырьмя детьми поехал в 1925 году в Крым, где создавались еврейские сельскохозяйственные поселения. Жили возле Джанкоя. О труде этих людей В. В. Маяковский писал в стихотворении “Еврей” (1926 г.):
…ни моря нет,
ни куста,
ни селеньица,
худшее из худших мест на Руси –
место,
куда пришли поселенцы…
Кто смерит
каторгу их труда?!.

Землю освоили, пришел достаток, а затем коллективизация и страшный голод. В 1932 году семья вернулась в местечко Озаричи.
После войны отец работал мастером на грибоконсервном заводе в Калинковичах. Мама была домохозяйкой.
Семен ЛИОКУМОВИЧ

 Я в 1955 году закончил Ленинградский горный институт. Двадцать семь лет работал на угольных шахтах Мосбасса (в Тульской области). Был горным мастером, начальником участка.
Окончил с отличием заочное отделение истфака Московского педагогического института, преподавал историю. Более тридцати лет был внештатным корреспондентом журнала “Советский шахтер”. С 1990 года живу в Минске. Публикуюсь в журнале “Мишпоха”, газете “Авив”. Выступаю с лекциями о евреях – деятелях культуры.
Жена Алла тридцать лет преподавала физику в средних школах.
У нас двое детей и трое внуков.

© Мишпоха-А. 2005 г. Историко-публицистический журнал.  № 16

 

Макс Гинденбург. Двося


 «Октябрь» 2004, №11

Моя дружба с Двосей завязалась, можно сказать, при криминальных обстоятельствах. Было это очень давно, еще в начале 20-х годов прошлого столетия, когда я жил в еврейском местечке Озаричи, в Белоруссии, у своей бабушки, вдовы местечкового раввина. После смерти деда бабушка обзавелась лавчонкой, торговала мелкой домашней утварью. И однажды среди прочих товаров ей доставили из Бобруйска ящик необыкновенных спичек: чиркнешь такую – и она вспыхивает со страшным треском, будто выстрелило ружье. Ну, сами понимаете, как это разбередило мое мальчишеское воображение. Тем более что стрельба сопутствовала мне едва ли не с пеленок. Ведь на моей памяти были уже и первая мировая война, разбросавшая евреев-беженцев по всей России, и гражданская война в донских степях, куда ненароком занесло нашу семью, и, наконец, бандитские стычки в белорусских лесах уже в то время, когда мы с мамой вернулись к бабушке, в Озаричи, спасаясь от голода в России. Короче говоря, воинственный дух еще не выветрился из моей души, желание завладеть “стреляющими” спичками было неодолимо, и я поддался греховному искушению – выкрал из бабушкиного сундука заветный коробок. А как только стал его обладателем, сразу же побежал на улицу и покричал через забор соседской девочке Двосе, чтобы скорее пришла, есть дело.

Не знаю почему, но меня всегда радовали встречи с Двосей – круглолицей улыбчивой девочкой с мелкими веснушками на носу и постоянным выражением любопытства в карих живых глазках. В общем, я покричал через забор, Двося не заставила себя ждать, и мы тотчас же укрылись тайком в кладовке и начали жечь эти чудо-спички одну за другой.

Выстрелы получались громкие, как у охотников в лесу. А нам хотелось еще громче, и мы стали прибавлять, чиркали уже сразу двумя спичками, потом тремя, и кончилось это бедой. От искры на Двосе вдруг загорелся передничек. Она испуганно закричала и, беспомощно размахивая руками, завертелась, будто огненный волчок. Я быстро сорвал с нее пылающую одежку и затоптал пламя. Когда на наши крики прибежали мама и бабушка, в кладовке уже не было огня, стоял только густой синий дым. И обошлось все почти благополучно, если не считать ярко-красного кровавого ожога на Двосином подбородке, ее опаленных бровей и нескольких волдырей на моих пальцах.

– Хорошенькое дело! – сказала бабушка, обмазывая наши ожоги гусиным жиром. – Еще не хватает, чтобы в Озаричах пошли разговоры о пожаре в моем доме.

Не скрою, что при этих словах я посмотрел на бабушку не самым добрым взглядом. Опять эта вечная песня: “Что скажут люди?.. Что могут о нас подумать?..” Но на этот раз бабушкины страхи оказались не напрасными. Едва только отвели Двосю домой, как наша прихожая оказалась полна людей. Почему-то всем сразу и именно в этот час понадобилось что-то купить в бабушкиной лавке. Пришла, конечно, и мадам Фусман, самая толстая и самая словоохотливая женщина во всем местечке, жившая напротив нас через улицу. Еще не отдышавшись, она с порога заговорила резким высоким голосом, чтобы все услышали и поняли причину ее визита:

– Подумать только, ни одной спички в доме не осталось, ну прямо-таки ни одной, совсем ни одной спички! – Последние слова мадам Фусман повторила несколько раз, продолжая при этом всей своей массой и тяжелыми круглыми локтями пробиваться к бабушкиному прилавку.

– Как это, ни одной спички? – встрепенулась бабушка. – Вы же два дня назад взяли целую упаковку, десять коробок!

– Ну и что? – флегматично возразила мадам Фусман. – Если в вашем доме спички хорошо горят, то чем наш дом хуже? У нас, слава Богу, не один ребенок, а четверо.

– Так это же замечательно! – обрадовалась бабушка. – Значит, вы имеете шанс сгореть раньше нас!

Все в прихожей рассмеялись, а мадам Фусман, поджав губы, замолчала. Но ненадолго.

– Бедная Двося, бедная девочка, – плаксиво запричитала толстуха. – Это же надо – погубить огнем такое красивое личико! Ведь шрамы от ожогов остаются на всю жизнь. А мужчинам нужны только красавицы, не иначе. Кто же на бедняжках женится? – И, помолчав, веско добавила, бросив уничтожающий взгляд в мою сторону: – Если произойдет чудо, и ты вырастешь порядочным человеком, то жениться на Двосе должен только ты, и никто другой.

При этих словах мама крепко схватила меня за рукав и утащила на кухню. А там, ни слова не говоря, влепила такую пощечину, что даже сама испугалась.

– О, Господи! – запричитала она. – Покарай лучше меня, чем этого балбеса, ему все равно ничто не пойдет впрок. Умоляю, Господи, вразуми его, а я искуплю его вину, клянусь!

Что мне оставалось делать в столь драматичных обстоятельствах? Я стоял смиренно, тайком поглаживая пылающую от оплеухи щеку, и с тревогой думал о Двосе: что с ней теперь будет, правда ли, что у нее на всю жизнь останутся следы от ожогов? Мамины заклинания меня ничуть не трогали. Но в какой-то момент, заметив, как она картинно возносит руки к воображаемым небесам, я хихикнул. И в тот же миг получил еще одну затрещину. Тут уж мама дала себе волю, не забыв, правда, при этом поплотнее прикрыть кухонную дверь. Она разразилась таким каскадом ругательств, каких я еще ни разу от нее не слышал.

Вообще-то, надо сказать, неистребимая местечковая манера выражать гнев посредством брани и проклятий не была чужда моей маме. Этим оружием она владела сполна. Но одно дело – проклинать постороннего, а другое – собственного сына. Суеверный страх за любимое чадо (а вдруг сбудется?) придавал ее ругательствам поразительную изощренность. Даже в минуты самой дикой ярости она не забывала обезвреживать свои проклятья, добавляя к каждому из них элемент отрицания, частицу “не”. И получалось очень забавно.

– Чтоб ты НЕ погиб от собственной глупости! – выкрикивала мама в гневе. – Чтоб ты НЕ околел от болячек!.. Чтоб твоя могила НЕ заросла бурьяном!.. Чтоб ты НЕ мучился в аду!..

Вот таким образом мама утоляла жажду мести, а я оставался цел и невредим. Точно так же произошло и на этот раз.

На следующий день Двосю отвезли на подводе в ближайший город Мозыр. Там она пробыла, наверное, не больше месяца, но мне это время показалось вечностью. А когда она вернулась… Эх, жалко, вы этого не видели! Вдруг в дверях задребезжал колокольчик. Бегу, открываю и вижу Двосю. Наступила уже зима, на Двосе была шубка с заячьим воротничком. А из-под него почти до самого подбородка виднелась марлевая повязка. Но личико у моей подружки было чистое, румяное от морозца и очень веселое. Рядом, держа Двосю за руку, стояла ее мама и тоже улыбалась.

– Здравствуй! – сказала она чуть насмешливо. – Мы приехали, принимай свою невесту.

Уже одного этого мне было достаточно, чтобы счастливо обалдеть. А тут еще Двося, продолжая радостно улыбаться, вдруг обняла меня и чмокнула в щеку. От этого я совсем потерял дар речи. К счастью, вовремя подоспели из кухни мама и бабушка.

– Ой, кого мы видим! – заговорили они наперебой. – Заходите, заходите, что же вы стоите на пороге?!

Гости вошли, и тут же в прихожей я получил второй поцелуй, на этот раз от Двосиной мамы.

Когда заходит речь о сходстве людей в семье, то обычно имеется в виду, какие черты унаследовали дети от родителей. Мне же показалось, наоборот, что тетя Ида очень похожа на Двосю. У нее были такое же приветливое лицо, такая же простодушная доверчивая улыбка и такой же вопрошающий взгляд с искорками любопытства в карих глазах. И, главное, Двосина мама была единственным человеком в местечке, кто после злосчастного пожара не сказал мне ни единого бранного слова. Даже в ту страшную минуту, когда она увидела обожженное лицо своей дочки.

Говорят, беда сближает людей. Так получилось и у меня с Двосей. После пожара мы стали просто неразлучны. И в школу начали ходить вместе. А по дороге к нам присоединялся мой наипервейший друг Нохим Гольдин.

– Ур-р-ра! Три мушкетера идут! – театрально воскликнул однажды наш школьный острослов Левка Лурье, приметив нас втроем у крыльца.

– Девочка не может быть мушкетером, – назидательно возразил Нохим. – Начитался книжек, а не впрок.

– Пожалуй, ты прав, – неожиданно легко согласился Левка. – Но раз ты все знаешь, то скажи: могут ли быть у девочки сразу два кавалера?

– Они не кавалеры, а друзья! – отпарировала вместо Нохима Двося. – И не приставай к нам, я с тобой все равно дружить не стану. Можешь не таращить на меня свои рыбьи глаза!

Никогда еще я не видел Двосю такой рассерженной. При ее словах Левка густо покраснел, и мне даже стало его жалко. А Нохим, тоже заметно смущенный, явно обрадовался, когда кто-то его окликнул. Однако позже, на первой же перемене, он почему-то сам вернулся к этой сцене, но уже с другого конца.

– А как ты думаешь, – спросил он, пытливо заглянув мне в глаза, – что сильнее – любовь к девочке или мужская дружба?

– Наверное, сильнее то, что сильнее, – ответил я дипломатично, еще не понимая, куда он клонит.

– Вот я и спрашиваю: что сильнее? – настаивал Нохим.

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что с Двосей должен остаться кто-то один из нас. Не станем же мы ссориться из-за девчонки.

– Ссориться, конечно, не надо, – сказал я раздумчиво, поняв, наконец, что беспокоит Нохима. – Но кто же, по-твоему, должен с нею остаться?

Нохим засопел, набычился.

– Не остаться, а уступить, – пояснил он. – Я знаю, ты раньше начал с нею дружить. Но еще неизвестно, кто больше ее любит. И потом, ты же все равно скоро уедешь с мамой обратно в свой Ростов, к отцу и сестрам, говорят, что голод в России уже кончился.

– Причем тут это? – возразил я, озадаченный не столько признанием Нохима, сколько ходом его мыслей. – Если ты тоже любишь Двосю, давай спросим у нее, кого она выберет?

– Только не это, – запротестовал Нохим, – она ничего не должна знать.

После этого разговора Нохим перестал встречать нас по дороге в школу. И, как только Левка заметил меня и Двосю вдвоем, без Нохима, он не преминул съехидничать:

– А где же второй мушкетер? Погиб на дуэли?

Но этот вопрос как бы растаял в воздухе. И Левка не стал к нам больше цепляться.

Сейчас, вспоминая эти давние Левкины выходки, я не могу уверенно сказать, что подогревало его интерес ко мне и Двосе – ревность ли, зависть или просто недоумение, дескать, что это они всегда и всюду ходят вместе? При каждой встрече хватаются за руки, обнимаются и, оглядываясь по сторонам, целуются. И бабушкину кладовку облюбовали для этой цели. Нередко Двося сама меня туда зазывала. И после каждого такого уединения я все отчетливей угадывал, что к моему мальчишескому дружескому чувству примешивается еще какое-то, незнакомое и тревожное. Часто Двося виделась мне во сне. И каждый раз почему-то в голубой блузочке с большим вырезом, за которым угадывалась легкая припухлость зарождающейся груди. И мне очень хотелось прикоснуться к ней, бережно погладить.

Вот так и шли день за днем. Казалось, ничто никогда нас не разлучит. А разлука уже была на пороге. Пророчества Нохима насчет того, что я скоро уеду в “свой Ростов”, неожиданно быстро сбылись. Едва начались летние каникулы, как пришло письмо из Ростова. Отец и сестры звали нас домой. Отец при этом живописно обрисовал все виды снеди, появившейся на базарных прилавках, и привел даже цены.

– Пора возвращаться, сыночек, – сказала, наконец, мама, перечитав письмо несколько раз подряд. И почему-то заплакала.

И я тоже разревелся. Но у меня была своя причина – я не хотел расставаться с Двосей.

В день нашего отъезда, когда к бабушкиному дому подкатила телега и мы начали укладывать в нее свои пожитки, проводить нас пришло едва ли не полместечка. Явились и все мальчишки из моего класса. Мы по-мужски коротко обнялись и похлопали друг друга по плечам. А Двосе я чинно протянул руку, стараясь при этом незаметно для других покрепче стиснуть ее пальцы. Но Двося глядела куда-то мимо меня, и, хотя был жаркий летний день, рука у нее оказалась холодной и пальцы дрожали. Когда кучер прикрикнул: “По коням!”, я даже обрадовался и поспешил забраться на телегу. Но, как только наша колымага отъехала от бабушкиного дома и повернула на тракт, мне стало невмоготу. Понимая, что так поступать нельзя, я все-таки соскочил с телеги, бросился бегом к Двосе и при всем честном народе крепко поцеловал ее.

– Нет, вы только посмотрите, что делает этот байстрюк! – послышался из толпы визгливый женский голос. – Ну совсем стыд потерял, форменный гой!

Но меня эти слова не тронули. Я уже не принадлежал Озаричам…

Происходило все это, как я уже говорил, в самом начале 20-х годов минувшего столетия, когда только-только отгремела гражданская война. А по прошествии нескольких десятилетий, когда была уже далеко позади и Великая Отечественная война, когда мое поколение не только повзрослело, но и начало стариться, произошла у меня в Москве неожиданная встреча. На Выставке достижений народного хозяйства журналистские интересы свели меня с одним из администраторов павильона Белоруссии. И не только по фамилии Лурье, но и по запомнившейся мне с детства кривой улыбочке и насмешливому прищуру глаз, я сразу угадал в этом человеке нашего школьного острослова Левку. Ну, понятно, мы очень обрадовались, узнав друг друга, и пошли пить пиво.

От Левки я узнал о судьбе Нохима Гольдина. Он был майором танковых войск, погиб при штурме Берлина за два дня до окончания войны. А вот Левка, хотя и в пехоте воевал, оказался удачливее – со своим разведвзводом прошел военными дорогами до самых Карпат и ни разу не был ранен.

Вспомнил Левка и свои предвоенные годы. Был он совхозным агрономом, увлекался селекцией картофеля, но начальство не поддержало.

– Почему-то сорт “Лорх” может существовать, – усмехнулся Левка, – а сорт “Лурье” – ни в коем случае. Так по крайней мере дал понять директор совхоза, сославшись на мнение обкома.

А после войны тот же обком определил демобилизованного офицера Лурье на административную работу в Управление сельского хозяйства.

– Вот этим и занимаюсь, – посетовал Левка, – перекладываю с места на место бумажки на столе и пишу никому не нужные докладные записки. А здесь, на выставке, демонстрирую новые сорта картофеля, только не свои.

– Ну, а в личном плане как? – спросил я.

– И в личном похвастать нечем. Маруся не дождалась меня с войны, нашла себе другого мужа. Но не беда! Ведь я еще не совсем старый. И есть на примете отличная бабенка. Правда, с дочкой, но зато еврейка. Это, пожалуй, надежней.

Левка начал рассказывать, как хороша собой его избранница и какая у нее золотая душа, но вдруг осекся.

– Да ты же ее знаешь! – почти выкрикнул он. – Это же дочка жестянщика Двося Симановская, твоя соседка и подружка в Озаричах! Помнишь?

Я кивнул.

– Передать ей от тебя привет?

– Обязательно.

А через год я получил письмо из Минска, написанное почти детскими округлыми буквами. Вернее, даже не письмо, а записку. Вот ее полный текст:

“Ваш адрес я нашла в одной из Левиных записных книжек. Он часто вспоминал вас, не раз собирался написать вам, но не успел, нелепо погиб на своем опытном поле, наступив на старую немецкую мину. Лева рассказывал мне о вашей неожиданной встрече в Москве и очень хотел вам показать свою “плантацию”, где он выращивал собственный картофельный гибрид “Белполь” (Белоруссия-Польша). Эта делянка была, пожалуй, единственным местом, где он по-настоящему жил. И там он нашел свою смерть. Будем помнить о нем. Двося Лурье”.

Об авторе: 

Последний из могикан советской радиожурналистики.

Макс Ефремович Гинденбург родился 12 мая 1912 года в Бобруйске в семье конторского служащего. После окончания школы работал фрезеровщиком на заводе. Молодым рабочим 3ИЛа стал печататься в заводской многотиражке. Потом работал корреспондентом “Комсомольской правды” в Ростове-на-Дону.

В 1943 году был призван в армию и направлен на краткосрочную учебу в Высший педагогический институт Красной Армии, по окончании которого в 1944 году ушёл на фронт. Воевал парторгом стрелкового батальона. Был ранен. После госпиталя снова ушёл на фронт – секретарём, редактором дивизионной газеты. Войну закончил в Восточной Пруссии.

После фронта Макс Ефремович вернулся в “Комсомольскую правду”. Однако вскоре затем в 1945 году пришёл на радио в редакцию “Последних известий”. Там в дальнейшем прошла вся его творческая жизнь редактором, корреспондентом, комментатором.

Выезжая в командировки, он исколесил весь Советский Союз, слал и привозил корреспонденции из самих отдалённых уголков страны: из Алтайского края, из республик Средней Азии, разъездным корреспондентом работал на Целине, на Запсибе, на строительстве Ферганского и Вахшского каналов.

В 1981 году Макс Ефремович ушёл на заслуженный отдых. Однако еще около десяти лет продолжал работать в редакции “Маяка” вне штата. Последнее его выступление в эфире Всесоюзного радио прозвучало в 1990 году.

Находясь на пенсии, ветеран до сих пор продолжает писать, выступает в печати. Его рассказы из фронтовой жизни периодически публикуются в журналах, газетах, в сборниках журналистов-фронтовиков.

За участие в Великой Отечественной войне Макс Гинденбург награжден орденом Красной звезды, двумя орденами Отечественной войны, медалями.

  

М.Гинденбург на чествовании ветеранов войны в редакции «Маяка», 8 мая 2005 года

01

Ал. Городницкий. Фильм “В поисках идиша”

И академик, и герой, и мореплаватель, и поэт

Увидим ли мы телесериал об Александре Городницком?

Как стало недавно известно, московский телеканал “Культура“, сначала заказавший продюсеру А И. Борисоглебскому большой телесериал о жизни и творчестве Александра Городницкого, после просмотра материала первых четырёх (из 12) серий, отказался от своего заказа. И прекратил финансирование работ над этим сериалом. Продюсеру было объяснено, что в снятом материале немало упоминаний о еврейских корнях академика и поэта и т.п. Т.е. канал “Культура“ повёл себя наподобие ведомства Геббельса – Розенберга в довоенной Германии.
Главный редактор канала некто Приходько заявила, что … “никому не интересна эта еврейская история еврейского мальчика Городницкого“. И работа над интереснейшим сериалом пока остановлена.
Между тем, жизнь и работа Александра Моисеевича Городницкого, видного российского геофизика, академика и – в то же время – незаурядного поэта и барда, описанная им в его книге “И жить ещё надежде“ (по ней и снимался этот телесериал), достойна того, чтобы её запечатлеть на плёнке и сделать достоянием сотен тысяч зрителей. Она, эта жизнь, представляет собой большой вклад в российскую и мировую науку и культуру (на этот раз без кавычек).  В богатую событиями жизнь Городницкого уместились многолетняя работа в геологических и геофизических экспедициях по российскому Северу и сибирским рекам, плавания по океанам и морям с заходом в порты едва ли не всех континентов, опускание в батискафе на огромную глубину в Атлантике с научной и романтической целью (романтической потому, что Городницкий пытался разглядеть на вершине одной из гор подводного хребта руины города погибшей Атлантиды), преподавание в МГУ и членство в Академии наук. А кроме всего перечисленного, Александр Городницкий – поэт и бард, автор большого числа стихотворений и песен, участник программ “Песни нашего века“. Теперь он ещё и президент клуба cамодеятельной песни.

Вышедшая в России книга воспоминаний Городницкого “И жить ещё надежде“, названа по одной из строчек его широко известной песни об атлантах, которые небо держат на каменных руках. Кроме его программного стихотворения “Атланты“, широко известны навеянные походами в качестве геолога песни о тайге “Перекаты“ и “От злой тоски не матерись“, а также написанные в ходе морских экспедиций – уже в качестве геофизика –  “Над Канадой небо синее“ и знаменитая шуточная песня “Жена французского посла“.  Сочинённая на борту исследовательского судна, эта песня стала широко известной ещё до возвращения автора в Ленинград (радисты передали её на другие суда) и имела немало последствий для автора – как печальных, так и весёлых. Обо всём этом и многом другом поведал Александр Городницкий в недавно переданной телебеседе (канал RTVI). Вот весёлая песня, навеянная трехдневным пребыванием в Сенегале:

А мне не Тани снятся и не Гали-
Одни поля, родные небеса…
А в Сенегале, братцы, в Сенегале
Я такие видел чудеса:

Ох, не слабы, братцы, ох, не слабы

Плеск волны, мерцание весла,
Крокодилы, пальмы, баобабы
И жена французского посла.
По-французски я не понимаю
И она по-русски – ни фига.
Как высока грудь её нагая!
Как нага высокая нога!

Не нужны теперь другие бабы.

Всю мне душу Африка свела:

Крокодилы, пальмы, баобабы

И жена французского посла.
Дорогие братцы и сестрицы,

Что такое сделалось со мной?
Всё мне сон один и тот же снится

Широкоэкранный и цветной.
И в жару, и в стужу, и в ненастье

Всё сжигает он меня дотла:
Там постель, распахнутая настежь,
И жена французского посла.

Хотя видел-то Городницкий эту жену посла лишь через бинокль на каком-то сенегальском празднике, но по возвращении он подвёргся яростной проработке. Идиоты-чиновники допытывались подробностей и на всякий случай закрыли автору визу, надолго сделав его “невыездным“ и т.д.  Песня стала популярной и даже была переведена на несколько языков. Комичным во всей этой трагической истории стало то, что через какое-то время посол Сенегала вручил Городницкому премию “за освещение Сенегала в русской поэзии“  (видимо, это было первое упоминание его страны в творчестве российского поэта) и пригласил автора посетить Сенегал!

Ведущий телепередачи задал Городницкому вопрос о его отношении к своим этническим истокам, учитывая обострение национальных противоречий в России, а также и то, что многие авторы – интернационалисты в определённом возрасте начинают проявлять повышенное внимание к своим национальным корням. В ответ поэт прочитал одно и спел два других стихотворения. Я позволю себе их процитировать.

ДАВИД
Первый бард на планете – пастух иудейский Давид,
Что плясал от восторга во время общения с Богом,
Отчего и сегодня еврей в лапсердаке убогом
При молитве качаться всё взад и вперёд норовит.
И тебе, говорят, с сыновьями не слишком везло.
Ты чужую жену полюбил, несмотря на запреты.
Научи различать, где добро обитает, где зло,
То, что тысячи лет различать не умеют поэты…
Научи меня счастью коротких любовных минут,
Тёмной ярости боя и светлому пенью кифары,
Научи меня стойкости, если друзья предадут,
Потому что, как ты, скоро немощным стану и старым.
Давний предок таинственный, царь моей древней страны,
О тебе, постарев, вспоминаю всё чаще сегодня.
Научи меня петь, не жалея себя и струны,
А порвётся струна – так на это уж воля Господня.
Пусть тучнеют стада меж библейских зелёных полей,
Где звенят твои песни, земным не подвластные срокам ,
И склонились посланцы у пыльной гробницы твоей
Трёх враждебных религий, тебя объявивших пророком.

РАХИЛЬ
Подпирая щеку рукой,
От житейских устав невзгод,
Я на снимок смотрю с тоской,
А на снимке двадцатый год.
Над местечком клубится пыль,
Облетает вишнёвый цвет.
Мою маму зовут Рахиль,
Моей маме двенадцать лет.
Под зелёным ковром травы
Нынче мама моя лежит:
Ей защитой не стал, увы,
Ненадёжный Давидов щит.
Никого из моих родных
Ненароком не назову:
Кто стареет в краях иных,
Кто убитый лежит во рву.

 

Совершая урочный бег,

Солнце плавится за горой.
Двадцать первый тревожный век

Начинает свой год второй.

 

Выгорает степной ковыль.

Старый город во мглу одет.

Мою внучку зовут Рахиль,

Моей внучке двенадцать лет.

 

Пусть поёт ей весенний хор,

Пусть минует её слеза,

И глядят на меня в упор

Юной мамы моей глаза.

 

Отпусти нам, Господь,грехи

И детей упаси от бед.

Мою внучку зовут Рахиль,

Моей внучке двенадцать лет.

 

В заключение встречи Городницкий, отвечая на вопрос об его отношении к российским зоологическим антисемитам – макашовцам и думцам, последователям пресловутого Пуришкевича, читает стихотворение. Он предваряет чтение словами о том, что оно вызвало гнев как юдофобов, так и соплеменников Городницкого, раскритиковавших поэта в журнале “Русский еврей”. Вот это стихотворение:

Неторопливо истина простая
В реке времён нащупывает брод:
Родство по крови образует стаю,
Родство по слову – создаёт народ.
Не оттого ли, смертных поражая
Непостижимой мудростью своей,
Бог Моисею передал скрижали,
Людей отъединяя от зверей.
А стае не нужны законы Бога:
Она живёт Завету вопреки.
Там ценятся в сознании убогом
Лишь цепкий нюх да острые клыки.
Своим происхождением – не скрою –
Горжусь и я, родителей любя.
Но если Слово разойдётся с Кровью,
Я СЛОВО выбираю для себя.
И не отыщешь выхода иного,
Какие возраженья ни готовь:
Родство по слову порождает СЛОВО,
Родство по крови – порождает кровь!

Прочитаешь эти слова – и становится понятным, почему стая, в том числе и деятели из телеканала “Культура“, ощерилась на Александра Городницкого.  А поэт – академик заявил, что его с Россией роднит СЛОВО, и он остаётся на Родине. Мы уважаем его выбор, хотя знаем немало русскоязычных поэтов. живущих за пределами России.  От песен для таёжного костра и матросского кубрика до песен, отражающих гражданскую позицию и национальное самосознание – такова эволюция творчества учёного и поэта Александра Городницкого. Он по-прежнему в числе атлантов, которые держат небо над истерзанной землёй…

Юрий Серпер, Беркли, Калифорния, США    10.11.08

Помещено 6.05.10

«Жизнь как случай»

Наталья КАСПЕРОВИЧ

Мореплаватель и ученый, автор известных всей стране песен и стихов, человек, влюбляющийся и продолжающий искать свою истину, — таким Александр Городницкий предстал в беседе накануне своего 75-летия

Весь материал здесь: http://www.ogoniok.com/5039/27/
17—23 марта 2008 года

А здесь ссылка на сайт  http://gorodnit.progressor.ru/index.par где можно найти и другие материалы, стихи и песни Ал. Городницкого

«В ПОИСКАХ ИДИША»

Документальный фильм

Авторы: Александр Городницкий, Наталья Касперович, Юрий Хащеватский, Семен Фридлянд.

Оператор: Семен Фридлянд

Композитор: Геннадий Цыпин

Производство Россия-Белоруссия, 2008г.
Картину создавала дружная команда профессионалов из разных стран. Помимо петербуржца Александра Городницкого, соавторами фильма были Юрий Хащеватский (Белоруссия), Семен Фридлянд (Германия), Наталья Касперович (Франция, работает на немецком тв).

Фильм посвящен трагической судьбе языка европейских евреев идиш, который был практически уничтожен в результате Холокоста. Известный поэт и ученый Александр Городницкий накануне своего 75-летия отправляется в Белоруссию, в город Могилев, где когда-то родились и жили его родители, и где осенью 1941 года фашисты уничтожили всех его близких, и в другие города Белоруссии, пытаясь отыскать своих родных и остатки идишской культуры. Продолжая поиски, он летит в Израиль, где живут его сын и внучки. Судьбы разных людей проходят перед зрителями. Показана драматическая ситуация увядания великой идишской культуры, давшей миру Шолом Алейхема и Шмуэля Галкина, Соломона Михоэлса, Марка Шагала и Хаима Сутина.

В фильме использованы уникальные кадры кинохроники. Звучат в авторском исполнении стихи и песни Александра Городницкого, специально написанные для этого фильма, в том числе отрывки из новой поэмы «В поисках идиша».
http://rutube.ru/tracks/3365012.html
“В ПОИСКАХ ИДИША” 2008 часть 1
http://rutube.ru/tracks/3343368.html?answer=1&page=indexr&v=fe0a6c82335de71ba78ade3a61dc7b73
“В ПОИСКАХ ИДИША” 2008 часть 2

http://alexandergorodnitsky.com/content/view/52/40/
Атланты держат небо. Видео-проект

Помещено 21.12.10

Наум Рошаль. О Дне Победы

Дорогой Арон, здравствуй!

Приближается самый дорогой для нас праздник 65 лет ПОБЕДЫ в Великой Отечественной войне.

Мы рады поздравить Вас, наших Калинковичан с праздником весны и  ДНЕМ ПОБЕДЫ, желаем всем здоровья и всяческих успехов в жизни.

23 апреля нас, ветеранов войны, пригласили в Русское Посольство.

В большом зале в торжественной обстановке нам вручили юбилейную медаль 65 лет ПОБЕДЫ. Затем в банкетном зале состоялся приём.

Ветеранов войны тепло поздравил с днём Победы Посол России Сергей Кисляк.

Арон, я открыл сайт Калинковичи и посмотрел фотографии.

Хотел бы узнать где живёт Ким Моисеевич Феферман, так как он есть на фотографиях?

Вообще, Вы сделали большую и хорошую работу. Сайт стал богаче и размещено много интересного материала о Калинковичах и о его людях. Конечно, я сайт материально поддержу.

У нас всё нормально. Дети и внуки работают.

Они передают Вам привет и наилучшие пожелания.

 

Мила и Наум Рошаль      Мериленд, США         1 мая 2010 года.

От имени всех выходцев из Калинкович поздравляю замечательную семью Наума и Милы Рошаль, их детей и внуков с приближающимся замечательным праздником Великой Победы!

Я также хочу поздравить всех земляков, оставшихся жить на прежней Родине или ныне разбросанных по всему миру, с наступающим праздником – 65-летием  Победы и пожелать мирного неба, доброго здоровья, счастья, удачи во всем, и благополучия!

1 мая 2010

Арон, дорогой, здравствуй!

 Неумолимо бежит время, а Отечественная война не может стереться из людской памяти. Как и в прошлые годы мы с Милой, наши сыновья и их семьи поздравляем Тебя, наших Калинковичан с 66-ой годовщиной Победы.

Желаем Вам благополучия, здоровья и большого человеческого счастья.


24 апреля 1945 года является знаменательной датой. В этот день произошла встреча Советской и Американской армий на реке Эльба
.

25 апреля по установившейся традиции Посольство России пригласило нас, ветеранов ВОВ, на Арлингтонское военное кладбище, чтобы почтить память американских солдат и офицеров, погибших на фронтах Второй мировой войны и возложить венки к памятному знаку.

Все посольства бывших республик СССР приняли участие в этом мероприятии. После  возложения венков в Посольстве России состоялся приём в честь 66 годовщины праздника Победы. С днём Победы нас поздравил Посол России Сергей Иванович Кисляк. Затем состоялся небольшой концерт артистов Московского большого театра.

Дорогой Арон, большое спасибо за поздравление с праздником Песах.

С уважением, Мила, Наум, наши дети и внуки.

Вашингтон                                             1 мая 2011 года
Roshal_1_2011

Арлингтонское военное кладбище.  Группа ветеранов Отечественной войны, а за ней видна часть захоронений В первом ряду слева сидит Мила Рошаль

Rosh_2_2011

Венок от республики Беларусь

Ros_3_2011
Группа ветеранов ВОВ. В центре – Мила Рошаль

Ro_4_2011
Участок армейских захоронений Второй мировой войны

R_5_2011
Вашингтон. В большом зале Посольства России. Мила и Наум Рошаль

Прошел еще один год и я вновь хочу выразить искреннюю признательность и поздравления Миле и Науму Рошаль, другим оставшимся участникам той уже далекой Победы, их детям и внукам, а также всем гостям сайта!
Доброго здоровья на долгие годы, мира, счастья, благополучия, удачи!

Опубликовано 1 мая 2011

Хочу напомнить о ряде др. материалов, размещенных на сайте:
Наум Рошаль (Мериленд, США)
Ефим Фарберов (Калифорния)
Борис Комиссарчик (Гомель). Воспоминания
Циля Андрашникова (Нацрат – Элит, Израиль)

Обновлено 2 апреля 2016