Monthly Archives: March 2010

Национальность и Иерусалим


    СУТЬ КОНФЛИКТА. КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ФАКТОВ
    

    Дорогие друзья, давайте пошлём это короткое, но ясное мирное послание как
    можно большему числу людей (на чтение требуется две минуты):

    Натан Лопес Кардозо

    
    Израиль стал народом в 1312 году до н.э. – за две тысячи лет до
    возникновения Ислама.

    Арабские беженцы начали идентифицировать себя как палестинский народ в 1967
    году, через двадцать лет после создания современного Государства Израиль.

    Евреи со времен еврейского завоевания 1272 года до н.э. жили на этой земле
    тысячу лет, а постоянно присутствовали на ней 3300 лет.

    Единственный период доминирования арабов в Израиле продолжался 22 года –
    завоевания 635 г. н.э.

    – Более 3300 лет Иерусалим считался еврейской столицей.

    – Он никогда не был столицей арабов или мусульман.

    – Даже когда иорданцы оккупировали Иерусалим, они не собирались делать его

    своей столицей, и арабские лидеры никогда не приезжали его посетить.

    – Иерусалим более семисот раз упоминается в Танахе, еврейском Святом
    Писании.

    – Иерусалим ни разу не был упомянут в Коране.

    – Царь Давид основал Иерусалим.

    – Мухаммед никогда сюда не приезжал.

    – Евреи молятся лицом к Иерусалиму.

    – Мусульмане молятся, отворачиваясь от этого города, лицом к Мекке.

    Арабские и еврейские беженцы

    В 1948 году арабов побудили покинуть Израиль арабские лидеры, которые
    собирались стереть евреев с лица этой земли.

    68% арабов покинуло ее, ни разу не увидев израильских солдат.

    Евреев вынудили покинуть Израиль арабские страны: арабская жестокость,
    преследования и погромы.

    Число арабских беженцев, которые покинули Израиль в 1948 году, оценивают в
    630 тысяч.

    Примерно столько же еврейских беженцев из арабских стран.

    Арабские беженцы были интернированы и не приняты в арабские страны, несмотря
    на огромные просторы арабских территорий.

    – Из 100 миллионов беженцев Второй Мировой войны это единственная
    группа беженцев в мире, которая не была абсорбирована или интегрирована в
    странах, где проживали граждане их национальности. Еврейские беженцы были
    полностью абсорбированы в Израиле, стране, площадь которой не больше
    Нью-Джерси.

    – Арабов представляют восемь наций, среди которых нет палестинской.

    – Но существует только одна еврейская нация.

    – Арабские нации начали пять войн и все проиграли.

    – Израиль каждый раз защищался и побеждал.

    – Палестинская Хартия все еще призывает к уничтожению Государства
    Израиль.

    – Израиль отдал палестинцам большую часть Западного Берега, создал
    Палестинскую автономию и снабдил ее оружием.

    – Под иорданским правлением еврейские святые места были осквернены, и
    евреям не позволяли там молиться.

    Под израильским правлением все мусульманские и христианские святые
    места сохранялись и были открыты для людей всех вероисповеданий.

    Арабо-израильский конфликт

    Постановления Организации Объединенных Наций об Израиле и арабах:

    – Из 175 резолюций Совета Безопасности, принятых до 1990 года

    97 направлены против Израиля.

    – Из 690 резолюций Генеральной Ассамблеи до 1990 года

    429 были против Израиля.

    – В ООН не реагировали, когда иорданцы разрушили 58 синагог в
    Иерусалиме.

    – В ООН не реагировали, когда иорданцы систематически оскверняли

    Еврейское кладбище на Масличной Горе.

    – В ООН не реагировали, когда иорданцы проводили политику, подобную

    апартеиду, не позволяя евреям посещать Храмовую гору и Западную
    стену.

    Мы живем в опасные времена.

    Спросим себя, какова наша роль в этом мире?

    Что мы скажем внукам о наших действиях в поворотный момент еврейской
    истории, когда еще можно что-то изменить?

    Начните сейчас!

    Пошлите эти факты двадцати людям и попросите каждого послать двадцати
    другим.

    Евреям и неевреям – не имеет значения.

    Истина и стремление к миру – универсальные ценности.

     Раввин Н.Л. Кардозо – известный религиозный философ, автор многих книг. Живет в Иерусалиме.

Шели Шрайман: Правила игры с огнем

На хвосте у русской мафии

M_Mizrahi
Моше Мизрахи.  Фото: Борис Криштул

В свое время генерала Мизрахи, возглавлявшего в полиции отдел по расследованию международных преступлений (ЯХБАЛ), окрестили “врагом “русской” алии” – за преследование известного бизнесмена Григория Лернера и других репатриантов, прибывших в страну с солидным капиталом.

Когда в середине 1990-х в защиту арестанта Лернера устраивались массовые демонстрации и подписывались многочисленные петиции, никто и представить себе не мог, что спустя несколько лет мы увидим в Израиле совсем другую демонстрацию – уже против Лернера. По иронии судьбы, пенсионеры, в том числе и ранее его защищавшие, устроят напротив здания ЯХБАЛ демонстрацию с требованием к полиции, чтобы та заставила Лернера, пустившегося в бега и отловленного за границей, вернуть их скудные сбережения, которые они в свое время ему доверили.

Расследуя дела, связанные с «русской мафией», генерал Моше Мизрахи предполагал, что сунул руки в огонь, но не мог представить себе масштаба всех последствий.

Представлю своего собеседника, которого я интервъюировала на протяжении трех часов. Моше Мизрахи – представитель пятого поколения своей семьи в Израиле. Он утверждает, что в числе его дальних предков были и выходцы из Украины. Моше родился и вырос в Тверии, в многодетной и малоимущей семье. Мать воспитывала восьмерых детей, отец работал в муниципалитете – садовником. Семья занимала одну комнату в доме, расположенном в районе бедноты. Когда отец умер, Моше было всего семь лет, а его старшему брату – 21. Моше единственному – в отличие от братьев, вынужденных помогать матери, – посчастливилось получить высшее образование – закончить юридический факультет тель-авивского университета. Но до этого была еще армейская служба в спецназе, где он потерял глаз. Полицейская карьера не входила в планы Моше: семья пожертвовала для него всем и он должен был оправдать надежды матери и братьев – стать преуспевающим адвокатом. Так что когда полиция объявила набор среди выпускников университетов, Мизрахи-младший собирался провести там не более двух лет – ради нормальной, а не стажерской зарплаты – и впоследствии заняться адвокатской практикой. Но следовательская работа неожиданно увлекла, и в итоге Моше задержался в полиции на долгие 30 лет, выйдя в отставку три года назад. В том же 2006-м у него родилась вторая дочь, и он решил себя посвятить ей. В свободное время отставной генерал берет уроки живописи и по работе в полиции, по его признанию, не скучает.

***

– В свое время вас называли “врагом” “русской” алии. Вас это задевало?

– Конечно, задевало. Я и по сей день жалею о том, что мне не удалось тогда объясниться с русскоязычной общиной – быть по-настоящему понятым. Меня самого всегда возмущали и продолжают возмущать попытки навесить оскорбительные ярлыки на выходцев из бывшего Союза. Я считаю “русскую» алию благом для Израиля: ее представителей отличает высокий уровень культуры, образованности, интеллигентности. Замечательные специалисты, прибывшие в страну из бывшего Союза, оказали огромное влияние на продвижение Израиля во многих областях. Но вместе с тем хочу отметить, что в начале 1990-х из бывших союзных республик сюда проникли и, мягко выражаясь, нежелательные элементы: главари организованной преступности, имена которых к тому времени уже были известны нашим коллегам из западных стран. Израильская полиция обратила на них внимание только в середине 1990-х.

– Почему так поздно?

– Хороший вопрос… На него не так просто ответить, но попробую. Только до этого стоит прояснить некоторые вещи. Например, почему они ехали сюда? При том, что далеко не все были евреями… Их привлекала легкость получения израильского заграничного паспорта, открывающего безвизовый проезд во многие страны. Поскольку Израиль был заинтересован в приеме как можно большего количества репатриантов из бывшего Союза, отсев их велся недостаточно тщательно. Многие получали гражданство благодаря фиктивным бракам с евреями и поддельным документам, состряпанным подальше от столицы, на периферии, что создавало сложности для проверки их подлинности. Во-вторых, в Израиле еще не были достаточно отработаны многие законодательные механизмы. Например, страна не выдавала евреев, замешанных в преступлениях, совершенных за границей; не имела опыта расследования дел, связанные с отмыванием денег. Так что Израиль начала 1990-х служил для главарей организованной преступности идеальным убежищем и «прачечной» для отмывания гигантского капитала сомнительного происхождения.

Хочу подчеркнуть: при том, что эти люди привезли в страну миллиарды долларов, и валютный запас Израиля в первой половине 1990-х стал просто беспрецедентным, будет ошибкой считать подобное явление экономическим чудом. Израиль использовался главарями преступных группировок в качестве транзита, они не собирались инвестировать в нашу экономику свои деньги. Не будем забывать о том, что израильский «даркон» давал им возможность свободного передвижения в другие страны и вызывал в мире западного бизнеса больше доверия, чем советский паспорт. Повторяю: Израиль был для главарей преступных группировок идеальным убежищем и хорошей «прачечной» для отмывания «грязных» денег.

При этом схема работала та же, что и в бывшем Союзе. На вершине пирамиды заключались финансовые сделки, предпринимались попытки пролезть в верхние эшелоны власти, в то время, как в ее основании находились «солдаты», обслуживающие преступную группировку и убирающие возникающие помехи и конкурентов. Тут важно еще отметить, что заказные убийства совершались, как правило, за пределами Израиля, хотя команды поступали отсюда. Причина проста: главари организованной преступности не хотели лишаться такого удобного убежища, как Израиль. Ничто не мешало им тогда устраивать свои «сходки» в роскошных номерах эйлатских гостиниц и гостиниц Мертвого моря, никто не висел у них на хвосте. Впоследствии мы отслеживали этот процесс.

До середины 1990-х годов обосновавшиеся в Израиле главари организованной преступности, экспортированной из стран СНГ, не попадали в поле зрения полиции. Никто не проверял их прошлое. А они, не желая повредить своим настоящим интересам, всячески утверждали себя, пытаясь предстать перед обществом в лучшем свете, занимаясь пожертвованиями, поддерживая культурные проекты и организуя всевозможные фонды – с тем, чтобы в случае чего их никто не мог тронуть.

Что же касается полиции, то она в ту пору занималась другими вещами, расследуя участившиеся случаи незаконного получения «фиктивными» репатриантами из стран СНГ корзины абсорбции и ввоза в страну «живого товара» из бывших советских республик. Против главарей организованной преступности мы начали действовать с конца 1996 года.

– Что послужило толчком?

– Во-первых, полиция обнаружила хорошо отлаженную систему незаконного получения израильских паспортов, в которой был задействован крупный чиновник МВД из холонского отделения, благодаря чему в страну прибыли лидеры известных преступных группировок – «солнцевской», «измайловской» и других. Это громкое дело получило название «русский роман». Я не принимал в нем участия, поскольку тогда еще занимался другими проблемами. Было еще несколько моментов, которые вынудили полицию обратить внимание на происходящее. В Израиле произошло беспрецедентное по жестокости убийство членов одной семьи – бабушки и внука, где жертвам отрезали головы – с тем, чтобы предъявить их «заказчику». Полиция в те дни проверяла все почтовые отправления за границу, но обнаружить головы убитых так и не удалось. Примерно в то же время глава ФБР публично заявил об опасности русской мафии и необходимости выработать в США стратегию борьбы с этим явлением. Тогда же обнаружилась еще одна неожиданность: многие из тех, кто значился в списке Интерпола в качестве главарей русской мафии, являлись обладателями израильских паспортов, при том, что большую часть времени не находились в нашей стране.

– Выходит, они попали в страну с легкой руки одного «купленного» чиновника?

– С его помощью им удалось создать удобную платформу. Но на самом деле все сложнее: прошлое этих людей недостаточно проверяли в стране исхода. Я уже упомянул о том, что Израиль был очень заинтересован в приезде большого количества репатриантов из бывшего Союза, чем, очевидно, и объясняется либеральность проверок. По-моему мнению, сотрудники “Натива” не чинили препятствий тем, кто обладал в странах СНГ высоким статусом и солидным капиталом. Мы в свое время достаточно глубоко проверяли деятельность «Натива», после чего сняли подозрения. Но, как мне кажется, впоследствии его сотрудники стали проводить проверки более тщательно. Что же касается результатов по делу о «русском романе»: израильтянам, замешанным в этой истории, были предъявлены обвинительные заключения, началось массовая отмена незаконно полученных «дарконов». Список был огромным. В некоторых случаях дело дошло до БАГАЦа.

– Насколько я помню, именно тогда у многих появилось ощущение, что полиция слишком усердствует, перегибает палку…

– Со всей ответственностью хочу сказать, что обвинения в адрес полиции были несправедливыми. Не мы добавляли горючее в этот костер, а политики, представлявшие русскоязычную общину, и некоторые представители русскоязычных СМИ. У нас не было намерения бросить тень на всю алию. Мы никогда не говорили: «все эти русские…» и тому подобное. Полиция заводила дела против конкретных людей, возглавлявших преступные группировки, или строивших бизнес с их подачи.

Например, Лернер был финансистом преступной группировки, он пытался получить лицензию на открытие в Израиле банка. Ему давали деньги, обеспечивали «крышу», чтобы он строил здесь финансовую пирамиду с вполне определенными целями. С его помощью из России за границу переводились большие суммы по фиктивным сделкам в некие фирмы, которые не занимались реальной деятельностью. Когда мы арестовывали Лернера, у него уже были солидные офисы, как у очень крупного бизнесмена. Но на самом деле все это было только вывеской.

Арест Лернера разрушил планы очень многих. Не случайно на его защиту поднялись такие большие силы. Израильтян пытались убедить в том, что полиция устроила охоту на ведьм, преследует честного бизнесмена, в то время, как следствие располагало неопровержимыми доказательствами его преступной деятельности. Нас упрекали в том, что Лернера охраняют как особоопасного преступника, в то время, как он не представляет никакой опасности. Но мы защищались таким образом не от него. Мы защищали его от возможного покушения, которого на него готовилось: в результате ареста многие заинтересованные лица потеряли крупные суммы денег, и не готовы были с этим мириться. Это было очень сложное дело со многими привходящими обстоятельствами, когда мы теряли по дороге важных свидетелей, когда в нем возникали все новые и новые фигуранты… Я уже не говорю о том, что вокруг него нагнеталась нездоровая обстановка, нам все время пытались мешать, создавали определенное общественное мнение. Это очень угнетало… Позднее, когда Лернер вышел из тюрьмы и бежал за границу с крупной суммой денег, обманув пенсионеров, все, наконец, узнали то, что для полиции с самого начала не было секретом. Почему же на сей раз молчали те, кто его когда-то защищал, почему не кричали: «Мы ошиблись! Он никакой не бизнесмен!»?

Если полиция в чем-то и виновата, то только в том, что обратила внимание на явление, о котором идет речь, гораздо позже, чем правоохранительные органы других стран. Повторяю: к тому времени на Западе уже вовсю преследовали главарей русской мафии. Потому что считали происходящее очень опасным. Эти люди вывезли из бывшего Союза огромные капиталы и с легкостью могли купить не только бизнесы, но и заняться подкупом людей, занимающих ключевые посты во властных структурах. Привычная для них схема, отработанная на постсоветском пространстве.

Что же касается Израиля, то, например, решение высшего суда справедливости о депортации Малевского, чье имя связывалось с «измайловской» группировской, было принято лишь к концу 1990-х. Кстати, спустя несколько лет после этого он погиб за границей при невыясненных до конца обстоятельствах. А массовая отмена израильского гражданства у лиц, причастных к группировкам, происходила в середине 1990-х. То есть они прожили в Израиле около четырех-пяти лет. И в том числе те, кто был замешан в убийствах, совершенных за пределами Израиля. Когда правоохранительные органы других стран обращались к израильской полиции за помощью, сообщая, что подозреваемый в совершении убийства – обладатель израильского паспорта и находится на нашей территории, чаще всего дело заканчивалось ничем. Названного человека вызывали на допрос, он отрицал свою вину, после чего его отпускали, а коллегам сообщали результат дознания. Таким образом, люди, замешанные в убийстве, продолжали находиться на свободе. Мне трудно было с этим смириться. Три подобных дела я взял под свой личный контроль: их довели до конца, преступников осудили, они и по сей день отбывают здесь срок.

– Работа в ЯХБАЛ закончилась для вас не самым лучшим образом. Вас, возглавлявшего самые серьезные расследования в Израиле и за его пределами, вдруг обвинили в превышении полномочий, в прослушивании личных разговоров известных политиков. Против генерала Мизрахи было начато расследование. В результате вам пришлось оставить должность руководителя отдела по борьбе с международными преступлениями. Вся эта история подробно освещалась ивритоязычными СМИ. Что же касается русскоязычной общины, многие тогда не скрывали торжества по поводу того, что, наконец-то, обидчик «русской» алии получил по заслугам! Но при всем при этом, из полиции вас не уволили, погон не лишили, просто перевели на другую должность, с которой вы и вышли на пенсию три года назад. Что же тогда произошло на самом деле? Мне бы хотелось услышать вашу версию всех этих событий и тех, которые им предшествовали.

– Тогда наберитесь терпения: это долгая и сложная история…
Правила игры с огнем

Часть вторая: “Я не Дон-Кихот”

Отставной генерал Моше Мизрахи выбрал тяжелый путь, возглавив в свое время отдел по расследованию международных преступлений. Многие считают, что лично он заплатил высокую цену за борьбу с русской мафией, в то время как сам Мизрахи уверен – победа на его стороне…

– В середине 1990-х израильская полиция еще не имела опыта расследований преступлений русской мафии, – продолжает генерал в отставке Моше Мизрахи. – И когда стало очевидно, что и наша страна, в числе других, столкнулась с этим явлением, было решено реконструировать ранее созданный отдел ЯХАД (“ехида арцит ле хакирот пшаим» – отдел по расследованию организованной преступности), превратив его в ЯХБАЛ («ехида арцит ле хакирот пшаим бейтнлеумим» – отдел по расследованию международных преступлений). В конце 1996-го года руководство полиции поручило эту работу мне. Новая структура отдела отличалась от прежней тем, что включала мощную разведывательную часть, определяющую стратегию борьбы с организованной преступностью, импортированной в Израиль из стран бывшего Союза.

– То есть вы получили в тот момент полную поддержку…

– Да. Но сам я тогда еще не до конца понимал, о чем идет речь. Прежний отдел состоял из следователей, а тут появились еще и сыщики. И мы должны были расследовать не только последствия преступной деятельности, но и работать на опережение событий, чтобы ее предотвращать. Иными словами: не ждать заявлений от пострадавших, а своевременно выявлять преступные группировки и их главарей.

– Почему эту работу доверили именно вам?

– Я работал в полиции с 1976-го года, и в том числе – занимался следовательской работой, готовил обвинительные заключения для судов, была начальником полицейского участка, заместителем начальника окружного отделения полиции… Кроме того, имел юридическое образование… Не могу сказать, что поначалу меня новое назначение обрадовало. Будучи заместителем начальника округа Аялон, я видел себя в будущем, скорее, руководителем округа, нежели руководителем специализированного следственного отдела. Но потом меня эта работа увлекла. Мне действительно удалось создать особый отдел, который был способен распутывать самые сложные преступления, связанные с теневой экономикой, связями в высших структурах власти и прочее. В составе ЯХБАЛ числилось всего 120 человек, и механизм подобной преступности, импортированной из стран СНГ, нам еще не был знаком. Так что тренажер получился неплохой: мы пробрели уникальный опыт расследования международных преступлений.

– С какими сложностями вы столкнулись, создавая новую структуру?

– Пришлось уволить часть людей, которые не вписывались в новую версию отдела и набрать на их место новых. Нам нужны были для работы выходцы из стран СНГ, который владели русским, хорошо знали тамошнюю ментальность, сленг, коды общения… Мы проводили следствия, затрагивающие интересы разных людей, и в том числе, имеющих обширные связи. И тут многое определялось тем, насколько глубоко подозреваемые внедрились в израильское общество. Они ведь привезли с собой очень много денег, тратили на пожервования огромные суммы, обзаводились нужными людьми…

Специфика состояла еще и в том, что мы ориентировались на следствие против людей, которые, обладая израильским гражданством и находясь в Израиле, планировали преступления, совершаемые за его пределами. Например, если между ними возникал конфликт, они ждали, когда противник выедет за границу, и ликвидировали его там. Мы отслеживали подобные случаи – список был очень длинным. Кстати, история ликвидации Япончика, а позднее – Калмановича напомнила мне историю с Лернером. Многие тогда упрекали нас в чрезмерной охране Лернера, говорили, что мы устраиваем из этого представление. Но на самом деле никакого представления не было: мы получили серьезные свидетельства о том, что Лернера собираются ликвидировать – он много знал, его арест нарушил планы многих людей. То есть его могли убрать в любой момент и в любом месте – даже в тюрьме. У нас уже был печальный опыт, когда мы теряли свидетелей, неожиданно исчезающих по дороге.

Одним словом, отдел наш был маленький, а ответственность огромная. К довершение ко всему – непрекращающееся давление извне, попытки настроить против нас общественное мнение. Мы постоянно находились между двумя огнями. И вот какой казус: в то время, как СМИ бывшего Союза писали о том, что израильская полиция проводит уникальные расследования, которые в условиях их стран невозможны из-за коррумпированности правоохранительных органов, и ставили ее в пример, – израильские СМИ с подачи политиков и заинтересованных лиц обвиняли ЯХБАЛ в превышении полномочий.

– А что происходило внутри полиции в свете описываемых вами событий? Ощущали ли вы в тот период внутреннюю поддержку – со стороны руководства и своих коллег?

– Когда ты наступаешь на мозоль многим людям, то должен быть готов заплаьтить за это свою цену. В итоге вышло так, что я ощущал поддержку только со стороны своих близких – моей семьи. Что же касается коллег, то многие от меня тогда отдалились, чтобы остаться внутри ведомства, а не снаружи. В связи с нагнетанием давления на полицию в прессе я был неудобен и нашему руководству. Но это все побочные эффекты. Я видел, откуда на самом деле по мне стреляют. То были выстрелы «сверху», со стороны одних и тех же людей. Что же касается простых граждан, то они в организованной травле не участвовали. Но главное: я ощущал негласную поддержку тех, кто, может, и не обладал большим политическим влиянием, но чье мнение для меня многое значило: общественные деятели, юристы, профессора, к которым, возможно, СМИ и обращались с просьбой прокомментировать происходящее, но я не видел ни одной публикации против меня за их подписью, не слышал их голосов в слаженном хоре моих преследователей. Если бы это произошло, я бы, наверное, сломался и сам ушел в отставку.

– Но в итоге все же победили те, кто, по вашему выражению, вел по вас прицельную стрельбу и способствовал тому, что вы были отстранены от руководства ЯХБАЛ.

– Я не считаю, что им удалось меня победить. Напротив, все попытки, предпринимавшиеся с 2002-го года, провалились. Я пребывал в своей должности четыре (!) года вместо трех положенных – дольше, чем кто-либо другой. А после этого – еще полтора года на другой руководящей должности в полиции. Мои враги добивались, чтобы меня вышвырнули из полиции с «уголовным делом», но я прослужил там до пенсии и остался в генеральском звании. Теперь многие из тех, против кого я в свое начинал расследование, платят свою цену: одни уже отбывают срок, другие еще под следствием. И СМИ посвящают теперь свои сенсационные заголовки им, а не мне.

– Как вы оцениваете то, что с вами произошло, сейчас?

– Так же, как и тогда. Это не было моей личной проблемой -«личной борьбой Мизрахи» против мафии. Любой, кто был бы тогда на моем месте, вынужден был бы ее вести, разве что немного по-другому. Я шел напролом, никому не делал скидок. Отчасти это способствовало проигрышу, потому что финал истории очень повлиял на моих коллег. Увидев, какую цену я заплатил за ту дорогу, которую выбрал, они теперь сто раз подумают: стоит ли совать руки в огонь, переть напролом, когда существует масса обходных путей, менее результативных, но и менее опасных в личном плане.

– Вы об этом сожалеете?

– Ни в коем случае! Сейчас, когда я снял форму и слышу, что говорят о происходящем простые люди на улице, я особенно остро понимаю: в нашем обществе существуют очень опасные тенденции, с которыми нельзя мириться.

– А если бы вы сегодня снова оказались в той точке, с которой началась вся эта история, какую дорогу вы бы для себя выбрали? Что бы изменили?

– В главном я оставил бы все так, как есть: беспристрастное расследование без каких-либо скидок на положение и обширные связи подозреваемых в обществе. А вот в мелочах я бы, без сомнения, исправил многое. Когда против меня началось служебное расследование, я все время повторял: «Я, и только я, отвечаю за проколы в работе каждого своего сотрудника, которые просмотрел, или на которые не обратил достаточного внимания». Кстати, многие тогда утверждали, что я карьерист и преследую одну цель: подняться за счет расследований против мафии. Надо быть полным идиотом, чтобы такое говорить. Я с самого начала знал, какую цену могу заплатить за то, что сунул руки в огонь.

– Кстати, а вас пытались купить?

– На допросе один подозреваемый рассказал, что обговаривалась такая идея: подбросить на моем пути к дому мешок с миллионом долларов и либо купить меня таким образом (кто устоит против миллиона долларов?), либо состряпать за счет этого компромат.

– Почему же они этого не сделали?

– Очевидно, понимали, что им придется за этот трюк дорого заплатить. «Этот Михрахи» был для них как кость в горле. Получить власть над человеком можно не только за деньги. Это может быть и предложение о продвижении по службе, и создание невыносимой обстановки на рабочем месте, угрозы, шантаж и многое другое. Поймите, работа нашего отдела затронула интересы очень многих людей, против нас стояли слишком большие силы. И за это была своя плата, которую не все были готовы платить. Когда мы вели дело против Нимроди, подозреваемый знал о каждом нашем шаге, при том, что на первом этапе следствие велось неофициально.

– Чем вы объясните, что впоследствии случилось так, что сотрудники ЯХБАЛ Саги Мигдаль и Эдуард Гутман стали работать на тех, против кого вели следствие? Их что, недостаточно проверяли в свое время?

– И Саги и Эдуард были хорошими, толковыми сотрудниками. Их знания стоили многого. Я не знаю всех подробностей этого дела. Кроме того, не я их набирал в отдел, они работали и до меня – еще в ЯХАД, а потом уже при мне в ЯХБАЛ. Но, кстати, подобное случилось в ЯХБАЛ не только с «русскими» следователями. В тот период, когда мы вели следствие против Нимроди, другие офицеры – уроженцы страны сливали подозреваемому информацию о наших планах. Повторяю: был в курсе каждого нашего шага.

– Чем это объяснить?

– Есть такая пословица: «Где тонко, там и рвется». Очевидно, эти люди оказались слабее. Можно предположить, что с подобными предложениями обращались не только к ним, но и к другим, но те, другие, устояли перед соблазном.

– Можно ли предотвратить подобное явление? Предусмотрены ли на сей случай статьи закона?

– Насколько мне известно, еще до моего прихода в ЯХБАЛ в полиции взвешивали такую возможность: проводить в целях безопасности периодические проверки офицеров, имеющих доступ к конфиденциальной информации или занимающих руководящие должности в отделах следствия – подобно тому, как это делается в ШАБАК. Но ничего не было сделано. Возглавив ЯХБАЛ и опасаясь утечки информации, я тоже говорил о необходимости подобной меры хотя бы в нашем отделе. Ведь против нас стояли очень богатые и влиятельные противники. Ведь когда ты берешь кого-то в такой отдел, как ЯХБАЛ, даже после тщательной проверки, его необходимо через какое-то время проверять: а вдруг у него за годы работы образовались какие-то связи с преступными элементами, или он стал жертвой шантажа. Кстати, тогдашний руководитель следственного управления Сандо Мазор придерживался того же мнения. Но система на это не пошла: это требовало дополнительного бюджета. Были и другие сложности. В конце концов мы заплатили за это свою цену.

– Что вы скажете по поводу тех, кто после ухода из полиции стал работать на олигархов, против которых в свое время вели следствие?

– С этим невозможно бороться. Разве можно извлечь у бывших сотрудников из мозга информацию, которую они накопили за годы работы в полиции? Нынешний министр внутренней безопасности заявил о намерении внести соответствующие поправки в существующий закон, чтобы искоренить явление, при котором бывшие полицейские начинают после выхода в отставку работать на преступные группы. Но это звучит как декларация. Очень трудно доказать, когда именно в таком случае преступается черта закона. Прокуратура может преследовать бывшего полицейского только в том случае, когда доказано, что он вооружил преступников служебной информацией, к которой имел доступ во время работы в полиции.

– Были ли «перебежчики» на ту сторону баррикад среди тех, кого вы лично набирали в свое время в ЯХБАЛ?

– Нет. Среди них не таких было. Но для меня всегда самым тяжелым было доказывать собственную правоту своим коллегам. Когда ты идешь напролом и никому не делаешь скидок, ты становишься неудобен всем, и в том числе, собственному начальству.

– Вам угрожали в связи с расследованиями, которые вы возглавляли?

– Неоднократно. Был даже период, когда сотрудники безопасности проверяли мой дом и прилегающую к нему территорию, а для меня изготовили специальный дистанционный пульт, чтобы я мог заводить машину на расстоянии. Когда соседи видели, что я включаю пульт, они в страхе разбегались. Было и такое…

– У вас не было ощущения, что, прослушивая разговоры подозреваемых и их близких, вы и в самом деле перешли некую черту?

– Ни на минуту! Конечно, не все беседы, которые мы прослушивали, были релевантными для сбора улик, но когда ты подходишь к концу следствия, ты понимаешь, что среди полученного материала есть очень важная часть, которая является неопровержимым доказательством преступного сговора, но как можно это знать заранее? О подобной проблеме знает каждый прокурор. На самом деле “история с прослушкой” получает резонанс лишь в тех случаях, когда речь заходит об известном деятеле. Кого бы волновала запись разговора обычного, ничем не выдающегося гражданина?

– А что вы можете сказать об утечке информации, о том, как “история с прослушкой” полицией личных разговоров, попала в СМИ благодаря сотруднику вашего отдела Стасу Яжемскому, который впоследствии эмигрировал в Канаду?

– Снимаю шляпу. Это был очень красивый трюк, настоящая военная операция. Этот парень стал копировать все разговоры в свой личный компьютер с первой минуты, как мы начали прослушивать деятелей, представляющих интересы русской общины. Он занимался этим в течение долгих месяцев. Потом Яжемский оказался в Канаде и неплохо там устроился. Но скажите мне, если кто-то решил отстаивать принципы демократии, почему он публикует в печати в качестве «компромата» на полицию не полную распечатку, где содержатся и нечто, изобличающее участников подслушанной беседы, а вырванные из контекста куски, уверяющие всех, что Моше Мизрахи превышает полномочия, подслушивая частные разговоры? Мне кажется, тут сработал очень четкий механизм: люди знали, какую часть материала нужно отсеять, а какую нужно слить в прессу, чтобы представить действия руководителя ЯХБАЛ чисто политической акцией, направленной против представителей власти и “русской” общины.

Когда в печати разразился скандал, правительство принялось обсуждать вопрос: что делать с Мизрахи? И это вместо того, чтобы расследовать, каким образом материалы следствия просочились в газеты. Вы знаете, кто настаивал на том, чтобы против меня было начато служебное расследование? Я сам!

– Почему?

– Не хотел ждать, пока мои противники подстроят мне какую-нибудь хитроумную ловушку – подставят, чтобы опорочить мое имя. Помните, что в свое время произошло в России с генпрокурором Скуратовым, когда он наступил на интересы больших людей? Ему устроили западню, обесчестившую его имя.

Я обратился к государственному прокурору Эдне Арбель и сказал: «Хочу облегчить вам задачу. Откройте против меня расследование, чтобы сбросить у нас со спины всех, кто мешает ЯХБАЛу проводить свои расследования». В течение год МАХАШ (отдел внутренних расследований полиции – Ш.Ш.) проверял меня, и при этом я оставался руководителем ЯХБАЛа и мы продолжали свою работу. В итоге основания для заведения уголовного дела не нашли и написали в отчете, что имело место превышение полномочий и нарушение принципов демократии. Так что история закончилась административным взысканием, я продолжал работать и, повторяю, оказался единственным, кто пробыл в этой должности вопреки каденции, не три, а четыре года. Потом я возглавлял отдел по работе с общественностью и добровольной народной дружины. Кстати, прекрасная должность, до выхода в отставку я много успел сделать.

Оглядываясь назад, я думаю, что, наверное, мог бы выбрать более легкий путь, менее эффективный, но безопасный для себя самого. Никто ведь не хочет быть жертвой. И одно дело, когда обстоятельства таковы, что ты ничего не можешь сделать. Но тут другое – я ведь сам все это выбрал!

Я до сих пор живу с мыслью, что все делал правильно, ведь я работал не для себя, для других….Мне придавала сил уверенность в том, что есть вещи, которые могут уничтожить нашу страну изнутри и с этим надо что-то делать. Многие думают, что самый страшный для Израиля враг – внешний, и ошибаются. Я-то все время находился «внутри двора» и видел ужасные вещи, которые скрыты от широкой публики. Конечно, очень удобно сделать вид, что ты ничего не видишь и пройти мимо, оберегая свой личный комфорт… Я так не смог. Но когда появляется ощущение, что мы все и наша страна – в большой проблеме, и ты начинаешь переходить черту, люди не понимают, почему ты это делаешь, говорят, что ЯХБАЛ – «кнуфия шелтон ха-хок» (мафия в законе – Ш.Ш.), которая шьет дела, преследует честных бизнесменов и прочее. Ну хорошо, почему же в таком случае, и по сей день у нас те же проблемы – даже после того, как убрали «Мизрахи», который «шил» дела? Если ЯХБАЛ заводил в мою бытность «дела» на пустом месте, откуда взялись все те расследования, которые взорвались позже и продолжают взрываться? Их вынуждены были открыть мои коллеги, которые, вроде бы, и не выбирали, в отличие от меня тяжелый путь – биться головой об стену… Меня уже несколько лет нет в полиции, а против людей из верхнего эшелона власти продолжают заводить «дела». Просто у нас в стране все прогнило уже до такой степени, что даже те, кто предпочел бы не совать руки в огонь, тем не менее, вынуждены это делать. Иногда я испытываю даже чувство вины: может, мы в ЯХБАЛе в свое время что-то не довели до конца, не создали атмосферу нетерпимости вокруг этого зла – и вот результат. Что же касается меня, то еще раз повторю: я готов был идти до конца и платить за это свою цену.

– Вы считаете себя своего рода Дон-Кихотом?

– Нет, я не Дон-Кихот. Дон-Кихот боролся с ветряными мельницами, а мы – с реальным и очень опасным для страны явлением…Мне хотелось бы видеть израильское общество совсем другим…чтобы наше правительство перестало твердить о внешнем враге, но обратило бы внимание и на врага внутреннего. Посмотрите, как ведут себя люди – начиная с тех, что заседают в правительстве, и кончая теми, кого мы встречаем на дорогах. Мне бы хотелось, чтобы наше общество стало более спокойным и терпимым, похожим на голландское… обществом, в котором приятно находиться. Сегодняшний Израиль – это кипящая кастрюля под давлением, готова взорваться изнутри.

Опубликовано в приложении “Окна” (“Вести”) 3.12.09

(Эту статью, которая, надеюсь, заинтересует многих, и не только жителей Израиля, я прочел в газете, а затем нашел в инете в Ж.Ж. автора также некоторые комментарии к ней.  Для полноты картины решил привести и их, хотя, хорошо зная историю с Лернером, я разделяю мнение автора. Подробно мошенничество Лернера и о тех, кто ему благоволил, защищал и потворствовал, создавая имидж “невинно преследуемого в Израиле честного и порядочного “русского” бизнесмена”, изложено в отдельном большом материале – А.Ш.)

haraz_bey
Мизрахи – классический представитель той наглой и беспардонной ментуры, которая считала себя государством в государстве. Они, может, и боролись с какими-то преступниками, только под этим соусом просто выдумывали большую часть дел и раздували их в прессе. Они выбивали признания из невинных людей и действовали абсолютно незаконными методами. Чем меньше таких кадров остаётся в полиции, тем оно полезнее для страны.

shraiman
Но право быть выслушанным он имеет. Ты же знаешь мой подход – никакой предвзятости. До того, как пойти с генералом на интервью, я прочитала все, что о нем пишут – в том числе статью, на которую ты ссылаешься, и многое другое. Но все это не помешало мне выслушать его от начала и до конца, как любого, кого мне когда-либо приходилось интеръюировать, и передать в статье в точности, как он это сказал.

haraz_bey
Ну дык я ж не спорю. Но тоже не могу молчать 🙂

shraiman
Тоже понимаю, вы же с Индиктом против этого как раз боролись.
Но вот еще одна деталь: Моше Мизрахи говорит на таком высоком иврите, что слово “мент” к нему как-то не клеится. И насчет Лернера он-таки прав. Помнишь, какая мощная борьба велась за Лернера, какие демонстрации протеста устраивались. А что вышло в итоге? Лернер кинул пенсионеров на их “гробовые”. На той демонстрации (уже против Лернера) я, кстати, была, писала репортаж… В общем, что говорить, у каждого своя правда. А мое дело – выслушивать каждого.

haraz_bey
Насчёт Лернера он не прав. В прошлый раз Лернера повязали после того, как он расплатился по обязательствам, поэтому народ был за него. В этот раз полиция поступило мудрее – она повязала его сразу после того, как он набрал инвестиции, до денег вкладчиков ей никакого дела нет, а Лернер, сидя в тюрьме, делами заниматься не может. Лернер пенсионеров не кидал – его ба-эмца взяли и посадили.

(Здесь я внесу свой коммент – это абсолютно не соответствует действительности. Просто люди, которые когда-то по чисто шкурным интересам не раз вставали на защиту серийного мошенника Лернера, и сейчас не хотят признать своей, мягко говоря, неправоты)

shraiman
Ну, он-то мне совсем другие вещи рассказывал, и не только про Лернера, но и про других – просто не все вошло, и не все можно – в силу юридических причин – публиковать.

G_Lerner

Г. Лернер, не так давно вышедший из тюрьмы и оклемавшийся, в многочисленных огромных интервью израильским русским газетам, рассказывает  о своих новых “восхитительных и невероятных” проектах.

G_Lerner1

 

А здесь в первых числах марта 2006, когда он в своем шикарном тель-авивском офисе в ответ на прошедшие новости о предъявлении обвинения в мошенничестве, собрал русскоязычных журналистов, чтоб рассказать о своей невиновности и попенять им, что раньше они все защищали его, а сейчас набросились, как и местные. Тогда же он пообещал, что подаст в суд на многих. А буквально менее чем через неделю Гриша пропал, телефоны перестали отвечать, и сразу объявившийся один из его друзей по фамилии Александр Шехтман, стал распускать слухи, печатая их бесплатных газетках, что Лернера наверняка похитили, поскольку он его очень хорошо знает, и не мог тот сбежать с каким-то миллионом, что “вообще не деньги” для Гриши, и потому Шехтман уже нанял детектива. А спустя 2 недели пьяного Лернера обнаружили в одном из отелей Парагвая, где он пребывал, сбежав из Израиля с поддельным паспортом.

G_Lerner2

 

А это Лернер во время суда, где он сознался в очередном мошенничестве, за что в итоге получил 10 лет. Нагло и цинично обманул он более чем 2.5 тыс. семей своих израильских русскоговорящих соотечественников на 62.5 млн. шекелей, хотя скорее всего сумма занижена. Все кто способствовал мошенничеству, а также государственные израильские службы, с самого начала получавшие информацию о том, что Лернер взялся за старое, но так ничего и не сделавшие, чтоб пресечь его на корню, ушли от ответственности. Дело против них уже 3 года находится в суде, но ряд материлов решили засекретить, так что большой вопрос чем все закончится. Но то что ряд пострадавших от переживаний, тем более что возраст многих достаточно преклонный, уже не дождались справедливости, а немало еще не дождутся – это факт. Зато через пару лет мошенник достаточно бодреньким выйдет из израильской тюрьмы и можно не сомневаться, что спустя некоторое время он спокойно переедет в другую страну, где его и ждут припрятанные миллионы, а также некоторые из дружков, которым ранее также неплохо перепало.

Дополнено мною на обновленном сайте 29 ноября 2014.    

 

 

 

22 факта о названиях израильских улиц

 

1. Всего в Израиле в ходу примерно 12 тысяч различных названий улиц. Учитывая, что общее количество улиц достигает 30 тысяч, можно сделать вывод об относительной креативности муниципальных комиссий, решающих, как называть улицы, проспекты и площади. Ведь получается, что каждое название в среднем используется всего два с половиной раза. Хотя придумывать названия не так просто, и когда совсем нет глубоких идей, муниципальные деятели прибегают к здравому смыслу. Например, улица Подковы в славном городе Афула называется так именно потому, что своими очертаниями и вправду напоминает подкову.

2. Вы думали, что в Израиле наиболее распространены названия улиц, связанные с древней или современной еврейской историей? А вот и нет. Самое популярное название – причем с большим преимуществом – это

Оливковая улица. Таких в Израиле аж 124.

Отель Царя Давида на ул. Царя Давида в Иерусалиме

3. На следующих местах по популярности тоже представители флоры из числа плодов, которыми традиционно славится Эрец-Исраэль: инжир (95 улиц), гранат (89 улиц), финик (70 улиц), – а затем и другие растения: пальма (65 улиц), миндаль и кипарис (по 62 улицы).

 

4. Только после растений следует израильская столица. 59 улиц страны названы в честь Иерусалима. В самом Иерусалиме нет Иерусалимской улицы, зато есть улица Иерусалимской бригады. Помимо нее, о военном наследии напоминают и множество других улиц во всех без исключения городах страны. Например, тель-авивская улица Трех стрел названа так в память о штандарте южного фронта во время Войны за независимость – на нем действительно были изображены три стрелы.

5. Наиболее упоминаемая в названиях улиц персона – это Зеэв Жаботинский. Его именем названо 55 улиц. После него идут другие общественные фигуры – Герцль, Бен Гурион, Хаим Вейцман, Бегин, Шарет, Эшколь и Арлозоров.

6. Государственные деятели современной эры, как видите, не обижены. В отличие от царей, правивших нашим народом тысячи лет назад. Так царь Давид дал название только 28 улицам, его сын царь Шломо – 26-ти, а первый еврейский царь Шауль – всего 25-ти. Центральная тель-авивская площадь Царей Израиля тоже сменила свое наименование в пользу современного «царя», превратившись в площадь Рабина.

 

7. В обозначениях многих израильских улиц царит балаган. Нет, пожалуй, не балаган, а Балаган, с большой буквы! Если встречаются проблемы и несоответствия даже в ивритском написании, то что уж говорить о переводе названий на английский. На одной и той же улице можно встретить множество вариантов английской транскрипции: каждый заказчик вывески (будь то мэрия или частное лицо) по-английски пишет по-своему, и никто ему не указ. Но верх абсурда показан на прилагаемой фотографии: при переводе на английский улица Соколова оказалась почему-то переименованной в улицу Дрейфуса, да и то с неправильной орфографией.

 

8. Когда развитие израильских городов начало происходить не стихийно, а по плану, названия улиц тоже стали систематизироваться. Так появились целые «тематические» районы: «монархический» район в Ашдоде, где абсолютно все улицы названы именами царей древнего Израиля и Иудеи; «музыкальный» район в Ришон ле-Ционе, где основная транспортная артерия называется Оркестровая улица, а отходящие от нее улицы носят названия различных инструментов. В городских промышленных зонах любят называть улицы в честь рабочих профессий или классических рабочих инструментов, и сегодняшние дети, попадая на улицу Рейки или улицу Прялки, наверняка даже не представляют, что это такое.

 

Ул. Бялика в Тель-Авиве

9. Самый запечатленный в топонимике литератор – Хаим Нахман Бялик. В Израиле есть 43 улицы Бялика, но на самом деле имя великого поэта увековечено и в других названиях. Один из хитрых способов – использовать аббревиатуру имени. Именно так в Тель-Авиве кроме улицы Бялика появился проспект Хен (Хен – это аббревиатура слов Хаим Нахман). Другой способ заключается в использовании произведений автора. К примеру, тель-авивская улица с примечательным названием «Чемпион лука и чемпион чеснока» названа так по наименованию шуточного рифмованного рассказа Бялика.

 

10. В городе Ход га-Шарон есть улица Любви. А пересекаются с ней две улицы Дружбы (на иврите есть несколько слов, означающих дружбу) и улица Братства.
Согласитесь, это звучит не как адрес, а как позитивная установка на жизнь. Чего не скажешь о переулке Куда? в Тель-Авиве. Впрочем, это название вовсе не восхваляет потерю правильного жизненного пути, а напоминает о писателе Файерберге, авторе одноименной повести.

 

Ул. Герцля в Тель-Авиве. Начало ХХ в.

11. В Герцлии, как нетрудно догадаться, названия многих улиц связаны с деятельностью Биньямина Зеэва Герцля. Тут и улица Еврейского государства, о необходимости создания которого первым заговорил именно Герцль, и улица Семи звезд (по замыслу Герцля, они должны были красоваться на флаге еврейского государства). А вот улицы Герцля в Герцлии нет.

 

 

Ул. Усышкина в Иерусалиме

12. С названиями улиц зачастую связаны сильные эмоции, порождающие настоящие войны. Взять хотя бы интересную историю про известного сионистского лидера Менахема Усышкина. Его девизом были слова «Ничто не устоит перед волей». И действительно, воля Усышкина не знала границ, он многого добился, а первый британский губернатор Иерусалима даже всерьез величал его «царь Менахем». Но, как подобает многим великим людям, Усышкин придерживался чрезвычайно высокого мнения о собственной персоне, и поэтому решил сделать себе достойный подарок к 70-летию: переименовать в свою честь иерусалимскую улицу, на которой он жил. Так, под натиском железной воли пало предыдущее название, и улица замечательного поэта, философа и раввина Йегуды Га-Леви превратилась в улицу Усышкина. Зато сегодня многие требуют вернуть улице прежнее наименование, а именем безусловно достойного Усышкина назвать какую-нибудь новую улицу.

 

13. Непростая это участь – жить на улице Конца света в Нетании. Настолько непростая, что жители этой улицы предпочитают не называть свой настоящий адрес, используя вместо этого нумерацию перпендикулярных улиц. Чуть ли не восстанием пригрозили и жители улицы Хушхаш. Их соседям – жителям Апельсиновой, Мандариновой и Этроговой улиц – достались в качестве названия обычные цитрусовые. А вот слово хушхаш мало того что означает горький, неспелый апельсин, так еще и является чуть ли не синонимом змеи из одной детской книжки…

14. Особенно много необычных названий в Иерусалиме. Например, улица Гостеприимства. На ней многие годы размещалась созданная раввином Шломо Элиахом столовая для неимущих, где с любовью кормили и поили любого. Известность этого учреждения была так велика, что в честь его благих деяний назвали и улицу.

15. А еще в Иерусалиме есть улица Разносчиков воды. Здесь нет никакой игры слов или переносного смысла: название увековечивает тех, чьей обязанностью было разносить жителям порции воды во время блокады города в ходе Войны за независимость.

 

Яффо

16. В любой стране названия улиц обычно отражают победы, достижения и свершения. В Израиле же есть улица, название которой увековечивает сражение, проигранное евреями. Это улица Морской Иудеи в Яффо, чье название происходит от надписи на римских монетах (Judea Navalis), выпущенных в ознаменование захвата римлянами Яффо после разрушения ими Второго Храма.

 

17. В хайфском предместье Кирьят-Хаим кому-то повезло жить на улице Херев ле-эт. Буквально это означает «меч на орало», и, разумеется, наводит на мысль о соответствующем библейском пророчестве. Пока Израилю приходится пользоваться мечом, но хотя бы название улицы обещает мирное будущее.

18. В городе Бат-Ям есть улица Продавцов папирос. Это не шутка и не скрытая реклама никотина. В названии улицы увековечено Варшавское гетто, в котором дети были вынуждены продавать прохожим папиросы, чтобы прокормить свои семьи, – другого источника доходов не было.

19. Тель-авивские власти решили почтить имя Йосефа Зюскинда Оппенгеймера, крупного коммерсанта, финансиста и придворного еврея герцога Вюртембергского. Но вместо его настоящего имени для названия улицы использовали словосочетание «Еврей Зюсс» – не только название произведения Фейхтвангера, но и символ немецкого антисемитизма (нацисты даже создали пропагандистский фильм «Еврей Зюсс»).

20. Невероятная история связана с двумя тель-авивскими переулками с загадочными названиями: Симта Плонит(Неизвестный переулок) и Симта Альмонит (Безымянный переулок). Землю, на которых они находятся, приобрел в 1922 году богатый предприниматель Меир Гецл Шапира. Он же построил на ней свою роскошную усадьбу и другие дома, позаботился об укладке плитки и благоустройстве, а затем решил назвать один из образовавшихся переулков своим именем. Сказано – сделано: шустрые рабочие быстро прибили на все дома таблички «Переулок Меира Шапира». Самоуправство богача очень не понравилось городскому голове Меиру Дизенгофу, и в назидание ему – да и всем остальным – он распорядился дать обоим переулкам такие названия, которые стали бы полной антитезой увековечивания. Что и было сделано.

21. Одному жителю района новостроек в поселке Эвен-Йегуда надоело, что его улица все еще не названа, он обратился с жалобой в местный муниципальный совет и получил исчерпывающий ответ: «Во-первых, вы правы, нужно как-то назвать улицу, а во-вторых, в награду за проявление гражданской активности мы предоставляем право выбора вам». Активный гражданин вспомнил детство и предложил назвать ее улица Сезам. На том и порешили.

 

22. Ну и наконец, мое любимое уличное имя: в Иерусалиме есть улочка, носящая название Райские ступени. Да и где ж ей быть, как не в Иерусалиме?

17 марта 2009

Святая память сердца

Михаил Марголин, Черри-Хилл, Нью-Джерси     “М.З.” № 249  4–10 марта 2010

«Почитай отца своего и мать свою. И продлятся тогда
дни твои на земле, которую Бог, твой Господь, дает тебе».
Тора: Пятая заповедь (Шмот 20 : 12)

«Семейная связь только тогда тверда и дает благо людям,
когда она не только семейная, но и религиозная, когда все
члены семьи верят одному Богу и закону Его.
Без этого семья  – источник не радости, но страдания».
Л.Н. Толстой, «Об истине, жизни и поведении»

Не знаю почему, но к празднованию дней рождения я всегда относился, мягко говоря, скептически. Объяснить это можно лишь существовавшими в нашей семье традициями: я не мог припомнить ни одного случая, чтобы мои родители отмечали свои дни рождения, да и не только свои, но и наши детские праздники рождения. Лишь много позже я узнал, что привычный уклад жизни нашей семьи был в полной мере адекватен еврейским традициям, где празднование дней рождения вообще не культивируется.

Существует байка, как еврейская религиозная общественность обратилась к Любавичскому ребе Менахем-Мендлу Шнеерсону с просьбой внести ясность и, по возможности, легализовать празднование дней рождения. Мудрый ребе недолго размышлял над этой «проблемой» и предложил своим единоверцам поступать так, как им, в ообщем-то,  заблагорассудится и, «если уж очень хочется порадоваться еще одному ушедшему году, то Всевышний вряд ли станет возражать».

Правда, еще шестой Любавичский ребе Йосеф-Ицхак Шнеерсон провозгласил праздником день 18 Элула, – день, когда родились два великих хасида: основатель хасидизма раввин Исроэль Баал Шем-Тов и раввин Шнеур Залман, основатель движения ХАБАД. И по сей день празднование дней рождения этих великих праведников среди хасидов ХАБАДа уже давно стало традицией.

В Талмуде сказано, что момент, когда рождается человек, играет большую роль в жизни каждого. Более того, одним из самых важных традиционных еврейских праздников является Рош а-Шана, а это и Новый год и день рождения первого человека, – Адама. Вместе с тем, наши праотцы считали, что новорожденный младенец может быть одарен талантом и великими способностями, но все это проявится только тогда, когда он или она станут мыслить и действовать самостоятельно. Стоит ли в этом случае возводить день рождения ребенка в обязательный ежегодный семейный праздник?

Что же касается юбилейных торжеств, прописанных в Торе (Ваикра 25:8), то они возможны для каждого из нас лишь через семь субботних лет, т.е. семь раз по семь лет, что будет соответствовать пятидесятому году. Тогда в десятый день седьмого месяца Тишрей юбилей надлежит провозгласить звучанием бараньего рога в Йом Кипур. Тора предписывает: «Святите пятидесятый год … Это для вас юбилейный год, когда каждый возвратится к своей наследственной собственности и к своей семье».

И хотя со времени моего пятидесятилетнего юбилея минуло ровно тридать календарных лет, я все чаще испытываю предписанную Торой духовную потребность возвращаться  к своим истокам, святой памяти предков. Простая истина: не было бы этих людей – не было бы и меня. А волею судеб доставшаяся мне в наследство здоровая генетика моих предков  явилась той самой духовной основой, которая помогает мне всякий раз без стыда и опаски оглянуться на прожитые годы, хотя изобиловали они великим множеством тяжелейших житейских обстоятельств.

Мои предки не были высокообразованными или известными людьми. Это были, как теперь принято называть, «простые» люди. Но «простыми» их можно было назвать только в ковычках: все они были умными, по-житейски даже мудрыми, добрыми и в высшей степени порядочными людьми.

Они прожили достаточно тяжелую жизнь на белорусской земле, в гетто, названном замысловатым словосочетанием – «черта  оседлости для еврейского населения Российской империи». Никто из моих предков не выбился в «большие люди», их образование ограничивалось изучением Торы, еврейских традиций и элементарных основ общего начального образования  у местного или, в лучшем случае, по соседству, у городского раввина.

Мой отец, Моисей Марголин, родился в многодетной семье (10 детей) в небольшом еврейском местечке Лапичинеподалёку от белорусского городка Осиповичи. Его отец, мой дедушка Марголин Михл (вот он – на отдельном фото, я имел честь быть названным его именем) трудился на небольшом, им же организованном производстве по изготовлению дегтя.


Тогда это был, пожалуй, самый распространенный смазочный материал, спрос на который был достаточно высок в крестьянском хозяйстве. Бабушка моя, Хая-Сарра, была светлой, доброй, трудолюбивой хозяйкой и очень требовательной к своим многочисленным домочадцам. Она категорически не могла терпеть бездельников и лентяев, даже если это касалось её внуков.

Мы очень любили на лето приезжать в гости к бабушке Хае-Сарре, где с удовольствием погружались в размеренный деловой уклад жизни ее семьи: ежедневный очень насыщенный трудовой день по уходу за скотом и работа на огороде, а в пятницу вечером, после захода солнца, бабушка  в нарядном платье и красивом белом платке в своей парадной комнате зажигала свечи и тихой скороговоркой произносила молитву, извещавшую о наступлении святой субботы. Каждый раз в завершение субботней трапезы непременно подавался бабушкин фирменный деликатес: очень вкусный пирог с изюмом.

В 1918 году, в разгар становления семьи, когда еще не успели подрасти дети, на семью внезапно обрушилась большая беда: во время пандемии «испанки» скоропостижно умирает мой дед Михл и одна из его дочерей Фейгл. Бабушка, в то время еще достаточно молодая женщина, была вынуждена сама поднимать своих детей: все они выросли очень добрыми и честными людьми, все обзавелись семьями и смогли найти свое место в той, совсем непростой для евреев жизни.

Мой отец принадлежал к более старшей возрастной группе детей в семье: когда умер его отец, ему едва исполнилось 15 лет. Отец мечтал последовать примеру своего старшего брата Беньямина, которому удалось уехать в Палестину, но для этого требовались по тем временам большие средства, которых у него не было. Несколько лет спустя, уже в зрелом возрасте отец примкнул к сионистскому движению белорусских евреев, за что долгое время преследовался местными  органами КГБ. В год моего рождения, когда семья жила в деревне Копцевичи на Мозырщине, отец был арестован за участие в сионистском движении и отбывал срок в тюрьме районного центра Петриков, куда мама вместе со мной, грудным ребенком, ездила его навещать. После освобождения из тюрьмы, скрываясь от преследований, семья перебралась в российский город Курск.

Впереди уже явно маячила  война с германским фашизмом, а сатанинский Молох гитлеризма уже был нацелен на геноцид восточно-европейского еврейства. Отец провоевал всю войну «от звонка до звонка». Как человек, с недоверием относившийся к советской власти, он, по его собственному признанию, за всю войну лишь один раз смалодушничал, когда по настоянию политрука перед очередным боем подписал коллективное заявление о приеме в ВКП(б). Всю оставшуюся жизнь его ужасно тяготила необходимость посещать партсобрания. Стоило только появиться объявлению об очередном собрании, как у отца надолго портилось настроение: он абсолютно не вписывался в сборища идолопоклоников, погрязших в лжи и лицемерии.

До войны в городе Осиповичи жила большая (девять детей) семья Берковичей – это была семья Рахили, старшей сестры моего отца. Когда всю семью загнали в гетто, их старшей дочери Маше вместе с самым младшим братиком Исааком удалось бежать. Они подолгу скрывались в окрестных лесах, изредка забегая в близлежащие деревни, пытаясь раздобыть хоть какую-нибудь пищу. В один из таких забегов их поймал белорусский полицай, загнал опять в гетто, где, в назидание другим узникам они были прилюдно, на глазах у родителей, зверски казнены. При освобождении советской армией этих мест там проходила часть, в которой воевал мой отец. Его отпустили на сутки, чтобы он посетил родные места. Эта ужасная история казни детей его настолько потрясла, что он в тот же день попытался разыскать этого негодяя и воздать ему по заслугам.  Отец разыскал дом этого бандита, но, к сожалению, самого убийцы там не было: в избе сидела испуганная женщина с двумя детьми, прятавшимися на печке. Тогда же отец узнал, что мою бабушку Хаю-Сарру, которая пряталась в туалете на своем огороде, тоже расстрелял местный полицай – кстати,  бабушкин сосед.

На фронте в звании лейтенанта воевал и погиб сын Ирма, до войны он жил в одном доме с бабушкой Хаей-Саррой, а вся его семья, жена и двое малолетних детей, были уничтожены фашистами. При отступлении кораблей Балтийского флота из Таллина погиб лейтенант Марголин Самуил, самый младший сын моей бабушки, который родился в год смерти своего отца Михла. Это был очень красивый человек и единственный в семье, который смог до войны получить среднетехническое образование: он окончил строительный техникум в Минске. Трагическое совпадение: в 1941 году, в год гибели Самуила, у него в Минске родился сын Михаил (мой тезка, назван тоже в честь памяти нашего деда Михла), мама его тоже воевала, а сам он некоторое время находился в эвакуации в детском доме, так никогда и не познав тепла рук и сердца своего отца. Впоследствии Михаил окончил радиотехнический вуз в Минске и уже много лет счастливо живет со своей прекрасной женой Полиной, двумя детьми и тремья внуками в Мельбурне (Австралия).

Моя мама, Марголина Рахиль (в девичестве Токер), родилась и жила до замужества со своей семьей в белорусском городе Слуцке. Бабушку звали Эстер-Гутэ, а дедушку – Исаак. Из рассказов дедушки Исаака во время нечастых довоенных встреч я узнал, что он долгое время работал на барже и перевозил грузы по реке Березина. В семье было четыре сестры и один брат – Шолом, которому удалось в первые послереволюционные годы уехать в Палестину. Здесь он стал известным скульптором и частенько бывал в Америке, выполняя различные заказы. По тем временам мама была достаточно образованным человеком: она окончила полный курс Одесской гимназии. Именно её стараниями в нашей семье все довоенные годы совершенно открыто бытовал идиш, а между собой родители частенько переговаривались на древнееврейском.


Мои бабушки Эстер-Гутэ и Хая-Сарра

Странным может показаться это утверждение, но дедушке Исааку действительно повезло – он умер незадолго до начала войны, а вот его жена, маленькая, неприметная в обыденной жизни бабушка Эстер-Гутэ в свой последний путь навстречу смерти шла в полном одиночестве. Никого из родных уже рядом не было: её старшая дочь Фейгл с мужембыли расстреляны в Барановичах, а самая младшая дочь Сима с мужем и двумя дочерьми погибли в Минском гетто. Война и Холокост практически уничтожили всю нашу некогда многочисленную родню: в год Победы мы недосчитались 68 человек.

Трагично сложилась судьба и нашей мамы: оказавшись с нами, четырьмя малолетними детьми (мне, старшему, было 11 лет) в эвакуации, от непосильного труда, голода и лишений мама растеряла все свое здоровье и, едва дождавшись возвращения с фронта отца,  тяжело заболела и летом первого послевоенного года ушла из жизни. Ей было всего-навсего 46 лет. Не дожил до пенсионного возраста и наш отец.


Мои незабвенные родители Моисей и Рахиль Марголины

Существует расхожая поговорка, что «время всё лечит». Ничего подобного: с годами все быстрее, буквально с космической скоростью летит время и, как это ни парадоксально, ты начинаешь острее ощущать душевную горечь утрат всех своих близких. Тем более, что почти все они ушли из жизни при трагических обстоятельствах военного лихолетья.

Никому из нас не дано знать, где на белорусской земле покоятся мои бабушки и дедушки, их дети и внуки, в каких безымянных братских могилах захоронены все наши родные, жертвы Холокоста, где конкретно в самый первый год войны погибли мои дяди, офицеры Красной Армии Ирма и Самуил Марголины. Страшно даже подумать, что уже нет в живых моих младших братьев Евсея и Самуила, прах которых покоится в земле Израиля и Германии.

Убежден, что для всех нас, ныне живущего поколения, праведная жизнь наших предков была и остается надежной охранной грамотой бескорыстного служения своему народу. Очень хотелось бы  верить, что эта воистину святая память сердца останется духовным наследием для наших детей и внуков.

 

 

 

 

Борис Гулько. Материалы о самом разном.

Салют Гулько” – интервью, 2007 г.

ИНТЕРВЬЮ С ЕДИНСТВЕННЫМ ЧЕЛОВЕКОМ В МИРЕ, КОТОРЫЙ БЫЛ ЧЕМПИОНОМ СССР И США

 

1 Февраля 2007

 
   

Краткая биографическая справка о Борисе Гулько, человеке, родившемся в Германии, выросшем в СССР и играющем сейчас за США:

Родился в 1947 г. в Эрфурте. После окончания факультета психологии МГУ опубликовал несколько статей о своих работах в области эргономики. С 1975 г. – професиональный шахматист. Международный гроссмейстер по шахматам с 1976г. Участник 8 чемпионатов СССР, чемпион СССР 1977 г., чемпион Москвы 1974 и 1981 гг. С 1975 г. участник соревнований на первенство мира.
С мая 1979 г. по май 1986 г. – отказник, активный участник отказнического движения. Трижды держал голодовки. Возможность эмигрировать завоевал после месяца ежедневных демонстраций вместе со своей женой Анной Ахшарумовой (бывшей чемпионкой СССР по шахматам среди женщин) и, соответственно, ежедневных арестов. Они оба прерывали свои демонстрации только на шабаты и на неделю Пасхи.
С 1986 г. в США. Чемпион США 1994 и 1999 гг. В 1994 г. был в восьмерке претендентов на первенство мира, в 2000 г. – среди шестнадцати соискателей титула. Выиграл ряд американских и международных турниров. Имеет положительный баланс с Гарри Каспаровым: 3 победы, одно поражение и 4 ничьи.

– Как произошла твоя встреча с шахматами и возникла ли при этой встрече любовь с первого взгляда?
– Любовь возникла раньше встречи. Произошло примерно как у героя набоковской «Защиты Лужина». Ребёнком, услышав о существовании шахмат, и ещё не зная ходы, я почувствовал, что меня с ними что-то связывает. Вскоре после этого тётя привезла нам домой старенький комплект шахмат, точнее часть комплекта. Недостающие фигуры и пешки я заменял катушками и пуговицами. Впрочем, играть всё равно было не с кем. В моей семье шахматистов не было. Когда мне было 12, наша семья перебралась из захолустной части Подмосковья в близкий пригород, и в зоне досягаемости для меня оказался шахматный кружок дома пионеров.
– Как быстро ты двигался по лестнице шахматных разрядов?
Стартовал я в 12, по нынешним меркам очень поздно. Сейчас в 13 уже становятся гроссмейстерами. Мастером я стал в турнире, в середине которого справил восемнадцатилетие. Моё мастерское удостоверение имело номер 36. Сейчас на территории бывшего Советского Союза живёт не меньше сотни, а то и двух, гроссмейстеров. Девальвируются не только деньги, но и звания.
– Поощряли ли в твоей семье увлечение шахматами?
– Мои родители относились к моим шахматным успехам спокойно. Куда больше их волновала моя учёба. Я понял причину этого из недавних объяснений моего сына. – «Вы – русские евреи, – объяснил он, – помешаны на учёбе. Вот сирийские евреи (они обжили в наших краях нью-джерсийский город Deal) занимаются коммерцией, учат этому своих детей и потому миллионеры.» Так что это наше видовое свойство – быть помешанными на учёбе.
– Кто из шахматных корифеев оказал на тебя наибольшее влияние?
Начало моего увлечения шахматами совпало со временем феерического взлёта Михаила Таля. Миша показал нам, что на шахматной доске невозможное возможно, и дух важнее материи. Это не могло не очаровать.
Потом я учился, конечно, у всех больших мастеров.

– Использовал ли ты свое профессиональное знание психологии во время турниров?
– Конечно, эти знания были полезны. Но большинство выдающихся шахматистов разбираются в психологии борьбы, в некоторых аспектах психологии личности на уровне профессора психологии без всякого образования.

– Опиши вкратце, если можно, атмосферу в шахматном мире СССР.
– Атмосфера была замечательная. Помню себя тринадцатилетнего в огромной толпе любителей шахмат на заснеженном Тверском бульваре в марте 1960 года. Рядом, в Театре Пушкина, играется партия матча Ботвинник – Таль. Зал, естественно, битком. Для нас, в театр не попавших, выставили огромную демонстрационную доску. Шахматная публика в Союзе была многочисленная и высоко квалифицированная.
Вот ощущения голландского гроссмейстера Ханса Рее в начале его первого визита в СССР: «Вышел из аэропорта и ужаснулся: неужели здесь каждый таксист играет сильнее меня!»
Позже, во времена студенчества, я привёл как-то свою подругу в шахматный клуб на Гоголевском бульваре, в бывший особняк покровительницы Чайковского баронессы фон Мекк. «Это же настоящий Клуб, – восхитилась она, – люди приходят сюда пообщаться, поиграть. Как Английский Клуб. Я не думала что такое бывает в Союзе.» Шахматы были тогда отдушиной в идеалогизированной советской жизни.
Незабвенный Юра Карабчиевский назвал своё последнее эссе «Всё ломается». Это справедливо и относительно шахмат. В начале 70-х в клуб пришел новый начальник. «Не мешайте людям работать. Это учреждение», – сказал он мне строго, когда я зашел в клуб поиграть. Так почти Английский Клуб превратился в советское учреждение.
А в середине 70х над советскими шахматами распластались совиные крыла Анатолия Карпова. Образцовый Советский Человек сделал шахматы идеологическим ристалищем. На шахматной доске он защищал Советскую систему. И мне, человеку антисоветскому, в этой атмосфере было весьма неуютно.
– Какие у тебя были взаимоотношения с шахматными генералами, то бишь с советскими чиновниками от шахмат?
– Они меня не любили, но не сильнее, чем я их. Я поражался: люди занимают огромные кабинеты, получают большие зарплаты. И вся их работа – не давать мне играть в шахматы. Слава Б-гу, после эмиграции у меня не было ни одного начальника.
– Когда и почему ты решил покинуть СССР?
– Заявление подали в мае 79-го, уехали в мае 86-го. Окончательное решение уезжать я принял в ноябре 78-го в Буэнос-Айресе, где я играл за Советскую комнду на шахматной Олимпиаде. В делегации из 20 человек шахматистов было только 10. Среди нормальных, свободных людей, чувство быть советским было равносильно принадлежности к породе ублюдков. Внутри Союза, когда все вокруг были такими же, я этого не чувствовал.
– Расскажи о своей борьбе с советской властью за выезд из СССР.
– Три голодовки, месяц ежедневных демонстраций начиная с 10 апреля 86-го –мы, моя жена Аня и я, прерывались лишь на шабаты и на неделю Песаха. Похоже, Советская власть вышла из этой борьбы с большими потерями, чем мы, и вскоре после нашего отъезда развалилась.
Какую роль сыграла в получении вами разрешения на выезд общественность западных стран?
Решающую. Без их поддержки мы бы отправились не на запад а на восток. Наши демонстрации мы начали одновременно с шахматным мероприятием «Салют Гулько», организованным в Берне, во время конференции по провам человека американцами Эдвардом Лозанским и гроссмейстером Львом Альбуртом. Голландский гроссмейстер Генна Сосонко попал на демонстрацию в нашу защиту, организованную в Лондоне очень активным женским “«Комитетом 36-ти.” «Твоих портретов развивалось над лондонской площадью не меньше чем брежневских над Красной 7-го ноября,» – рассказывал он мне позже. В нашу защиту выступали Владимир Буковский, писатели Георгий Владимов и Владимир Максимов, ряд американских сенаторов и конгрессменов. А в целом судьбу советского еврейства решили пожилые американские еврейки, которые объединились в комитеты защиты советских евреев и своей энергией заставили американские власти оказать достаточное влияние на советских вождей.
И я испытываю огромную благодарность названным и неназванным людям, способствовавшим исходу нашему и других евреев из загнивавшей империи.

– Как сложилась твоя судьба непосредственно сразу после выезда из СССР?
– Рассказывать вроде нечего. Всё стало хорошо. Было такое ощущение, что от каждой ноги отвязали по двухпудовой чугунной гире. После семилетнего перерыва вернулся к серьёзной профессиональной деятельности. Для людей, теряющих вкус к жизни, рекомендую 7 лет отказа. После них почувствуете – как прекрасна нормальная жизнь!
– Есть ли существенные различия между положением шахматиста в СССР и США? Вообще, каково отношение к шахматам в этих двух странах?
– Шахматы в Америке – это хобби. И человек, у которого хобби – профессия, выглядит необычно. Но Америка – страна динамичная. И когда Фишер всех обыграл, он стал национальным героем. Чтобы шахматы стали популярны здесь как были когда-то в СССР, нам нужен новый Фишер.
– Что означает противоборство человека и компьютера и чем оно закончится?
– Уже в прошлом году сильнейшиие в мире шахматисты Каспаров и Крамник не смогли выиграть свои матчи у компьютеров. Ясно, что в недалёком будущем компьюторы превзойдут сильнейших из людей. Происходит печальная для шахмат вещь – их деромантизация. Какое же это проявление высокой человеческой духовности – бездушная железка с лёгким добавлением кремния демонстрирует больше?
– Какие проблемы стоят сейчас перед шахматными программистами?
– Небольшие. Основное усиление компьютеров происходит за счёт стремительного роста их мощности. Это называют «стратегией грубой силы».
– Как ты относишься к быстрым шахматам?
– Это неплохое развлечение. К сожалению продукт быстрых шахмат – партии – при контроле получаются, как правило, весьма низкого качества. Как добавление к классическим шахматам – быстрые приемлемы. Это как оперетта при опере.
– Ты играл во многих странах мира. Какая из них тебе показалась, если так можно выразиться, наиболее шахматной?
Похоже, шахматы не идут рука об руку с благополучием государства. Самыми шахматными странами были несуществующие ныне СССР и Югославия. А наибольшая «шахматная лихорадка», которую я наблюдал, – это декабрь 1975 года в Ереване, где я боролся за титул чампиона СССР с Тиграном Петросяном и Рафаэлем Ваганяном.

– Какая из стран тебе больше всего нравится, если судить по красоте природы, архитектуре, интенсивности и высоте культурной жизни?

Природа прекрасна везде. Всё, созданное не человеком –совершенно. Самая красивая архитектура – у старушки Европы. Список любимых городов был бы слишком длинен. А центр культурной жизни ныне – США.

– Чем объяснить, что удивительных высот в шахматах достигли именно евреи?
По представлениям каббалы задача евреев – собрать искры божественного, рассыпанные в этом мире. И в шахматах этих искр божественного было предостаточно. Сейчас шахматы стали понятнее, этих искр осталось мало, и евреи стали покидать шахматы. По-моему, подобна судьба евреев в физике.
Другое, более рациональное объяснение еврейской экспансии в шахматах предлагал гроссмейстер Нимцович. По его мнению, века изучения Талмуда подготовили еврейские мозги для решения сложных логических задач, которыми полны шахматы.

– Каким ты видишь будущее Израиля?
Судьба Израиля решается не на рациональном уровне. Иначе Израиль никогда не был бы создан, а будучи создан, многократно был бы разрушен.
А так… Судьба Израиля описана в Торе и в книгах пророков.

– Одобряешь ли ты строительство разделительной стены в Израиле?

Всё, что может спасти еврейские жизни в войне с арабским террором, должно быть сделано. Но, с другой стороны, в Торе земля Израиля определена как простирающаяся до реки Иордан. Так что евреи должны жить по обе стороны стены. Я думаю, эта стена должна остаться внутри Израиля как Великая китайская внутри Китая – для напоминания о временах, когда наш народ был в опастности.
Вообще, хотелось бы видеть у израильских лидеров стратегический план решения арабской проблемы более мудрый, чем Ословский договор.

– Считаешь ли ты оправданным переезд евреев на постоянное место жительства в Германию, где во времена гитлеровского режима было уничтожено несколько миллионов наших соплеменников?
Поправлю, миллионы были уничтожены немцами, при содействии местного населения оккупированных стран, но в основном не в Германии.
Видимо, в Германии осталось ещё немало упомянутых искр божественного, которые мы должны собрать за время нашего рассеяния. И для этого евреи должны, наверное, исправить ошибку предыдущего еврейского населения Германии, решившего добровольно ассимилироваться. Мы можем выполнить наше предназначение только оставаясь евреями и выполняя то, что от нас требует Тора.

– Как ты относишься к антисемитам: с презрением, жалостью или с пониманием того, что антисемитизм от Б-га?
Наши мудрецы учат, что преследования достаются нам за наши ошибки. В то же время на личном уровне человек, обладая свободой воли, решает сам, вести ли ему себя достойно или стать антисемитом. Антисемитизм – явление мистическое, часто – наказание, иногда – воспитание неприятия идолопоклонства, как во времена царицы Эстер, иногда он – защита от ассимиляции. Конкретный же антисемит – это всегда мерзость.

– Чем отличаются американские еврейские общины от общин в других странах?

Америка – единственная из цивилизованных стран, в которой никогда не было анти-еврейских законов. Думаю, на мистическом уровне – это одна из причин процветания Америки. Ибо «Сказал Г-сподь Авраму: …и благославлю благославляющих тебя, а клянущего тебя – прокляну,» (Брейшит, 12.1-3) Наверное, это осознали и в Германии. За неимоверными страданиями евреев недалёкого прошлого последовала трагедия и самой Германии. А сейчас, за попытками возрождения еврейской общины и выплатами компенсаций последовало возрождение объединённой Германии.
Благополучие, сопутствовавшее евреям Америки в ХХ веке, беспрецедентно в истории нашего народа, возможно, со времён царя Соломона. Оборотная сторона этого благополучия – большое количество смешанных браков в неортодоксальном сегменте еврейской общины. Но последствия и этого неоднозначны. Так, недавний кандидат в президенты от Демократической партии Хауард Дин со своей еврейкой женой воспитывают своих детей как евреев. А брат победившего на праймериз кандидата в президенты Джона Керри, женившись на еврейке, перешёл из католицизма в религию своих предков по отцовсой линии – в иудаизм.
Силен ли антисемитизм в США и кто его представляет: одиночки или какие-то группы населения?
Как и во всём мире, сегодня основной носитель вражды к евреям – основательно выросшая за последние полтора десятилетия мусульманская община. Так, арабская газетёнка соседнего с моим городка Патерсон недавно просветила своих читателей Протоколами сионских мудрецов – известной фальшивкой. Более своеобразна группа антисемитов среди ассимилированных либеральных евреев. Так, организатор компании за бойкот еврейских учёных из Израиля – профессор истории Вестчестерского университета Лауренс Давидсон. Всегда занимает антиизраильскую позицию знаменитый создатель психо-лингвистики гарвардский профессор Наом Чомски. Увы, этот список можно продолжить.

– Как ты относишься к Каббале?
Каббала изучает скрытые в иудаизме знания. Для человека, не знакомого с иудаизмом, каббала – как ядерная физика для человека, не знакомого с элементарной физикой. Полезно знать её идеи, но для глубокого изучения ядерной физики всё же полезно освоить сперва элементарную…

– С каким чувством ты едешь в Россию на турнир?
С любопытством. За годы после эмиграции в 1986 году я посещал Россию примерно каждые 2 года. Каждый раз я находил новую для себя страну. Последний раз, в феврале этого года, мне показалось, что я попал в 1909 год. Обильные рестораны – битком, театры полны, декаданс. И я вспомнил теорию нашего профессора психо-лингвистики А . А .Леонтьева. Он обнаружил, что если изобразить в виде кривых российскую историю ХIХ и ХХ веков, с подъёмами в хорошие времена и спадами в дурные, то кривые почти совпадут. Может быть, эта теория работает и для ХХI века? Неужели Россию ждут страшные потрясения 1825 и 1917 годов и тёмные годы после?

– Как ты относишься к утверждению профессора Сэмюэля П. Хантингтона о том, что в XXI веке судьбы мира будут определять, в основном, не идеологические или экономические противоречия, а конфликт между различными культурами, цивилизациями?
Я бы только сменил будущее время на настоящее. Боюсь, этот конфликт может оказаться более продолжительным и кровавым, чем что-либо, известное истории. И я совсем не уверен, что мы с тобой находимся на стороне фаворитов в этой схватке. Людей, которые радуются когда гибнут их дети победить непросто.
Значительная часть людей нашей цивилизации, особенно в Европе, уже готовы к капитуляции. Посмотри на реакцию на попытку нашего президента заменить террористический режим в Багдаде или поддержку Европейским союзом легализованного правительством Ицхака Рабина супертеррориста Арафата.
Всё же надеюсь, наша цивилизация, как её называют в Америке, иудео-христианская, выстоит. Тем или иным путём. Скажем, как в «Роковых яйцах» Булгакова.

– Связывает ли тебя что-нибудь с Германией, кроме места рождения?
– Германия – это огромный кусок человеческой культуры и истории. Для моего народа – истории подчас трагической. В Германии живут сейчас многие мои и моей жены родственники. Что ещё? В течении 13 лет – в школе и в Университете – я пытался выучить немецкий язык. Не смог.

Беседовал Виталий Скуратовский


И вечный бой Бориса Гулько 

Рига, 1995 – США, 2010             

2 марта 2010

Апрель – 1995. На Мемориал памяти Михаила Таля в Ригу, родину восьмого короля шахмат, слетелась, съехалась вся шахматная королевская рать: Гарри Каспаров (Россия), Вишванатан Ананд (Индия), Владимир Крамник, Борис Гулько (США), Василий Иванчук (Украина), Артур Юсупов (Германия), Найджел Шорт (Англия), Рафаэл Ваганян (Армения), Ян Тимман (Голландия), Яан Эльвест (Эстония), Эдвин Кеньгис (Латвия).

Одиннадцать международных гроссмейстеров 10 дней в том апреле творили праздник мировых шахмат. Вавилонское столпотворение! Дом Конгрессов, где проходил Мемориал, рисковал «взорваться» от концентрации энергии и мысли. Благодаря 80 аккредитованным журналистам со всего мира флюиды праздника долетали от и до планеты (мне достался номер из двух пятерок – 55) .

   

Я и моя жена Аня всего за семь лет борьбы выиграли приз – не жить в стране, где руководит КГБ

 

 

… Заключительный бал, речи президентов Латвии и ФИДЕ. Торжественное вручение наград. Первый главный приз – Гарри Каспарову, второй – Вишванатану Ананду. Борису Гулько – приз за шестое место.
«…Борис Гулько, Международный гроссмейстер. Бывший многолетний политический диссидент, видимо, потому и рано поседел. Он похож на библейского старца. Персона заслуживает особого уважения и почтения…», – писали о нем тогда в прессе.
«10 дней рядом со звездами» – под таким девизом в нескольких номерах «Диены» публиковались и мои подборки с праздника. Среди них интервью с Гулько: «Чемпион двух стран, СССР и США, в одном лице».

Встреча через 15 лет
Год – 2010. США. Открываю газету «Еврейский Мир» и вижу знакомое лицо. Борис Гулько из номера в номер ведет на ее страницах свою рубрику, публикует статьи, эссе.
– Какие события за последние 15 лет? Полагаю, самое-самое издание в Москве книги «КГБ играет в шахматы». Бестселлер! Интересно, как играли в шахматы в КГБ?
– У КГБ – своя игра, а книга о том, как там «играли» с шахматистами.
– У книги четыре автора. На рояле играют в четыре руки, а здесь получается в восемь. Среди авторов В. Попов. Это тот самый?..
– Да, именно он, «работавший» со спортсменами, особенно с шахматистами. Именно он «разрабатывал» нашу семью шахматных диссидентов. Он даже однажды был у нас дома, причем с высоким своим начальством. Сидел, слушал и ни слова не сказал. Какой-то кондовый гэбэшник, сказал я жене, когда они ушли. А он это узнал, услышал из… подслушивающих устройств, которыми заранее «они» оборудовали нашу квартиру и семь лет круглосуточно записывали все наши разговоры, все, что у нас происходило.
Когда мы, два чемпиона СССР, подали прошение об отъезде, было много шума. Моя жена Аня Ахшарумова – была чемпионкой СССР среди женщин, победитель многих состязаний с сильнейшими.
– А в загранице тем временем коллеги и болельщики устраивали фестивали и протесты под девизом «Салют, Гулько!»
– Именно те события и подтолкнули меня написать об этом в книге…
– И все-таки как получилось соавторство четверых?
– Из Бостона мне позвонил Ю. Фельштинский, бывший москвич, историк, автор многих книг. Известным он стал после книги, написанной в соавторстве с бывшим офицером ФСБ Александром Литвиненко, которого позднее отравили в Лондоне.
Тогда к Фельштинскому и обратился Владимир Попов, бывший подполковник КГБ, уже эмигрировавший в Канаду. Он предложил написать очерк на тему «КГБ и спорт». Ведь он хорошо знал эту тему.
Фельштинский пригласил меня. Мне вспомнился французский фильм «Супружеская жизнь», в котором супруги по-своему рассказывают о событиях своей семейной жизни. Получилось забавно – каждый видел одни и те же события по-разному.
И мы решили: пусть каждый напишет свою тему. В итоге в книге мой очерк «КГБ и я», В. Попов и Ю. Фельштинский – авторы главы «КГБ играет в шахматы». Восприятия одних и тех же событий глазами дичи и охотника.
– Кто же четвертый?
– Виктор Корчной, четырехкратный чемпион СССР по шахматам, двукратный победитель межзональных турниров и матчей претендентов, пятикратный чемпион Европы… Из-за притеснений КГБ и властей после турнира в Амстердаме стал невозвращенцем (1976 г.). Поселился в Швейцарии, где получил гражданство, и выступает за эту страну на международных соревнованиях.
– Кто герои книги?
– В основе ее истории шести шахматистов. Пять из них противостояли КГБ. Борис Спасский благополучно женился на француженке и покинул СССР. Виктор Корчной через пять лет после своего побега из СССР и двух с половиной лет тюремного заключения в СССР его сына добился для своей семьи возможности эмигрировать. Гарри Каспаров, несмотря на КГБ, выиграл и удерживал звание чемпиона мира. И даже завершив свою шахматную карьеру, он продолжает борьбу с КГБ.
Я и моя жена Аня всего за семь лет борьбы выиграли приз – не жить в стране, где руководит КГБ.
Шестой герой этой книги – Анатолий Карпов, боролся по другую сторону баррикад. И тоже был успешен. Как написал в своей части Владимир Попов, Карпов сотрудничал с КГБ под кличкой «Рауль». Его очень любил Брежнев. Анатолию Карпову удалось сыграть два матча на первенство мира с Виктором Корчным, в то время, когда заложником в тюрьме был сын Корчного. Остаётся лишь поражаться, что Каспаров всё же выиграл у Карпова титул чемпиона мира.
И семь лет нашего «отказа» – это тоже «достижение» Карпова и его коллег из КГБ. Сейчас, когда руководство КГБ частично приватизировало Россию, Карпову тоже достался свой кусок пирога.
– В Риге вы вспоминали встречи с Михаилом Талем, шахматной звездой из Латвии. Напомню, что Вишванатан Ананд из Индии сказал: «Если бы не Таль, я не стал бы шахматистом».

Как Борис Гулько помог самому Михаилу Талю
Об этом мне, автору этих строк, рассказал Валентин Кириллов, один из тренеров Таля:

– 1976 год. Межзональный турнир в Швейцарии. После этого турнира выступали на первенстве мира. В нем участвовали все самые выдающиеся шахматисты мира. Из СССР – Таль, Петросян, Геллер, Смыслов и Гулько. Все приехали с секундантами , а Гулько – один. Его секунданта Бориса Злотника не выпустили, а другого секунданта не назначили. Борис Гулько приобщился к нам с Мишей Талем. Мы постоянно вместе обсуждали, анализировали игры. Мише предстояла игра с выдающимся венгерским гроссмейстером Ларошем Портишем, который шел чуть впереди. Талю очень нужно было выиграть. От этого зависело его будущее. Было важно выбрать правильное направление игры. И Борис предложил замечательную идею: вариант, как навязать Портишу игру, которая ему не понравится. Молодой Борис уже тогда был классным гроссмейстером, с мнением которого считались. Миша идею Гулько принял. Получилась очень красивая игра, и Таль выиграл. Миша был благодарен Борису за хорошую подсказку.
Помню, Борис объявил голодовку на одном межзональном турнире в Москве. Он появился с плакатом протеста. А однажды, возвращаясь с соревнований в Венесуэле и Никарагуа, я заехал в отель «Спорт», где проходил очередной турнир. Вхожу в зал, вижу одиноко сидящего Бориса Гулько. Как обычно, подхожу, приветствую его и замечаю, что кто-то косо, кто-то со страхом посматривает в нашу сторону. Боялись при всех выражать свои симпатии.
Таль и Гулько в чем-то даже схожи: оба доброжелательные, интеллигентные, глубокие и светлые люди», – заключил Валентин Кириллов.

О Риге и шахматах в США
– Мемориал в Риге вспоминаете добрым словом?
– Это было грандиозно! Такой шахматный праздник в Америке просто немыслим. Возможно, потому, что среди ведущих игроков мира относительно мало было американцев. Турниры в США проходят скромно, в небольших актовых залах отелей, школ, потому что финансирование складывается из взносов тех, кто пять дней в неделю трудится, зарабатывая на жизнь, а в выходные хочет расслабиться. Правда, в последнее время признали, что шахматы очень развивают личность, и поэтому активизируются программы детских шахмат в школах.
В Америке материальное положение гроссмейстера зависит только от него самого. Здесь шахматы очень демократичны.
Сегодня среди видных шахматистов Америки и других стран значительная часть из бывшего Союза, из России. Среди них и рижанин Александр Шабалов – один из лучших шахматистов Америки.
Но шахматы – игра молодых, с возрастом активность снижается. Я итак держусь долго – 34 года, с 1975, став обладателем редкого тогда титула – гроссмейстер СССР. Строго говоря, этот титул автоматически присваивали каждому шахматисту с титулом Международного гроссмейстера. А Международным можно было стать только в международных турнирах. Допускал к ним или посылал за границу только Спорткомитет… Сверстники, с которыми я начинал, уже ушли из профессионального спорта. Гарри Каспаров, к примеру, ушел молодым, в 40 лет. А мне уже 62. Реже приглашают.
– Не скромничайте. Вы на днях вернулись из Испании с открытого первенства мира в г. Леоне и завоевали четвертое место из… 250!
– Да, это было приятно. Леон (не путайте с французским Лионом), город со своей историей. Когда-то был столицей Кастильского царства и столицей еврейского мира, в нем была написана книга «Зохар», главная книга Каббалы.

Иудаизм и шахматы
– Чем в Америке занимается ваша жена? Стало ли в семье на одного профессионала-шахматиста больше – имею в виду сына Давида?
– Аня занимает хорошую должность в банке. Я заметил,что в иммиграции женщины более мобильны и зачастую успешнее мужчин.
– Тогда в 1995-м в Риге на встрече в еврейской общине вы говорили, что ваши деды-прадеды соблюдали национальные традиции, в советское время это было очень непросто. В Америке же семья стала ближе к истокам.
– Как со многими иммигрантами из России, и с нами произошли метаморфозы. Мы стали больше ощущать свои национальные корни, о которых раньше мало знали, хотя нам об этом напоминали в «дружной семье братских народов». В корне все изменил наш сын Давид. Уже будучи в Америке, он гостил в Израиле у моей сестры. Там он увлекся ивритом, иудаизмом. В Америке еврейское образование получил в иешиве. Дома с тех пор мы строго соблюдаем все праздники, кошер, хотя в постоянных разъездах это не всегда просто.
Сейчас Давиду 31 год. Он адвокат. Традиционная «еврейская» профессия в Америке. Кто-то даже подсчитал,что здесь 70% адвокатов – евреи. Недавно женился, и у нас появилась чудесная внучка. Она родилась на Хануку, и сын дал ей имя Несса (в переводе с иврита чудо).
Мы живем в городе, где много евреев и синагог. И я стал активней входить в еврейскую жизнь.
– Какая связь между иудаизмом и шахматами?
– Жил в Риге выдающийся шахматист своего времени гроссмейстер Арон Нимцович. К сожалению, рано ушел из жизни. В одном из своих учебников он написал, что еврейские мозги, столетиями воспитанные изучением Талмуда, легко приняли шахматы. Эта книга Тадмуд – удивительный учебник логики. Достаточно сложные этические идеи и проблемы, их решения и повороты, доказательства и опровержения очень тренируют мозги. Особенно полезно молодым. Изучающим Талмуд легче овладевать некоторыми профессиями, к примеру, компьютером.
– «КГБ играет в шахматы» пока только на русском?
– Книга уже вышла на немецком в Германии. Уже подписан договор об ее издании на английском в Америке. Испания, в которой шахматы ценят высоко, предлагает издать ее на испанском.
– Спасибо за встречу. Пусть и дальше всем вашим планам сопутствуют удачи.

– Беседовала
Эмма Брамник-Вульфсон
Рига – Нью-Джерси, 2010
Фото автора

 

Шахматные игры КГБ    “М.З.” № 249 4–10 марта 2010

Гроссмейстер Борис Гулько, Нью-Джерси

Эта рецензия необычная, она – на собственную книгу. История началась так: лет пять назад мне позвонил известный историк и писатель Юрий Фельштинский. Его, в свою очередь, до того разыскал подполковник КГБ в отставке Владимир Попов, обосновавшийся для пенсионной жизни в Канаде.

Попов предложил Фельштинскому, известному своей совместной книгой с гэбэшником Литвиненко, опубликовать книгу Попова о работе КГБ со спортсменами, в основном – с шахматистами. Это было то поле, на котором трудился до пенсии Попов: сажал (хоть шахматистов после смерти Сталина сажали редко), полол (закрывал выезды за границу), культивировал (вербовал) и снимал урожай (в виде новых званий и премий).

Я пришёл в смятение – семь моих отказных лет прошли как делянка КГБ, на которой кормилось немало сотрудников этой организации. Перспектива, что КГБ наложит свою липкую лапу на историю моей жизни, показалась мне омерзительной. И я предложил Фельштинскому сделать книгу, в которой половину составят мои воспоминания, а половину – отчёт Попова об их работе. В книжку вошло также моё предисловие – о политике в советских шахматах, и послесловие Корчного – о КГБ. Фельштинский помог написать и отредактировал очерк Попова. Книга «КГБ играет в шахматы» была издана в Москве издательством «Терра» в прошлом году. Потом её издали по-немецки, и этой осенью она выйдет на английском. Сейчас мою часть книги, с моего разрешения, главу за главой печатает нью-йорский еженедельник «Еврейский мир», а уже с его сайта, наверное, журнал «Дружба».

Мой товарищ, шахматист, недавно издавший книгу своих воспоминаний, спросил меня: «Зачем ты сделал книгу с гэбэшником? Почему не написал сам?».

Вопрос не простой. Без Попова я бы за воспоминания не засел.

Есть три вида пишущих работников КГБ. 1-й – тип Василия Митрохина, с риском для жизни собиравшего материалы, «Архив Митрохина», разоблачающие КГБ. 2-й – тип Александра Литвиненко, что-то осознавшего, уже вступив в конфликт с КГБ. 3-й – тип Попова, просто вспоминающего былые подвиги.

Я видел три отзыва на нашу книгу. В Германии и во Франции рецензентов взволновало сообщение Попова о том, что президент Международного Олимпийского комитета Самаранч был завербован КГБ. Пространный комментарий на книгу был дан в «Огоньке» (№ 3 за этот год). Удивительно сообщение «Огонька», что, только попав на прилавки российских книжных магазинов, книга загадочным образом моментально исчезла.

Конечно, заинтересовал рецензентов «Огонька» рассекреченный Поповым список шахматных и околошахматных людей, сотрудничавших с КГБ. Я бы разделил этот список на две части. Одних и разоблачать нечего, они не скрывали, что сотрудничают. Например, один средней руки гроссмейстер, часто выезжавший за границу и, по воспоминаииям очевидцев, мастерски торговавшийся с продавцами, был гостем на шахматной олимпиаде в Люцерне в 1982 году. Мы с женой держали во время той олимпиады нашу вторую голодовку протеста против отказа в выезде и, естественно, надеялись на солидарность коллег в Люцерне. Помянутый гроссмейстер собрал шахматистов и сообщил им, что, он доподлинно знает: мы раздумали эмигрировать и забрали документы из ОВИРа. Нужны ли тут специальные разоблачения Попова?

Другая половина – шахматисты, видимо, подписавшие бумагу с дьяволом, но активно не работавшие. Как-то при мне в номере гостиницы «Россия» в Москве приятель предложил выдающемуся шахматисту, помянутому Поповым, послушать анекдот про Чапаева. «Не надо, я не люблю это», – замахал на того руками гроссмейстер. Интуристовский номер, возможно, прослушивался. Шахматист, похоже, избегал ситуациий, интересных для КГБ.

Что в этой истории с разоблачениями мне особенно противно: человек, вербовавший, представлявший систему, изничтожавшую людей, разоблачает талантливых людей, не устоявших перед давлением тайной полиции, – людей, которые в нормальном обществе кагэбэшника и на порог бы не пустили.

Вопрос – насколько можно доверять информации, выдаваемой работником КГБ? В Израиле в 1993 году оправдали Демьянюка, потому-что не поверили документам КГБ. Оправдали, наверное, напрасно. С информацией Попова, конечно, тоже есть вопросы. В предисловии к книге я даже ставлю под сомнение подлинность его фамилии. Явившись к нам на квартиру непрошенным, сопровождая зампреда Спорткомитета СССР Гаврилина, в далёком 1983 году, Попов представился как Иванов. Но после того, как я увидел копию грамоты КГБ Попову за образцовую работу, я поверил в аутентичность его личности.


Связанные одной формой: сотрудники КГБ, спортсмены и чиновники
на Олимпиаде в Сараево в 1984 году. Крайний слева — замруководителя сборной СССР по горнолыжному спорту, майор КГБ Владимир Попов

Попов выдаёт то, что хочет. Так, он пишет, что «забыл» фамилию человека, внедрённого КГБ в наше окружение и сделавшего карьеру после эмиграции в Америке. Всё помнит, а эту фамилию забыл. Перебрав в уме своих знакомых, я кандидатов в осведомители КГБ не нашёл.

Случился у Попова и прокол. Он описал, что во время нашей голодовки 1982 года нас с группой членов отказнического шахматного клуба пытался навестить Шабтай Калманович (группу задержала милиция). Мой знакомый, засомневавшись в этом факте, нашёл на интернете информацию, что с 1972 года Калманович жил в Израиле и во время нашей голодовки, возможно, уже сидел там в тюрьме.

Конечно, какая-то информация, выдаваемая Поповым, бесспорна. Он рассказывает, как обсуждал с начальством мои слова о нём, после его помянутого непрошенного визита к нам: «кондовый гэбэшник». Я помню, как произнёс это. Попов узнал об этом «комплименте» благодаря прослушиванию нашей квартиры. Здесь наиболее интересно описание Попова, как они проникали в нашу квартиру (проникновение Д), как устанавливали прослушивающие устройства, как по неделям дежурили, слушая каждый издаваемый нами звук. И я подумал, что, вероятно, здесь разгадка,  почему Каспаров во время матчей с Карповым на территории СССР частенько чувствовал, что его анализы и обсуждения с тренерами, вероятно, известны его противнику. Каспаров психовал, обвинял и увольнял тренеров. А, может быть, имело место просто «проникновение Д», и всё жизненное пространство Каспарова могло просматриваться и прослушиваться?

В публикации «Огонька» сообщается и о том, что Карпов бывал частым гостем Андропова, и всесильный начальник КГБ, по распоряжению Брежнева, создал специальную бригаду КГБ для помощи Карпову в борьбе с Корчным. На матч против Корчного в Италию Карпова сопровождали какие-то многотонные контейнеры с оборудованием, и обиталище Корчного на том матче прослушивалось КГБ. Но нигде не сказано, что бригада та к матчам с Каспаровым была распущена, а дорогостоящее оборудование сдано в утиль.

Попов сообщает агентурную кличку сотрудника КГБ Карпова – «Рауль». Об оперативных заданиях, которые выполнял «Рауль», немного пишу в своей части книги я.

В Германии, после объединения и раскрытия архивов Штази, рухнуло немало репутаций. Не так в современной России. Агент КГБ Карпов по-прежнему остаётся там национальным героем.

Шахматы – благородная игра. В средние века они были признаны среди пяти занятий, достойных рыцарей. Увы, в советские времена выученики «рыцаря революции» Дзержинского внесли в шахматную жизнь все элементы советских будней – слежку, доносы, подслушивания, предательства. Памятником этому осквернению некогда рыцарской игры стала книга «КГБ играет в шахматы». Не только по содержанию, но и по композиции.


Наказ Изи Арье

Опыт написания рецензии

5 апреля 2010


Недавно я посмотрел фильм и пьесу о судьбе потомков выживших в Катастрофе евреев СССР, то есть о нас.

У фильма 2004 года «Арье» режиссёра Кочанова по сценарию Александра Гельмана и у спектакля «Незабудки» по пьесе Людмилы Улицкой, который недавно привозил в Америку режиссёр Марк Розовский, одна общая тема. Герой фильма Изя Арье мальчиком спасся в Холокост. Его прятал на своём чердаке литовец. Вся семья Арье была уничтожена. Случайно сохранился семейный альбом, и с Изей «беседуют» с фотографий его близкие. «Изя, – говорит ему мама – ты выжил – нам повезло! В других семьях никто не выжил. Теперь твоя обязанность – восстановить наш род». И вот, состарившийся Изя, известный хирург-кардиолог, умирает в Израиле. Его молодая русская жена, правда (в соответствии с фантастической составляющей фильма), перешедшая в еврейство, беременна их первым ребёнком. И Изя сообщает ей и её новому мужу, выбранному Изей, что он наконец-то понял смысл жизни. «Нужно иметь много детей, – говорит умирающий Изя, – не 3-4, не 5-6, а 8-10. Обещайте, что вы последуете моему совету». И они обещают.
Героиня пьесы Улицкой Эсфирь Львовна – тоже отпрыск большой еврейской семьи, убитой немцами в начале войны. Она надеется, что её сын Лёва, которому уже 34 года, женится на еврейской девочке из её родного Бобруйска, которую она приводит к сыну, и восстановит их род. Однако Лёва решает жениться на русской, род обрывается, и Эсфирь Львовна в горе выбрасывается из окна. По законам мелодрамы (а пьеса – мелодрама), Эсфирь Львовну спасают ветки дерева, на которое она падает.
Талантливые писатели – а Гельман и Улицкая принадлежат к числу наиболее ярких российских писателей-евреев, чувствуют пульс своих поколений. А этот пульс – пульс евреев бывшей советской империи – замирает и останавливается. Даже после эмиграции более чем двух миллионов евреев полмиллиона оставшихся делает еврейскую общину России, наряду с французской, самой большой общиной в Европе. Однако ассимиляция и демографическое вырождение грозят вскоре растворить еврейскую общину России. Наказ, данный погибшими в Катастрофе, восстановить еврейский род – оказывается не выполненным.
Вопрос, не заданный Гельманом и Улицкой: а что, в сущности, надо сохранять? Смешной еврейский акцент в русском языке и рецепт приготовления фаршированной рыбы? И то, и другое и так отсутствует у большинства из нас. За что евреи должны подвергать себя сексуальной сегрегации? Психологи установили, что мужчины находят наиболее привлекательными женщин не своей национальности. Я видел таблицу предпочтений мужчин разных европейских стран. Ни в одной стране мужчины не находили наиболее привлекательными местных женщин. Общество Соединённых Штатов с быстрым смешением всех прибывших национальных групп хорошо иллюстрирует эту теорию. Относится она и к евреям. Шутник Джерри Сайнфельд даже запустил термин «шиксапил». Кто не знает – «шикса» на идиш – нееврейка. Еврейки тоже востребованы. В одном из рассказов знаменитого ирландца Джеймса Джойса жена-еврейка выступает для ирландца как символ интересной, яркой жизни.
Важнейший вопрос, не заданный Гельманом и Улицкой: что же утратили потомки выживших, что обрекает их на растворение среди окружающих народов? Это утраченное – и обретённое – обнаружилось в чуде, произошедшем в Москве в 70-е годы. Советское правительство, по образцу Царскосельского лицея, создало несколько школ для одарённых детей с математическими способностями. Естественно, математические способности обнаружились у многих еврейских детей. Как и в случае с лицеем, правители получили не то, на что рассчитывали. На то дети и одарённые, чтобы понимать, что другие не понимают. В этих школах началось еврейское религиозное возрождение. Безысходная картина, нарисованная Гельманом и Улицкой, оказалась оттенённой в Москве 70 – 80-х группой молодых людей, в глубинах советского ассимилированного общества осознавших своё еврейство. Ребята осознали, что наш народ выполняет миссию, которую принял на себя 37 веков назад наш патриарх Авраам. Главная книга иудаизма Тора – это Книга истории нашего народа. И быть евреем, значит, участвовать в выполнении нашей национальной миссии. Первое благословение главной молитвы еврея – благодарность Создателю за союз с Авраамом. Осознав это, понимаешь, что ассимилироваться, раствориться, значит – предать не только погибших в Катастрофе, но и шедших по пустыне из Египта к горе Синай, строивших Иерусалимский Храм, воевавших с греками-селевкидами, принесших в мир единобожие, другими словами, раскрывающих миру замысел Творца. Как учил первый главный раввин Израиля рав Кук: вся наша история – это постепенное раскрытие Б-жественного Замысла.
Ребята, начавшие в Москве 70-х еврейское возрождение, внесли в наши нестройные ряды, как в армию, полную разложения и дезертирства, дух добровольчества и понимания миссии. Я знаком с некоторыми из них. Пинхас Полонский и Миша Кара-Иванов, создавшие просветительскую организацию «Маханаим» и живущие в Израиле, рабби Арье Кацин, – создатель и руководитель «Синай Академи» в Нью-Йорке. Каждый из них имеет по 8 детей. Наказ Изи Арье, несмотря ни на что, выполняется.

Рука cудьбы, или Как это делалось в Одессе

“М.З.” № 255 15 – 21 апреля 2010

Весной 1971 года закончилось моё образование на факультете психологии Московского университета. Закончилось неожиданными трудностями при распределении. Неожиданными, потому что психология в ту пору входила в моду, и каждому начальнику хотелось иметь в своей конторе психолога.

В день распределения ко мне подошла белобрысая девочка из параллельной группы. Она делала дипломную работу в лаборатории медицинской психологии, устроилась туда и теперь пришла помочь своей начальнице.

– К нам в лабораторию хотят принять одного человека, – сообщила она, – и они хотят – непременно мужчину. Только… ты кто по паспорту?
– По паспорту тоже, – подтвердил я.
– Жаль, – вздохнула девочка, – нам как раз нужен мужчина.
– Однако мои еврейские недостатки перевешивают мои мужские достоинства, – удивился я неожиданному сальдо.

Ещё две возможности не материализовались, несмотря на то, что им решительно был «нужен мужчина». Меня эти потери не огорчали. Я определённо не хотел идти работать туда, куда не принимают евреев.

Честно говоря, я вообще не очень-то хотел идти работать. Весь день распределения в голове крутился анекдот о двух пожарниках, загорающих на крыше родной пожарной части. «А хорошо бы найти работу, чтобы совсем ничего не делать», – говорит один. «И охота тебе рот раскрывать», – отзывается второй». Нет, я был не столь ленив. Но я хотел играть в шахматы, а не ходить на работу.

Всё же какое-то распределение я должен был подписать. И я распределился на электро-ламповый завод. Это было безобразно далеко от дома, где-то за Андрониковым монастырём. Я поехал посмотреть на кота в мешке, которого себе подписал.

В цеху, в который меня привели, пахло мокрой глиной. «Наверное, это запах силикона для полупроводников», – подумал я. Начальница чего-то, которая была на распределении и наняла меня, смущённо объясняла: «Две автоматические линии, которые мы купили у французов, стоят. Испортились из-за нашего сырья». Я хотел посоветовать им попробовать силикон вместо мокрой глины. Но не был уверен: может быть, это одно и то же? И зачем им нужен психолог? Исследовать национальную психологию и примирить «острый галльский смысл» с тем, что «умом не понять и аршином не измерить»?

Я пошёл к занимавшейся распределением на нашем факультете Анне Григорьевне искать что-нибудь другое. Она симпатизировала мне и, видимо, сама не чужда была проблем, перевешивавших мои мужские достоинства.

– Появилась заявка с биофака, – сообщила она, – работа по договору.
Это означало, что я не становлюсь штатным работником университета и не испорчу ему показатели национального состава.

Ленинские в ту пору – до и после – Воробьёвы горы – были одним из моих любимых мест в Москве. Несмотря на слащавую песню, в годы моего раннего детства часто лившуюся из радиоприёмника: «Друзья, люблю-ю я Ленинские го-оры…». Биофак, располагавшийся там, был окружён садами кафедр растениеводства и ботаники. По прохладным,  сумеречным коридорам четвёртого этажа, на котором находилась кафедра физиологии Высшей Нервной Дятельности, бесшумно проплывали аспирантки в драных халатах и пробегали сбежавшие от эксперимента крысы с вживлёнными в их головы болтающимися электродами. Я как-то связывал дыры в халатах с агрессивным характером крыс.

Типичный пример неправильной логики. Дыры наверняка происходили от жизни, то есть от старости халатов. Но, конечно, никак не аспиранток.

Особенно понравилась мне на кафедре физиологии ВНД комната №24, из которой пришла заявка. Комната эта была постоянно заперта. Но так как заявка из неё пришла,  какие-то люди с ней должны были быть связаны. Я провёл расспросы в соседних комнатах. Да, в комнате  №24 иногда кто-то бывает. А так как в ней сейчас никого нет, люди эти находятся в другом месте, и скорее всего – дома!

Я не мог упустить такую работу и провёл несколько дней в дозоре в коридоре перед комнатой №24. Я стал узнавать всех аспиранток в драных халатах и, кажется, даже некоторых крыс с болтающимися электродами.

Наконец, в ту комнату пришёл человек. С лысым черепом и встревоженными глазами, начальник группы, кандидат наук Константин Иорданис. Позже оказалось, что, несмотря на свою фамилию, он никакой не иорданец, а грек, участник войны.

Беседа наша была предельно короткой.
– У вас есть возможность доставать приборы? – спросил меня Иорданис. Комната №24 и впрямь была вся заставлена приборами.
– Нет, – в растерянности ответил я. «Получится ли у меня участвовать в работе, требующей такого количества сложной техники?» – пронеслась тревожная мысль. Несмотря на мою частичную профнепригодность – по части доставания приборов – Иорданис меня принял. На электроламповый завод ушло письмо с факультета, что я к ним не приду.

Вскоре выяснилось, что я зря тревожился по поводу  приборов. Когда прибывал очередной, Иорданис, поигравшись с ним денёк, отправлял его на верх пирамиды уже пылившихся в комнате №24, и забывал о нём.

Писать об Иорданисе плохо я не могу. Он – фигура трагическая. Где-то через год после нашей беседы о приборах – предчувствовал, видно, их роль в своей судьбе, Иорданис полетел в командировку в Харьков. При подлёте приборы забарахлили, и самолёт разбился. Среди погибших  пассажиров оказалось много известных людей, даже какие-то иностранцы. Небывалая вещь в то время – о катастрофе сообщили газеты. В моих ощущениях это событие отметило начало заката. И моей карьеры младшего научного сотрудника, и моей жизни в СССР, да и самого СССР. Кульминацию этого заката отметила  другая катастрофа – Чернобыльская. Начало процесса полураспада в окружающую среду ядерного горючего Чернобыльской АЭС, да и распада СССР, совпало по времени с моей эмиграцией.

*          *          *

Работа нашей группы продолжалась после ухода из этого мира Иорданиса. Продолжалась, тем не менее, столь же безмятежно, как и при нём. Я научился проводить исследования, которые требовались Заказчику. Первый шаг: вы должны понять, что вашему заказчику требуется доказать. Второй шаг: вы строите эксперимент, из которого вытекает нужный вам вывод. Если вам потребуется доказать обратное доказанному, эксперимент нужно будет строить по-иному. Навык такой научной работы у меня сохранился. И сейчас, когда я читаю о сенсационных открытиях, как то: люди, спящие меньше, живут дольше, я вижу, как построить исследование, чтобы доказать это. И, естественно, как доказать обратное.

Что толку с такого умения? Немного. По крайней мере, меня не завораживает фраза «Наука установила…».

Время от времени я ездил в командировки к Заказчику в Жуковское под Москвой. А заказчиком нашим был Лётно-Испытательный институт, тот самый, который запускал космические корабли. Моей самой несерьёзной формы допуска к секретам хватало на то, чтобы позвонить из проходной дававшему нам заказы Тяпченко, и потом погулять с ним по парку, примыкавшему с внешней стороны к забору института.

Как- то Тяпченко сказал мне:
– Ваша группа опережает по количеству внедрённых исследований два института инженерной психологии, которые мы содержим. У вас таких исследований два, у них – на два меньше.

После такой похвалы я решил не предупреждать своих сотрудников, когда собрался уезжать на очередной турнир. Я надеялся, что моё отсутствие не будет замечено – время сдачи очередного исследования было не близко. Но когда через три недели я появился в комнате №24 загорелый и довольныый, последовало замечание:
– Что-то в день зарплаты тебя не было видно.

Помянутая зарплата у меня была невелика – 87 рублей после изъятия налогов, по курсу чёрного рынка того времени – около 22 долларов. Если, как я, жить с родителями и быть неженатым, ещё не так плохо. А учитывая сказанное о моей работе, кому было нужно, чтобы младшие научные сотрудники женились и размножались?

*            *            *


Борис Гулько

Турниром, ради которого я почти незамеченным покинул биофак, было первенство спорт-общества «Буревестник» и проходило оно в сентябре 1972 года под Одессой в Черноморке, в объединённом доме отдыха Одесской обувной фабрики и Львовской консерватории. Возможно, за давностью лет я перепутал, и консерватория была Одесской, а обувная фабрика – Львовской. Для моего повествования это не так важно.
В аэропорту встречал нас, московских участников, организатор турнира, одесский кандидат в мастера Миша Малер. Организовывать этот турнир у Малера была прямая корысть – он планировал выполнить в нём норму мастера.

Звание мастера имело в ту пору для шахматистов, наверное, из-за трудности  его достижения тогда, несказанную привлекательность. Иные стремились к этому званию всю жизнь и не достигали его. Когда я стал мастером в 1965-м году, на моём удостоверении красовался номер 36. Девальвируют не только деньги. Сейчас в России гроссмейстеров раз в 20 больше.

Отдельную привлекательность представлял значок мастера спорта. Его можно было привинтить к пиджаку и красоваться перед девушками. И совсем не обязательно было сообщать, что ты мастер спорта по шахматам, а не, скажем, по самбо. Хотя, конечно, могла выдать фигура.

Рассказывали, что Яков Рохлин, один из организаторов советского шахматного движения и автор подписи на плакате, украшавшем в те времена  все шахматные клубы бескрайнего Советского Союза: «Шахматы – это гимнастика ума. В.И. Ленин», выполнив где-то  в середине 30-х годов норму мастера, даже сшил себе специально под мастерский значок костюм. Потом ему, правда, в звании по каким-то причинам отказали. Рохлин дожил почти до ста лет и умер кандидатом в мастера.

Мне как-то пришлось защищать свой мастерский значок от хулиганов. И я отстоял его, показав себя настоящим мастером спорта, правда, не по самбо, а по бегу.

Была у Миши Малера корысть и прозаичнее, чем значок. В ту пору в Одессе расцветал, могучий как ильфопетровский трест «Геркулес», областной шахматный клуб под руководством легендарного Пейхеля. При этом клубе можно было жить припеваючи, давая, например, сеансы одновременной игры в бесчисленных домах отдыха одесской округи. Но для этого надо было иметь звание мастера.

Для помощи в выполнении поставленной задачи к Мише Пейхелем был прикомандирован Костя Школьник, сильный шахматист, который через 12 лет после описываемых событий завоюет серебряную медаль в первенстве СССР. А в то время Костя после окончания института отбывал год воинской повинности в спортивном батальоне. И как ни вольна была жизнь в спортбате, пребывание в доме отдыха, конечно, скрасило ему жизнь. Расплачиваться за это скрашивание Школьник должен был тем, что во время партий он должен был стоять у столика Малера и давать тому «маяки».

«Маяками» на одесском шахматном жаргоне назывались подсказки. Скажем, почесал Костя левое ухо – ходи конём, расстегнул верхнюю пуговицу гимнастёрки – слоном. Возможностей много.

Спальные корпуса дома отдыха были обращены задами к колхозному винограднику с обобранной корявой лозой, а передом смотрели с высокого берега на Чёрное море и скрывающуюся за его громадой Турцию. Днём Турция была далеко, но в темноте пространство скукоживалось, и граница подступала вплотную. Часов в 11 вечера пограничники привозили на берег моря прожектора, прогоняли отдыхающих и чертили на песке полосу отчуждения, к которой было запрещено приближаться. От присутствия границы, хотя бы только по ночам, вечные воды Понта Евксинского приобретали ещё одно измерение, иностранное.

Играли мы в единственной большой комнате дома отдыха – в столовой. А так как она использовалась и по прямому назначению, то время для игры – непрерывные пять часов – нашлось только с 8.45 утра до 1.45 пополудни. То есть кончался завтрак, со столов смахивались крошки, и расставлялись шахматы. А если ты откладывал партию и думал над записанным ходом, у стола уже стоял отдыхающий с подносом, уставленным тарелками, и волновался, не простынет ли суп.

Как известно, у каждого человека есть оптимальное время для мыслительной деятельности, пресловутое деление на жаворонков и сов. Мне жаль людей, оптимальное время которых, к примеру, с трёх до пяти утра. Они могут никогда не провести его бодрствующими. Судя по одесскому турниру, моё оптимальное время в ту пору располагалось между 8.45 утра и обедом. Во всяком случае, в Черноморке я играл очень хорошо.

А может быть, дело было в удачном распорядке дня. В семь утра я просыпался и бежал на море купаться. После завтрака садился играть, а после обеда ложился спать. Вставал к ужину. После ужина сворачивал одеяло и шёл с ним на очередное свидание. Жизнь в комнате на четверых располагала к свиданиям под звёздным небом. На закрытии турнира мой сосед по комнате, бывалый мастер Фима Столяр, зачитал посвящённое мне стихотворение. Состояло оно всего из одной строчки: «Убежало одеяло…».

А может быть, причиной моего стремительного полёта сквозь турнир было то, что мне было в ту пору двадцать пять, и, цитируя первого, описавшего «Как это делалось в Одессе»: «Вам двадцать пять лет. Если бы к небу и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле». «И притянул бы», – казалось мне тогда.

А что же Миша Малер? У него всё шло вкривь и вкось. В первой партии турнира, получив от Школьника «маяк», что нужно отдать пешку, после горестных раздумий Миша решил: «Пусть он отдаёт пешки в своих партиях». После партии выяснилось, что Миша упустил блестящий выигрыш, к которому подвёл его Школьник. На военном совете было решено, что отныне Миша будет слушаться беспрекословно. Не понимая зачем, во второй партии Миша пешку отдал. После новой неудачи Костя оправдывался: «Каждый может просмотреть».

К середине турнира шансы выполнить норму почти растаяли. Костю отпустили погулять вдоль моря. И тут Малер выиграл сам у известного мастера Корелина, участника одного из первенств СССР. Теперь до нормы оставалось набрать шесть с половиной очков в семи партиях.

Миша не мог в таких эктремальных условиях полагаться на Школьника и мобилизовал все свои финансовые активы. Переговоры о шести партиях прошли успешно, оставалось лишь договориться о ничьей. Увы, со мной.

Когда Малер пригласил меня в свою комнату, я почувствовал тревогу, но отказать ему в беседе не мог.
– Этот турнир важен для тебя? – начал Миша.
– Очень важен, – на всякий случай ответил я.
– Для меня он тоже важен, – торжественно произнёс Миша.
– Ну вот и отлично, – попробовал я закончить разговор, – сыграем интересную партию.
– Предлагаю тебе 200 рублей за ничью, – голос моего собеседника дрогнул. Деньги для него были немалые.
– Я ничьи за деньги не делаю, – отрезал я.

Надо признать, Миша не настаивал. С помощью Школьника был реальный шанс сделать ничью бесплатно.

Партия игралась на следующий день после нашей беседы. В середине партии казалось, что дело действительно клонится к ничьей. Я почувствовал, что теряю не только пол- очка, но и двести рублей, которые они стоят. Я пошел на новый штурм и… Нет, я не выиграл партию. Много хуже, я отложил  её в выигранной позиции.

До доигрывания оставалась неделя, достаточное время, чтобы организаторский талант Малера просверкал всеми своими гранями. Сначала Малер организовал детальный анализ отложенной позиции. Лёва Альбурт, один из гуру одесских шахмат, который семь лет спустя попросит политическое убежище в Кёльне, а позже выиграет три первенства Америки, блистал во время нашего турнира в полуфинале первенства СССР, проходившем поблизости, непосредственно в Одессе. Лёва расставил нашу отложенную позицию, прикинул варианты, и, когда Малер по телефону пожаловался: «Я предлагаю ему за ничью двести рублей», Лёва вздохнул, оценивая безнадёжную связанность Мишиных фигур на доске и произнёс обескураживающее : «Цена такой позиции не меньше пятисот».

Действительно ли такая оценка позиции имела место? Альбурт её не помнит. Но в анналах одесской шахматной летописи его оценка сохранилась именно в такой форме. Правда, в изложении одесситов любая, даже самая дурацкая история начинает играть неожиданными красками.

Так, в 1974 году в Одессе постыдным скандалом закончился матч Тиграна Петросяна и Виктора Корчного. Два великих шахматиста пинали друг друга под шахматным столиком ногами. Последние партии матча вообще не состоялись. Но вот с какой грациозной фразы начался этот скандал в изложении одесского кандидата в мастера, демонстрировавшего матч публике и находившегося у самой кромки поля боя: Петросян, отыгравший к тому времени три матча на первенство мира, основательно подорвал свою нервную систему. В напряжённых ситуациях он начинал трясти ногой. Вместе с ногой начинал трястись стул, на котором Петросян сидел, пол, шахматный столик, фигуры на нём. И Корчной, недовольный несанкционированным движением фигур по доске, по словам одессита, произвёл такое действо. «Когда это не работает, – обратился, вроде бы, Корчной к Петросяну и выразительно постучал себя пальцем по лбу, – это, –  и он похлопал себя ладонью по коленке, – не помогает». Я не уверен, что столь эффектная фраза действительно была произнесена. Хотя, кто его знает, может быть, и была.

Я опять отвлекся. В Черноморку были вызваны из Одессы наши с Малером общие знакомые – для уговоров. Участницы женского турнира – я, кажется, не упомянул, что в Черноморке одновременно с мужским проходило и женское первенство «Буревестника», – просили похлопотать за Малера моего тогдашнего приятеля Бэна Гольдмана. Видимо, ощущая некую неприличность в этой просьбе, прямо ко мне девушки не обращались.
Я почувствовал, что решимость моя начала таять. Угнетали, правда, предложенные   двести рублей. Шахматы были для меня страстью. Уступить страсть зануде? Это нехорошо. Но уступить за деньги… В этом было нечто совсем постыдное.

Наконец, перед доигрыванием, состоялось наше с Малером решительное объяснение.
– В дополнение к двумстам рублям два твоих следующих противника проиграют тебе сами, – предложил Миша. Похоже, у него не было пятисот рублей, чтобы оплатить данную Альбуртом оценку позиции.
– Я их и так обыграю, – пытался я защищаться.
– Ну почему, почему ты не можешь сделать ничью? – взывал он.
– Понимаешь, у меня принципы, –  пробовал я объяснить.
– Понимаю, – охотно согласился Миша, – принципы – дело серьёзное… Но ведь принципы можно оставить на одну партию, а после опять к ним вернуться.

Крыть было нечем.

– Но ведь у меня выигранная позиция! – в отчаянии закричал я. И тут Миша совершил единственную, но решающую ошибку. Сказалась его одесскость, любовь к красивому словцу.
– Тоже мне Фишер, – сказал он. – Не может не выиграть выигранную позицию.

Фишер не Фишер, но я считал себя очень сильным шахматистом и обиделся. Я выиграл.
В последующие месяцы до меня доходили слухи, что Малер пытался добиться присуждения ему звания, несмотря на нехватку половины очка. Но Всесоюзная квалификационная комиссия проявила принципиальность. А может быть, дело было в том, что Миша порастратился за турнир и не мог привести членам комиссии веские доводы в свою пользу. Не было у него финансов и для нового похода за званием мастера.

Наступил 1973 год, один из самых либеральных для желающих уехать, и Миша с женой отбыл в Америку.

*       *       *

Прошло тринадцать лет. Добрался до Америки и я. Стояли чудеснейшие месяцы моей жизни. После семи отказных лет я передвигался по планете и находил, что она хороша. Первый месяц свободы – в Израиле. Постоянный праздник. Древние камни и новые люди. Огромные синие и красные цветы на деревьях без листьев. Незнакомое для уроженца СССР чувство общины – все свои, все со всеми связаны. К этому нужно было привыкнуть – или уехать. Расслабушный левантийский воздух, привносящий покой во все органы тела и души. Тут мне чудилась опасность – левантизм пугал меня утратой живости мысли.

Следующая остановка в моём полёте над миром – Марсель, мой первый турнир на свободе. Тоже левантийский воздух, но совсем другой. Сверкающая синева моря и наполненное солнцем небо. Закаканные французскими собаками тротуары.
Потом – Париж. К концу недели там я почувствовал, что завидую парижским бродягам – клошарам. Они лежат везде: на мостовых, на брусчатке у центра Помпиду, даже, кажется, на диванах в Лувре. А я всё время в движении, всё время куда-то иду, надеясь познать знаменитый город. Я ещё не знал, что почувствовать, как наполняет там душу лёгкость, можно только приехав в Париж во второй, в третий… уж определённо в пятый раз. И для этого нужно не нестись сломя голову, а сидеть в уличном кафе или медленно брести или стоять на мосту над Сеной.

И, наконец, я в Америке. Отель Hilton  в городе Somerset, штат  New Jersey. Открытое первенство Америки. Чувствую, что попал в параллельный мир. Рядом со стоянкой для машин – вертолётная площадка. Отель опоясывают широченные хайвэи, по которым круглые сутки несутся мириады машин. За хайвэями – марсианские стеклянные кубы. Я не могу себе и представить, чем можно заниматься в таких кубах.

В отеле – сотни участников турнира. Они бродят по нему, сидят в барах, едят. Многие просто лежат на полу в широченных холлах и отдыхают. И я вспоминаю о сочинении средневекового монаха, призывавшего запретить шахматы, как занятие, развивающее лень.

Среди двигающихся по отелю я вижу степенного Мишу Малера. За прошедшие годы он посолиднел.
– Почему же ты не мог дать мне ничью? – пытается он разрешить многолетнее своё недоумение.

Я смущён.
– Если бы я дал тебе тогда ничью, – пытаюсь я защищаться, –  ты не гулял бы сейчас по отелю Hilton, а работал бы в Одесском клубе заместителем Пейхеля. Меня осеняет: – Я  был рукой твоей судьбы.

Миша задумывается. По его лицу я вижу, что он представляет себе просторный кабинет в Одесском шахматном клубе, тенистую улицу Жуковского за окном, пёстрый шахматный мир Одессы, таявший в годы эмиграционных послаблений со скоростью куска мороженого, упавшего на летнюю одесскую мостовую.
– И то правда, – соглашается он.

Через год я оказался в Чикаго. Малер владел там несколькими доходными домами, туристским агентством, вёл переговоры о приобретении радиостанции. Переговоры продвигались успешно.
– Всё будет нормально, – предсказал мне бизнес-партнёр Малера Зиновий, – Миша – мастак в ведении переговоров.

*           *          *

Сейчас, треть века спустя, я пытаюсь понять: почему всё-таки я не мог дать ничью Малеру в той партии? Турнир тот не имел для меня спортивного значения. Фотоаппарат «Смена», который я получил за победу в нём, пролежал несколько лет на полке, и, не сделав ни одного снимка, отправился на свалку. Для Малера же звание мастера определяло его финансовое благополучие. Но … в том абсурдном мире, где на чашах весов могли лежать мои еврейские недостатки против моих же мужских достоинств, где наука зачастую походила на пародию на самоё себя, а государственная граница могла назначаться только на ночь, условный мир шахмат был единственной реальностью, в которой я мог быть уверен. И признать выигранную позицию ничейной означало для меня предать эту реальность и сдаться окружавшему меня миру абсурда.

С изумлением я осознал, что в действительности не я, а логика шахматной позиции стала рукой судьбы Малера.

  Fair Lawn, 2004

Борис Гулько

 гроссмейстер, чемпион СССР 1977 г. США 1994, 1999 гг. психолог

Шахматная политика

Борьба продолжается

Разворачивающаяся сейчас шахматно-политическая драма имеет больше отношение к политике, чем к шахматам.

Допускаю, что самые влиятельные игроки её не смогут отличить ладью от пешки. Скорее, это история в стиле интриг комитетов ООН, международных судов и прочих надреальных интернациональных организаций.
Современные шахматы как предмет национальных престижей и часть высокой культуры начались с учреждения титула чемпиона мира, придуманного пражским евреем, гражданином мира Вильгельмом Стейницем, и им же завоёванного в 1886 году. Великим реформатором мира шахмат после Стейница стал Михаил Ботвинник, выигравший учреждённый Стейницем титул в 1948 году. Ботвинник, став чемпионом, предложил Всемирной шахматной организации – ФИДЕ, в ту пору организации любителей, стройную систему проведения отборочных соревнований и регулярного, раз в три года, матча на первенство мира. Система эта обеспечивала честное определение чемпиону соперника. Так первым противником Ботвинника – в матче 1951 года – стал блистательный 27-летний Давид Бронштейн, в иных обстоятельствах просто удивлявшийся бы своей свободе. Отец Бронштейна, Иона, гнил в ГУЛАГе и лишь незадолго до матча был освобождён. Только по настоянию ФИДЕ советская Федерация позволила Бронштейну бороться за право на матч с Ботвинником. Представляю, каково было Сталину в славном 1951 году читать в газетах о шахматисте с подлинной фамилией своего архиврага – Троцкого.
Соревнования на первенство мира начались в результате реформы Ботвинника, чуть ли не с чемпионатов детских садов, и на вершине грандиозной пирамиды, включавшей турниры разных уровней, сверкал матч достойнейших за шахматный трон. В результате шахматная история обогатилась выдающимися соревнованиями, и мир раз в три года становился свидетелем титанической борьбы чемпиона с сильнейшим кандидатом. Любители на всю жизнь запомнили, например, такие праздники шахмат, как матч – Спасский– Фишер.
В один момент всё это великолепие закончилось. Президентом ФИДЕ стал «новый русский», президент Республики Калмыкия Кирсан Илюмжинов. Первым же своим декретом новый глава ФИДЕ отменил всю существовавшую систему розыгрыша первенства мира, включая финальный матч.
Как компенсацию за «утерянный рай» Илюмжинов стал выплачивать шахматистам из своего кармана щедрые призовые в ублюдочных «чемпионатах мира», «илюмжиновках» (как их называли шахматисты), турнирах с выбыванием, превращавших благородные шахматы в рулетку.
Откуда у президента самой бедной в России республики деньги на все эти выплаты? О том, кто партнёры бизнесмена Илюмжинова, можно догадываться по местам, в которых стали проводиться чемпионаты мира. 1996 год – матч Карпов – Камский назначен в Багдаде, 2000 год – финальный матч Ананд – Широв – Тегеран, чемпионат мира 2004 года – Ливия.
Я участвовал в беседе с Илюмжиновым о реформах, которые он планировал, во время шахматной олимпиады в Истамбуле в 2000 году. Илюмжинов намеревался значительно сократить время, отпущенное на обдумывание. «Но этого времени недостаточно, чтобы сыграть нормальную партию», – возразил я. «Ничего, привыкнут», – ответил президент ФИДЕ. В тот момент я пожалел жителей республики, которой руководил Илюмжинов.
Нововведения Илюмжинова в шахматах анекдотичны. Так, например. он ввёл на олимпиадах «допинг-контроль». Игроки выборочно должны сдавать для анализа мочу на допинг, помогающий быстрее бегать, выше прыгать, но абсолютно бессмысленный в шахматах. На официальных соревнованиях опоздание игрока даже на секунду почему-то стало караться поражением. Это исказило уже результаты важных турниров. Розыгрыш первенства мира, похоже, списан сейчас из «Алисы в Зазеркалье», в котором Королева в процессе игры всё время меняла правила.
И вот шахматисты подняли бунт. Свою кандидатуру на пост президента ФИДЕ выставил Анатолий Карпов. Карпова поддержали его давние шахматные и политические противники Гарри Каспаров и Виктор Корчной. Федерации главных шахматных стран с восторгом восприняли такое выдвижение. Но не Россия. Руководитель российских шахмат Аркадий Дворкович, главный экономический советник президента Медведева, от имени Федерации провозгласил Илюмжинова кандидатом от России на пост президента ФИДЕ. Ввиду несоизмеримости в шахматах статусов Карпова, поддерживаемого Каспаровым, и Илюмжинова могу лишь предположить, что для каких-то коммерческих (кто его знает, чем Илюмжинов зарабатывает) дел каким-то большим начальникам в Кремле нужно, чтобы Илюмжинов обладал статусом президента значительной всемирной организации.
18 членов российской Федерации, не согласные с решением Дворковича, провели 14 мая своё собрание и предложили в президенты ФИДЕ от России Карпова.
Дворкович объявил это собрание нелегитимным, поскольку сам не явился на собрание.
Редакционный комментарий из последнего номера самого авторитетного шахматного журнала – голландского New in chess – о победе Илюмжинова на прошлых выборах президента ФИДЕ: «Кто не помнит открытый и бесстыдный подкуп и покупку голосов Илюмжиновым и его командой в Турине?»
Итак, нешахматная борьба за важнейшую для шахмат должность продолжается.

25 мая 2010    “Еврейский мир”

Сверхчеловек в шахматах
Гроссмейстер Борис Гулько, Нью-Джерси


1.Чемпионы

Если говорить о едином событии, произведшем шахматы из игры для кофеен и частных клубов в предмет национального престижа и феномен высокой культуры, – то это установление титула «Чемпион мира».

Случилось это знаменательное событие в1886 году и связано с именем первого обладателя титула Вильгельма Стейница. Чемпионом он стал, победив в матче за этот титул, прошедшем в трёх городах США, Иоханнеса Цукерторта. На мой взгляд, Стейниц является самой удивительной личностью в истории шахмат. Рождённый в Праге, последним, 16-м ребёнком (в некоторых источниках – 13-м) в семье шамеса – синагогального служки, и звавшийся в детстве Вулф Щайниц, он стал гражданином мира. Вена, Лондон, Бруклин были последовательно его домом. В советской шахматной литературе, затрудняясь приписать Стейница к какой-либо стране, его стыдливо называли «уроженцем Праги». В ту пору назвать кого-либо «еврейским шахматистом» было немыслимо, это звучало неприлично.

О еврейских сентиментах Стейница можно судить по тому, что во время его пребывания в Москве в 1897 году он работал над книгой «Еврейство в шахматах». О судьбе этой рукописи я ничего не знаю, о её написании прочёл в замечательной книге о Стейнице Михаила Левидова, сгинувшего в конце тридцатых в ГУЛАГе.

Стейниц обладал темпераментом библейского пророка. Он создал теорию позиционной игры и не знал страха в защите своей теории. Описывают такой случай. На основе созданной им теории Стейниц придумал один дебютный вариант, оказавшийся плохим, и Стейниц проиграл в нём несколько партий. Во время его матча на звание чемпиона мира с Исидором Гунсбергом в одной из партий возникла позиция, исходная к этому уже опровергнутому варианту.

– Вы считаете, что я морально обязан защищать свой вариант? – обратился Стейниц с вопросом к своему сопернику.
– Я ничего не считаю. Но шахматный мир, конечно, ждёт от Вас этого – ответил Гунсберг.

Стейниц применил свой вариант вновь, и, конечно, быстро проиграл.

Теория Стейница, как и всё гениальное, содержала в себе толику безумия. Я уже 50 лет недоумеваю услышанному в детстве положению теории Эйнштейна, что масса тела зависит от его скорости. Говорят, при каких-то невероятных скоростях это становится заметным. В теории Стейница таких немыслимых утверждений два: что король – это сильная фигура и в середине игры его можно пускать в гущу событий, и что пешки лучше всего расположены на начальных позициях, и надо стараться их оттуда не сдвигать. За полтора столетия существования только одному шахматисту удавалось успешно использовать эти сумасшедшие правила – самому Стейницу.

Следующее грандиозное изменение шахматного мира, связанное с титулом «чемпион мира», произошло через 62 года после того, как Стейниц изобрёл его. Все эти годы титул принадлежал чемпиону мира. И если Стейниц порой сам вызывал на матчи своих самых опастных конкурентов, а Эммануил Ласкер от  матчей не уклонялся (хоть  его несостоявшийся матч с великим Акибой Рубинштейном – большая потеря для шахмат), то Хосе Рауль Капабланка и Александр Алехин старались опасных противников избегать. Капабланка за шесть лет чемпионства сыграл лишь один матч за своё звание – в 1927 году с Алехиным. Его-то и проиграл. Алехин судьбу не испытывал и от матч-реванша с великим кубинцем уклонился.

Выиграв в блестящем стиле  матч-турнир 1948 года и став чемпионом мира, Михаил Ботвинник предложил Всемирной шахматной организации ФИДЕ – в ту пору организации любителей – свой титул, стройную систему проведения отборочных соревнований и регулярного, раз в три года, матча на первенство мира. Система эта обеспечивала честное определение соперника чемпиону. Так, первым противником Ботвинника – в матче 1951 года – стал блистательный 27-летний Давид Бронштейн, в иных обстоятельствах просто удивлявшийся бы своей свободе. Отец Бронштейна Иона гнил в ГУЛАГе, и лишь незадолго до матча был освобождён. Только по настоянию ФИДЕ советская федерация позволила Бронштейну бороться за право на матч с Ботвинником. Представляю, каково было Сталину в славном 1951 году читать в газетах о шахматисте с подлинной фамилией архи-врага Сталина Троцкого.

Соревнования на первенство мира стали начинаться, в результате реформы Ботвинника, чуть ли не с чемпионатов детских садов, и на вершине грандиозной пирамиды, включавшей турниры разных уровней, сверкал матч достойнейших за шахматный трон. В результате шахматная история обогатилась выдающимися соревнованиями, и мир раз в три года становился свидетелем титанической борьбы чемпиона с сильнейшим кандидатом, находящимся на пике формы. Любители на всю жизнь запомнили, например, такие праздники шахмат, как матч Спасский-Фишер.

2. Кандидат
Вернёмся в 1886 год, к началу истории матчей, определяющих чемпионов. Соперником Стейница был Иоханнес Цукерторт, представляющий трагедийную сторону борьбы за чемпионство мира. Происхождение Цукерторта туманно. Мать его вроде была то ли польской, то ли венгерской графиней, отец, в одних книгах, – аптекарь, в других – крещёный еврей – христианский миссионер. Пишут, что Цукерторт знал 14 языков, был героем трёх войн, доктором разных наук. Довольно много разночтений. Возможно, верна версия голландского гроссмейстера Ханса Рее: проведя исследование разных источников о Цукерторте, Рее пришёл к выводу, что удивительная фантазия Цукерторта проявлялась не только на шахматной доске, но и при создании собственной биографии.

Выиграв сильнейший за много лет лондонский турнир 1883 года, Цукерторт стал естественным соперником Стейница за звание чемпиона мира. Матч их начался с четырёх побед Цукерторта при одном поражении. Потом что-то случилось. Цукерторт делал всё, чтобы быстрее закончить матч. Он играл очень быстро, и без большой борьбы проигрывал партию за партией. В оставшихся встречах он проиграл 9, выиграв только одну и сделав 5 ничьих. После матча Цукерторт заболел и через 2 года, в возрасте 45 лет, умер.

Эта трагедия – впервые в шахматах – показала, что предельное интеллектуальное напряжение при продолжительном высочайшем стрессе доступно лишь исключительным личностям. Кроме выдающегося таланта чемпиону необходим и уникальный тип нервной системы.

Мне дважды приходилось играть ответственные матчи: в 1978 году с Иосифом Дорфманом за звание чемпиона СССР и в 1995 году с Найджелом Шортом четверфинальный матч претендентов на матч с чемпионом мира. У меня неплохая для обычного человека нервная система. Но перегузки, связанные с матчами, вспоминаю без всякого удовольствия. Игра, воспринимавшаяся мной всегда как путешествие в мир приключений, превращалась в мучительную борьбу за выживание. Передо мной был противник, которого необходимо уничтожить. И он, я чувствовал, борется за свою жизнь. От нервного напряжения в середине матча с Шортом на меня напала непонятная болезнь с высокой температурой – единственная за последние 30 лет.

3. «Сверхчеловеки»
Я слышал от Давида Бронштейна неожиданную мысль: «Я  рад, что не стал чемпионом мира. В этом звании есть нечто от фашизма». При этом, мне показалось, на глазах Давида блестнула слеза. Он, наверное, вспомнил, как близок был в матче 1951 года к  этому «нежеланному» званию и как по легкомыслию упустил его.

Мысль Бронштейна понятна. Идея «чемпиона мира» – это идея сверхчеловека. И чемпионы мира, мне кажется, обычно и ощущают себя сверхчеловеками. Лев Любимов вспоминал, что у Александра Алехина часто вырывались выражения «при моих данных» или «такой человек, как я». Василий Смыслов, когда мы с ним говорили о его стиле, использовал слова не «способности» или даже не «талант», а «дарование». Миша Таль, когда я однажды сказал ему, что нашёл за него спокойный путь к победе в его важнейшей партии с Кересом из турнира кандидатов 1959 года, в которой Таль пошёл на рискованную жертву и проиграл, ответил: «Но это было бы не в моём стиле». Михаил Ботвинник в своих монологах-диалоги не признавал, а представлял как единственно правильный путь в жизни следование его образцам: «Но я поступал так-то». Гена Сосонко недавно обнаружил в архивах и опубликовал письма Ботвинника в ЦК КПСС с подробными проектами, как перестроить мир: как организовать социалистическую революцию в западных странах или как решить ближневосточную проблему. Меня умилило предложение Ботвинника 1975 года, как часть пути к миру между евреями и арабами, уговорить Египет и Сирию разместить на своих территориях израильские военные базы. Гарри Каспаров, когда он пришёл в российскую политику, тоже обещал внести в неё своё стратегическое видение. А Бобби Фишер просто не смог смириться с тем, что мир не соответствует его «стратегическому видению» и сошёл с ума.

У Алехина и особенно у Карпова отношение к шахматной истине было такое же, как и к реальной жизни отношение «сверхчеловеков». Разбирая комментированные ими партии,  возникает впечатление, что единственная ошибка их соперников заключалась в том, что те сели играть с великанами, и с первого хода поражение этих соперников было неизбежно. Правда, шахматные комментарии Ботвинника и Каспарова предельно объективны, и они указывали не только ошибки соперников, но и свои.

4. Цена короны
Тяжесть безмерных перегрузок оказывалась слишком велика  для многих титанов, успешно прошедших путь к чемпионству. Смыслов, Таль, Спасский, завоевав титул чемпиона мира, вскоре теряли его, и на прежнюю высоту уже не поднимались. Даже Капабланка, по распространённому мнению, больше других подходивший под понятие гений и представлявшийся идеальным шахматистом, свой единственный матч в ранге чемпиона мира довольно безвольно проиграл Алехину – 6 поражений и только 3 победы. А Бобби Фишер после победы в матче со Спасским заболел душевно. Американские шахматисты рассказывали мне, каким славным парнем был Фишер в молодости. Став чемпионом, Бобби рассорился с миром, метался по нему, как Летучий голландец, нигде не находя себе приюта.

Особняком стоят пятеро долгожителей шахматного Олимпа. Стейниц, как я писал, обладал темпераментом пророка. Для него, кажется, было важным не столько звание, как борьба за абсолютную истину. При таком накале интеллектуального напряжения и он переступил грань безумия. Из Москвы в 1897 году после его матча-реванша с Ласкером  Стейница упекли в психбольницу «Белые Столбы». Стейницу казалось, что от него исходит электричество, без его участия передвигающее фигуры. Доказательством  Стейниц считал его победу на Барделебеном в Гастингском турнире 1899 года. Если вы переиграете эту партию (на мой вкус, самую красивую в шахматной истории) и увидите волшебное передвижение незащищённой белой ладьи по седьмому ряду, – возможно, такое же чувство возникнет и у вас…

Ботвинник, человек из стали, казалось, эмоциям белковых смертных подвержен не был. Но у него была другая проблема – достигнутое его уже не вдохновляло. Ботвинник не выиграл ни одного матча в ранге чемпиона мира. Зато он блестяще выиграл два матч-реванша, мудро предусмотренных в созданных им же правилах розыгрыша первенства мира. В 1960 году Ботвинник проиграл без особой борьбы находившемуся на 23-м месте Талю. Это был матч старого, не очень-то соображающего ветерана юному гению. Их матч-реванш 1961 года, я считаю, – высочайшее достижение человеческого духа и интеллекта в шахматах. 49-летний Ботвинник, полный энергии, идей и понимания игры, выиграл 10 партий при пяти поражениях у 24-летнего гения, опровергнув все теории от древних греков до Эйнштейна о течении времени. Болельщики Таля объясняли поражение их кумира его пошатнувшимся здоровьем. Однако Миша опроверг это объяснение, выиграв через несколько месяцев после матча, в острой конкуренции с Фишером, сильнейший турнир тех лет в Бледе.

Долголетнее чемпионство Эммануила Ласкера и Гарри Каспарова, шахматистов, более других чемпионов превосходивших своих современников, привело этих шахматных королей, мне кажется, к комплексу Короля Лира. Устав от короны, эти двое, похоже, стремились избавиться от неё. Ласкер, пробыв чемпионом 27 лет, согласился в 1921 году играть матч с Капабланкой летом на Кубе, в тропической жаре и духоте. Отчёты о партиях, которые Ласкер посылал в московские «Известия», с какого-то момента стали больше походить на историю болезни, чем на шахматный комментарий. 52-летний Ласкер не выдерживал климата. Проиграв 4 партии и сделав 10 ничьих, без единой победы, Ласкер, по его словам, спасая здоровье, досрочно сдал матч.

Что ж, пожилой человек проиграл молодому гению, всё закономерно. Но три года спустя, не став моложе, Ласкер на 1,5 очка обогнал Капабланку, выиграв в Нью-Йорке один из самых выдающихся турниров в истории. А следующая результативная партия между Ласкером и Капабланкой – была сыграна в Москве в 1935 году. Ласкеру стукнуло 66 лет. Его победа в этой партии была отмечена призом за красоту игры.


Фото из архива автора

Каспаров, доминировавший в шахматах с начала 80-х годов ХХ века, писал как-то, что пробудет чемпионом до 2000 года. В тот год он сам организовал матч на первенство мира с Владимиром Крамником после того, как по непонятным причинам Ананд отверг вызов Каспарова. Впервые со времён Стейница чемпион сам выбирал себе соперника, и выбирал Гарри самых опасных. Формально Каспаров мог избрать Алексея Широва, который выиграл за два года до того кандидатский матч у Крамника. Счёт личных встреч Каспарова и Широва к 2000 году был 11:0 в пользу Каспарова, и их матч вряд ли преподнёс бы сюрприз.

Летом 2000 года я был проездом из Испании в Индию в Москве, поскольку меня пригласили позаниматься неделю с Каспаровым дебютами, в которых я был специалистом. Как-то за обедом я заговорил с Гарри о возможной стратегии в его надвигающемся матче с Крамником. Гарри молча посмотрел на меня своим тяжёлым взглядом, и я понял, что он уже знает, что матч проиграет. Каспаров не выиграл в том соревновании ни единой партии – второе в истории фиаско чемпиона такого рода после матча Ласкера с Капабланкой.

Потеряв титул, Каспаров продолжал доминировать в шахматном мире, выигрывая турнир за турниром. Устав от побед, он оставил шахматы в небывало раннем для чемпионов возрасте – в 41 год.

Обладателем самого чемпионского характера, самой уникальной нервной системой из всех чемпионов являлся Анатолий Карпов. Кажется, для него не существовало запредельных перегрузок. Нервные системы всех участников борьбы за титул чемпиона изнашиваются. Как показывают примеры Цукерторта и Фишера, даже одного матча на звание чемпиона мира бывает достаточно, чтобы разрушить психику шахматиста. Каспаров, значительно превосходивший в шахматном мастерстве всех своих современников, в последних трёх своих матчах за титул чемпиона играл заметно хуже, чем в те же годы в турнирах. Карпов же, участвуя в борьбе за чемпионство с 1973 года, ещё в 1998 году сумел на диком волевом импульсе вырвать победу в, казалось, безнадёжном матче с Анандом за звание чемпиона мира ФИДЕ (в те годы из-за неразберихи в шахматном мире существовали параллельно две системы розыгрыша первенства мира). Ни в реальном мире, ни за шахматной доской не существовало ничего, что останавливало бы Карпова в его стремлении к чемпионству.

Наконец, сегодняшний чемпион мира, «Виши» Ананд. Кажется, его цель – опровергнуть все мои предыдущие логические построения. По характеру дарования Ананд, мне представляется, наиболее близок к «идеальному шахматисту» Капабланке. Но, казалось, «технические характеристики» его нервной системы ближе к обычным людям, чем к «сверхчеловекам». В 1995 году, на 101-м этаже ещё существовавшего тогда World Trade Center’a в Нью Йорке, состоялся матч на первенство мира между Каспаровым и Анандом. Первые 9 партий Ананд играл превосходно и лидировал. Но стоило ему в 10-й партии, попавшись на грандиозную домашнюю разработку Каспарова, проиграть, как Ананд развалился. Оставшиеся 8 партий матча напоминали завершающую часть матча Стейница и Цукерторта.

Могло показаться, что биологически Ананд не годится в «сверхчеловеки». К тому же, доброжелательный и контактный, Ананд избегает «нешахматной» борьбы, в которую любят вовлекаться чемпионы. Не пытается Ананд также поучать или переделывать человечество. Тем не менее, в шахматном мире, который Каспаров, величайший в истории шахматист, освободил от своей грозной доминации в 2005 году, Ананд занял освободившееся место «сверхчеловека». В 2007 году он завоевал титул чемпиона мира в матч-турнире, а в 2008 и в 2010 годах прекрасно выиграл два матча за чемпионский титул.

Как нервная система нормального человека выдерживает такие сверхчеловеческие нагрузки? Ананд принадлежит к высшей индийской касте брахманов. Он вегетарианец. Может быть, вегетарианцы-брахманы знают секрет, как сохранять нетронутой психику в периоды высочайших и продолжительных стрессов? Неведомая для меня область.  Восток, как известно, дело тонкое.

июнь 2010

Генна Сосонко “Клейменый” и др. материалы

Этот материал я разместил несколько лет назад, но сейчас решил поднять вверх, дополнив другим. (18 мая 2013)
Привожу главу из книги гроссмейстера и известного шахматного литератора, бывшего лининградца Гены Сосонко.
Много лет назад (1972 г.) эмигрировав в Голландию, он добавил в своем имени еще одну букву “н“. А потому он Генна.
Рассказ “Клейменый”, вероятно, будет воспринят по-разному и в тоже время может быть интересен многим, в том числе и далеким от шахмат.
Так уж случилось, что на первенстве белорусского “Спартака” где-то в году 1975-76 я проживал
в минской гостинице вместе с героем рассказа, и тогда столкнулся с этим действительно незаурядным
человеком, и был свидетелем ряда эпизодов, о которых  рассказывается в материале.  В конце рассказа помещено оглавление
всей книги “Диалоги с шахматным Нострадамусом” и кто пожелает, может прочесть всю книгу.

И заключение привожу воспоминание автора о 8-м чемпионе мира Михаиле Тале под названием “мой Миша

Генна Сосонко. КЛЕЙМЕНЫЙ

 

В фойе шахматного Клуба имени Чигорина в Петербурге испокон веку висят фотографии чемпионов города. Когда Виктор Корчной остался на Западе, его портрет исчез со стенда, но еще раньше такая же участь постигла и другую фотографию – чемпиона Ленинграда 1966 года.

Из тех, кто знал его, кто-то умер, кто-то уехал, а у живущих хватает своих забот, чтобы вспоминать о мелькнувшей когда-то на шахматном небосклоне звездочке, с именем которой связаны какие-то скандальные истории.

Мои друзья искренне советовали темы этой вообще не касаться. «Что бы и как бы ты не написал, – говорили они, – тебе не избежать разгневанных реакций и яростных нападок; в лучшем случае – иронических улыбок или недоуменного поднятия плеч. Да и шахматист ведь он был не ахти какой. Ну, сильный мастер, но таких были ведь сотни, а то, что жестоко был наказан при советской власти, так я десятки законов того времени назову не менее жестоких, у каждого государства ведь свои законы».

Я сказал себе, что они правы. Тяжело браться за что-либо, чувствуя себя заранее обреченным на поражение. Действительно, какой бы ни был взят тон – трагический, ироничный, презрительный, шутливый, сочувствующий или осуждающий, все будет плоско, неверно, двусмысленно.

Уже почти отказавшись от замысла, я вспомнил неожиданно Тони Майлса. В Тилбурге в 1985 году Майлс из-за болей в спине играл весь турнир лежа на массажном столике. Он признался, что подумывал о том, чтобы выбыть из соревнования, но превозмог себя.

«Мало вещей в жизни могут меня мотивировать больше, чем преграда, которую нужно преодолеть, – писал он после турнира. – Но есть еще более высокая цель: преодоление непреодолимой преграды».

И я решил рассказать о трагической судьбе забытого чемпиона.

Минск, 1957 год. Спартакиада Дворцов и Домов пионеров Белоруссии. Столице республики предоставлено право выступать в этом соревновании двумя составами, и тренеры из других городов настояли на том, чтобы обе столичные команды играли между собой в первом туре.

«Так, – сказал детям на собрании тренер, – вторая команда ложится первой со счетом 0:4, ну, в крайнем случае, 0,5:3,5.  Все уяснили?»

На первой доске за вторую команду Минска играл тринадцатилетний Алик Капенгут. Полностью переиграв соперника, Капенгут остался с лишней фигурой и, насладившись моральной победой, демонстративно подставил ладью… Рядом с ним за команду Гродно играл мальчик, видевший все происшедшее.

«Ну что, приказали сплавить?» – саркастично улыбнулся он. Свою партию  кареглазый шатен в больших очках выиграл, так же как и шесть последующих, показав стопроцентный результат на первой доске. Это был Женя Рубан.

Через два года на командном юношеском чемпионате страны в Риге в 1959 году Рубан играл за команду Белоруссии, а я – за команду Ленинграда, но Рубана не запомнил и уж тем более не знал, чем закончилось для него это соревнование. У Жени возник конфликт с тренерами, которые расценили поздние вечерние возвращения и независимую манеру поведения как нарушение спортивного режима и ходатайствовали перед судейской коллегией о снятии его с соревнований. Под термином «нарушение спортивного режима» в советское время понималось, как правило, пьянство или индивидуальная манера поведения, не вписывавшаяся в нормы, считавшиеся общепринятыми. Рубана дисквалифицировали на год.

Эта дисквалификация не стала последней в его жизни. Он мог загулять, послать подальше придирчивого, надоедливого судью, высказать свое мнение: он был остр на язык и за словом в карман не лез. При просмотре таблиц того времени в графе рядом с его фамилией вдруг натыкаешься на означающий поражение минус, за которым, без всякого сомнения, скрывается та или иная история. Но все истории, выговоры и дисквалификации в его жизни кажутся детской забавой по сравнению с той главной, которая ему еще предстояла.

Фамилия Рубан может быть и русской, и белорусской, и еврейской. В его внешности было что-то cемитское, но сам он утверждал, что к еврейству не имеет никакого отношения. «Мои родители – самых простых хохляцких кровей…» – говорил он. Альберт Капенгут вспоминает, что когда Рубан приехал в Минск и спрашивал у его отца, историка по профессии, имеет ли ему смысл избрать исторический факультет, тот, обманутый внешностью Рубана, начал говорить что-то о возможных трудностях при поступлении. Женя сразу все понял и смутился: «Вы знаете, я – русский…»

Учиться в университете Рубану не пришлось: его взяли в армию. Хотя Женя регулярно играл в армейских соревнованиях, мастером стать ему не удавалось, и казалось он так и растворится в огромном резервуаре способных, когда-то подававших надежды шахматистов.

Его судьбу полностью переменил Ленинград. Шесть лет, которые Рубан провел в этом городе, оказались самыми счастливыми в его жизни. И самыми трагичными.

В Питере он поступил на философский факультет университета. Тогда же  началась его настоящая шахматная карьера. Он выигрывает четвертьфинал первенства города, выполняет мастерскую норму в полуфинале, а в финале становится чемпионом. Я играл в том чемпионате в 1966 году (проиграл ему) и помню его очень хорошо.

Рубан приходил на партии всегда в костюме, подтянутый, собранный и торжественный. В нем было что-то от провинциального парня, способного, энергичного, приехавшего в большой город завоевывать его и – завоевавшего.

Вспоминая сейчас те далекие годы, вижу его всегда ироничным, саркастичным, порой язвительным и циничным. Он выглядел каким-то многозначительным, в то же время расплывчатым, недоговоренным. Не могу сказать, что я любил Женю Рубана.

После того, как он выиграл чемпионат, он изменился, стал более уверенным в себе, более высокомерным, почувствовал себя звездой. Мог зайти в Клуб при полном параде, когда и при бабочке.

В манерах его было что-то кошачье, лицом он напоминал какую-то большую птицу. Пристальный взгляд круглых глаз создавал сходство с филином и только усиливал это впечатление. На его лице постоянно блуждала улыбка; во время партии, задумавшись, он характерным движением руки время от времени оглаживал бородку. Это было необычно: мало кто из мужчин, особенно молодых, носил тогда бороду.

Он любил порассуждать, переплетая идеи и образы и переходя с одной темы на другую, был многоречив, начиная фразу, загадочно улыбался, предоставляя право собеседнику додумать мысль или высказать ее самому.

Мог съязвить по чьему-либо поводу, и умно, с подковыркой съязвить. И все это – с милой улыбкой. Нет, не могу сказать, что я любил Женю Рубана.

Кое-кто вспоминает, что он был очень эрудирован и начитан – мне так не казалось; скорее всего, причиной непонимания этой эрудиции и невозможности оценить ее тогда был я сам.

Конечно, мы говорили иногда о том, о сем, но я не помню, чтобы уровень наших разговоров поднимался выше обычной болтовни. Как не напрягаю память, не могу вспомнить ни одной серьезной беседы с Рубаном, за исключением разве одного, неизвестно почему затеянного в фойе Чигоринского Клуба разговора о Распутине, который, как известно, учил, что нужно погрязнуть в грехе, чтобы познать экстаз раскаяния.

Да в другой раз, когда мы столкнулись нос к носу на Невском, он начал вдруг говорить о Байроне, которого читал тогда, о его жизни. Попалась ли ему на глаза байроновская строка: Меня ты наделило, Время, судьбой нелегкою…

Когда он приехал в Ленинград, я закончил уже университет и работал в Чигоринском Клубе на улице Желябова, как называлась тогда Большая Конюшенная.

Декабрьским днем 1966 года в Клубе раздался телефонный звонок. Я снял трубку. «С вами говорят из Таврического Дворца, – произнес голос на другом конце провода, – скоро Новый Год, и у нас, как всегда, Елка. С танцами, музыкой, лотереей, играми, ну и, конечно, с Дедом Морозом и Снегурочкой. В этом году мы решили устроить что-нибудь шахматное. Сначала думали о сеансе одновременной игры, но процедура эта в общем скучная. Кстати, – продолжал мой собеседник, – сколько стоит сеанс одновременной игры?»

Я стал объяснять, что путевка может быть сдвоенная – лекция и сеанс. В этом случае сумма, выплачиваемая мастеру, составляет двадцать рублей, ну а ежели только сеанс, то гонорар сокращается наполовину. Еще не зная как повернется дело, я рекомендовал сеанс с лекцией, ссылаясь на то, что словесное общение с аудиторией очень, очень оживляет мероприятие.

«Ну, лекция детям ни к чему, – заметил голос, – у нас другая задумка: в течение часа-полутора просто поиграть в шахматы с малышами. Я думаю, что это можно приравнять к стоимости сеанса одновременной игры. Речь идет обо всем периоде каникул с 30 декабря по 10 января, так что всего – двенадцать елок. Но дети живут ведь в мире сказки, поэтому мы решили, что мастер должен будет играть свои партии в шкуре медведя, так что ему придется попотеть, – засмеялся мой собеседник».

Я работал тогда тренером-методистом и, хотя формально должен был спросить разрешения у директора Клуба Наума Антоновича Ходорова, счел елочные сто двадцать рублей своими. Неписаным правом на все безымянные сеансы и лекции, запросы на которые приходили в Клуб, обладал тренер-методист. До меня на этой должности работал Семен Абрамович Фурман, логично предпочитавший лекции с сеансами одинарным выступлениям, что давало повод остроумному Александру Геллеру напевать на мотив популярного тогда марша Космонавтов: «Заправлены в планшетку путевки и наряды, и Фурман уточняет в последний раз маршрут…»

Ну что с того, думал я тогда – полтора часа в шкуре медведя, зато двенадцать выступлений. К тому же я знал уже из опыта, что помимо Снегурочки на новогодних детских праздниках бывает немало Снежинок, зачастую, а можно сказать и почти всегда более привлекательных, чем сама Снегурочка.

«Тут, Наум Антонович, из какого-то Дворца звонили, – начал я развязно-бодрым тоном, которым имел обыкновение разговаривать с директором, – у них что-то там сеансовое намечается, я оформлю, когда заявка придет, а с календарем на следующий месяц какая-то неувязка получается, я только что из Спорткомитета, там сказали, что в типографии непредвиденная задержка произошла, так что завтра …»

«Ты, Геннадий, мне яйца не крути, – прервал меня Наум Антонович фразой, которую нередко употреблял с подчиненными, не взирая на их пол. (Заведующая отделом спорта во Дворце пионеров, следующего места моей работы, Зоя Петровна, средних лет женщина, тоже нередко пользовалась ею). Сегодня уже пятое декабря, и посетители жалуются, что до сих пор на дверях Клуба ноябрьский план мероприятий висит, – продолжал Ходоров. К тому же, я только что звонил в Комитет, и мне сказали, что календарь у них уже три дня как в проходной валяется,  и почему-то никто его не забирает…»

Полковник в отставке Наум Антонович Ходоров был тем известным типом советского руководителя, который за версту чуял, что хочет начальство и действовал, исходя из этого. Обладая хорошей памятью, он был мастером устного рассказа, импровизации, являя собой эдакого барона Мюнхгаузена, прибывшего в страну Советов и прекрасно там прижившегося. Шахматы он любил и, когда к нему приходил его старинный приятель, тоже отставной военный, старик с густыми седыми бровями, Наум Антонович запирался с ним в директорском кабинете и не откликался ни на стук, ни на телефонные звонки, пока они не кончали партии, игравшейся его любимыми утяжеленными фигурами.

У Наума Антоновича был сын Геннадий и, я думаю, что при моем поступлении на работу этот факт сыграл решающую роль: дома – Геннадий и на работе – Геннадий, здесь и запоминать ничего не надо.

Я уезжал тогда время от времени на соревнования или сборы и, конечно, Ходоров не был доволен моим отсутствием на работе. «Да ты только что целый месяц где-то пропадал, как я тебя могу снова отпустить?» – качал головой Наум Антонович, читая официальное приглашение из Латвийского Спорткомитета на сбор с гроссмейстером Талем М.Н.

«Так ведь Таль, – говорил я, – к тому же я и замену подыскал: хоть и кандидат в мастера, но исполнительный, добросовестный, да и зовут – Геннадий, так что вам и привыкать не надо будет». При этих словах я вводил в директорский кабинет приятеля, жившего в доме напротив в Басковом переулке. Он стал заменять меня во время моих частых отлучек, поэтому было логично, что когда я летом 1972 года уехал в вечную как тогда казалось командировку, Геннадий Ефимович Несис окончательно вступил на пост тренера-методиста.

В последний раз я видел Ходорова за несколько дней до эмиграции   в сквере  Казанского собора у памятника Барклаю-де-Толли. По причине, понятной каждому, кто жил в то время в Советском Союзе, Наум Антонович не хотел видеться со мной в стенах Клуба, предпочитая говорить с глаза на глаз.

«Да-а, – протянул он задумчиво, – ты ведь через четыре дня на Западе будешь. Ты же Брауном сможешь бриться с двойной головкой, это знаешь ли…Кстати, за тобой еще книга библиотечная числится «Моя система на практике». Екатерина Ефимовна  просила напомнить, так что ты уж не забудь вернуть, тем более, что на практике тебе придется применять теперь другие системы…»

Но в декабре 1966 года до моей эмиграции оставалось еще пять с половиной лет, и Ходоров, обычно мало интересовавшийся заявками на выступления, неожиданно спросил: «А что там еще за сеансы?» Несмотря на мои сбивчивые объяснения, он сразу уловил существо дела. «Знаешь что, – сказал он, – у тебя будут еще сеансы, а вот Женя Рубан на студенческую стипендию живет, ему эти деньги нужнее, надо оформить все выступления на Женю». Я без особого энтузиазма встретил предложение Ходорова, но возражать было нечего, и я – не в последний раз в жизни – познал на собственном опыте народную мудрость о шкуре неубитого медведя.

Считается, что любовь к деньгам – корень всех бед, но то же можно сказать и об их отсутствии. Действительно, Рубан постоянно нуждался. Он жил в студенческом общежитии, стипендию получал тридцать два рубля, потом тридцать пять. Прожить на такие деньги было невозможно и, даже получая время от времени что-то от шахмат, Рубан всегда и во всем вынужден был ограничивать себя.

Альберт Капенгут играл с ним в 1965 году в Вильнюсе. Он вспоминает, что на турнире выдавались талоны на питание на сумму два с полтиной, но  Рубан предпочитал менять талоны на деньги, перебиваясь целый день кефиром с булочкой. Литва для жителя Белоруссии, да и Москвы и Ленинграда была тогда малой заграницей, и в Вильнюсе в букинистических магазинах можно было купить немало книг, которых попросту не могло быть в метрополии. И Рубан читал ночи напролет: Бердяева, Шестова, Ильина… Но и не только философов. Читал все, что попадало под руку, много и жадно.

Не знаю, на что пошли деньги, полученные за игру в шкуре медведя в Таврическом Дворце, но уже тогда Женя начал выпивать. В осенние месяцы в Чигоринском Клубе по воскресеньям проводилось командное первенство вузов и, случалось он приходил к началу тура плохо держась на ногах: субботние праздники в общежитии не заканчивались рано. В таких случаях кто-то из запасных участников команды немедленно посылался за пивом, либо Женя, если позволяло время, сам удалялся на опохмел. Играл он и с перепоя сильно.

На полуфинал первенства страны в 1966 году Рубан прибыл после сильнейшего загула и поначалу попросту приходил в себя: первые четыре партии он проиграл. Такой старт может сломать любого, пессимисты начинают задумываться о целесообразности продолжения шахматной карьеры, а то и о смысле жизни вообще. Рубан продолжал играть, как ни в чем не бывало, и в итоге разделил четвертое место в соревновании, не добрав только пол-очка до выхода в финал чемпионата страны.

В следующем году, в Ростове-на-Дону он играл во всесоюзном турнире молодых мастеров. Впервые очутившись в такой сильной компании, Рубан чувствовал себя достаточно уверенно и сыграл вполне пристойно – плюс два. Он хорошо использовал инициативу, планы его были ясны и логичны и, как это нередко бывает у шахматистов классического стиля, результаты белыми фигурами были у Жени намного выше. Так и в Ростове он выиграл белыми все партии, но черными сделал только одну ничью.

Обладая дебютной эрудицией, он умело использовал преимущество в пространстве. Вероятно, это было влияние Исаака Ефремовича Болеславского, пользовавшегося безоговорочным авторитетом в Белоруссии. В шестидесятых годах у самого мэтра дома нередко собирались сильнейшие шахматисты республики, обсуждая теоретические проблемы и занимаясь дебютными исследованиями. Бывал на этих встречах и Рубан.

Для его игры были характерны прагматизм и прекрасное использование наигранных схем. Не случайно в том же Ростове среди молодых мастеров бытовало выражение «он сидит у меня на схеме». Если к этим качествам добавить еще довольно высокую эндшпильную технику, здравый смысл в сочетании с волей к победе, то можно сказать, что Рубан был тогда сильным мастером с хорошими перспективами.

Вот как вспоминает Рубана участник ростовского турнира Лев Альбурт: «Жене было уже двадцать пять лет, и на фоне более молодых участников турнира он выглядел сравнительно взрослым человеком. В больших роговых очках, при бороде, с проникновенным взглядом карих глаз, он был харизматической личностью, это чувствовали все, кто с ним сталкивался. Известно, чем мы занимались во время турниров в то время: постоянные свидания, встречи, девочки, телефонные звонки… Когда я заговаривал с Женей на эту тему, он смотрел на все это свысока, посмеиваясь, как старший, опытный человек, для которого все это давно пройдено и прекрасно известно».

Всесоюзный турнир молодых мастеров, в котором играл Рубан,  проводился тогда в стране ежегодно, и в таблицах этих турниров можно найти немало имен шахматистов, многие из которых стали сильными гроссмейстерами. Из того поколения можно назвать Льва Альбурта, Бориса Гулько, Романа Джинджихашвили, Владимира Тукмакова, Юрия Разуваева, Виктора Купрейчика – список этот далеко не полный. Очень стабильно играли тогда Михаил Подгаец и Альберт Капенгут, но судьба была к ним менее благосклонна, и им так и не удалось завоевать высшее звание.

Были и другие, навсегда оставившие игру, ушедшие в медицину, в науку или просто растворившиеся в жизни, исчезнув с шахматного горизонта. Но даже на их фоне судьба Евгения Рубана выделяется своей необычностью.

Когда в 1970 году Рубан окончил университет, он пытался остаться в Ленинграде. Для этого была необходима прописка. Сноска для иностранцев: propiska – запись в паспорте, дававшая разрешение на проживание в больших городах, в Москве и Ленинграде в первую очередь, и Рубан решил фиктивно жениться на счастливой обладательнице паспорта с заветным штампом.

Формула была простой: «жених» платит «невесте» обусловленную сумму, они регистрируют брак и «невеста» – уже как законная жена – прописывает его у себя. Конечно «муж» устраивается как-то иначе, но получает право на проживание. После чего «супруги» расходятся.

Из этой затеи у Рубана ничего не получилось. Неудачей окончилась и попытка устроить его на работу в Дом офицеров. Рубан пришел на встречу, опоздав едва ли не на час, вел себя высокомерно, оставив странное неприятное впечатление.

Лев Альбурт вспоминает, что уже после окончания философского факультета Рубан приезжал в Одессу: «Я пытался помочь ему устроиться в аспирантуру Университета, а Тукмаков – Технологического института; студенческие команды нуждались в сильных спортсменах, а Женя был ведь сильным мастером. Но он внезапно исчез, а через некоторое время мы узнали, что он принят в аспирантуру в Ленинграде».

Одно из моих последних воспоминаний о нем. Ранняя весна 1970 года. Я – дома, в комнате коммунальной квартиры на Басковом. Продавленная оттоманка, радио, тихо бубнящее что-то о предстоящей великой дате – столетней годовщине со дня рождения Ленина. Я перелистываю какой-то журнал, кажется «Юность». Вдруг где-то на втором плане я услышал голос ведущей: «А сейчас мы с вами находимся в главном здании Университета, коридоры которого помнят молодого Ульянова. У микрофона – выпускник философского факультета, мастер спорта по шахматам Евгений Рубан. Женя, не могли бы вы сказать, что значит для вас имя Ленина, что вам наиболее дорого из наследия основателя социалистического государства, юбилей которого мы готовимся встретить?»

Я оставил журнал и, крутанув рычажок радио, достал сигарету из пачки «Памира», крепких и ужасного качества, зато самых дешевых сигарет в Ленинграде в то время. «Ну, что я могу сказать, – услышал я знакомый баритон, – имя Ленина – это особое имя. Его вклад в философию огромен; книги Ленина у меня всегда под рукой и не будет преувеличением сказать, что я ложусь спать и встаю, советуясь с Владимиром Ильичем. Ленин для всех нас…»

Через пару дней мы встретились в Клубе.

«Слышал тебя по радио», – сказал я.

«Ну и как?» – метнул Женя острый улыбчивый взор.

«Мебельная фабрика приступила к выпуску трехспальной кровати для молодоженов – «Ленин всегда с нами» – еще лучше вписалось бы в твой рассказ».

Юбилейная дата приближалась, и стремительно росло число анекдотов на ленинскую тему.

«А для таких рассказчиков есть и другой: объявлен конкурс на лучший анекдот в честь ленинского юбилея. Первая премия – встреча с юбиляром, вторая – пять лет казенного содержания, третья – путевка по ленинским местам в Сибири: Красноярск и так далее…» – не остался в долгу Рубан, не подозревая еще, что через год с небольшим ему самому придется отправиться по этой путевке.

Белой ленинградской ночью, в скверике недалеко от станции метро «Московские Ворота» Женя Рубан встретился с молодым слесарем Кировского завода. Бутылка водки, плавленый сырок. Стал склонять рабочего к сексу, предлагая тому десятку. Рабочий в деньгах нуждался. Было совсем светло, и поздние посетители садика, возмутившись столь откровенным зрелищем, стали призывать молодых людей к порядку. Молодые люди не угомонились, по пьяной лавочке послали увещевателей подальше. Те вызвали милицию.

По поводу того, что произошло в милицейском фургончике, показания расходятся. Некоторые утверждают, что Женя предлагал милиционерам закончить дело полюбовно не только в переносном, но и в прямом смысле, другие утверждали, что слесарь требовал от Рубана обещанный червонец, а Рубан отвечал ему, что слесарь даже не довел дело до конца, и он ничего не почувствовал. Слесарь в свою очередь оправдывался тем, что ему помешали милиционеры. «Вот с милиционеров и получи», – советовал тому Рубан.

Не знаю какая версия соответствует действительности, думаю, что вторая более правдоподобна, и диалог между Рубаном и слесарем не апокриф. Тем более, что кто-то присутствовал на заседании суда и рассказал об услышанном там своему приятелю: читай – всему городу.

Абсолютную правду восстановить три с лишним десятка лет спустя едва ли представляется возможным: где эти милиционеры? где слесарь Кировского завода? Вряд ли можно разыскать сейчас это дело в архивах: оно ведь не относилось к числу тех, на грифе которых был выведена грозная фраза: «хранить вечно».

В дальнейшем судьбы подследственных разделились. Слесарь покаялся, сказал что всему виной водка, что такого никогда больше не повторится, и был взят на поруки. В то время как Женя ударился в амбицию: вступая в дискуссии со следователями, он ссылался на Сократа, на древних греков, говорил о терпимом отношении к гомосексуализму высших слоев древнегреческого общества, что эротическое отношение к юношам имело и своеобразный интеллектуальный характер, цитировал Платона. Приводил в примеры Леонардо да Винчи и Марселя Пруста, но следователям было все равно, что делали древние греки, а Марселя Пруста они не читали.

Судьи никогда, ни в какие времена не любили философов, вступающих с ними в полемику. Не любили высокомерных, ироничных, пытающихся им что-то объяснить, заставляющих думать. Ни Сократ, ни Тот, чьим именем названа одна из основных религий мира, таким своим поведением на суде не смягчили себе приговора. Не смягчил его и ОскарУайльд, знавший чем грозит предъявленное ему обвинение, но решивший, что сможет защищаться своими язвительными афоризмами.

В случае раскаяния, дело Рубана могли бы спустить на тормозах, его тоже могли бы взять на поруки или, на худой конец, квалифицировать содеянное как мелкое хулиганство. Но он продолжал гнуть свою линию, и маховик раскрутился; остановить его могло только веское приказание сверху, но такого приказания не последовало.

В порядке вещей было то, что его судили не за образ жизни, который он вел и упорно защищал на следствии и в суде, а за хулиганство. Власти вообще старались пореже применять 121 статью и не употреблять слово «гомосексуализм», делая это только в исключительных случаях. Но замалчивание гомосексуализма в Советском Союзе не отменяло его.

На суде Рубан говорил о профессоре, с кем впервые, находясь в бедственном материальном положении, приобрел опыт мужского секса, и говорил, что совсем не жалеет об этом, потому что таким образом узнал, кто он сам есть в действительности. Он не признал свою вину и, в отличие от раскаявшегося слесаря, прощения не просил. В последнем слове он, как утверждали присутствовавшие на процессе, заявил: «Я благодарен Советскому Суду, посылающему меня в лагерь. Там такие люди, как я, нужны!» Ему дали на полную катушку: четыре года по статье «Хулиганские действия, отягощенные крайним цинизмом».

Когда Рубана арестовали, по городу поползли слухи, что его взяли за «политику» и, мстя за это, шьют дело по бытовой статье. Это не соответствовало истине. Знаю доподлинно, что он читал и давал читать другим изданные за пределами Советского Союза книги, содержание которых подходило под статью «антисоветская пропаганда и агитация». Но никогда не подписывал писем протеста, не малевал антисоветских лозунгов на Клодтовских конях и не встречался с иностранными корреспондентами. Диссидентом он не был, хотя и нет никакого сомнения, какие чувства к власти испытывал человек, много читавший и любивший других философов, а не только навязшего в зубах Маркса. Но даже не будучи диссидентом в прямом смысле этого слова, он являлся таковым по существу. Ведь главным и решающим в определении преступления инакомыслящих было именно это «инако»: всякий «инако» думающий, «инако» пишущий, «инако» действующий или «инако» любящий по определению представлял опасность для страны, где все должно было всеми делаться одинаково.

Известие о суде над Рубаном и суровом приговоре вызвало в шахматной среде самые разные реакции. Вспоминаю, как Ходоров держал длинную речь, изобиловавшую историческими ссылками и примерами из собственной жизни: «Видишь ли, в чем дело, Геннадий, – начал он лекцию на тему о мужской любви, – такое встречалось еще у аркадских пастухов. За Женю Рубана же беспокоиться не следует. В лагере Жене только лучше будет, – утверждал Наум Антонович, – такие люди там не работают, за них все другие делают, а они известно чем расплачиваются. Так что, пустили щуку в пруд. Дело это не такое уж необычное. Вот я помню служил на Полтавщине в 36 году, у нас в обозе был паренек, смазливый такой, Грицко звали, и можешь себе представить, однажды уже после отбоя…»

Но не все были настроены на фривольный лад. Льву Альбурту, ушедшему в 1979 году на Запад, дело Рубана виделось в другом свете: «Слухи о поведении Жени на суде, жестокий приговор ему ошеломили и взбудоражили меня и мое окружение, оказали влияние на наше мировосприятие. Думая потом о моем собственном пути в эмиграцию, я понял, что его судьба была одним из толчков, после которого я задумался о том, в какой стране я живу. Это стало для меня в каком-то смысле маслом, пролитым булгаковской Аннушкой, после чего все началось и завертелось. Это самое масло положило начало целому ряду событий, последствия которых невозможно было предвидеть. Началась какая-то чертовщина. Так и случай с Рубаном, получивший огласку в шахматной среде, взбудоражил умы и вместе с начавшейся в те годы эмиграцией, а потом бегством Корчного и других шахматистов, раскачал незыблемый, казалось бы, монолит советской шахматной школы, а потом и всей системы».

Прошло несколько лет после его ареста. И хотя суд над ним стал постепенно забываться, время от времени имя Рубана всплывало в разговорах, в шутках.

«Я Рубаном встану», – нередко восклицали в те времена шахматисты за анализом, собираясь защищать бесперспективную, пассивную позицию. Это выражение бытовало несколько лет, но потом умерло, как и большинство выражений на злобу дня: приходит новое поколение, с собственным языком и с новым жаргоном и ассоциациями, которые неизбежно ждет та же участь.

Говоря о годах, проведенных им в неволе, хорошо бы ограничиться скороговоркой, или поступить, как это сделал Людовик Четырнадцатый, распорядившийся о специальном издании классических авторов для своего наследника, выпустив острые, опасные, с его точки зрения, места. Написать так об этих годах Рубана, значило бы поступиться правдой, ставшей для него тяжкой, мучительной, порой невыносимой.

Тюрьма и лагерь перетряхивают иерархию. В лагере общего режима не было больше аспиранта философского факультета университета, талантливого шахматного мастера и чемпиона Ленинграда; был только заключенный Рубан Е.Н., и каждый знал, за что он очутился в лагере, и в этой лагерной иерархии он очутился на самой низшей ступени. Произнося последние, полные бравады слова на суде, понимал ли Рубан, что ему предстоит в лагере? Ведь одно дело проводить время с университетским профессором или в скверике с одноразовым партнером, совсем другое, став абсолютным парией, служить предметом забавы и издевательств нередко десятков человек на дню.

Но об этом достаточно. Марк Тулий Цицерон нередко заканчивает так главки своего повествования. Говоря об обстоятельствах жизненного пути Жени Рубана, здесь и там хочется повторить эти, двухтысячелетней давности слова римского философа: «об этом достаточно».

Полный срок Рубан не отсидел: его отправили на «химию». Это была одна из форм советской пенитенциарной системы, означавшая ссылку на поселение, зачастую после лагерного срока или с заменой последнего периода пребывания в лагере, как и было в случае с Рубаном. Конечно, эта форма полусвободы была в то же время только другой формой неволи, с обязательным прикреплением к месту работы, которую тоже нельзя было менять без разрешения властей.

Рассказ гроссмейстера, давно живущего вне пределов России, в те годы просто советского мастера: «Я учился в Томске в аспирантуре, когда в городе неожиданно появился Женя Рубан. До этого я видел его мельком на каком-то соревновании, но по-настоящему знакомы мы не были. Выглядел он неважно, одет был очень плохо, в Томск прибыл на «химию». Сначала мы просто встречались, иногда болтали, играли блиц. Женя не скрывал того, что недавно отбыл срок в лагере, куда попал, с его слов, по пьяному делу. Однажды он попросил меня переговорить с руководителем моей диссертации с тем, чтобы помочь устроиться ему на преподавательскую работу.

С Рубаном встретились мой шеф и ректор университета. В ходе разговора выяснились действительные причины его заключения. «Что же ты меня так подставил, кого ты нам рекомендовал?» – отчитывал меня шеф после этой беседы. Приговор ректора был окончательным: «Человека с такими наклонностями нельзя на пушечный выстрел подпускать к студенчеству».

Хотя  с тех пор прошло много лет, отношение к проблеме, особенно у старшего поколения в России, мало изменилось. Лет пятнадцать  тому назад в поезде из Амстердама в Брюссель я разговорился с мамой одного известного молодого гроссмейстера из Советского Союза. Гроссмейстер только недавно женился, молодые жили вместе с родителями, и мама, как положено,  жаловалась на невестку, впрочем, перепадало и сыну.

Я слушал вполуха, пока она не обратилась ко мне с вопросом: «А правда ли,  я слышала, что у Тиммана жена черная?» «Правда», – отвечал я.

«Господи, батюшки светы, как же это так», – задала мне мама на этот раз больше риторический вопрос.

«Вот вы Z ругаете, – назвал я имя ее невестки, – а представьте себе, что X – здесь я назвал имя ее сына, сидевшего рядом, но, судя по выражения лица,  погруженного в свой шахматный мир и совершенно не прислушавшегося к нашему разговору, – а ведь он тоже мог выбрать себе черную жену или подругу,  тогда что?»

«Инфаркт, – сказала женщина, – у меня случился бы инфаркт…». «Ну вот видите, все в жизни относительно», – тоном старого резонера произнес я, – ну, а если бы у него появился друг?» «У него есть друзья», – не поняла женщина. «Да нет, я не о том, если бы он привел бы домой не жену, не подругу, а друга?» У мамы стало дергаться веко,  смысл моего вопроса открылся ей, но ответила она не сразу. Пока она размышляла, я приготовился выйти на следующий рубеж, приготовив   «черного друга» сына, но хватило и просто друга.

«Смерть», – сказала она просто, – смерть». «Как смерть?» – на этот раз уже  не понял я. «А вот так, мы не перенесли бы такого позора, мы с отцом  бросились бы под поезд…»

Хотя, конечно, отношение к этой проблеме, равно как и к теме секса вообще,   зависит во многом от индивидуума. Где-то в середине семидесятых годов молодой  аргентинский гроссмейстер К. женился на филиппинке, и после пышных торжеств на родине, свадьба должна была быть продолжена на Филиппинах.

Многочасовой перелет из Аргентины был нелегким, и сын решил, сделав остановку на пару дней в Амстердаме,  дать возможность передохнуть  родителям, вместе с ним летевшим на торжество. Его родители, немолодые уже люди были родом из маленькой деревушки, говорили только по-испански и впервые в жизни путешествовали по воздуху. Проделав днем всю обязательную программу с катанием на пароходике по каналам и посещением Рийксмузея, они вместе с сыном отправились вечером в район «красных фонарей». Остановившись у первого же  кинотеатра, К. предложил родителям зайти вовнутрь, благо знание языка для просмотра фильма было совершенно не обязательно. Сам жених остался ждать их у выхода, отчасти потому, что бывал в Амстердаме не раз, но главным образом для того, чтобы не смущать «предков». Когда те вышли из кинотеатра, первое, что сказала мама, обняв отца, было следующее: «Ну теперь ты понимаешь, старый дуралей, сколько мы всего потеряли в нашей жизни?»

Когда срок кончился, Рубан вернулся в Белоруссию и снова начал играть в турнирах. Его лишили мастерского звания, но не дисквалифицировали, ведь дисквалификация предусматривает объяснение – за что; а о таком ни сказать, ни написать нельзя было ни в каком приказе. С него просто сняли звание; так поступали в России с проштрафившимися попами,  только поп-расстрига все-таки остается попом, в то время как Женя Рубан лишился звания навсегда.

Так как официально он не был дисквалифицирован, запретить Рубану играть в первенстве республики начальство не решилось. Поэтому был принят нелепый компромисс: к участию в чемпионате Белоруссии жителя Гродно допустить, но выступать он будет вне конкурса. Рубан выиграл это первенство; вторым, отстав на пол-очка, был тоже гродненский мастер Владимир Вереймечик. Заседание федерации республики после победы Рубана было бурным. Многие склонялись к тому, чтобы присвоить ему звание чемпиона, но были и яростные противники. В конце концов, возобладало мнение мастера Вересова, заявившего: «Да вы что? Хотите чтобы педераст был объявлен чемпионом республики? Да вы понимаете, как после этого будут смотреть на нас? И в Комитете, и вообще все? Нет, не бывать этому!» И чемпионом республики был объявлен Веремейчик.

Рубан собрал документы и направил запрос в Ленинград с тем, чтобы федерация города, где он стал чемпионом, поддержала ходатайство о восстановлении его в мастерском звании. Необходимые бумаги были заверены месткомом завода карданных валов, где тогда работал Рубан. Обсуждение письма происходило в кабинете Ходорова.

«Что будем делать, товарищи? – спросил Наум Антонович – Все же рабочий коллектив просит, нужно что-то отвечать». Повисло молчание. «Так какие есть мнения, как будем поступать с этим запросом?» «Не знаете? А вот так!» – воскликнул Ходоров и, скомкав письмо, бросил его в урну.

Через пару месяцев Рубан сам появился в Питере и зашел в Клуб, где был принят Ходоровым, причем по свидетельствам очевидцев весьма радушно. Приближалась Спартакиада, последние доски сборной команды города выглядели слабовато, и Рубан поинтересовался, не найдется ли ему места в команде. В устном фольклоре сохранился ответ Ходорова, данный Рубану при свидетелях: «Во-первых, Женя, вы четыре года были начисто лишены игровой практики, во-вторых, вам до сих пор не вернули мастерского звания, ну а в третьих, я не уверен не е… ли вас еще и сейчас».

В то время Рубан бывал наездами в Ленинграде. Хотя пребывание в лагере не могло не сказаться на его внешнем виде, держался он достаточно уверенно, непринужденно, порой бывал весел, шутил. Однажды он разговорился с чемпионом Европы среди юношей, будущим гроссмейстером Александром Кочиевым, поступившим на философский факультет университета.

«Слышал, что ты идешь по моим стопам», – заметил ему, улыбаясь, Рубан.

«Лучше я пойду по стопам Анатолия Евгеньевича», – со смехом рассказывал об этом разговоре Кочиев коллегам-шахматистам. И перевелся на экономический факультет: двенадцатый чемпион мира закончил к тому времени экономический факультет ленинградского Университета.

Рубан снова предпринимал попытки остаться в Ленинграде, пытался устроиться на работу сторожем, чтобы на первых порах получить хотя бы временную прописку. Снова рассматривалась возможность женитьбы (фиктивной, разумеется). Но и на этот раз все кончилось неудачей, и Рубан вынужден был окончательно возвратиться в Белоруссию. «Придется доживать век в вашем болоте», – вздыхал Женя, вернувшись в Гродно.

Звание мастера ему не вернули никогда. В Справочнике шахматиста, вышедшем в 1983 году в Советском Союзе, имя Рубана попросту отсутствует: шахматиста с такой фамилией никогда не было. На работу его нигде не брали: несмываемое пятно лежало на таком человеке, и устроиться на работу было легче вышедшему по амнистии бандиту или отбывшему срок заключения убийце. На нем было вытравлено клеймо, и на свободе он тоже оставался изгоем и парией.

В конце концов, он получил работу санитара в морге, потом удалось устроиться осветителем в театр Русской драмы. Редким знакомым он говорил, что написал пьесу. Другие утверждают, что Рубан писал детективы. Вполне возможно, ведь еще будучи студентом философского факультета, он, собирая материал по вокзалам, пивным и прочим злачным местам сомнительной репутации, намеревался писать историю петербургского «дна».

Хотя в театре понимали, что юпитеры на сцену наводит философ и писатель, и относились к нему с уважением, между ним и его окружением всегда сохранялась дистанция, и близких друзей у него не было. Тесное общение и, тем более, дружба с таким человеком накладывала определенное клеймо и на его друга, и ничего хорошего не сулила. Порой он сталкивался с презрением, смешками и ухмылками, когда и открытыми.

«Затравленность и умученность ведь вовсе не требуют травителей и мучителей, для них достаточно самых простых нас, если только перед нами – не свой: негр, дикий зверь, марсианин, поэт, призрак. Не свой рожден затравленным». Это – Марина Цветаева.

Где-то в конце 70-х годов он получил новый срок – два года, и опять отправился в лагерь. Потом его сослали в очередной раз. Всюду, где не жил бы тогда Рубан, – в Чите, Костроме, Волковысске – он играл в шахматы и становился чемпионом  этих городов.

Вернувшись в Гродно, он какое-то время работал инструктором в шахматном клубе, но продержался недолго: его выгнали за пьянство. Но он все равно приходил в клуб и, просиживая там целыми днями, читал книги, взятые в городской библиотеке. По философии, по искусству, детективы, все, что попадало под руку.

Помимо связей, протекавших где-то в тайной жизни Евгения Николаевича, в своей повседневности он был до конца связан с шахматами.

Молодые белорусские шахматисты вспоминают, что по уровню развития, знанию философии, литературы рядом с ним в республике поставить было некого; выделяясь на общем сером фоне, Рубан казался им кладезем знаний.

Но не все думают так, можно услышать о нем диаметрально противоположные суждения. Здесь нет противоречия: одни говорят о блестящем эрудите, интересном собеседнике, яркой личности, другие – об эксцентричном, грязном, спившемся нищем; это известный случай сидящих в одной тюремной камере –  один видит грязь на решетке, другой звезды на небе.

В те редкие моменты, когда перепадали деньги, он ходил на концерты классической музыки или в местный театр, но случалось это нечасто: алкоголь был главной статьей расхода. Свидетели вспоминают, как на каком-то турнире после крепкого застолья, когда вечер вошел уже в ту стадию, когда громкость сказанного играет значительно большую роль, чем смысл разговора, а ненормативная лексика вплетается сама собой в любую фразу, кто-то хватился: куда-то делись два собутыльника: Рубан и калининградский мастер Олег Дементьев, тоже уже покойный. Волновались, впрочем, недолго: оба обнаружились на балконе, где вели дискуссию о поэзии раннего Мандельштама.

Он не был брезглив и никогда не отказывался от подарков: поношенного костюма, старых башмаков… Гордо благодарил, хотя мог тут же пропить (случалось и пропивал) дареное. Он пил каждый день. И помногу. Хорошо если водку, но бывало и напитки, не продававшиеся в винных отделах гастрономов. Часто и – натощак. Пил с каждым, кто подносил ему: одни расплачивались таким образом за уроки, другие за партии блиц, третьи – просто за разговор со знаменитым когда-то шахматистом. Однажды, выиграв какой-то приз в Минске, он купил матери подарок, но до дома не довез: пропил и деньги, и подарок…

Владимир Веремейчик, живший с Рубаном в одном номере гостиницы во время какого-то турнира, вспоминает, что пока не были пропиты все деньги и талоны, ежедневной нормой Рубана были две бутылки водки в день. Случалось, пил и до партии и во время ее. Очень скоро не осталось ни денег, ни талонов, и его ежедневный рацион стал предельно прост: вода из водопровода и буханка хлеба. Но когда Веремейчик попытался провести ему параллель с лагерем, Рубан, никогда не распространявшийся о своих годах в заключении, только усмехнулся: нет, в лагере было хуже.

Нервная система его была изношена совершенно, он был подвержен перепадам настроения и нередко был попросту не в состоянии владеть собой. Как-то, зайдя в Минске в шахматный Клуб, поскандалил и, вспомнив прошлое, обругал непечатно мастера, причастного к его дисквалификации в далеком 59-м году.

Это был уже сильно изменившийся, неряшливо одетый, грязноватый, помятый и подопустившийся человек. Таким теперь видели Рубана в Гродно те,  кто помнил  его по студенческим временам. Он мог часами расспрашивать о городе, где прошли самые светлые его годы, вспоминал шахматы, вернее, шахматных знакомых.

После перестройки ситуация несколько изменилась, в конце 1989 года в Москве была создана первая «Ассоциация сексуальных меньшинств», но в Белоруссии многое оставалось по-прежнему, да и медленно доходили перемены до его гродненского далека. Он жил в двухкомнатной квартирке со старухой-матерью на ее крошечную пенсию в полнейшей, беспроглядной нищете.

Не соответствует действительности слух о его участии в этот период в каком-то бизнесе; разве что считать таковым продажу на рынке привезенной кем-то из Польши утвари, с тем, чтобы вечером того же дня пропить свою долю выручки.

Пару раз он играл в каких-то опенах в Польше, – ведь от Гродно до границы рукой подать, но лучшие годы давно остались позади, здоровье было разрушено окончательно и, хотя ему было тогда только слегка за пятьдесят, жизнь была почти уже прожита.

Согласно Спинозе, важнейшей движущей силой в человеке как единстве духа и тела является «стремление упорствовать в своем собственном существовании в продолжение неограниченного времени». В эти последние годы  жизни, когда не было уже ни советской власти, ни ее карающих законов, так мешавших Рубану «упорствовать в своем существовании», функции этой жестокой власти взяли на себя ужасающая нищета, болезни, алкоголь.

Пьяный, он попал под машину. Больница. Две недели состояние его оценивалось как критическое, потом он пошел на поправку, но неожиданно умер. «Три креста», – качал головой врач, производивший вскрытие, – «три креста», застарелый, залеченный сифилис inrecto…»

Денег на похороны у матери не было; их дала женщина, сидевшая за рулем машины. Некому было и хоронить его: ни у кого из бывших собутыльников времени не нашлось, и гроб с его телом несли Владимир Веремейчик, пятнадцатилетним подростком сыгравший свою первую в жизни партию с мастером, местной знаменитостью, чемпионом Ленинграда, да три ученика Веремейчика, воспитанники гродненской шахматной школы.

Официальная дата его смерти, проставленная на справке, выданной в домоуправлении – 17 ноября 1997 года, но она не заслуживает доверия: Веремейчик вспоминает, что это был теплый день ранней осени, и деревья стояли еще совсем зеленые. Похоронили его за чертой города, километров в тринадцати от него, так что блюстители библейских традиций могут быть спокойны. Название у этого места нет, все зовут его просто: Кладбище. Есть табличка с именем, но памятника нет, конечно.

Уже после его смерти приезжал в Гродно бывший режиссер местного драматического театра, ныне американский житель, говорил, что пьеса Рубана была напечатана в Америке и даже вроде где-то поставлена; хотел отдать гонорар матери Жени, но отдавать его было уже некому…

В Петербурге на углу Большой Конюшенной и Волынского переулка, напротив и чуть-чуть наискосок от Чигоринского Клуба, где так часто бывал Рубан, расположена ассоциация «Крылья». Так назывался роман Михаила Кузмина, посвященный «скользкой» тематике и вызвавший в начале прошлого века большие пересуды. Эта организация занимается проблемами сексуальных меньшинств.

У Гесиода есть фраза: прежде бы мне умереть или позже родиться. Кто знает, как могла бы сложиться судьба Жени Рубана, родись он в другой стране, или в той же самой, но тридцатью, скажем, годами позже. Тридцать лет – мгновение нескончаемого Хроноса, но и почти все, когда речь идет о жизни взрослого человека.

Стал ли бы он философом? Историком? Писателем? Шахматистом? Кто может знать это. Времена не выбирают, в них живут и умирают – незамысловатые слова песенки семидесятых годов. Не выбирал своего времени и он.

Геннадий Борисович Сосонко

Диалоги с шахматным Нострадамусом издание 2006 г.   издано в серии Великие шахматисты мира

Аннотация

 

Новая книга голландского гроссмейстера Генны Сосонко — своеобразное продолжение его сборника «Мои показания» («Рипол классик», 2003), ставшего самым ярким событием в российской шахматной литературе за последние годы.
В роли Нострадамуса выступает голландец Хейн Доннер, который был не только сильным гроссмейстером, но и блестящим журналистом и литератором, любившим рядиться в тогу прорицателя. Сосонко, переведя два десятка его рассказов на русский язык, вступает с ним в заочную дискуссию. В предисловии он пишет: «По этому принципу и построена книга: сначала следует повествование Доннера, потом мое собственное — на ту же тему. Я не был бы шахматистом, если бы не рассматривал каждый рассказ Доннера как отправную точку для соревнования, надеясь, что в любом случае в выигрыше останется читатель».

Вся книга находится по адресу: http://lib.rus.ec/b/187970/read#t1

Оглавление

ЛЕГЕНДЫ. Генна Сосонко: мой Миша

В последние годы шахматный мир зачитывается книгами Генны Сосонко, голландского гроссмейстера, который до 1972 года жил в Ленинграде. Генна — имя производное от “Геннадий”, которое изменено на западный манер. Несмотря на то, что в городе на Неве Сосонко стал мастером, тренировал Михаила Таля и Виктора Корчного, резкий рывок в шахматах — это отмечает в том числе и Гарри Каспаров — сделал, перебравшись в Амстердам. 

Он двукратный чемпион своей страны, двукратный победитель турнира в Вейк-ан-Зее, имеющего репутацию одного из сильнейших в мире, победитель сильных “круговиков” в Барселоне, Лугано, Полянице-Здруй. Дважды принимал участие в межзональных турнирах на первенство мира. С 1975 года играет за команду Голландии на Олимпиадах и чемпионатах Европы, с 95-го является ее бессменным капитаном.

Блестящих статей о тех или иных соревнованиях у Генны намного больше, чем турнирных удач. Продолжением шахматной публицистики стали его воспоминания, посвященные Михаилу Талю, Михаилу Ботвиннику, Льву Полугаевскому, Ефиму Геллеру… Не так давно они вошли в отдельные сборники, которые уже переведены на многие языки. Русские издания называются “Я знал Капабланку” и “Мои показания”. С разрешения автора, имеющего, по его словам, витебско-рогачевские корни, “ПБ” начинает публикацию некоторых эссе.

“Солнцем полна голова” — первые слова 23-летнего Миши Таля в переполненном московском зале сразу после блистательной победы на турнире претендентов в Югославии в 1959 году. Его ответ на вопрос, как он начнет борьбу за корону, прозвучал, точно знаменитое “иду на вы”: “В первой партии матча с Ботвинником мой первый ход будет е2 — е4!”

В мир строго позиционных шахмат середины 50-х годов ворвался молодой человек, фактически мальчик, с горящими черными глазами и с манерой игры, приводившей в удивление всех. Манерой, которая изумляла одних и шокировала других. То, что писала одна из голландских газет того времени, было характерно для общей реакции всего шахматного мира: “Для шахматиста мирового класса Таль играет удивительно бесшабашно, чтобы не сказать отчаянно и безответственно. Пока успех сопутствует ему, потому что самые опытные и испытанные защитники не выдерживают этого террора на шахматной доске. Он стремится в первую очередь к атаке, и в его партиях нередки жертвы одной или даже нескольких фигур. Об этой отчаянной манере игры мнения резко расходятся. Одни видят в нем не более чем авантюриста, которому просто улыбается фортуна, другие — гения, который открывает неизвестные области шахмат”.

Хотя он был уже претендентом, с чемпионом мира Таль виделся только однажды во время Олимпиады в Мюнхене в 1958 году. История о том, как маленький Миша с шахматной доской под мышкой не был принят отдыхавшим на Рижском взморье Ботвинником, конечно, выдумана журналистами. Прогуливаясь между столиками, пока его соперник думал над ходом, чемпион мира спросил у юного претендента: “За что вы пожертвовали пешку?” И получил, по собственному Мишиному выражению, хулиганский ответ: “Она мне просто мешала”. Он любил это словечко и нередко за анализом, предлагая какую-нибудь неясную жертву, добавлял: “А не похулиганить ли немножко?”

Я познакомился с Мишей осенью 1966 года. Он приехал на несколько дней в Ленинград, и в маленькой комнатке одного общего друга мы сыграли огромное множество блицпартий, из которых мне удалось выиграть одну и сделать несколько ничьих. После этого он приезжал еще несколько раз, мы подружились, и уже не было неожиданностью, когда он пригласил меня приехать в Ригу, в его город, чтобы поработать вместе. Через некоторое время ему предстоял матч с Глигоричем. Конечно, для меня тогда это было лестное предложение. Думаю, что, учитывая этот и последующие приезды в Ригу, я пробыл рядом с ним примерно с полгода.

Я приходил к одиннадцати в большую квартиру в центре Риги, и уже через полчаса мы сидели за шахматной доской. Сейчас, спустя четверть века, я понимаю, что варианты — а мы занимались, разумеется, только дебютами — ему были особенно и не нужны. Самое главное (здесь я совершенно согласен со Спасским) для него было создать такую ситуацию на доске, чтобы его фигуры жили, и они действительно жили у него, как ни у кого другого. Самым главным для него было создать напряжение и захватить инициативу, создать такую позицию, где бы духовный момент — дать мат! — преобладал и даже смеялся над материальными ценностями. Мы тратили массу времени на варианты типа l.d4 d5 2.с4 е6 3.КсЗ Kf6 4.Cg5 с5 или на жертву пешки в новоиндийской защите, которую он применил в малоизвестной партии тренировочного матча с Холмовым. Но смотрели и защиту Нимцовича, и испанскую, оказавшиеся основными в его матче с Глигоричем.

Довольно часто приходил Мишин постоянный тренер А.Кобленц (Маэстро — для друзей). Так его почти всегда называл и Миша. За их своеобразной шутливо-ироничной манерой разговора просматривалась долголетняя и искренняя привязанность. “На сегодня достаточно, — говорил Миша. — Блиц, блиц”. Жертвуя нам поочередно фигуры (большей частью некорректно), приговаривал: “Неважно, сейчас я ему уроню флаг…” Или в острейших ситуациях, когда у самого оставались считанные секунды, свое излюбленное: “Спокойствие — моя подружка”. Я не помню случая, чтобы он играл блиц без видимого удовольствия. Были ли то партии чемпионатов Москвы или Ленинграда, которые он выигрывал много раз, чемпионат мира в Сен-Джонсе в 1988 году или просто пятиминутка с любителем, поймавшим его в фойе гостиницы.

До компьютерного века было далеко, партии Глигорича были разбросаны в разных бюллетенях, и в поисках их Миша часто натыкался на какой-нибудь журнал среди тех, что присылали ему из разных стран мира, и, остановив взгляд на диаграмме, предлагал: “А не посмотреть ли нам вместо этого партии последнего чемпионата Колумбии?”

“Может быть, передохнете немного?” — раздавался голос Мишиной мамы Иды Григорьевны, энергичной, импозантной женщины. Она была старшей из сестер буржуазной еврейской семьи из Риги, которых судьба разбросала по всему свету. В августе 1993 года должно было исполниться 90 ее сестре Риве, живущей с конца 30-х годов в Гааге, с которой Миша почти всегда виделся во время своих частых приездов в Голландию. Молодой девушкой она уехала на полгода в Париж, чтобы совершенствоваться во французском, но судьба повернулась по-другому… Впервые тетя Рива увидела своего знаменитого племянника в 1959 году в Цюрихе, узнав о предстоящем там шахматном турнире. “Он был весь полон энергии, такой искрящийся, — вспоминает она, — и этот худой высокий американец, мальчик совсем, прямо ловил каждое Мишино слово…” Только на два года младше другая ее сестра Ганя, которую хорошо помню еще по Риге, а сейчас она живет в Бруклине, в Нью-Йорке.

Фамилия у Мишиной мамы, умершей в 1979 году, была Таль, как и у его отца: она вышла замуж за своего двоюродного брата. В огромной (по моим тогдашним понятиям) квартире жили: мама Миши, старший брат Миши — Яша, ненадолго переживший мать, сам Миша с подругой, которая эмигрировала в 1972 году и живет, насколько я знаю, в Германии; первая жена Миши — Салли, уехавшая в 1980 году и живущая сейчас в Антверпене, их сын Гера — прелестный мальчик с вьющимися кудрями, сейчас отец троих детей и зубной врач в Беер-Шеве, в Израиле.

Вспоминаю, как Миша встречался у меня дома в Амстердаме с сыном. Время тогда было не такое вегетарианское, и открытая встреча отца с сыном-эмигрантом, даже в присутствии одних только коллег-гроссмейстеров, могла иметь неприятные последствия, например, запрещение выезда за границу на год, два или более (что и пришлось испытать Мише в свое время).

Почти каждый день приходил дядя Роберт, как все его называли, друг отца Миши, врача замечательного, по отзывам всех, кто знал этого человека, умершего в 1957 году. Дядя Роберт — шофер такси в Париже в 20-х годах, потерявший всю семью во время войны, сам довольно слабый игрок, мог часами следить за нашими анализами и блиц-партиями, глядя на Мишу влюбленными глазами. Иногда он выговаривал Мише за что-нибудь, тот слабо защищался, и Ида Григорьевна, всегда занимая сторону дяди Роберта, говорила: “Миша, ты можешь отвечать нормально? Не забудь, что в конце концов это твой отец”. Это было семейным секретом: в действительности дядя Роберт был отцом Миши… Сейчас, четверть века спустя, когда никого из них уже нет в живых, вижу хорошо дядю Роберта с неизменной сигаретой в пожелтевших от никотина пальцах, часто и с рюмкой коньяка, и Мишу, особенно последних лет, так действительно похожего на него обликом, манерой говорить, держаться.

Я во время этих пикировок смущенно отводил глаза, но на меня никто не обращал внимания, считая за своего.

Но вот наступал вечер, и надо было идти куда-нибудь ужинать. Вызывалось такси, и мы ехали в один из ресторанов, где Мишу, конечно же, всегда узнавали. Когда Таль стал чемпионом мира, ему подарили “Волгу” — машину лучшей советской марки того времени. Но он отдал машину брату. К технике любой относился совершенно индифферентно и, разумеется, у него и в мыслях никогда не было учиться вождению. Только в последний период жизни у него появилась электрическая бритва, и следы ее вмешательства можно было заметить там и сям на его лице. В мое же время процедуре бритья подвергал его старший брат, чаще же, как и всегда вне дома, он отправлялся в парикмахерскую. Галстуков не любил и носил только, если к тому принуждали обстоятельства. Надо ли говорить, что завязывать их он никогда не научился. И часов не носил никогда. “Вот еще — тикает что-то на руке!” Время в общепринятом смысле для него не существовало. Помню не один упущенный поезд, а к дням его молодости относится попытка догнать самолет на такси (пользуясь трехчасовой промежуточной посадкой), завершившаяся, по словам очевидцев, полным успехом.

В такси нередко играли в игру, о которой я впервые услышал от него: из четырех цифр номера идущей впереди машины сделать 21 (используя каждую цифру только один раз). Мне было трудно проверить, но в сложных ситуациях он с триумфальным видом оперировал корнями, дифференциалами и интегралами. Зa ужином и часто после — пили. Миша не любил и не пил вин, предпочитая крепкие напитки — водку, коньяк, ром-колу… Чтобы не быть неправильно понятым, скажу сразу, это не было медленное потягивание через соломинку. Лицо бармена в Вейк-ан-Зее при нашей первой встрече вне России в январе 1973 года, когда он должен был налить в один бокал 5 рюмок коньяку, я помню до сих пор. Несколько лет тому назад Миша, уже плохо державший удар, просто заснул в конце банкета в Рейкьявике. С ним, особенно в последние годы, это случалось чаще и чаще. Корчной и Спасский, тоже игравшие там, были тогда в натянутых отношениях. Но делать было нечего, они посмотрели друг на друга: “Понесем, что ли?” — спросил один. “Понесем”, — ответил другой. Дорога была неблизкой, но соперники его юности справились со своей задачей превосходно, а ошарашенному портье гостиницы было объяснено, что вот шахматист — долго думал, сильно устал…

Помню прекрасно его искрящийся, всегда мягкий юмор, его смех, заразительный, часто до слез, его мгновенную реакцию в разговоре, его фирменное, обычно за полночь: “Официант! Смените собеседника!” Кажется, Шеридан говорил, что истинное остроумие куда ближе к добродушию, чем мы предполагаем. Мишино остроумие было всегда истинным.

Несмотря на физический ущерб — на правой руке его было только три пальца, — играл на фортепиано, и неплохо. Его первая жена, Салли, вспоминает, что в тот вечер, когда они познакомились, Миша играл этюды Шопена. За несколько месяцев до своего первого матча с Ботвинником спросил у известной пианистки Бэллы Давидович, с которой Таль был особенно дружен, есть ли у нее в репертуаре “Элегия” Рахманинова. Узнав, что нет, сказал: “Обещайте, что после моей победы над Ботвинником вы будете играть эту вещь на заключительном концерте”. Тогда в Советском Союзе был обычай после официальной церемонии открытия или закрытия шахматных турниров или матчей устраивать большие сборные концерты. Вечером после 17-й партии, когда счет в матче стал 10:7 в пользу Таля, в квартире Давидович раздался телефонный звонок: “Можете начать разучивать “Элегию”… Сейчас, 32 года спустя, Бэлла Давидович, уже давно живущая в Америке, играя “Элегию” Рахманинова, всегда вспоминает Мишу Таля и тот вечер в Пушкинском театре, когда она играла ее впервые. И композиторами его любимыми были Чайковский, Шопен, Рахманинов.

Летом, уже во время других моих приездов в период подготовки к матчу с Корчным, часто отправлялись на Рижское взморье, где ему была выделена дача, вернее, три комнаты во втором этаже домика рядом с пляжем. Сейчас в это трудно поверить, но вижу хорошо Мишу на пляже в солнечную погоду в створе импровизированных ворот (майка и пляжная сумка), азартно, как и все, что он делал, отражающего мои попытки забить гол. Он играл голкипера в университетской команде и привязанность к футболу сохранил навсегда.

Здоровьем он не блистал никогда — и тогда в Риге, и на взморье у него бывали почечные приступы, нередко вызывалась “Скорая помощь”. Он часто бывал в больницах, за свою жизнь перенес двенадцать операций. На лбу его были заметны шрамы — следы жуткого удара бутылкой по голове в ночном баре Гаваны во время Олимпиады на Кубе в 1966 году. (Известна шутка Петросяна тех лет: “Только с железным здоровьем Таля можно было перенести такой удар”.) Именно в то время конца 60-х Миша приучился к морфию. Вижу, как сейчас, его исколотые, как в муравьиных укусах, вены на руках и сестер, тщетно пытающихся найти еще нетронутое место. Знаю, что и позже, уже в Москве, “Скорой помощи” было запрещено приезжать на вызовы Таля. Слухи об этом носились тогда по городу. Помню и вопрос на одной лекции: “Правда ли, что вы морфинист, товарищ Таль?” И его молниеносную реакцию: “Что вы, что вы, я чигоринец” (Американец Пол Морфи и россиянин Михаил Чигорин — известные шахматисты, блиставшие во второй половине XIX века. — “ПБ”.). Я думаю, что этот период длился у Миши пару лет. Как он избавился от этого, я не знаю (догадка: когда получение наркотика грозило перейти легальные границы, нечеловеческая сила его духа и воли сама положила конец этому).

Почему он так играл и почему он выигрывал? Конечно, легко спрятаться за словом талант или гений. Толуш, проиграв партию своего лучшего в жизни турнира в 1957 году, сказал Спасскому: “Ты знаешь, Боря, я проиграл сегодня гениальному игроку”. Другой уважаемый гроссмейстер на межзональном турнире в Таско говорил мне без всякой тени кокетства: “Мы все не стоим Мишиного мизинца”. И сам Петросян, скупой на похвалы, говорил, что в шахматах он знает только одного живого гения… Но дело не в этом. Или во всяком случае не только в этом. Я не склонен объяснять все корчновским: “Помню, как-то в ресторане он сказал мне: ну, хочешь — посмотрю на того официанта, и он подойдет к нам”.

Или недостаточной защитой темных очков Бенко на кандидатском турнире 1959 года. Но то, что весь его облик, особенно в молодые годы, излучал какую-то ауру — это точно. Здесь мы подошли к разгадке, как мне видится, феномена Михаила Таля.

Это склоненное над доской лицо, этот взгляд горящих глаз, пронизывающих доску и соперника, эти шевелящиеся губы, эта улыбка, появляющаяся на одухотворенном лице, когда найдена комбинация, эта высшая концентрация мысли, я бы сказал, напор мысли — создавали нечто, чего не выдерживали слабые духом. Когда же этот дух соединялся с энергией молодости конца 50-х, начала 60-х годов, — он был непобедим. “Ты, Мишик, — говорил ему покойный Штейн в Риге в 1969-м, — сильнее духом всех нас”. Он был силен духом, как никто. Даже тогда, когда его организм был разрушен, дух его до конца, до последних дней оставался непреклонен.

В 1979 году после выигрыша крупнейшего турнира в Монреале (вместе с Карповым) 43-летний Таль, уравновешенный и много лучше понимающий шахматы, чем в годы своего чемпионства, сказал: “Сейчас я бы разнес того Таля под ноль”. Я сомневаюсь в этом. И не потому, что его любимые поля е6, d5, f5 (по его собственным словам) стали охраняться много строже. Дело в том, что академическому и все понимающему Талю пришлось бы выдержать концентрацию мысли и напор молодости, которую не выдерживали лучшие из лучших.

Вспоминается летняя Москва 1968-го. Я был тогда секундантом Миши на его матче с Корчным, очень неудобным для него противником, матче, который Таль проиграл — 4,5:5,5. Помню последнюю партию, где Миша черными в голландской создал сильную атаку, мог выиграть, но промедлил, и отложенная позиция не сулила больше ничьей. Бессонная ночь анализа, доигрывание, закрытие, долгое блуждание по Москве, где у него было так много друзей. Его энергия, его неиссякаемая энергия… Помню деревянный домик в самом центре Москвы, неподалеку от Главпочтамта. Там жил художник Игин, покойный теперь уже давно, друг многих шахматистов, заглядывавших к нему в любое время дня и ночи. Художники, поэты, молодые актрисы, богемная Москва 60-х, 70-х годов, сам живописный хозяин, говоривший о себе коротко: “Я — старый коньячник”. Наконец, последний самолет Москва — Рига, нет билетов, но Мишу узнали, и мы в кабине пилотов летим в Ригу. Ночь, квартира Миши, и вот я, уже ничего не чувствуя, засыпаю. Когда я проснулся утром, комната была сиза от сигаретного дыма, и где-то в отдалении с дивана на меня смотрел Миша, и толстая книга в его руках была почти прочтена. Читал он исключительно быстро, и я, находясь уже в западном сегменте моей жизни, знал, что, отправляясь куда-нибудь на турнир, надо взять с собой побольше книг, запрещенных тогда в Советском Союзе. На Олимпиаде в Ницце в 1974 году я дал ему вечером только что вышедший “Архипелаг ГУЛАГ” Солженицына и свежий номер русской эмигрантской газеты. Наутро, возвращая мне все уже прочитанным, сказал: “Вот в газете, в кроссворде не мог найти одного слова”. — “Ну а книга-то, книга?” — “Очень уж зло пишет”. Тогда мне, пораженному ответом, явилось смутно объяснение, еще один аспект, раскрывающий личность Михаила Таля. Дело в том, что, по большому счету, его это не интересовало, он от этого как бы отстранялся.

Вспоминаю, как после одного из турниров в Тилбурге разделял с ним так им нелюбимую процедуру покупок. Пятигульденовые бумажки лежали в его карманах (надо ли говорить, что кошелька у него никогда не было) вперемежку с тысячными, и помню его искреннее удивление, когда он обнаружил еще одну такую в одном из боковых карманов. А сколько было потерянных призов, сколько паспортов, оставленных в гостиницах или попросту забытых где-то… Помню его поверх меня направленный взгляд, когда в гостинице в Таско я выговаривал ему после того, как он заплатил 70 долларов за трехминутный разговор с Нью-Йорком. Вряд ли доходили до него мои рассуждения, что в некоторых странах следует избегать телефонных разговоров из гостиниц. Белявский рассказывал мне, что когда он распекал Мишу за отдачу почти всего многотысячного приза за выигрыш чемпионата мира по блицу в Сен-Джоне в Спорткомитет, тот отвечал просто: “Ну, меня попросили, я и отдал…”

Его, конечно, не интересовали звания и награды. Я думаю, что и звание чемпиона мира его, по большому счету, не интересовало. И уж совсем не интересовали карьера, власть или выгода (или то, что понимают под этим словом его коллеги по чемпионскому званию последних лет). И в отличие от них его невозможно представить членом какой-либо партии вообще…

Хотя он в последнее время бывал в Израиле, думаю, что и его еврейство интересовало его постольку поскольку. Вспоминаю, как однажды перед одной из Олимпиад “Правда” писала, что в команде Советского Союза играют представители разных национальностей: армянин Петросян, русский Смыслов, эстонец Керес, рижанин Таль…

Даже он сам, его здоровье, его внешний вид интересовали его мало, так же мало, как и то, что о нем подумают другие. Он был человеком с другой планеты, и единственное, что его интересовало по-настоящему, — были шахматы.

Он принадлежал к той редкой категории людей, которые как нечто само собой разумеющееся отмели от себя все, к чему стремится большинство, прошли по жизни легкой походкой — избранники судьбы, украшение Земли. Сжигая жизнь, он знал, что это — не генеральная репетиция, что другой — не будет. Но жить по-другому не хотел и не умел.

В январе 1973 года я играл свой первый турнир после отъезда из России в резервной мастерской группе в Вейк-ан-Зее. Миша, игравший в главном турнире, появлялся каждый день в общем зале (тогда гроссмейстерская группа размещалась особняком) и, изучив мою позицию, переходил к другим партиям, а частенько и к партиям других групп (со средним рейтингом где-то в районе 1900). Мы говорили тогда нередко до глубокой ночи, и иногда я отправлялся пешком из Вейк-ан-Зее в Бевервейк (бывалые игроки Хооговен-турнира поймут, что я имею в виду), потому что автобусы уже не ходили, или правильнее будет сказать, еще не ходили. В свободный день был большой блицтурнир для всех желающих, который длился целый день и который Миша выиграл (для сведения современных профессионалов: первый приз был 100 гульденов…).

Одним из его любимых выражений было: “Он играет во вкусные шахматы”. И сам играл в такие. В комментариях к собственным партиям преобладали так редко встречающиеся теперь добродушие, уважение к партнеру и самоирония. Комментируя партии, писать не любил, предпочитая показывать, наговаривая текст на магнитофон. В старое же время просто диктуя. Так он познакомился со своей женой Гелей осенью 1970 года, когда его не допустили до игры по каким-то формальным причинам в чемпионате страны, который проводился в его Риге.

Записывал ход всегда краткой нотацией, всегда перед тем, как его сделать. В редких случаях, когда соперник попадался уж совсем любопытный, открыто заглядывавший в его бланк, закрывал ход ручкой. Если ход не нравился, то зачеркивал и писал новый. В последние годы, увы, все чаще говорил: “Я даже записал на бланке выигрывающий ход, но перечеркнул в последний момент”.

Где-то за полтора-два часа до партии что-то ел, но больше для проформы, говорил уже мало, уходил в свой мир. Так было, например, во время его матча с Корчным, и я понимал: в такие моменты его лучше не трогать. Обедали в разных местах; до матчей, где все выверено до минуты и калории, еще было далеко… Обожал, разумеется, все, что было ему нельзя: острое, соленое, печеное. Миша, каким я его помню, курил всегда очень много, обычно 2-3 пачки сигарет в день (предпочитая Kent), но когда играл, к ним приплюсовывались еще две.

В последний раз я видел Мишу в Тилбурге осенью 1992 года. Он приехал из Германии, где жил последнее время с женой и дочерью Жанной, которую очень любил. Выглядел он ужасно, много старше своих лет, но оставался самим собой. Отвечая на приветствие одного из знакомых, сказал: “Спасибо”. — “Зa что?” — “За то, что вы узнали меня”. Он сидел обычно в пресс-центре турнира с неизменной сигаретой, говорил мало, но каждое его замечание по части шахмат было всегда по существу. Оживился несколько, когда в своей обычной манере показал слушателям Академии Макса Эйве одну из своих последних партий — с Панно из турнира в Буэнос-Айресе. Молодые люди начала 90-х смотрели на него, как на Стаунтона или на Цукерторта. Было чудо не то, что он живет, а то, что он не умер ранее.

Он играл еще в последнем чемпионате Союза и написал потом (вместе с Ваганяном, с которым был особенно близок в последние годы) большую статью для нашего журнала. В феврале, когда я был в Каннах, меня попросили позвонить ему. “Слушай, — сказал Миша, — я сейчас читаю о матчах на мировое первенство, которые я сам видел вблизи. Все было не так, все было по-другому. Приезжай, напишем что-нибудь вместе”. Обещал. Но как-то все откладывалось и откладывалось…

Последний свой турнир Миша играл в Барселоне. Были молодые и многообещающие. Шутил в свое время о подающих надежды: “Я в таком возрасте был уже экс-чемпионом мира”. Полтурнира играл совсем больным, с температурой. В последней партии, полагая, что будет быстрая ничья, сыграл в сицилианской защите 3.Cb5, предложил ничью, получил отказ. В проигранной позиции, уже под атакой его молодой соперник сам предложил ничью. Это была последняя выигранная Мишей турнирная партия.

Мы перезванивались довольно часто, а за пару дней до моего отъезда на Олимпиаду в Манилу получил Мишино письмо. Вот оно:

“Дорогой Гена! К сожалению, обещанного рассказа о турнире пока не сделал — очень неважно себя чувствовал. В понедельник лечу в Москву на повторное свидание с медиками. Скорее всего, будет операция. Как бы там ни было, свободного времени, а также записывающих устройств будет достаточно… Во всяком случае, желаю всяческих успехов тебе и всей вашей наименее русифицированной (скажем так) команде.

С сердечным приветом. Миша”.

Это был последний привет, который я получил от него. Перед тем, как лечь в больницу, уже совсем больным играл в блицтурнире в Москве и выиграл партию у Каспарова и занял третье место после Каспарова и Бареева, но опередил и Смыслова, и Долматова, и Выжманавина, и Белявского. Несколько дней спустя, 28 июня 1992 года, Миша Таль умер в московской больнице. Официальная причина его смерти: кровотечение в пищевод. Но фактически отказывался функционировать весь его организм. Его похоронили в Риге, городе, где он родился, на еврейском кладбище Шмерли, рядом с могилами его близких. Ему было 55 лет. Он выглядел в последние годы старше своего возраста, но никогда не ассоциировался у меня с пожилым человеком, оставаясь всегда Мишей.

Иногда я спрашиваю себя: откуда у этих мальчиков из пристойных европейских еврейских семей, похожих друг на друга даже внешне — Модильяни, Кафки, Таля, откуда эта всепоглощающая страсть к самовыражению? Где здесь тайна? Я не знаю этого.

За несколько лет до своей смерти Вильгельм Стейниц сказал: “Я не историк шахмат, я сам кусок шахматной истории, мимо которого никто не пройдет”. Тот, кто когда-либо касался или коснется удивительного мира шахмат, не пройдет мимо светлого имени: Миша Таль.

Я знаю — есть большая разница между гением в искусстве и гением в повседневной жизни. Я, которому выпала привилегия видеть Мишу Таля вблизи, попытался немного рассказать об этом. А за гения шахмат Михаила Таля, за незабвенного Мишу, говорят его партии.

Август 1992.

“Прессбол”

Журналист Антон Красовский, ранее открыто заявивший о своей гомосексуальной ориентации, объясняет, почему он боится заходить в свой подъезд, и рассуждает о возможных последствиях принятия закона “О запрете пропаганды гомосексуализма”.

18 мая 2013


Подборка материалов О Викторе Корчном

“Спортивная Жизнь России”, № 11, 1997 г.


Тайны древней игры

Беседу провел Евгений Гик

КОГО КОРЧНОЙ И ЗНАТЬ НЕ ЖЕЛАЕТ

Наша первая встреча с Виктором Корчным после почти 20­летнего перерыва состоялась весной 95­го, на турнире по быстрым шахматам в Кремлевском Дворце съездов. В качестве зрителя Корчной сидел в одном из последних рядов партера. С краю, у прохода. А рядом расположилась его супруга Петра Лееверик. Затем мы встречались еще и в Нью­Йорке, и в Вене, – и самый последний раз – в 97­м – в Санкт­Петербурге.

В городе на Неве состоялся уникальный турнир двенадцати гроссмейстеров: половина из них – ленинградцы, в разные годы и по разным причинам покинувшие родину, в том числе претенденты на шахматную корону – Виктор Корчной, Валерий Салов и Леонид Юдасин; вторая половина – санкт­петербуржцы, молодые знаменитости, в том числе двукратный чемпион России Петр Свидлер, нынешний чемпион Александр Халифман, гроссмейстер Владимир Епишин.

Первые три места разделили Корчной, Салов и Халифман. А гость турнира, тоже бывший ленинградец, 10­й чемпион мира Борис Спасский присудил приз за самую красивую партию старейшему участнику Корчному за эффектную победу над самым юным – Свидлером. Остановив часы, Петр обратился к Корчному: «Жаль, что я не ношу шляпу, я бы снял ее перед вами».

Виктор Львович, вы рады победе в родном городе?


– Да, особенно потому, что я уже полгода не добивался успехов. Должен признаться, что поддержка зала, к тому же всегда заполненного, вдохновляла меня, и я, может быть, впервые в жизни ощутил невидимую энергию от зрителей.

А вы простили своих коллег­гроссмейстеров, которые говорили о вас неприятные вещи, подписывали письма с осуждением, ну и т.д.?

– Во всяком случае, отношусь к этому спокойнее. Ну хорошо, можете написать, что простил.

А с Петросяном вы успели примириться до его смерти?

– Незадолго до своей кончины Петросян разговаривал с нашим общим знакомым и, как я понимаю, с надеждой, что это дойдет до меня. Он как бы просил у меня прощения через этого человека. Не все было так просто. Еще в 60­е годы Петросян предпринимал против меня определенные шаги. Первый заговор готовился накануне чемпионата СССР, и явно при оркестровке Петросяна. Так продолжалось на протяжении многих лет. Когда в 1974 году я проиграл Карпову московский матч, а затем сделал неосторожное заявление, будто, мол, не ощутил игрового превосходства моего юного партнера, за меня взялись всерьез. Вскоре было опубликовано письмо, резко осуждающее меня, которое подписали тридцать гроссмейстеров. А идея этого послания, несомненно, принадлежала Петросяну. Так что, как видите, было за что извиняться…

Еще не так давно вы фигурировали в одной диссидентской компании с Солженицыным, Ростроповичем… Теперь приезжаете в Россию исключительно, чтобы сыграть в том или ином турнире, или все­таки присутствует какая­то ностальгия?

– Многие эмигранты испытывают это чувство. Когда я лет пять назад впервые после огромного перерыва оказался в Ленинграде, что­то похожее происходило и со мной, тем более, что в 76­м году я был уверен, что покидаю свой дом навсегда. Разумеется, в Швейцарии я испытываю недостаток человеческого общения, впрочем, и здесь, на родине, уже мало кого можно найти из близких мне людей.

Скажите, пожалуйста, когда вы покинули Советский Союз, вы предполагали, что все так печально сложится для вашего сына?

Интервьюер здесь должен напомнить, что после того, как Корчной стал «невозвращенцем», его сына Игоря тут же исключили из института и призвали в армию. Понимая, что если он пойдет служить, то в течение многих лет не сможет последовать за своим отцом, Игорь уклонился от призыва и в результате на два года угодил в заключение.

Когда я спросил Корчного о сыне, я заметил, как передернуло госпожу Лееверик, которая сама в свое время десять лет провела в нашем ГУЛАГЕ. Однако, супруга Корчного не произнесла ни слова, она вообще ни разу не вмешалась в разговор. Тут я подумал, что мой последний вопрос может показаться неприятным собеседнику, и предложил его снять. Но Корчной замешкался лишь на секунду.

– Да, это можно было легко вычислить. Но были люди, и довольно опытные, которые говорили мне, что когда принимаешь подобные решения, совесть не должна участвовать.Человек обязан найти свое политическое место, и если в этом случае кто­то из близких страдает, ничего нельзя поделать. Особенно обидно, что прошло всего несколько лет, наступила перестройка, и эмигрировать можно было бы уже без всяких проблем.

Сейчас у Игоря все в порядке?

– Да.

Виктор Львович, а почему вы не стали чемпионом мира в 78­м году? Ведь на финише матча в Багио, выиграв у Карпова три партии подряд, вы сравняли счет, а в психологическом отношении получили заметный перевес.

– Да, у меня был шанс, но тут я должен привести один давний разговор с Михаилом Талем. После окончания битвы в Багио моя Петра воздавала руки к небу и спрашивала, почему Бог не послал мне победу в этом матче. Это происходило в 78­м, а ответ я узнал лишь в 90­м… Таль, который уже давно серьезно болел и готовился к встрече с Богом, думал о том, как бы вернуть добрые отношения со мной. В Югославии, во время Олимпиады он однажды зашел в ресторан, а я находился там среди своих болельщиков, и стал бросать ему упреки в скверном поведении советской делегации во время моего матча с Карповым в Мерано. Таль слабо отбивался, а потом вдруг произнес такую фразу: «Там, в Багио, мы все боялись за вас – если бы вы выиграли матч, вас бы уничтожили физически».

Как это понимать?

– Очень просто. Поведал же как­то в «Огоньке» полковник КГБ Литвинов, что президент ФИДЕ тех лет Кампоманес с 78­го года активно участвовал в операциях КГБ. Поэтому нельзя исключать, что люди из органов договорились с филиппинцем, и все было тщательно продумано… Теперь понятно, почему я не выиграл у Карпова в Багио. Видно Богу хотелось, чтобы я еще поиграл в шахматы…

Думается, однако, что Михаил Таль, намекая Корчному на «расправу» с ним в случае победы над Карповым, скорее всего, над своим давним приятелем подшучивал. В этом, полагаю, не приходится сомневаться.

Вы знали, что во время матчей в Багио и Мерано в СССР у вас было немало болельщиков среди интеллигенции?

– Я догадывался об этом. Возможно, за меня болели люди, как в свое время за Фишера, которые не имели представления обо мне, как о шахматисте. Просто это был их протест режиму.

А что за конфликт у вас произошел в Багио с вашим помощником, английским гроссмейстером Кином?

– Уезжая из Багио в Лондон в конце матча, президент ФИДЕ Макс Эйве дал указание моему представителю Кину сообщить мне, что, если советские будут выступать и дальше со своими требованиями, давить на меня, то я имею право остановить матч. А он это одобрит, и затем будет устроен новый поединок. Так сказал Эйве. Перед последней партией счет стал 5:5, психологическая атмосфера была крайне тяжелой, на меня оказывалось давление, и в самый раз было последовать совету Эйве. Увы, Кин утаил свой разговор с Эйве. А спустя несколько лет я узнал, что в 81­м году Кин приезжал в Москву готовить Карпова к матчу со мной в Мерано. За это и за некоторые другие подвиги он был награжден Кампоманесом 20 тысячами франков.

В разное время вы говорили резкие слова и про Карпова, и про Каспарова (правда, про первого – больше). Какие сейчас у вас взаимоотношения с ними?

– Это очень трудный вопрос. Я, естественно, союзник Каспарова в его противостоянии Карпову. Но вместе с тем, когда Каспаров братался с Кампоманесом ради достижения своих целей, мне становилось тошно… Вспомните, что говорил Литвинов о Кампоманесе, и вы меня поймете.

Что касается Карпова, то в последние годы я надеялся, что он перестроится. Сама политическая ситуация в стране вынуждала его к этому. Если раньше Карпов опирался на власть, а та делала все, чтобы обеспечить ему успех, и он принимал это как должное, то потом власть перестала его поддерживать, а затем и вовсе исчезла. И я был готов встретить в Карпове новые начала. Но сейчас я уже не очень верю в его метаморфозы.

А это правда, что именно благодаря Карпову, в середине 70­х вы после долгого перерыва снова стали «выездным»?

– Да, это так. Кися Бах (имя Баха – Александр, но Корчной во время нашей беседы называл его «по­домашнему» – Е.Г.), который всегда был рядом с Карповым, сказал ему: «Ну хорошо, ты – гений. Но у кого же ты выиграл? У «маленького» Полугаевского? У невыездного Спасского, у невыездного Корчного? Их нет в шахматном мире, о них никто не пишет. На чем же основана твоя слава? Дай хоть Корчному выехать». Так сказал ему Кися, и Карпов где­то на высоком уровне поручился за меня.

Как вы относитесь к политическим увлечениям Карпова и Каспарова?

– Во­первых, это свидетельствует о невероятном ореоле шахмат в России, раз гроссмейстеры, не имея никакого другого багажа, готовы идти в политику. А вот еще одно соображение. Для того, чтобы добиться успеха в шахматах, нужно выкладываться. А чтобы выкладываться, нужно иметь невероятное честолюбие. И оно бывает настолько велико, что самих шахмат уже не хватает, нужно чего­то большего. Каспаров доказал, что он сейчас на голову сильнее всех, ему стало скучно, и он стремится примкнуть к каким­нибудь политическим кругам. В свое время и Карпов превосходил всех, и тоже занялся политикой. Я могу их понять.

Вы будете играть в чемпионате мира по илюмжиновской системе?

– Обязательно. Скажу вам, что я был на одном турнире, откуда шахматисты послали Илюмжинову письмо в его поддержку. Да, пока Карпов и Каспаров будут узурпировать борьбу на первенство мира, то есть организовывать матчи между собой всю оставшуюся жизнь, гроссмейстеры будут искать в Илюмжинове, несмотря на несовершенства его системы, своего союзника, который стремится отнять розыгрыш шахматной короны у двух «К», чтобы вернуть его шахматному миру.

Виктор Львович, со многими сильными шахматного мира сего у вас были сложные отношения – с Петросяном и Спасским, с Карповым и Каспаровым, Талем. С кем из великих игроков вы никогда не расходились?

– Подозреваю, что это Давид Бронштейн. Правда, возможно, у нас не было трений, поскольку мы никогда не соперничали. Сначала Бронштейн был на недосягаемой высоте, а потом сдал, я ушел вперед. У меня были очень близкие отношения с Леонидом Штейном, но он умер в 39 лет. А то, что мы с Талем разошлись, не я тому виной. Талю некуда было деться. Он был третий раз женат и по советским законам не мог выезжать за границу. Необходимо было найти политическую поддержку человека, который бы помог ему преодолеть эту инерцию, и он продал свою душу Карпову, моему оппоненту. Я тут ни при чем. Но в конце жизни Таль, напомню, искал возможность наладить со мной дружеские отношения. А вы знаете историю о его последней серьезной партии в жизни?

Нет, ничего не слышал.

– Это было в Барселоне, в 92­м году. В начале турнира Таль выиграл блестящую встречу у Лотье. Но надолго его уже не хватало, он умирал на глазах, сил не осталось. Белыми Таль предлагал ничью, а черными потихоньку проигрывал. И вот в предпоследнем туре он уже сдал свою партию, а я в этот момент сражался с Акопяном, причем у меня не хватало пешки в эндшпиле. Таль подошел к Акопяну и предложил ничью в следующей последней партии турнира. И Акопян согласился. Но он не одолел меня, а поскольку боролся за первое место, то на следующее утро отказался от ничьей с Талем. Шахматный король сидел перед началом тура мрачный, совсем как живой труп. «Ну что вы так печальны, – пытался я вдохнуть в него жизнь, – ну Акопян, ухудшенный Петросян…». Таль ничего не ответил. И была дикая партия, и Таль, пройдя через проигрыш, в конце концов выиграл ее. А через три недели он умер. И человек, которому я рассказал эту историю, спросил меня, показав на небо: «А вот там было известно, что это последняя партия Таля, и он должен был играть ее и должен был выиграть!». А другой добавил: «Для того, чтобы эта партия состоялась, ты же должен был сделать ничью с Акопяном!».

А что у вас произошло со Спасским?

– Когда мы оказались на Западе, я считал, что мы очень близки политически и всюду, где мог, поддерживал его. Спасский же, встречая меня, всегда был приветлив, но затем поносил последними словами в прессе. Тем не менее, мы всегда поддерживали и поддерживаем дипломатические отношения.

Все это было в 70­е годы, когда Спасский еще боролся за шахматную корону. А какой­то новый конфликт произошел спустя 15 лет?

– Вы знаете, Каспаров, прежде чем играть на большие деньги, всегда интересуется их происхождением. А Спасский свой второй матч с Фишером согласился играть в Югославии, которую тогда бойкотировал весь цивилизованный мир. Они могли выбрать любую точку мира, но сочли, что деньги не пахнут. Ну, да ладно. А потом Фишер делал маразматические заявления о сионистском шахматном заговоре, и все такое прочее. Когда я увидел Спасского, я спросил его, что за глупости несет Фишер. Спасский посмотрел на меня циничным, прозрачным взглядом и сказал, что Фишер прав.

Странно, ведь Фишер сам наполовину…

– Такое бывает: те, которые наполовину, ненавидят тех, кто на все сто процентов. Это нормально, как в Южной Африке. Немного другой цвет кожи, и их уже презирают.

Есть ли на свете люди, которым вы не пожмете руки?

– Вот Фишеру и не пожму. Я его знать не желаю.

А кто ваш настоящий и преданный друг?

– У меня есть очень близкий друг, но он как раз бросил шахматы – английский гроссмейстер Майкл Стин. Это очень поучительный случай. Если я, считайте, заслужил бойкот советских гроссмейстеров, став невозвращенцем, то Стин, британский подданный, был бойкотирован у себя дома за то, что помогал мне. Вот такой нонсенс: чтобы доставить удовольствие советскому шахматному руководству, англичане даже не пустили его в чемпионат Лондона. И тогда Стин не выдержал и оставил шахматы.

А что это за история с телефоном, о которой я мельком слышал?

– О, это очень смешная история. В 1976 году я перебрался из Голландии в Швейцарию, где получил вид на жительство. Вскоре на моей новой квартире в городе Вольне мне поставили аппарат. И не успел я включить его в сеть, как тут же раздался первый звонок. Звонили из советского посольства, чтобы сообщить мне, что я лишен советского гражданства. Загадочный звонок! До сих пор не пойму, откуда «наши» узнали мой номер, ведь телефон еще не был зарегистрирован, его не было ни в одном справочнике…

Советская разведка всегда начеку!

– Но и другие службы на высоте. Пять лет назад я жил в Ленинграде в той же гостинице, что и сейчас – тогда она предназначалась для партработников. В комнате было много комаров, и я сказал об этом администратору. А когда вечером пришел в номер, все комары по­прежнему располагались на потолке. Злой, усталый, я встал на стул, чтобы самому расправиться с ними, но тут обнаружил, что все они уже мастерски убиты. Признаюсь, такого сервиса нет даже в лучших отелях Европы.

Виктор Львович, как я понимаю, пик ваших спортивных достижений уже позади, и вы больше не будете бороться за шахматную корону…

– Да, эту дурь у меня отбил Карпов сотоварищи еще в Мерано…

А сейчас у вас есть какая­нибудь основополагающая идея?

– У меня уже нет особых амбиций. Разве что – показать молодым, что им еще есть чему у меня поучиться.

Вы богатый человек по западным представлениям?

– Не столько богатый, сколько финансово независимый. Если мне захочется, я где­то сыграю или приглашу кого­нибудь, и мы поработаем вместе. Не понравится турнир, я на него не поеду, а потерю десяти тысяч долларов как­нибудь переживу.

Независимость достигнута благодаря шахматам?

– Безусловно. Я профессиональный шахматист.

Корчному 70

9 декабря 2003 г. в Варшаве состоялась пресс-конференция легендарного Виктора Львовича Корчного, который отвечал на вопросы польских журналистов.

Виктор Львович, кем бы Вы были, если бы не стали шахматистом?
Я был бы учителем истории, поскольку я учил историю в университете. Я, вероятно, преподавал бы историю где-нибудь на Колыме. Вы знаете что это – Колыма? Я бежал в 1976 году, потому что я привык быть самым собой, привык вести себя свободно, а это было запрещено властями.

 

Теперь Вы снова приезжаете в Россию.
Да, я бываю в России. Первый раз в 1992 году, в Петербурге.

Как Вас принимали?
В первый раз мне казалось, что все извинялись передо мной.

Как часто Вы бываете в России?
Нечасто, но я бываю в осколках Советского Союза. Я уже побывал в Латвии, Молдавии, Украине, Казахстане и Азербайджане.

У Вас есть приятели в России? Когда Вы приезжаете в Россию, то к каким конкретным людям? Или Вы приезжаете только поиграть в лиге?
В России, Советском Союзе, очень низкий уровень продолжительности жизни. Уехав из Советского Союза, я продлил себе жизнь на 10 или 20 лет. Те люди, с которыми я был раньше, умерли. Мне не с кем разговаривать! Я играл за команду Петербурга, но этой команды, кажется, больше не будет.

 Интересно другое. На днях меня пригласили сыграть в соревновании, посвященном 75-летию со дня рождения Петросяна. Петросян был одним из моих страшных врагов. Это он старался меня выгнать из Советского Союза, а потом, когда я уже был на Западе, Бог распорядился так, что ему пришлось дважды играть со мной в претендентских матчах. Ему было очень неприятно. Потом, перед своей смертью в 1984 году, Петросян играл на турнире в Таллинне. Там был один журналист из Ленинграда. Он пришел к нему, и Петросян извинялся перед ним за все, что он сделал. Значит, у человека есть совесть? Перед смертью у него как-то оказалась совесть! Я буду играть в турнире, посвященном 75-летию со дня рождения Петросяна. Меня приглашал Каспаров – будет турнир, кажется армянская команда против современников Петросяна, в начале мая.

Какие у Вас сейчас отношения с Каспаровым и Карповым?
С Карповым они более-менее дипломатические… С врагами тоже иногда приходится иметь дипломатические отношения! Мне трудно с ним разговаривать. После всего, что Карпов позволил себе делать со мной… Я сейчас пишу автобиографию. Тогда у меня все было в порядке, но сейчас, когда я вспоминаю, что он делал, у меня сердце болит. Это невероятно!

А руки подаете друг другу?
Приходится. Такая жизнь.

А что с Каспаровым?
Поскольку я враг Карпова, я самый натуральный союзник Каспарова. Но он не всегда это понимает. Я сделал очень много для того, чтобы принести негативную популярность Карпову в Европе. Очень много. И все равно в западной Европе он имеет более позитивную славу, чем Каспаров. Почему? Потому что у Карпова есть штаб людей, которые советуют ему, и он слушает их. У Каспарова тоже есть штаб людей, которые советует ему, но он всегда делает так, как он хочет. Никого не слушает. В результате у Карпова лучше реноме в Европе, чем у Каспарова.

Теперь посмотрим, как Каспаров ведет себе по отношению ко мне. Мы были с ним в прекрасных отношениях, но если что-то не так, как он хочет, он забывает, что я его союзник. Однажды на заседании ГМА возник какой-то вопрос, где Каспаров хотел повести ГМА за собой, а я ему возражал. И ГМА пошел за мной, а не за Каспаровым. Это был такой удар, он мне не простил! В следующий раз, когда мы собрались вместе, был Кампоманес. И вдруг я увидел, что он дружит с Кампоманесом, и он бьет меня для того, чтобы показать, Кампоманесу, какой он хороший. У меня часть крови польская – я не забываю таких вещей.

Я слышал, что Вы стали почетным доктором в Санкт Петербурге.
Нет, я получил докторат в Кишиневе. У самого Карпова не хватает фантазии, он ищет, что у меня, что у меня. И в Петербурге Карпов получил докторат в своем университете. Если вы возьмете журнал, в котором Рошаль берет интервью у Карпова, то посмотрите внимательно на язык Карпова, он неинтеллигентный. Нужна была очень сильная рука, чтобы поучить звание доктора в петербургском университете!

Чем отличается Ваша работа над шахматами сейчас и 50 лет тому назад? Какая разница в подходе к тренировке, работе над шахматами?
Компьютер вмешался в шахматную жизнь. Раньше для того, чтобы сыграть новый дебют, мне нужно было две недели собирать материал и месяц его учить. Теперь мне требуется полчаса.

Компьютер заставляет играть быстрее и быстрее. Где Илюмжинов взял полтора часа на партию? Это несерьезно. Но все серьезное убирается из шахматной игры, а люди называют чемпионат мира по правилам Илюмжинова “илюмжиновкой”! Да, понятно, что сейчас у меня нет тех амбиций, которые были 50 лет тому назад, у меня и энергии меньше, поэтому результаты более слабые. Но, знаете, есть известная поговорка, во многих языках: “Плох тот солдат, который не хочет стать генералом.” 

Я помню, как я проиграл матч Карпову в Мерано, в 1981 году – это было очень неприятно. После матча в Багио в 1978 году я написал книгу. А в 1981 году я не написал книгу, а советские теперь делают вид, что этого матча не было! Он выиграл его 6-2. Но там все было так некрасиво, что даже им не хочется вспоминать! А что я? После этого матча я сказал, что больше не буду играть с Карповым! Я это сказал и, наверное, подумал. И за год я потерял 100 пунктов рейтинга. И потом я играл в матче, выиграл легко у Портиша, но проиграл Каспарову, и люди Карпова говорили: смотрите, выглядит, как будто вы нарочно проиграли Каспарову. Это не так!

Что Вы думаете о текущей ситуации в мире? Американский корреспондент утверждает, что популярность шахмат в прессе падает.
Раньше на каждом соревновании были сотни, тысячи зрителей. А теперь? Теперь даже организаторы не думают, что нужны зрители, и турниры с лучшими гроссмейстерами проходят без них – сидят жены участников, и никого больше! Так же, по старой памяти пишут журналисты. Вы еще пишите… Придет поколение, новое, моложе вас, они не будут ничего писать! Это не нужно, потому что никто шахматами не интересуется!

А почему такая ситуация в шахматах?
Я бы сказал, что Илюмжинов виноват…

А я думаю, что и Илюмжинов, и Каспаров!
Каспаров регулярно играет матчи против компьютера, помогая компьютеру расти, не по дням а по часам. Компьютер очень быстро развивается, а Каспаров еще помогает. Ради чего? Ради того, чтобы заработать миллион. Он не такой бедный, но он беднее, чем ван Остером. Но зачем ему этот лишний миллион? Он же не бизнесмен, он же, я повторяю, шахматист. Ван Остером – это самый известный спонсор шахмат в мире, голландец, который, когда компьютеры только начиналась, основал фирму и за 20 лет заработал 3 миллиарда. Не знаю, долларов или гульденов, если вам так любо это знать, сами спросите. Трудно Каспарову бороться с этим человеком.

Каспаров начал играть с компьютером и не может остановиться. Он фактически подставляет ножку самому себе. Компьютер первым делом бьет по гроссмейстерам. Раньше они считались самыми сильными, теперь компьютер сильнее. Я даю сеанс одновременной игры, поучаю где-то кого-то… Получается, что люди должны платить примерно по 50, может быть, и по 100 долларов за то, чтобы сыграть. Я прихожу, играю, делаю ход, я заставляю их играть быстро, но пройдет несколько лет, и любитель придет в магазин, купит за 10 долларов компьютер. Придет домой и будет с ним спокойно играть. Он не будет слушать всякие глупости от Каспарова или от меня.

Но, конечно, в каком-то смысле компьютер и полезен, потому что быстро, очень быстро идет обучение шахматам. С другой стороны, популярность-то исчезает.

Каково будущее шахмат?
Я пессимист.

Я надеюсь, Вы шутите!
Я надеюсь, я шучу!

Вы не думаете, что вместо поединков с компьютерами, интереснее были бы поединки гроссмейстеров с женщинами. Хотя бы по визуальным причинам!
Вы знаете, ван Остером проводил такое соревнование. Сильнейшие женщины играли против сеньоров. Я играл там, но это совсем другое. Играя с женщинами, трудно научится шахматам. А вот с компьютером – самый верный способ!

А как Вы играли с Юдит Полгар?
У меня нехороший счет с Полгар. В настоящее время она играет на голову сильнее меня. В человеческих шахматах еще и психология играет важную роль!

Не могли бы Вы сказать несколько слов о своей семье.
Когда я бежал из Советского Союза, там остались мои жена и сын. Сына призывали в армию, он отказался и отсидел за это два с половиной года в лагере. Я обращался ко многим людям, президентам, парламентам мира, Брежнев мог бы составить книгу из этих петиций. Ничего не помогло. Советские, как правило, заставляли людей 6 лет ждать разрешения на выезд, и ровно 6 лет моя семья провела в Советском союзе. Они приехали в 1982 году.

Считается, что тюрьма и эмиграция – самые серьезные проблемы для семьи. После шести лет мне пришлось разводиться с моей женой. Жили они во французской части Швейцарии, в Лозанне. Сейчас моя бывшая жена умерла, а мой сын живет там же, он женился на своей школьной подруге из Ленинграда. Я считаю, что это проявление тоски по родине.

Моя вторая жена, Петра, отсидела 10 лет в советском лагере в Воркуте. Она родилась в Вене, но когда кончилась война, советские делали во всей Европе все, что хотели. Ее схватили. Она училась в восточной Германии, потом она уехала на родину, в Австрию, и там, в Линзе, ее схватили, увезли и без суда отправили в лагерь. Ей дали 20 лет.

Но поучилась такая история. Советским нужно было иметь посольство в западной Германии. Они просили у Аденауера, чтобы он сделал посольство. Аденауер сказал: всех немцев, всех говорящих по-немецки, верните из лагерей. Нет, нет, они все у нас военные преступники. Не будет посольства! Это был сильный человек, Аднауер. И перед тем, как он улетал в Бонн, советские сдались. Таким образом, Петра отсидела не 20, а 10 лет. 10 лет – это тоже неплохо, можете себе представить. Там не сидят в шикарных костюмах и галстуках. Петра говорит по-русски, и мы больше разговариваем дома по-русски, чем по-немецки, потому что мой немецкий значительно слабее английского. Свадьба была в 1992 году

Вы когда-нибудь встречались с Солженицыным?
Нет, но однажды я через знакомых просил, чтобы он написал предисловие к автобиографической книге “Моя жизнь в шахматах”. Она вышла в 1997 году. И говорят, что Солженицын мягко отказал. Точно также, мои знакомые обращались к папе римскому с просьбой, чтобы он посодействовал моей семье, когда они еще были в Союзе. Мои знакомые сообщили, что он мягко отказал.

Солженицын вернулся в Россию, где, говорят, сейчас демократия. Почему вы не вернетесь?
Я уже объяснил, что мне там не с кем разговаривать. Эти люди, с которыми я был, мои друзья, сначала “сидели на карантине” – когда я проиграл матч Карпову, они перестали со мной разговаривать. А теперь они просто физически исчезли – мне не с кем разговаривать. Во-вторых, я тоже немножко понимаю в политике. Я считаю, что там далеко до демократии.

Ваше поражение в матче с Карповым – это спортивная неудача, или же виноваты политика и пропаганда?
Если говорить о первом матче на Филиппинах, так я его не нарочно проиграл. Правда, как мне сообщил Таль, если я бы его выиграл, то долго бы не жил. Конечно, легче всего сказать, что я не стал чемпионом мира, потому что мне Брежнев не разрешил. Но на самом деле Брежнев не хотел и Каспарова, но Каспаров выдержал и, в конце концов, победил Карпова. В моем характере были недостатки, которые я никогда не смог преодолеть и поправить. И именно эти недостатки помешали мне стать чемпионом, потому что слишком поздно овладел самыми важными тайнами шахматного искусства. В тот момент я уже отдал слишком много энергии.

Как Вы вспоминаете взаимоотношения с другими гроссмейстерами? Со стороны казалось, что все советские держатся вместе, что они – единый блок. Как это на самом деле было?
Очевидно, что господин журналист не хочет покупать мою книгу, мою биографию, он хочет все узнать сегодня. Я не совсем понимаю, о чем вопрос? Я, например, знаю, что я медленно рос. Медленно рос и в шахматном отношении, и медленно развивался политически.

Я помню себя, когда мне было 29 лет, дело было в Аргентине. Ко мне на закрытии турнира подсел один молодой человек и стал спрашивать: “Ну почему советские построили базы военные по всему миру?” Я говорил – “Ну а почему американцы построили по всему миры?”. Он говорит – “Ну а почему советские сделали сателлитами своих соседей?” Тут я не выдержал, начал кричать. Я не помню что. В этот момент я потерял лицо совершенно, пришли организаторы, извинились и все прочее… Я был тогда настолько советизирован, что еще ничего не понимал.

Я помню 1965 год – мне было тридцать с лишним лет. Я рассказываю эту историю в одной книге. Мы поехали после командного первенства Европы в Германии давать сеансы. И в маленьком городе нас встретил один немец, который говорил по-русски. Я был вместе с Геллером. Мы приехали к нему домой, он сказал несколько слов по-английски и почувствовал, что экономист с Дерибасовской (это главная улица в Одессе) не очень силен в английском языке, и прямо при нем предложил мне остался на Западе, обещал помощь. У меня были трудности в тот момент. Мне было очень нелегко выезжать заграницу. Я сказал – спасибо, но мы такие привилегированные в Советском Союзе, поблагодарил и все. Я вспоминаю этот эпизод – я потерял 11 лет нормальной жизни, потому что я не созрел, политически. Я не знаю, вы об этом спрашиваете, наверное. Или и об этом тоже?

Еще и о том, какие были отношения между советскими шахматистами?
Давайте я вам расскажу еще одну историю. В 1960-м году я первый раз стал чемпионом Советского Союза. Я на пол-очка обошел деливших 2-3 место Петросяна и Геллера. С Бронштейном я всегда был в хороших отношениях, вместе с ним мы готовился к матчу с Карповым 1974 года в Москве. Мы сидим, готовимся, и вдруг Бронштейн говорит: “А знаете, в 1960 году я в последнем туре сплавил партию Геллеру! Взял, подставил фигуру и скоро сдался”. Я говорю – а как же я? Вы же меня предали! Он объясняет, что увидел, как бессовестно проигрывает Крогиус Петросяну, и не мог одного Петросяна оставить чемпионом СССР! А у меня в этот момент уже было проиграно с Суетиным! Представляете, мой приятель рассказывает такую вещь через 14 лет! Я понял, что вот это был первый заговор Петросяна против меня. Меня нужно было остановить! За 3 тура до конца я не за ту фигуру взялся и проиграл, но потом я выиграл у Крогиуса, вторую выиграл у самого Геллера и перед последнем туром был на пол очка впереди всех. Я играю эту последнюю партию белыми и стою хуже. Я понимаю, это очень важная партия, и предлагаю ничью Суетину. Он отказался и на моих глазах пошел разговаривать с Петросяном и Геллером. И Петросян сказал ему – соглашайся! А Геллер сказал: играй, ты его пробьешь! И потом был сильный обоюдный цейтнот, я его переиграл, я выиграл ту партию! Вот видите, вот это отношения между гроссмейстерами, не думайте что это такой монолит! Нет!

Да, именно такой был вопрос – “монолит” это был, или нет.
Еще один эпизод. Матч “Советский Союз против Польши”, в Лодзи. Я играл партию против Браницкого. Советский Союз выигрывал, кажется, 16-4, у меня был сильный цейтнот, ходы не записывали. Если позиция повторилась 3 раза, то он просрочил время, а если позиция повторилась четыре раза, то ничья – это ясно. У нас был осторожный и культурный руководитель по фамилии Абрамов, он предложил мне сделать ничью, но я настаивал. Советский Союз сильнее Польши, поэтому мне дали очко. Я настаивал, я выиграл. Такая же история случилась потом у Таля против Адамского, в Люблине. Он проиграл партию, а потом жена его сказала – да нет, там что-то со временем не так было. И он уже сдался, уже расписался, а потом спас партию и даже выиграл ее! Вот так воспитывали шахматистов!

Современные шахматы – это еще искусство или уже нет? Может быть, лучше сказать, что это спорт или борьба?
Нам нравится, и вам, журналистам, нравится, когда шахматы – искусство. Эта сторона уходит, а остается память, остается наука. Слово “борьба” имеет отношение к спорту. Какой может быть спорт в игре против компьютеров? Значит, остается только, не знаю, что-то такое научное или наукообразное. Я надеюсь, что, если Илюмжинов уйдет из шахмат, многое вернется. То, что было интересным в шахматах и остается интересным до сих пор.

Завтра будете участвовать в турнире по быстрым шахматам. Можно бы сказать, что быстрые шахматы бьют шахматное искусство.
Я считаю, что все виды шахмат полезно пропагандировать и развивать. Только не нужно в блиц и пятиминутки решать, кто будет чемпионом мира, и решать, кто получит 500.000 долларов! Вот этого не должно быть.

Что бы вы сделали, если были бы президентом ФИДЕ?
Это трудно, я бы отказался.

Как Вы считаете – кто должен стать президентом ФИДЕ?
Начиная с Кампоманеса-Карпоманеса, ФИДЕ стало  сектантской организацией. Общественность не знает ничего о том, что происходит. К примеру, Кампоманес был первым президентом ФИДЕ, который получал жалование, 150.000, кажется, швейцарских франков в год. До него были люди состоятельные, которым деньги не нужны, или же люди, которые не хотели забирать деньги, которые нужны для развития шахмат. Скажем, Олафссон получал свои деньги от исландского государства, но он не залезал в деньги ФИДЕ.

Вы спрашиваете, кто должен быть президентом? Должен быть, во-первых, человек западного мира, во-вторых – небедный, иначе будет все то же самое. Илюмжинов – президент Калмыкии, а как живут калмыки у него в стране? Плохо! Где он берет деньги на шахматы? От каждого калмыка понемногу. Так тоже не должно быть!

Когда Вы получили самый большой приз в жизни?
Я думаю, что это было в Багио. Это было во время матча с Карповым на Филиппинах. Мне трудно вспомнить, сколько. Если миллион был на двоих, то я получил где-то 400.000 швейцарских франков, это было около 200.000 долларов. В Мерано было что-то похожее.

Сколько часов вы ежедневно посвящаете шахматам. 
Я считаю, что шахматист должен ежедневно работать столько времени, сколько продолжается нормальная шахматная партия. Раньше было 5 часов – надо было обязательно заниматься 5 часов. Сейчас партии короче, к сожалению, но я считаю, что 4 часа в день заниматься нужно.

Вам это удается?
Да.

Что в вашей жизни случилось за последний год?
У меня очень плохой год. Я с каждым месяцем играл все хуже и хуже. Дошло до того, что в одном турнире я сделал 4 ничьих и 6 партии проиграл! Такого у меня в жизни не бывало. Но с годами надо привыкать!

Мы знаем, что в Швейцарии, кроме Вас, нет великих шахматистов. Как выглядит шахматная жизнь в этой стране?
Шахматный бум начался в Швейцарии в 1971 году, когда чемпионом мира среди юношей стал Вернер Хуг, который в финале выиграл у Ваганяна. Тогда шахматы стали развиваться – появились турниры, где играли и большие шахматисты. Сейчас? Видите, Вернер Хуг – ленивый человек и играет мало, а я в возрасте и играю плохо. Появляются новые молодые шахматисты – Пеллетье и Форстер, но они еще не достигли вершины Хуга или моей.

Швейцария – это одна из тех стран, куда очень трудно проникнуть, там очень мало людей из Советского Союза. Тем не менее, какие то женщины выходят замуж за швейцарцев, и одна из ведущих молодых шахматисток в городе Цюрихе – Анастасия Гаврилова.

Последний вопрос – как ваше здоровье?
Неплохо по виду. Если я час разговариваю без устали, еще ничего. То одна бывает проблема, то другая. Когда вы будете в моем возрасте, наверное, сами поймете.

 

 

ЛЮДИ И ФИГУРЫ

Антишахматы Четверть века самому скандальному матчу на первенство мира

Московский Комсомолец от 04.08.2003 Евгений ГИК.

В июле 1978 года стартовал самый скандальный в истории матч за шахматную корону – между Анатолием Карповым и Виктором Корчным. Спустя несколько лет Корчной издал книгу об этом поединке, которую назвал “Антишахматы”. Матч в Багио был не столько шахматный, сколько политический, действительно антишахматы, где претенденту-одиночке противостояла вся Система – советская партийная машина во главе с Леонидом Брежневым, который хотя и был близок к маразму, по нескольку раз в день спрашивал: “Как там наш Толик?”

Писатель Бенедикт Сарнов рассказал однажды, как в Советском Союзе зарабатывались очки. Брали интервью у Карпова и Корчного перед стартом их первого матча в Москве. И каждому был задан традиционный вопрос: “Ваша любимая книга?”. Карпов, не колеблясь, ответил: “Как закалялась сталь”. А Корчной то ли по наивности, то ли по ничем не оправданной искренности назвал сомнительного для партийных кругов писателя Хемингуэя, его роман “По ком звонит колокол” (ладно бы еще назывался “Обком звонит в колокол”). Вот Карпов и заработал очко, а может быть, и не одно! В матче 1974 года в зале им. Чайковского Карпов выиграл у Корчного 12,5:11,5. Игрался финальный матч претендентов, но, когда спустя полгода Фишер не пожелал отстаивать свой титул, оказалось, что это был матч на первенство мира, назвавший имя 12-го шахматного короля, им стал Анатолий Карпов.

Уступив юному гроссмейстеру, Корчной в интервью одному югославскому агентству неосторожно признался, что по таланту его соперник не превосходит тех, кого он обыграл в данном цикле. Как же Корчной мог позволить себе так непочтительно отозваться о члене ЦК ВЛКСМ, любимце партии и народа? И вот поехало-повело… Сначала Тигран Петросян опубликовал в “Советском спорте” реплику “По поводу одного интервью Корчного”, затем недостойное поведение претендента осудила Шахматная федерация СССР, а вскоре в прессе появились и письма трудящихся под рубрикой “Hеспортивно, гроссмейстер!”. Дело кончилось тем, что Корчному срезали гроссмейстерскую стипендию, перестали пускать на международные турниры – он на два года стал невыездным. Шахматист ь2 понял, что у него нет другого пути еще раз побороться за корону, как покинуть СССР, и при первой возможности – летом 1976-го – он остался в Голландии, став невозвращенцем и, с точки зрения властей, пополнил отряд советских диссидентов (хотя Корчной никогда не был диссидентом, а лишь отстаивал свои спортивные, шахматные права). “Hичего, кроме чувства возмущения и презрения, не вызывает у нас подлый поступок шахматиста Корчного, предавшего Родину…” – так начиналось письмо все в том же “Советском спорте”, которое подписали более 30 гроссмейстеров (все, кроме Ботвинника, Спасского, Бронштейна и Гулько). Имя Корчного стало запрещенным, издания, где он упоминался, изымали из библиотек. Вот один пример. У автора этих строк выходила тогда книга “Математика на шахматной доске”, весьма далекая от политики. Hо редактор устроил мне разнос, обнаружив Корчного в таблице рейтингов. Пришлось вырезать строчку – отныне такого шахматиста в стране не существовало.

Вскоре Виктор Львович получил новое имя – Злодей, а во время матча в Багио его называли не иначе как “претендент”. Так все три месяца Карпов и играл с неизвестным претендентом. Песню Владимира Высоцкого о Фишере знает каждый, но любопытно, что он написал еще одну шахматную песню – про опального Корчного, которую, правда, не решился спеть.

И вот сидят они: один – герой народа,
Что пьет кефир в критический момент,
Другой – злодей без имени и рода,
С презрительною кличкой “претендент”.

Понятно, что такой текст четверть века назад можно было “опубликовать” только в самиздате. Конец песни, впрочем, вполне оптимистический.

Hа Филиппинах бархатный сезон.
Поклонники ушли на джонках в море.
Очухался маленько чемпион,
                                                               Про все, что надо, высказался он
И укатил с почетом в санаторий.
 

Итак, в Багио с одной стороны шахматного столика находился символ советской системы, а с другой – предатель родины. И, само собой, вопрос о поражении Карпова партийно-спортивными чиновниками даже не рассматривался. Выступая спустя лет десять в “Останкино”, Михаил Таль без всяких шуток признался: “Мы не могли представить последствия, если бы чемпионом мира стал не советский, а антисоветский шахматист. Hе исключено, что шахматы тогда объявили бы лженаукой”. Карпова к матчу готовили лучшие советские гроссмейстеры, причем бывшие друзья Корчного: Таль, Геллер, Полугаевский и др.

У каждого были свои мотивы попасть в команду чемпиона. Так, у Таля, женившегося в третий раз, неожиданно возникли проблемы с выездом, теперь они легко были решены. Очевидно, что перед поединком в Багио и во время его Карпову были предоставлены все мыслимые и немыслимые условия.  Hапример, в конце трехмесячного марафона выяснилось, что у чемпиона несколько хромает испанская партия, и из Москвы на помощь срочно вылетел гроссмейстер Васюков, специалист по данному дебюту… Весь мир, затаив дыхание, следил за поединком в Багио. Первые семь партий протекали остро и завершились вничью, причем в пятой Корчной мог объявить противнику мат в четыре хода. Hо постепенно Карпов захватил инициативу, и после двадцати семи встреч счет был 5:2 в его пользу (ничьи в этом матче не засчитывались). Игра велась до шести побед, и до цели оставалась всего одна.

Что говорить: политика политикой, но Карпов играл в шахматы лучше Корчного, и цифры вполне соответствовали игре. Однако тут утомленного чемпиона оставили силы – еще четыре тура, и счет неожиданно сравнялся – 5:5. Положение было катастрофическим. Считается, что Карпова выручил тогдашний президент Шахматной федерации СССР космонавт Севастьянов, который в критический момент увез Анатолия в Манилу на баскетбольный матч и тем самым отвлек его от горестных раздумий. А может быть, настроение Карпова улучшилось по другой причине: как раз в день проигрыша последней партии он подписал выгодный коммерческий контракт об использовании его имени для рекламы компьютеров.

Впрочем, ненависть коммуниста Севастьянова к отщепенцу Корчному была столь велика, что наверняка передалась его младшему товарищу, Карпову. Космонавт то и дело унижал Корчного, сравнивая его с другими отбросами советского общества – с Солженицыным и Ростроповичем, с Бродским и Hеизвестным. В 2001 году многие стали свидетелями того, как печально завершилось противостояние Корчного и Севастьянова. Hа открытии чемпионата мира в Кремлевском Дворце съездов они оказались за соседними столами. Увидев Корчного, участника турнира, депутат Севастьянов, гость чемпионата, решил, что живым сегодня злодей от него не уйдет, и, достигнув необходимой кондиции и консистенции, двинулся в бой на своего классового врага. Перестройка ни в коей мере не повлияла на непримиримого коммуниста и патриота – его отношение к изгоям, сионистам, иудам, христопродавцам и прочей пятой колонне ни капли не изменилось. Севастьянов неумолимо приближался к Корчному, назревал грандиозный скандал. И тут, к счастью для Виталия Ивановича, он внезапно как подкошенный, почти театрально свалился на пол. Соседи по столу с трудом подняли его и усадили на свое место. Да, дуэль Севастьянов-Корчной по принятию спиртных напитков закончилась полным фиаско члена КПРФ. …

Так или иначе, в 32-й партии Карпов убедительно взял верх над Корчным, одержав шестую, желанную победу, и тем самым спас Брежнева от инфаркта. – Почему вы не стали чемпионом мира в Багио? – спросил я у Корчного, когда он спустя пятнадцать с лишним лет появился наконец в Москве. – Ведь на финише матча, выиграв у Карпова три партии, вы сравняли счет, а в психологическом отношении получили заметный перевес. – Да, такой шанс у меня был, – согласился Корчной, – но… Тут я должен привести один свой давний разговор с Талем. После окончания битвы в Багио моя супруга Петра воздела руки к небу и спросила, почему Бог не послал мне победу в этом поединке. Это происходило в 1978-м, а ответ я получил лишь в 1990-м. Во время шахматной олимпиады в Югославии Таль однажды зашел в ресторан, а я, находясь среди своих болельщиков, стал бросать ему упреки относительно поведения “советских” в моих матчах с Карповым. Таль слабо отбивался, а потом вдруг произнес такую фразу: “Там, в Багио, мы все боялись за вас – если бы вы выиграли матч, вас бы уничтожили физически. Для этого все было подготовлено”. – Как это понимать? – Известно, что тогдашний президент ФИДЕ Кампоманес активно участвовал в операциях КГБ. Поэтому люди из органов могли договориться с филиппинцем о чем угодно. Так что теперь вам ясно, почему я не выиграл у Карпова. Видно, Богу хотелось, чтобы я еще поиграл в шахматы.

В конце семидесятых у десятого чемпиона мира Бориса Спасского поинтересовались, почему он, опережая Корчного многие годы, затем безнадежно отстал от него. “Hичего удивительного, – ответил Спасский, – Корчной необыкновенный труженик! Когда он жил в СССР, я называл его героем социалистического труда, а когда он перебрался на Запад, то присвоил ему звание героя капиталистического труда”.

Hо так распорядилась судьба: одного шага не хватило Корчному, чтобы стать тринадцатым шахматным королем. – Вы знали, что во время матчей с Карповым у вас в Союзе было много болельщиков среди интеллигенции? – задал я Корчному еще один вопрос. – Я догадывался об этом. Как в свое время за Фишера, за меня болели люди, которые не имели обо мне никакого представления, многие даже не знали шахматных ходов. Просто это был их протест против советской власти. Сильно переживал за Корчного замечательный писатель Сергей Довлатов. Причину этого он объяснил в газете “Hовый американец” в свойственном ему стиле. “Вообще это неправильно, что я болею за Корчного. Болеть положено за того, кто лучше играет. Hо я всегда болел неправильно. Hапример, с детства переживал за “Зенит”. Hо не потому что команда ленинградская, а потому что в ней играл Левин-Коган. Мне нравилось, что еврей хорошо играет в футбол, особенно головой. Хотя еврейской голове можно найти и лучшее применение…

Мне говорили, что у Корчного плохой характер, что он бывает агрессивным, резким и даже грубым. Что он недопустимо выругал Карпова, публично назвал его гаденышем. Hа месте Корчного я бы поступил иначе. Я бы схватил шахматную доску и треснул Карпова по голове. Хотя это не спортивно и даже наказуемо в уголовном порядке. Hо я бы поступил именно так. Я бы ударил Карпова по голове за то, что он молод, за то, что у него все хорошо, за то, что его окружают десятки советников и гувернеров. А за Корчного я болею не потому, что он живет на Западе и, разумеется, не потому, что он – еврей. А потому, что он в разлуке с женой и сыном. И еще потому, что он не решился стукнуть Карпова доской по голове. Полагаю, он желал этого не меньше, чем я. Конечно, я плохой болельщик. Hе разбираюсь в спорте и застенчиво предпочитаю Достоевского баскетболисту Алачачяну. Hо за Корчного я болею тяжело и сильно. Только чудо может спасти его от поражения. И я, неверующий, циничный журналист, молю о чуде…”

Как известно, чуда не произошло. Корчной проиграл Карпову в Багио, а спустя три года и в Мерано. Hо зато его семью после этого выпустили на волю… Возвращение Карпова из Багио домой после победы над злодеем было почти таким же крупным событием в стране, как возвращение Юрия Гагарина из космоса. Телевидение направило на торжественную встречу в “Шереметьево” популярного спортивного комментатора Владимира Маслаченко. Лапин хорошо относился к нему и доверил важную миссию: первым из телевизионщиков взять интервью у чемпиона мира. В окружении толпы партийных работников, кагэбэшников и спорткомитетчиков Карпов рассказал перед телекамерой, как он одолел врага народа.

Пора было идти на праздничный митинг, открывающийся в VIP-зале, и тут Маслаченко шепнул Карпову на ухо: – Анатолий Евгеньевич, все замечательно, но вы ни слова не сказали о телеграмме от Брежнева. Карпов побледнел и позеленел одновременно. За три месяца поединка в Багио он не испытал такого стресса, как в эти секунды. Кто-кто, а он прекрасно понимал, что его шахматная карьера на этом закончилась. Как глупо и обидно: выдержать три напряженных месяца и все перечеркнуть одним безответственным ходом. Завтра ни одна газета не сообщит о его выдающейся победе. – Hе волнуйтесь, не все потеряно, – утешил Маслаченко Карпова. – Сейчас вы ответите еще на один мой вопрос, а потом я смонтирую как надо. И тут корреспондент ТВ живо поинтересовался у своего собеседника: – Скажите, Анатолий Евгеньевич, какой миг был для вас самым счастливым в Багио? – Признаюсь откровенно, – бодрым голосом зарапортовал чемпион, – у меня не было более счастливого мгновения вдали от родины, чем то, когда я получил поздравительную телеграмму от дорогого Леонида Ильича. Рад доложить партии и правительству и лично Леониду Ильичу… – и пошло-поехало. Пять минут Карпов признавался в своей горячей любви к Генеральному секретарю. Телевизионные камеры гудели каким-то особым звуком, словно аккомпанировали герою Багио. А уже через час программа “Время” началась с интервью Карпова, которое он дал Владимиру Маслаченко: “Скажите, Анатолий Евгеньевич, какой миг…” Вот так Маслаченко сумел спасти Карпова, а заодно и отечественные шахматы от неминуемого забвения. 

Был ли Корчной еврейским диссидентом?

Лев Харитон, город: Нью-Йорк

В  июле 1976 года, играя на турнире в Амстердаме, Виктор Львович Корчной попросил политического убежища. Известие об этом потрясло всех в СССР – и тех, кто играл в шахматы, и тех, кто знал о них понаслышке. Это было как взрыв бомбы – даже по сравнению с другими фигурами советской культуры, науки и спорта, решившимися в то время не возвращаться на «одну шестую», поступок Корчного стоял особняком. Дело в том, что шахматы уже много десятилетий пользовались неслыханной поддержкой советского государства. Без преувеличения можно сказать, что ни в одной отрасли человеческой деятельности советские люди так не преуспевали, как в шахматах. Руководителями партии и правительства успехи советских гроссмейстеров использовались как превосходный идеологический жупел: победы в интеллектуальной игре преподносились как убедительнейшее доказательство преимущества советского образа жизни и торжества социализма.

К тому же – и это было важно – Корчной в то время уже в течение почти двух десятилетий входил в шахматную элиту мира и был одним из реальнейших претендентов на мировое первенство. Это испугало шахматных бюрократов в СССР. Гроссмейстер Юрий Авербах, один их столпов советского шахматного движения, руководитель советской
шахматной федерации и, кстати, один из близких приятелей Корчного, написал в Международную шахматную федерацию письмо с требованием бойкотировать участие Корчного в цикле соревнований на первенство мира. И верно, советским не нужна была еще одна головная боль. Лишь незадолго до бегства Корчного они сумели избавиться от Фишера, посадив на шахматный трон Карпова, а теперь перед ними замаячила еще большая неприятность: а вдруг чемпионом мира станет беглец из Страны Советов?

Тому, кто был в ту пору мал или еще не родился, можно напомнить, что, проиграв матч претендентов в Москве в 1974 году Карпову (это дало Карпову право на матч с Фишером, тогдашним чемпионом мира), Корчной выступил в печати – не советской, а западной! – с рядом интервью, в которых он заявлял, что Карпов не превосходит его и других советских гроссмейстеров. Он также говорил о том, что его матч в Москве с Карповым игрался в условиях, в которых явно чувствовался «режим благоприятствования», созданный молодому претенденту власть придержащими.

Казалось бы, в этих заявлениях не было ничегоаполитичного или, упаси Бог, антисоветского. Но думать так – это не знать, какой политической властью обладал
тогда да и много лет позже (вспомним матчи с Каспаровым!) Карпов – любимец партии и комсомола. Эти заявления дорого стоили Корчному. Его поездки на турниры на Запад стали ограничивать, а в советской печати его подвергли подлинному остракизму. Постепенно у Корчного созрело решение уехать их СССР, и в 1976 году он стал политическим беженцем.

О своей борьбе с Карповым (он с ним сыграл два матча на первенство мира – в Багио на Филиппинах в 1978 г. и в Мерано в Италии в 1981 г.) и о борьбе с советским политическим и шахматным истэблишментом Корчной подробно рассказал  в книгах «Шахматы – моя жизнь» и «Антишахматы». Это была борьба, в которой противники сражались в неравных условиях. Шахматного аппаратчика Карпова поддерживала вся государственная машина СССР, а Корчной выступал в роли одиночки, словно доказывая слова, что и один в поле воин. И правда, хотя он и проиграл оба матча, он снискал симпатии всего мира своим необыкновенным мужеством, боевым характером и, несомненно, высочайшим шахматным мастерством.

Пишу эти заметки для «Форвертса» и знаю, что, в первую очередь, их будет читать еврейская публика. Поэтому поспешу слегка разочаровать ее. Корчной никогда не был борцом за права евреев. В календаре дат знаменитых евреев  «Форвертса» (который всегда читаю с большим интересом) я прочел, что против Корчного была развернута антисемитская кампания. Если это и правда, то сильно преувеличенная. Сам Корчной никогда не говорил о своем еврействе и еврейском вопросе, да и вообще, если прочитать его интервью за последние годы, себя он считает скорее католиком. “В церковь я, правда, не хожу”, – признается гроссмейстер. Похоже, он в шахматах, разбирается, намного лучше, чем в религии. Его отец был поляком, а мать еврейкой, они развелись, когда Корчной был ребенком, и он вырос в семье отца.

Разумеется, любая борьба в СССР против не похожего на других человека, а особенно имеющего хоть половину еврейской крови, всегда носила антисемитский привкус. Особенно когда такой человек противостоял такому стопроцентному «русаку», как Карпов. И все же эта борьба с Корчным носила именно политический характер. На примере Корчного советские правители хотели показать и всем в СССР, и в остальном мире, что с диссидентством они борются беспощадно.

Думаю,  что читатели не очень расстроятся от того, что Корчной не являлся еврейским диссидентом.  Меня, однако, огорчает другое. Уже на протяжении многих лет Корчной говорит, что вообще он никогда не был диссидентом, а стал невозвращенцем сугубо по профессиональным соображениям. Мол, ему мешали играть в шахматы в СССР, не слишком часто посылали на турниры на Запад и пр. Надо отдать должное Виктору Львовичу – он всегда был человеком честным, прямым и искренним. Говорил всегда то, что думал, а это дано немногим. Но не сужает ли он свою борьбу за права шахматиста чистым профессионализмом? Не видит ли он, что его противостояние шахматным бюрократам в СССР входило в контекст политической конфронтации?

Сделаем такое сравнение. Если, скажем во Франции на демонстрации выходят учителя, требуя повышения зарплаты, то это, несомненно, экономические акции, а никак не политические. В СССР с его тоталитаризмом любое  самое невинное проявление сопротивления установленному порядку перерастало в политическое действие. И именно в эту борьбу, возможно не осознавая этого, оказался вовлечен Корчной. Как и многие другие,
кто имел мужество сказать правду.

Помню, как я и многие мои друзья ловили вести – сначала из Багио, а потом из Мерано (обычно это было по «Голосу Америки»)-, как мы желали успеха «Виктору Грозному». И не потому мы были на его стороне, что он нравился нам как человек или мы предпочитали его
манеру вести шахматный бой. Нет,  мы знали, что он противостоит Карпову, всему коммунистическому фанфаронству и тотальной лжи. Именно тогда среди всех, кто поддерживал Корчного стало ходить ироническое фольклорное четверостишие: И вот они сошлись.Один – герой народа, Что  пьет кефир в критический момент. Другой – злодей без племени и рода С презрительным названием «претендент».

Да, только как политическая воспринималась борьба Корчного против Карпова со всем его комокружением. Помню, как мой давний друг гроссмейстер Борис Гулько, бывший долгое время отказником, был допущен с милостивого благоволения властей играть в чемпионате Москвы в 1981 году. Этой шахматной подачкой бюрократы хотели, так сказать, умаслить Бориса. Они боялись, что он, сильнейший гроссмейстер, уедет на Запад и будет помогать Корчному. Борис блестяще выиграл турнир, но на церемонии закрытия чемпионата (я находился в тот момент в зале Центрального шахматного клуба в Москве) после вручения ему чемпионской медали он вынул из кармана бумажку и прочел свое письмо в защиту Корчного! Решение властей было незамедлительным – еще на пять лет, до 1986 года, Бориса продержали в отказе. Разве эта борьба не была политическим диссидентством? Без сомнения, да! Ведь в то время речь уже шла не только о профессиональных, а скорее, человеческих правах Корчного: желая посильнее подкосить шахматиста-бунтаря, власти посадили в тюрьму его сына- ему вменялось уклонение от службы в Советской Армии. И именно об этом говорил Гулько.

Конечно, у великих людей своя логика, и, возможно, ее не так просто постичь. Вспоминаю, как еще во времена перестройки Майя Плисецкая, давая интервью по советскому телевидению, на вопрос журналиста, не был ли связан ее продолжительный «невыезд» в 50-е годы на гастроли на Запад с ее еврейством, поспешила ответить, что была под «колпаком» у властей, подозревавших ее в шпионаже. «Вот Рихтер, – сказала великая балерина, – не пускали на гастроли из-за того, что он был немец. Нет, а я страдала из-за того, что меня считали шпионкой!»

По правде сказать, я был, наверное, не единственным евреем, обиженным ответом Плисецкой. От нее вправе можно было получить правдивый ответ -тем более, что наступили другие времена и правда, хоть какая-то ее доля, была разрешена. И как ни пытался журналист вывести балерину на еврейскую тему, ничего ему не удалось.

Ведь правда, как ни дорога и необходима она, особенно важна, если произнесена вовремя! Когда ее ждут от тебя миллионы людей. У Плисецкой была в тот момент отличная трибуна, чтобы сказать о суровой судьбе еврейского народа при коммунистических правителях. Но она ей не воспользовалась. То ли сработал «внутренний редактор»,то ли, включился, как с Корчным, рефлекс гипертрофированного эгоизма талантливого человека, которому часто бывает неважно, что ждут от него люди, и что они о нем подумают.

Но живой человек – это всегда живой человек со всеми его достоинствами и недостатками. Поэтому я и написал в самом начале о двойственности моего отношения к Корчному. Возможно, нравится нам это или не нравится, он прав, относясь к себе не как к политическому диссиденту, а как к человеку, защищавшему свои права против произвола. Возможно, стоит воздать ему должное за то, что он не облачается в прикид борца за гражданские права. Лучше быть честным, чем притворяться! Хотя это и труднее. А Корчной всегда был честен – и по отношению к себе, и к другим. Отсюда и его отношение к шахматным легендам, его современникам – несомненно, субъективное и без политеса, но интересное для тех, кто изучает шахматную историю.

20 марта 2005 г.

ЧЕМПИОН  МИРА  ГРЯДУЩЕГО

 

Борис Клетинич. Монреаль. получено 22.июня 2007 г.

Справка. Виктор Львович Корчной (род. в 1931 году в Ленинграде)- международный гроссмейстер, один из крупнейших шахматистов 20 века. Четырехкратный чемпион СССР, победитель десятков международных турниров. Победитель шахматных Олимпиад в составе сборной СССР. Заслуженный мастер спорта. С 1962 года претендент на звание чемпиона мира. Победитель турниров претендентов и участник матчей на первенство Мира в 1974, 1978, 1981 гг. Обладатель “Оскара” как лучший шахматист мира 1978 года. В 1976-м попросил политическое убежище на Западе.

Был лишен всех спортивных званий и гражданства, подвержен шахматному бойкоту. С 1982 года живет в Швейцарии.

 

 

 ОБЩАЯ КАРТИНА  История шахмат насчитывает тринадцать чемпионов. Эрудиты и знатоки с натяжкой припомнят ещё пятерых, заглядевшихся на корону, но не загребших её. Один из них –Victor the Terrible”, «Ужасный Виктор», бьющийся по сей день нещадно и нелицеприятно.

 Последняя – из мяса и крови –  шахматная легенда века, он универсален, как правдоискатель, и эгоцентричен, как истинный творец.

Именно он, антикоммунист и перебежчик, – последний полпред эпохи, когда шахматы, подобно космическим полетам, входили в сферу державного интереса.

Подоттесненный компьютерными мальчиками, он и сегодня, в свои 72, сражается как полоумный – с накалом, достойным защитника Державы. Вот какой только, спрашивается, державы? Той ли послевоенной, с шахматной школой, не имевшей оппонента на Западе?..

 Корчной был равным среди великих в ее пантеоне, но его бегство в 76-м, похоже, лишило его не только подданства, но и принадлежности к определенной эпохе. Шесть десятилетий сражается эта парадоксальная фигура за свои таинственные идеалы. И если верно предположение, что Господь шлет испытания каждому по силам, то Корчной по сумме судьбы исполинский герой. В дни своей спортивной кульминации он сплоховал на расстоянии одного очка от короны, но это придает лишь дополнительное – трагическое и возвышенное – свечение его образу.

 ПРЕДПОСЫЛКИ  КОНЦЕПЦИИ  Корчной родился в Ленинграде в не слишком благополучной польско-еврейской семье, в обстоятельствах, как бы подстраивающихся под каноны житийной литературы.

Точно в провозвестие грядущего отщепенства, родная мать отказалась от него.

Подростком пережил блокаду.

Отец погиб в ополчении.

Воспитан и спасен от голодной смерти мачехой.

В 44-м пришел в шахматный кружок Дворца пионеров.

Через три года чемпион СССР среди школьников.

Вундеркиндом не слыл, препятствия брал лбом.

Отличался негибким поведением, лобовым пониманием этики и справедливости, неукротимым спортивным характером. За доской не разбирал друзей и врагов. Не желая изменять первому тренеру, кандидату в мастера, отказался от опеки гроссмейстера Толуша, одного из сильнейших игроков своего времени.

Став чемпионом СССР среди взрослых, отвел приглашения из обоих штабов матч-реванша Таль-Ботвинник (1961). Приступая к борьбе за мировую корону, полагал неэтичным входить в лаборатории будущих соперников.

 

РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ.  Поколенье, к которому принадлежит Корчной, явило трех чемпионов мира: Таля, Петросяна и Спасского. Замечательные их таланты  развивались гармоничнее, чем корчновский. Доминируя на вершине поочередно с 59-ого по 72-й, они оставляли Корчного на ближних подступах. Он и пиджак в те годы носил как четвертый, или, в лучшем случае, третий, и по трапу самолета с олимпийской сборной спускался за чьей-то спиной и с выраженьем лица подразмытымю Хотя по количеству турнирных первых мест, по устрашающему максимализму в творчестве, уже тогда превосходил всех в мире.

Личный счет с чемпионами постепенно складывался в его пользу, он был теневою звездой шестидесятых, но статистика, увы, только фиксирует, а не коронует.

 Он приближался к сорока,- любимец Ленинграда, раздражитель Госкомспорта, полунедотепа в плохо поглаженных брюках, упертый самоборец, характерно набычившийся над доской,- а работал над собой люто, как честолюбивый перворазрядник. Обладая бытовым чувством юмора, в игре напрочь не понимал этикета. Усаженный с Че Геварой для показательной партии, разнес в тринадцать ходов. Ко всеобщему конфузу.

 А все говорили, он достиг своего пика. Одиночка-американец Фишер громил тогда всех и вся. Начиналась шахматная война с США.

Корчной переучивался играть. С опозданием усваивал то, что нужно было брать у Толуша или Ботвинника с Талем. За чистоплюйство надо платить, вот и платил, наново обретая  себя в 73-м, накануне очередного претендентского цикла, когда страшная тень американского чемпиона парализовывала целые поколенья.

Корчной резко прибавил. Невзирая ни на что наступала его эпоха.

Расклад получался такой: он теперь играл неоспоримо сильнее Спасского и Петросяна, теснивших его прежде.

Неожиданно самоустранился Фишер.

Торжествующая логика истории, казалось, высвобождает для него по меньшей мере одну чемпионскую каденцию…

ЗАДЕЛ КУЛЬМИНАЦИИ  … но зазор, персонально оставленный для него, был оспорен державой в пользу юного Карпова. Корчной помимо воли оказался её врагом. К их финальному матчу в Колонном зале в 74-м Карпова готовили лучшие шахматные силы СССР. Добавим и шумную  пропагандистскую компанию, рассчитанную на домохозяек и превратившую Корчного в объект изоляции, почти бойкота. Проиграв с минимальным счетом под антисемитские улюлюканья, он затаился, но не простил ни хулиганских выкриков, ни телефонных угроз.

Никто из писателей, правозащитников, дирижеров, балерин не наделал столько шуму своим побегом.

Он не владел стилистикой шоу. На нем и самое модное тряпье сидело мешковато. Курил как в шпана подворотняя в кулак. Да и антисоветизм его казался неотесанным, стихийно-доморощенным. Этакий детина-бунтарь без ясного понимания стратегии борьбы.

Но поступок-то был совершен. Проснувшийся невозвращенцем в какой-то голландской полудеревне, он и платежный чек на автозаправке не умел заполнить, а не то что по-западному бытовать и мыслить. Одно дело – дерзить партийцам из Госкомспорта или “шахматистам в штатском”, всегда сопровождавшим его за границей, другое – выброситься как дельфин на берег.

Бегство Корчного, вызвавшее политическую бурю, являлось на деле событием циклическим, природным. Не самолюбивая прихоть, не сладость отмщения надиктовали его, но таинственные космические мутации, отозвавшиеся в костном мозгу восприимчивой твари. Похожим образом сонные рыбы оставляют родовые бассейны и неразумные птицы снимаются с материков…

 Не вернувшись с турнира в Голландии, Корчной бросил на съедение волкам сына, жену, мачеху.

КУЛЬМИНАЦИЯ.  Быт его на Западе был неустроен. Ни пайка, ни стипендии. С первого дня думай, где спать, что есть. Шахматы здесь не фетиш, не идеологический аргумент, а не более, чем развлекательный уголок в вечерней газете, рядом с кроссвордом. Позиция не из комфортных.

Советская дипломатия прессингует, требуя пожизненной дискфалификации.

Местные либералы чураются, не одобряя измены самым левым на свете концепциям и идеалам, а уж еврокоммунисты – те бы и вовсе выдали как какого-нибудь наркобарона или угонщика самолета.

Нужно было дожить до новых претендентских матчей, физически дожить до 77-ого! Только победы могли вывести его из подполья.

И он отыграл самый блистательный цикл за всю карьеру. Сокрушив одного за другим Петросяна, Полугаевского и Спасского, вышел  на Советского чемпиона мира, как медведь из чащобы выходит на ватагу оцепивших его охотников.

Беспомощный международный антикоммунизм, бедствующие волны эмиграции, советские мученики режима, оживленная диссидентская тусовка – заимели своего эпического заступника.

А я утверждаю, что и тогда, летом 78-ого, накануне единоборства с Советским чемпионом мира, Корчной не являлся антикоммунистом. Он стал им где-то к середине их филлипинского матча, когда Карпов не подал руку а в четвертом ряду уселся гримасничающий маньяк, обернувшийся гипнотизером-парапсихологом.

Матч был нелимитирован: до шести побед, ничьи не в счет.

Филиппинский городок Багио кишел гебешниками.

Карпов повел в счёте.

К началу третьего месяца борьбы значилось 5-2.

Но тут 27-летний чемпион выдохся, и 47-летний претендент начал бить его справа и слева.

Счет сравнялся 5-5.

Карпов был в нокдауне, и советские СМИ уже заготавливали конфузливые формулировки.

Но 32-ю партию Корчной проиграл, а вместе с ней уступил в матче.

Развязка не была помпезной. Карпова увезли в правительственный санаторий. Корчной из Багио полетел в Аргентину на олимпийский турнир.

Карпова, подлечив, подвели под брежневские орден с поцелуем. Корчной сыграл на Олимпиаде за Швейцарию.

Отрабатывая временный вид на жительство, взял первый приз на главной доске.

Через месяц ему присудили “Оскар” за 78-й год.

УТЕШЕНИЕ. От такого не оправляются. Дело его было правое, справедливость находилась на его стороне. Вопреки тому он проиграл. Если есть Бог, почему Он допускает зло? Что Ему стоило отдать 32-партию не полуроботу-комсомольцу, пансионеру державы, пользователю ее природных недр и поедателю плодов электронного шпионажа, а стихийному, грузному, лысеющему со лба художнику, честному в своих уязвимости и несовершенстве?

Нет ответа.

Но я помню собственные восторг и потрясение весной 83-его, когда Корчной как ни в чем не бывало разгромил Портиша в очередном претендентском четвертьфинале. Это произошло как после трагедии в Багио, так и после повторного поражения в Мерано в 81-м, когда стало ясно окончательно, что чемпионом мира Корчной не станет ни-ко-гда.

Много позже я понял, что же так поразило меня…  

Я занимаюсь топографией корчновских жизни и судьбы потому, что угадываю в них притчу и мораль. Шесть десятилетий воюет мой мятущийся и ранимый протагонист за свои эзотерические идеалы. Ботвинник и Смыслов были Марксом и Энгельсом советских шахмат. Таль – хрущевской их оттепелью, Петросян – ее благополучным концом. Спасский – интеллигентский кукиш в кармане, когда советские танки утюжили  Чехословакию. Фишер – американское технологическое превосходство в области холодильников и стиральных машин. Карпов – благословенный застой 70-х, Каспаров – постсоветский опыт рыночной экономики. Каждый из них, послевоенных чемпионов, играл сильнее других в локальный отрезок времени, был этого отрезка сутью и символом.

А вот Виктор Львович не совпал ни с одной из эпох, потому и не почемпионствовал.

Зато он вневременен, то есть космичен.

Он, может быть, игралище самого Промысла, проводник миров и пустот, он избран для напоминания о легитимности поражений, о том, что воздаяния может и не быть, о том, что Божеская справедливость не видна взору и не доступна пониманию.

Он сказал своей престарелой мачехе, что собирается играть до смерти. Перестанут приглашать в турниры, будет играть с любителями на бульварах и в уличных кафе.

Он заработал хорошие деньги благодаря двум нашумевшим матчам с Карповым в 78-м и 81-м, но не вложил их ни в сеть ресторанчиков, ни в ателье, ни в нефтяные акции. Много лет арендуя апартаменты в благополучном пригороде Цюриха, он только недавно приобрел первую недвижимость: однокомнатную квартирку где-то на альпийском курорте, там зимой можно походить на лыжах.

Полагаю, что он довольно одинок.

Его сегодняшний рейтинг – 2630 “points”, что соответствует 45-46 месту в мировой иерархии. Его шахматные ровесники, друзья и враги, частично на небесах, частично за скобками. Его художественный гений зеленеет.