Category Archives: Спорт с разных сторон

Международные шашки. Чемпионат Израиля по блицу

В субботу 3 сентября в Од а-Шароне прошел ежегодный турнир, посвященный Дню Конституции Казахстана, отмечаемому в последних числах августа.

За исключением Якова Шауса, Эдуарда Рабиновича, Игоря Койфмана и Юрия Кириллова, в чемпионате приняли участие все сильнейшие шашисты-стоклеточники страны. Среди 17 участников было 3 гроссмейстера, международные, национальные мастера и кандидаты в мастера спорта:

гр. Норайр Навасардян, Хайфа; гр. Алекс Шварцман, Хайфа; гр. Александр Гантман, Нацрат-Илит; мф (Мастер ФМЖД) Марк Стругач, Кармиэль;  мф Борис Плоткин, Реховот;  м/с Юрий Гольдштейн, Карней-Шомрон; м/с Копель Тенцер, Кирьят-Гат; кмс Владимир Гончаров; м/с Сергей Русановский, Тель-Авив;  м/с Виталий Шафир, Нес-Циона; мф Борис Фельдман, Модиин; м/с Ариан Ван дeн Берг, Модиин; м/с Йосеф Модзгвришвили, Од а-Шарон; м/с Самуил Томбак, Бат-Ям; кмс Анатолий Бершадь, Хайфа; м/с Григорий Молдавский, Ришон леЦион; м/с Евгений Гордон, Гиватаим.

Самому пожилому участнику, гр. Алексу Шварцману – 81 год! Он 45-кратный чемпион Израиля по различным видам шашек. В нынешнем тяжелом турнире, где контроль был 5 мин. + 2 сек. на ход, занял 8 место. Победил же бывший голландец, Ариан Ван дeн Берг. Столько же очков, но худшие дополнительные показатели, у Норайра Новасардяна. Третьим призером стал Борис Фельдман.

 

в_барах_и_шашки 014 в_барах_и_шашки 016

Гольдштейн – Молдавский                                              Гончаров – Ван ден Берг

в_барах_и_шашки 018 в_барах_и_шашки 020

Модзгвришвили – Навасардян                                                 Шафир – Гордон


в_барах_и_шашки 031
в_барах_и_шашки 033

Шафир – Гордон                                                                  Стругач – Гантман

в_барах_и_шашки 035 в_барах_и_шашки 036

Русановский – Плоткин                                         Томбак – Бершадь

в_барах_и_шашки 037 в_барах_и_шашки 042

Фельдман – Шварцман                                        стоит Ван ден Берг

в_барах_и_шашки 045 в_барах_и_шашки 046 

Гордон – Гольдштейн                                          Русановский – Шафир

в_барах_и_шашки 051 в_барах_и_шашки 057

Фельдман – Навасардян

в_барах_и_шашки 061 в_барах_и_шашки 062 

Плоткин – Шварцман                                           Навасардян – Стругач

в_барах_и_шашки 064

Томбак – Молдавский

в_барах_и_шашки 023 в_барах_и_шашки 027

в_барах_и_шашки 028

в_барах_и_шашки 039 в_барах_и_шашки 069

Хорошо справились со своими обязанностями гл. судья м/с Феликс Вассерман, Хайфа и м/м, чемпион страны по чекерсу, Михаил Шабшай, Тель-Авив.

награждение1_шашки_од_ашарон 

Призеры и Главный Судья

награждение2_шашки_од_ашарон награждение3_шашки_од_ашарон

Первый секретарь Посольства Республики Казахстан в Государстве Израиль награждает Григория Молдавского и Алекса Шварцмана

Kazakhstan_2016

В середине декабря посольство Казахстана в одном из лучших отелей Тель-Авива проведет большой праздничный прием, на который также приглашены президент федерации шашек Израиля Юрий Гольдштейн и Феликс Вассерман с супругами, а также призеры чемпионата также с супругами.

Текст и фото редактора сайта. 

Фотографии награждения и таблица – Михаила Шабшая.

Опубликовано 4.09.2016  0:37

July 10. Tour de France. Wimbledon. Euro 2016

Victory and the tragedy of great sport

Победы и трагедии большого спорта.

турдефранс_уимбл_евро2016 030 турдефранс_уимбл_евро2016 050 турдефранс_уимбл_евро2016 055 турдефранс_уимбл_евро2016 059 турдефранс_уимбл_евро2016 060 турдефранс_уимбл_евро2016 062 турдефранс_уимбл_евро2016 097 турдефранс_уимбл_евро2016 099 турдефранс_уимбл_евро2016 100 турдефранс_уимбл_евро2016 101 турдефранс_уимбл_евро2016 108 турдефранс_уимбл_евро2016 109 турдефранс_уимбл_евро2016 113 турдефранс_уимбл_евро2016 117 турдефранс_уимбл_евро2016 121 турдефранс_уимбл_евро2016 143 турдефранс_уимбл_евро2016 169 турдефранс_уимбл_евро2016 175 турдефранс_уимбл_евро2016 176 турдефранс_уимбл_евро2016 188 турдефранс_уимбл_евро2016 189 турдефранс_уимбл_евро2016 191 турдефранс_уимбл_евро2016 222 турдефранс_уимбл_евро2016 231 турдефранс_уимбл_евро2016 240 турдефранс_уимбл_евро2016 246 турдефранс_уимбл_евро2016 247 турдефранс_уимбл_евро2016 251 турдефранс_уимбл_евро2016 255 турдефранс_уимбл_евро2016 256 турдефранс_уимбл_евро2016 266 турдефранс_уимбл_евро2016 267 турдефранс_уимбл_евро2016 271 турдефранс_уимбл_евро2016 275 турдефранс_уимбл_евро2016 278 турдефранс_уимбл_евро2016 279 турдефранс_уимбл_евро2016 280 турдефранс_уимбл_евро2016 282 турдефранс_уимбл_евро2016 286 турдефранс_уимбл_евро2016 291 турдефранс_уимбл_евро2016 296 турдефранс_уимбл_евро2016 301 турдефранс_уимбл_евро2016 307 турдефранс_уимбл_евро2016 308 турдефранс_уимбл_евро2016 311 турдефранс_уимбл_евро2016 315 турдефранс_уимбл_евро2016 318 турдефранс_уимбл_евро2016 320 турдефранс_уимбл_евро2016 321 турдефранс_уимбл_евро2016 324 турдефранс_уимбл_евро2016 327 турдефранс_уимбл_евро2016 328 турдефранс_уимбл_евро2016 330 турдефранс_уимбл_евро2016 336 турдефранс_уимбл_евро2016 338 турдефранс_уимбл_евро2016 340 турдефранс_уимбл_евро2016 342 турдефранс_уимбл_евро2016 349 турдефранс_уимбл_евро2016 350 турдефранс_уимбл_евро2016 351 турдефранс_уимбл_евро2016 354 турдефранс_уимбл_евро2016 355 турдефранс_уимбл_евро2016 356

The Tinkoff rider was suffering with a fever overnight and on the morning of the final Pyrenean stage to Andorra, compounding what had been a bruising start to the Tour after crashes on the opening two stages.

Whether it was bluffing or not, the Spaniard made a bid to get across to the early break on the first climb of stage 9 but it soon transpired he didn’t have the legs and was absorbed back into the Sky-led peloton. After that he spent much of his time just off the back of the bunch, deep in converstation with his team car.

The 33-year-old climbed off his bike and into the car two thirds of the way up the second first-category ascent of the day, with 100km remaining, giving an apologetic wave to the cameras as he did so. 

Испанский гонщик Альберто Контадор (Alberto Contador) сошёл с Тур де Франс-2016 во время 9-го этапа, проходившего по территории Испании, за 100 км до финиша, Капитан  российской команды Tinkoff падал на 1-м и 2-м этапе, но продолжил ехать гонку, надеясь восстановиться до решающих горных этапов. 33-летний испанский гонщик пробовал атаковать после старта, но вскоре вернулся в пелотон.

турдефранс_уимбл_евро2016 376 турдефранс_уимбл_евро2016 385 турдефранс_уимбл_евро2016 390 турдефранс_уимбл_евро2016 391 турдефранс_уимбл_евро2016 394 турдефранс_уимбл_евро2016 402 турдефранс_уимбл_евро2016 403 турдефранс_уимбл_евро2016 404 турдефранс_уимбл_евро2016 412 турдефранс_уимбл_евро2016 413 турдефранс_уимбл_евро2016 415 турдефранс_уимбл_евро2016 416 турдефранс_уимбл_евро2016 418 турдефранс_уимбл_евро2016 419 турдефранс_уимбл_евро2016 420 турдефранс_уимбл_евро2016 430 турдефранс_уимбл_евро2016 431 турдефранс_уимбл_евро2016 432 турдефранс_уимбл_евро2016 433 турдефранс_уимбл_евро2016 445 турдефранс_уимбл_евро2016 449 турдефранс_уимбл_евро2016 451 турдефранс_уимбл_евро2016 458 турдефранс_уимбл_евро2016 460 турдефранс_уимбл_евро2016 462 турдефранс_уимбл_евро2016 463 турдефранс_уимбл_евро2016 467 турдефранс_уимбл_евро2016 468 турдефранс_уимбл_евро2016 475 турдефранс_уимбл_евро2016 477 турдефранс_уимбл_евро2016 478 турдефранс_уимбл_евро2016 480 турдефранс_уимбл_евро2016 484 турдефранс_уимбл_евро2016 485 турдефранс_уимбл_евро2016 487 турдефранс_уимбл_евро2016 489 турдефранс_уимбл_евро2016 490 турдефранс_уимбл_евро2016 491 турдефранс_уимбл_евро2016 499 турдефранс_уимбл_евро2016 502 турдефранс_уимбл_евро2016 503 турдефранс_уимбл_евро2016 505 турдефранс_уимбл_евро2016 507 турдефранс_уимбл_евро2016 515 турдефранс_уимбл_евро2016 519 турдефранс_уимбл_евро2016 522 турдефранс_уимбл_евро2016 523 турдефранс_уимбл_евро2016 526 турдефранс_уимбл_евро2016 529 турдефранс_уимбл_евро2016 535 турдефранс_уимбл_евро2016 536 турдефранс_уимбл_евро2016 539 турдефранс_уимбл_евро2016 547 турдефранс_уимбл_евро2016 548 турдефранс_уимбл_евро2016 552 турдефранс_уимбл_евро2016 555 турдефранс_уимбл_евро2016 556 турдефранс_уимбл_евро2016 557 турдефранс_уимбл_евро2016 559 турдефранс_уимбл_евро2016 560 турдефранс_уимбл_евро2016 561

“…Thank you to everyone who came to the match, you are great. The Prime Minister also thank you. Play finals “Wimbledon” is difficult, but what I do not want to be, so it is the prime minister, – an unreal job! ”

“…Спасибо всем, кто пришел на матч, вы потрясающие. Премьер-министру тоже спасибо. Играть финал «Уимблдона» сложно, но кем я не хотел бы быть, так это премьер-министром, – нереальная работа!”

турдефранс_уимбл_евро2016 565 турдефранс_уимбл_евро2016 566 турдефранс_уимбл_евро2016 571 турдефранс_уимбл_евро2016 572 турдефранс_уимбл_евро2016 584 турдефранс_уимбл_евро2016 589 турдефранс_уимбл_евро2016 591 турдефранс_уимбл_евро2016 592 турдефранс_уимбл_евро2016 598 турдефранс_уимбл_евро2016 600 турдефранс_уимбл_евро2016 601 турдефранс_уимбл_евро2016 602 турдефранс_уимбл_евро2016 603 турдефранс_уимбл_евро2016 604 турдефранс_уимбл_евро2016 605 турдефранс_уимбл_евро2016 607 турдефранс_уимбл_евро2016 612 турдефранс_уимбл_евро2016 615 турдефранс_уимбл_евро2016 616 турдефранс_уимбл_евро2016 617 турдефранс_уимбл_евро2016 618 турдефранс_уимбл_евро2016 620 турдефранс_уимбл_евро2016 626 турдефранс_уимбл_евро2016 627

Denis Shapovalov, Ontario, Canada (born 15.04.1999 in Tel Aviv) boys singles chempion.

Денис Шаповалов, Онтарио, Канада, родившийся 15.04.1999 г. в Тель-Авиве, выиграл юношеский уимблдондский турнир. 

турдефранс_уимбл_евро2016 635 турдефранс_уимбл_евро2016 636 турдефранс_уимбл_евро2016 652 турдефранс_уимбл_евро2016 664 турдефранс_уимбл_евро2016 678 турдефранс_уимбл_евро2016 680 турдефранс_уимбл_евро2016 682 турдефранс_уимбл_евро2016 684 турдефранс_уимбл_евро2016 687 турдефранс_уимбл_евро2016 690 турдефранс_уимбл_евро2016 691 турдефранс_уимбл_евро2016 692 турдефранс_уимбл_евро2016 702 турдефранс_уимбл_евро2016 711 турдефранс_уимбл_евро2016 712 турдефранс_уимбл_евро2016 722 турдефранс_уимбл_евро2016 728 турдефранс_уимбл_евро2016 729 турдефранс_уимбл_евро2016 740 турдефранс_уимбл_евро2016 741 турдефранс_уимбл_евро2016 750 турдефранс_уимбл_евро2016 751 турдефранс_уимбл_евро2016 753 турдефранс_уимбл_евро2016 754 турдефранс_уимбл_евро2016 773 турдефранс_уимбл_евро2016 785 турдефранс_уимбл_евро2016 805 турдефранс_уимбл_евро2016 808 турдефранс_уимбл_евро2016 811 турдефранс_уимбл_евро2016 825 турдефранс_уимбл_евро2016 829 турдефранс_уимбл_евро2016 839 турдефранс_уимбл_евро2016 842 турдефранс_уимбл_евро2016 846 турдефранс_уимбл_евро2016 856 турдефранс_уимбл_евро2016 861 турдефранс_уимбл_евро2016 880 турдефранс_уимбл_евро2016 899 турдефранс_уимбл_евро2016 918 турдефранс_уимбл_евро2016 942 турдефранс_уимбл_евро2016 951 турдефранс_уимбл_евро2016 971 турдефранс_уимбл_евро2016 976 турдефранс_уимбл_евро2016 995 турдефранс_уимбл_евро2016 1004 турдефранс_уимбл_евро2016 1009 турдефранс_уимбл_евро2016 1014 турдефранс_уимбл_евро2016 1024 турдефранс_уимбл_евро2016 1033 турдефранс_уимбл_евро2016 1040 турдефранс_уимбл_евро2016 1094 турдефранс_уимбл_евро2016 1127 турдефранс_уимбл_евро2016 1147 турдефранс_уимбл_евро2016 1150 турдефранс_уимбл_евро2016 793 турдефранс_уимбл_евро2016 806 турдефранс_уимбл_евро2016 809 турдефранс_уимбл_евро2016 820 турдефранс_уимбл_евро2016 826 турдефранс_уимбл_евро2016 834 турдефранс_уимбл_евро2016 840 турдефранс_уимбл_евро2016 844 турдефранс_уимбл_евро2016 847 турдефранс_уимбл_евро2016 857 турдефранс_уимбл_евро2016 866 турдефранс_уимбл_евро2016 888 турдефранс_уимбл_евро2016 903 турдефранс_уимбл_евро2016 923 турдефранс_уимбл_евро2016 945 турдефранс_уимбл_евро2016 960 турдефранс_уимбл_евро2016 972 турдефранс_уимбл_евро2016 977 турдефранс_уимбл_евро2016 1000 турдефранс_уимбл_евро2016 1006 турдефранс_уимбл_евро2016 1010 турдефранс_уимбл_евро2016 1017 турдефранс_уимбл_евро2016 1028 турдефранс_уимбл_евро2016 1038 турдефранс_уимбл_евро2016 1080 турдефранс_уимбл_евро2016 1095 турдефранс_уимбл_евро2016 1130 турдефранс_уимбл_евро2016 1148 турдефранс_уимбл_евро2016 1156 турдефранс_уимбл_евро2016 782 турдефранс_уимбл_евро2016 803 турдефранс_уимбл_евро2016 807 турдефранс_уимбл_евро2016 810 турдефранс_уимбл_евро2016 824 турдефранс_уимбл_евро2016 827 турдефранс_уимбл_евро2016 838 турдефранс_уимбл_евро2016 841 турдефранс_уимбл_евро2016 845 турдефранс_уимбл_евро2016 853 турдефранс_уимбл_евро2016 859 турдефранс_уимбл_евро2016 877 турдефранс_уимбл_евро2016 896 турдефранс_уимбл_евро2016 912 турдефранс_уимбл_евро2016 941 турдефранс_уимбл_евро2016 948 турдефранс_уимбл_евро2016 962 турдефранс_уимбл_евро2016 975 турдефранс_уимбл_евро2016 984 турдефранс_уимбл_евро2016 1003 турдефранс_уимбл_евро2016 1008 турдефранс_уимбл_евро2016 1011 турдефранс_уимбл_евро2016 1023 турдефранс_уимбл_евро2016 1032 турдефранс_уимбл_евро2016 1039 турдефранс_уимбл_евро2016 1084 турдефранс_уимбл_евро2016 1107 турдефранс_уимбл_евро2016 1144 турдефранс_уимбл_евро2016 1149

Published on july 11 17:02

Опубликовано 11 июля 17:02

История жизни олимпийского чемпиона Александра Колчинского

Александр Колчинский

Фото: РИА Новости

Михаил Чесалин

ДРУГИЕ 20 февраля 2016 года, суббота. 13:30

Богатырёк, сделавший невозможное. За что посадили чемпиона

Советский борец Александр Колчинский в своей жизньи познал и радость олимпийских побед, и посмотрел на мир через решётку камеры.
Ровно 61 год назад в Киеве родился выдающийся советский борец греко-римского стиля Александр Колчинский, стремительно взобравшийся на вершины международного спорта, завоевавший два олимпийских золота и практически потерявший желание бороться за победы дальше. На ковре он всегда был безупречен, а в жизни, похоже, допускал немало ошибок, и в какой-то момент даже оказался за решёткой. Жизнь богатыря пролетела столь же стремительно, как и его выдающаяся спортивная карьера – в возрасте 47 лет двукратный олимпийский чемпион ушёл из жизни.

«Спецшкола – колония – тюрьма»

Сашу Колчинского прозвали богатырём ещё в первые минуты его жизни – малыш появился на свет весом пять килограммов. Мощью он пошёл в своего деда, который, будучи капитаном парохода, помогал грузчикам, таская по четыре пуда за раз. Но всё же внук оказался куда крупнее: в год он весил как трёхлетний ребёнок, а когда учился в школе, мама небезосновательно волновалась, что сын вымахает выше двух метров – найти одежду тогда было бы большой проблемой. К радости родителей, силач остановился на отметке 192 сантиметра, и трудности возникали только с обувью 47-го размера. Туфли для парня приходилось шить под заказ по специально подобранным колодкам.

Активность своего сына родителям удалось благоразумно направить в спорт. Колчинский ещё с детства был непоседой, часто хулиганил. «Дорога вашего сына: спецшкола – колония – тюрьма», – говорила как-то директор школы, в которой учился Александр. Однако она ошибалась. Сначала плавание, потом бокс и, наконец, борьба изменили характер молодого человека и его отношение к жизни. Он так полюбил тренировки, что жизни без них себе не представлял. Много раз родители предлагали ему пойти погулять с друзьями на улицу, но тот отказывался – тренировка. За школьные годы Александр не пропустил ни одной!

Благодаря своему упорству, трудолюбию и выдающимся природным данным Колчинский в 1974 году стал самым молодым в истории страны чемпионом-тяжеловесом – ему было всего 18 лет.

Победный прогиб

В 1975 году Колчинский был включён в сборную Советского Союза. На чемпионате Европы в ФРГ Александр впервые отличился на взрослом международном уровне – получил бронзовую награду. Осенью на чемпионате мира в Минске он был уже вторым, уступив лишь выдающемуся болгарину Александру Томову, и вопрос о поездке на Олимпийские игры в Монреаль был решён. В Канаде Колчинский наряду с Суреном Налбандяном был самым молодым членом сборной. Победы от него ждали, но если бы он снова уступил Томову, вряд ли бы кто-то мог упрекнуть его. Однако Александр прогибом бросил практически непобедимого соперника и был вынесен товарищами с ковра на руках, под крики: «Богатырёк! Красавец! Ты сделал невозможное!»

Следующий олимпийский цикл, подводивший всех к московской Олимпиаде, принёс Колчинскому массу положительных результатов. В 1978 году он наконец-то, с третьей попытки стал чемпионом мира, а ещё выиграл целый ворох наград международных и советских соревнований. Вопрос, а кто же лучший в Советском Союзе борец греко-римского стиля в самой тяжёлой весовой категории, ни у кого не возникал. И тот факт, что Александр был включён в состав команды на Игры в Москве, никого не удивил. Теперь-то Колчинский был фаворитом. И свой статус борец оправдал: всё вновь решила упорная схватка с Томовым. Болгарин уступил и получил своё третье олимпийское серебро, а Колчинский стал двукратным олимпийским чемпионом.

«Есть и сила, и скорость. Но внутри – пустота…»

А после второй победы на Играх Колчинский, похоже, просто потерял мотивацию бороться дальше. Что ещё он мог выиграть? Третью Олимпиаду? Похоже, такой вариант Александра не устраивал. Да и, как оказалось позже, не мог он её выиграть из-за бойкота советской делегацией Игр в Лос-Анджелесе. Так и вышло, что в 1983 году 28-летнего борца проводили из спорта. «Я мог бы ещё выступать и выступать. Остались и сила, и мастерство, и скорость. А внутри – пустота… Мне нечего и некого было побеждать. Я выиграл всё, что можно, и перестал радоваться победам», – признавался позже двукратный олимпийский чемпион.

Вне спорта всё оказалось непросто. После ухода из большого спорта Колчинский остался у разбитого корыта, не зная, с чего начать новую жизнь. На первых порах помогли знакомые, предложившие переехать из Киева в Ташкент и там заниматься швейным производством, осваивать азы коммерции. И, вроде бы, дело пошло, появились деньги, интересы, возможно, не всегда законные. В 1994 году Александр был приговорён к семи годам тюрьмы за вымогательство. Версии произошедшего разнятся: по одной их них прославленный спортсмен угодил за решётку случайно, по недоразумению, по другой – был деятельным членом преступной группировки, занимавшейся контрабандной. Правда, видимо, как всегда где-то посередине.

В местах заключения Колчинский провёл два года, после чего был помилован указом руководителя страны. А затем вернулся в спорт, возглавил киевский спортивный клуб «Гарт». Административная работа Александру не очень нравилась, но он хотел увести с неблагополучных улиц мальчишек, сделать из них борцов, чемпионов. И как знать, может быть и удалось бы кому-то из учеников превзойти своего учителя, если бы не скоропостижная смерть Колчинского. Когда остановилось сердце богатыря, ему было всего 47 лет.

Александр Колчинский

Фото: РИА Новости

Александр Колчинский

***

Раиса Колчинская, вдова двукратного олимпийского чемпиона по греко-римской борьбе Александра Колчинского: «завоевав второе олимпийское «золото», Алик победно поднял руки, что означало десять выигранных на спор бутылок

Елена ДРАГА  «ФАКТЫ»

21.02.2003

20 февраля знаменитому украинскому борцу исполнилось бы 48 лет

Из досье «ФАКТОВ»

Александр Колчинский родился 20 февраля 1955 года. Умер 16 июля 2002 года. Заслуженный мастер спорта. Олимпийский чемпион XXI Игр 1976 г. в Монреале и XXII Игр 1980 г. в Москве. Обладатель двух золотых и трех серебряных медалей чемпионатов мира. Шестикратный чемпион СССР.

На протяжении всей своей яркой спортивной биографии Александр Колчинский выигрывал все возможные титулы и награды. Он — единственный украинский борец-тяжеловес, которому удалось завоевать золотые медали на двух Олимпиадах подряд — в Монреале и Москве. Всю жизнь Александр Леонидович — Алик, как называли его друзья — посвятил борьбе. Он основал международный юношеский турнир по греко-римской борьбе. Сегодня в Киеве в спортманеже Суворовского училища в шестой раз проходит турнир, носящий его имя. Горько сознавать, что знаменитый борец уже никогда не вручит награды юным спортсменам. 16 июля 2002 года Александр Колчинский ушел из жизни… Его внезапная смерть потрясла многих.

«Возле домика, в котором прошли последние минуты жизни мужа, стоял памятник двум погибшим лесникам»

— «Когда гроза несется, дуб с корнем рвется, но не гнется» — коронная фраза Алика, — вспоминает Раиса Колчинская, вдова знаменитого борца. — Эти слова выбиты на его надгробье. Он часто говорил мне: «Я долго жить не буду. Большие и великие люди долго не живут… » Я теперь часто вспоминаю многие его слова, на которые раньше не обращала внимания. В последний год жизни Алик, словно предчувствуя свой уход из жизни, говорил: «Я болеть не буду — просто не представляю себя старым и немощным». За озером, недалеко от нашего дома, находится Совское кладбище. «Ну вот, здесь я открою династию, здесь ты меня похоронишь», — сказал как-то муж. Господи, зачем же мы вели такие разговоры?..

Вы знаете, Алик мне все время снится, я разговариваю с ним. Пока не прошло сорок дней после его смерти, все вообще было ужасно. Просто мистика какая-то. Знаете, что меня поразило? У нас на Совках никогда не сидели на проводах ласточки. А тут я вдруг заметила, что рядом с нашим домом они сутками сидят. Только после сорока дней улетели. А одна ласточка кружила-кружила над домом, все залететь норовила…

А как объяснить такой случай? Спустя какое-то время после смерти мужа становлюсь утром на весы, а стрелка вдруг рванулась к отметке 143,500. У меня аж мороз по коже — ровно столько весил Алик… Он часто подшучивал надо мной, когда я взвешивалась: мол, что, уже под 90 килограммов тянешь? Так вот, два дня электронные весы показывали 143,500. Это Алик подшучивал надо мной…

Безжалостная память не дает мне покоя, прокручивая подробности дня смерти Алика. Друзья пригласили нас отдохнуть на озеро под Луцком. Ждали нас в пятницу, но я не могла вот так просто сорваться и поехать. А он почему-то прямо рвался в поездку, три дня психовал: ребята, мол, ждут. В ночь перед поездкой мне приснился ужасный сон. Вроде бы в нашу спальню заходят цыгане. Шум, гам… Я их прогоняю, говорю, что у меня муж спит. А пожилая цыганка с пронзительными черными глазами и в белом платье отвечает: «У нас свадьба». Я вскинулась в полчетвертого утра и уже не смогла заснуть — на душе было так тревожно…

Алик не захотел взять в поездку ни телефон, ни даже часы. Меня это очень удивило, ведь такого еще никогда не было, чтобы муж не надел часы. Приехали. Вокруг глухой лес, озеро. Смотрю, недалеко от домика стоит памятник. Когда-то на этом месте убили двух лесников. «Господи, словно на кладбище приехали», — оборвалось у меня все внутри. Алик пошел искупаться. Потом пришел и говорит: «Что-то нездоровится мне, плохо как-то, тошнит». Пошел на второй этаж домика отдохнуть. Вдруг раздался грохот — Алик даже не упал, а рухнул… Все произошло мгновенно.

Господи, у меня эта картина уже тысячу раз перед глазами прокручивалась: Алик стоит — и вдруг падает как подкошенный. Я бросилась на второй этаж. Вижу, что муж задыхается. Телефона нет, лекарств никаких, до ближайшего медпункта час езды. Бросились мы делать искусственное дыхание. Я поехала за врачом. Приехала пожилая врачиха, идет еле-еле. Посмотрела на мужа и говорит нам: «Что вы его мучаете. У него мозг полчаса назад умер… ».

… Долго не могли занести его в машину. Алик расставил руки — ну не хотел он идти на тот свет…

«При первой встрече Алик меня поразил — такая махина!»

— Познакомились мы в 86-м, в ресторане «Киев», — продолжает Раиса. — Он мне потом говорил: «Ты в меня влюбилась сразу!» Он действительно меня поразил — такая махина, огромный, высокий! Поначалу мне показалось, что под стать его внешности и характер. А оказалось — ребенок, большой ребенок. Я действительно в него влюбилась. Меня покорила душа Алика и его красота. Я постоянно носила туфли на высоких каблуках, чтобы не казаться рядом с ним совсем маленькой. А когда первый раз сняла «шпильки», Алик удивился: «Боже мой, я почему-то думал, что ты не такая миниатюрная».

Он был по–настоящему красив, общителен, необычайно щедр. В его крови текла и украинская, и польская, и еврейская кровь. Высокий, атлетично сложенный, с темными густыми вьющимися волосами. Неудивительно, что Алик пользовался успехом у женщин.

«Не припомню, чтобы мне отказывала женщина… За месяц до своей первой Олимпиады я женился. Со второй женой познакомился на сборах в Алуште. Она — саночница, трехкратная чемпионка СССР. Но настоящее семейное счастье я познал, когда встретил свою третью супругу — Раечку. » (Из последнего интервью А. Колчинского «ФАКТАМ». )

— Когда мы познакомились, Алик был еще женат. Его вторая жена все время посвящала спорту. Она в Москве жила, Алик — в Киеве. В общем, не клеилась у них жизнь, и они в конце концов развелись. А потом Алик расписался со с мной и забрал меня в Ташкент.

«Я отдал спорту 20 лет, но ни о чем не жалею. Самые приятные минуты в жизни — это когда ты стоишь на пьедестале почета и играет гимн СССР. Нашу команду на Олимпиаде-80 называли звездной — мы взяли 7 «золота», 2 «серебра» и «бронзу». Этот результат уже никогда, наверное, не повторится. В 1983 году на чемпионате СССР в Минске меня проводили из спорта. Хотя я мог бы еще выступать и выступать. Остались и сила, и мастерство, и скорость. А внутри — пустота… Мне нечего и некого было побеждать. Я выиграл все, что только возможно, и перестал радоваться победам, устал от них. Когда я ушел из большого спорта, моя мама с грустью заметила: «Сынок, когда ты выступал, у тебя столько было друзей, что телефоны обрывались. А куда же теперь девались все твои «друзья»?»

Когда окунулся в простую земную жизнь, почувствовал себя беззащитным слепым котенком. После безбедной жизни в большом спорте я оказался у разбитого корыта. Руку помощи протянули ташкентские друзья, предложив стать компаньоном по пошиву рукавиц и детских трикотажных костюмчиков. Дела пошли веселей». (Из последнего интервью А. Колчинского «ФАКТАМ». )

— Тогда только зарождалось кооперативное движение, и друзья пригласили мужа начать свое дело. В Ташкенте родилась наша Машенька. Вся наша семейная жизнь — сплошные переезды. Но я не боялась перемен, да и Алик был легким на подъем. В Ташкенте снимали четыре квартиры, потом снова перебрались в Киев. Мы как поехали: у него сумочка с вещами, и у меня. Потихоньку все наживали, работали. На хлеб зарабатывали, было и что поесть, и что надеть. А главное — любимый человек рядом. Что еще надо для счастья?

Алика все любили. Всегда у нас был полный дом друзей, стол всегда накрыт для гостей. Что ни праздник — бурное застолье, продолжение банкета не на один день. Я и не припомню, чтобы мы с мужем отмечали праздник в узком семейном кругу.

«Дни, проведенные не на свободе, — важный для меня жизненный урок»

— То, что Алик попал в тюрьму — это какая-то нелепость, глупость, — рассказывает Раиса Колчинская. — Не было там уж прямо такого криминала, вымогательства. Начинались перестроечные времена, кому-то надо было показать, что и над двукратными олимпийскими чемпионами можно суд устроить. Тогда многих можно было привлечь к уголовной ответственности и показательный суд устроить.

Что ж, такая судьба у моего Алика… Просидел он два с половиной года. Ребенок без него в первый класс пошел. А потерпевший через полгода после суда уехал за границу. Ездила я к Алику в тюрьму. Это ужасно, не дай Бог кому такое испытание… Друзья от него не отвернулись. Истинные, настоящие друзья. Носила передачи, надо было в четыре утра занимать очередь. Покупала в магазине ликер или виски в маленьких пакетиках (в таких теперь продаются сливки к кофе) и передавала Алику в передачах как молоко.

«Если бы даже и была такая возможность, никогда не вычеркнул бы эту часть моей жизни. Считаю так: что уготовано нам свыше, то хорошо. И это нужно с достоинством выдержать и принять. Возможно ли понять состояние души человека, который стоит на высшей ступени олимпийского пьедестала, и вдруг — тюрьма?.. Но в каждом несчастье есть, наверное, и свои положительные стороны. Нельзя сказать, что я безумно рад тому обстоятельству, что судьба дала мне такое жизненное испытание — немножко посидеть в тюрьме.

Справедливым ли было наказание?.. Отвечу так: есть закон, и его надо соблюдать. Я не должен был хватать гражданина за галстук, а должен был обратиться в Арбитражный суд. В общем, нарушил закон. Когда Сидору Ковпаку писали прошение о «помиловке» — просили скостить срок, он всем давал такой ответ: «Злочин сильний, але кара невелика. Мусиш вiдбувати». Вот и я отбыл положенное. Дни, проведенные не на свободе, — важный для меня жизненный урок. И я постарался извлечь из него пользу. Самое ценное, что я почерпнул за те несколько лет, — это умение различать друзей и лжедрузей. На свободе существует масса причин, по которым как-то стесняешься сказать человеку прямо: «Ты — гад!» (Из последнего интервью А. Колчинского «ФАКТАМ». )

Алик был влюблен в борьбу, отдал ей всю жизнь. Как же радовался он каждому успеху своих подопечных даже на детских и юношеских соревнованиях! Самым главным для него было зажечь в сердцах мальчишек искру любви к спорту, отвлечь их от улицы.

«Мне чиновничья работа, откровенно говоря, не совсем по душе. Это не мое. Скоро протру рукава пиджака. Но я хочу немного разгрести бардак, который творится в нашем спорте. Мне неоднократно предлагали работу за рубежом. Но я не могу уехать. Пусть это звучит высокопарно, но я люблю свою страну. Наверное, в этом все дело… » (Из последнего интервью А. Колчинского «ФАКТАМ». )

Весь мир обошла знаменитая фотография Алика после завоевания второго олимпийского «золота» на московской Олимпиаде — с двумя поднятыми руками. Этот жест означал десять выигранных на спор бутылок шампанского. Алик поспорил с другом, что победит своего извечного соперника болгарина Томова и на второй Олимпиаде.

Когда он приезжал с соревнований, я шутила: «Алик, у тебя вырастают крылья, ты просто в машину не можешь поместиться. Тебе нужен грузовик, чтобы ты мог расправить крылья. »

Его переполняла любовь к жизни, он был полон энергии. Знаете, вспоминая как-то свое спортивное прошлое, муж сказал: «Я просто не знал, куда мне энергию девать. Иду по Крещатику, а мне орать хочется. Забегу во двор, отожмусь немножко — полегчает… ».

Странно, но когда мы собираемся с друзьями помянуть Алика, то… смеемся! Я знаю, что это как-то ненормально. Да и соседи не поймут, осудят — сорок дней, а мы сидим за столом и смеемся. А по-другому просто невозможно! Про Алика вспоминается только доброе, веселое, его юмор, щедрость, доброта, открытость…

Оригинал

P.S. Фамилия у Александра чисто еврейская, да и часть еврейской крови в нем была, но пересмотрев различные источники, считаю, что если и можно его отнести к евреям, то со знаком ? – редактор сайта

Материалы подобраны и размещены 21.02.2016  

ЗЕМФИРА: “БОЛЕЮ ЗА “ЧЕЛСИ”, АБРАМОВИЧА И СЛУЦКОГО”

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА
ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА
Елена<br />ВАЙЦЕХОВСКАЯ
ЕЛЕНА
ВАЙЦЕХОВСКАЯ  15-12-15 14:30   «СЭ»
________________________________________________________________________________________________________
                                                        ЧИТАТЕЛЬ ГОДА
________________________________________________________________________________________________________

Елена ВАЙЦЕХОВСКАЯ

Она называет себя индивидуалистом, но при этом занималась командным видом спорта и даже становилась победительницей юниорского первенства России. Считает идеалом спортсмена Серену Уильямс и симпатизирует Алану Дзагоеву. Начинает день с просмотра спортивных сайтов, а сам спорт любит столь же преданно, как и музыку, где сама давно уже перестала быть просто исполнителем. Впрочем, комплименты и превосходные степени по отношению к моей нынешней собеседнице излишни: достаточно одного слова: Земфира.

***

– В одном из интервью вы сказали о себе, что вы – боец. Профессия музыканта часто требует этих качеств?

– Не чаще, чем остальные профессии . Думаю, это свойство характера.

– С таким характером, как мне кажется, у вас могли быть большие шансы добиться результата в спорте. Хотя выбор специализации для меня несколько удивителен: почему баскетбол? Или просто так сложилось?

– Скорее так сложилось. Если бы пришлось выбирать сейчас, не исключаю, что выбрала бы теннис. Любая команда – это всегда компромисс. Я могу работать в команде, но недолго: начинаю раздражаться.

– А почему решили уйти из спорта? И насколько вообще было тяжело принять решение об уходе?

– Я достигла своего потолка – выжала максимум из природных данных, которые, признаться, были достаточно средними. К тому же занятия музыкой в тот момент оказались для меня интереснее, чем баскетбол. Я сразу начала писать песни, погрузилась в неформальную музыкальную среду, поступила в училище искусств, окончив школу. Так что – нет, решение далось легко.

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

 

– Означают ли ваши слова о достижении “потолка”, что вы так же легко сможете уйти из музыки, если почувствуете приближение профессионального предела?

– Это будет сложнее: все-таки музыка – это моя профессия, осознанный выбор и, смею надеяться, призвание. Но смогу. Мозолить глаза публике не буду точно.

– Сама мысль о том, что “потолок” может начать ощущаться, вас пугает?

– Постоянно. Я очень часто испытываю сомнения относительно своей творческой состоятельности.

– За судьбами тех, с кем играли в одной команде, вы как-то следили?

– Я не поддерживала и не поддерживаю отношений со знакомыми из прошлой жизни.

– Это принципиальная позиция? Или желание отсечь то, что мешает двигаться вперед?

– Так получилось, что в связи с моим успехом у подавляющего количества знакомых отношение ко мне сильно поменялось. И мне это не понравилось.

– Имеете в виду зависть?

– Нет. Мне не понравилось, что люди вдруг изменили свое мнение обо мне, хотя во мне не поменялось ровным счетом ничего. Людям важен статус, успех больше чем ты сам. Вот с чем я столкнулась и закрылась.

ЗЕМФИРА и лучший в истории России баскетболист Андрней КИРИЛЕНКО, возглавляющий сейчас РФБ. Фото "СЭ"

ЗЕМФИРА и лучший в истории России баскетболист Андрей КИРИЛЕНКО, возглавляющий сейчас РФБ.

 

– Меня, признаться, удивили ваши слова в одном из интервью, что в спорте вы находите то, чего нет в шоу-бизнесе: борьбу, предельную концентрацию, умение идти к цели, умение преодолевать себя.

– Почему? Мне кажется, что это очевидные вещи, тем более что сама я, можно сказать, из спортивной семьи. Знаю, что такое терпеть и работать на тренировках.

– Тем не менее для очень многих светских персонажей спортсмены – это достаточно ограниченные в своем образовании люди, эксплуатирующие столь же ограниченный набор физических качеств.

– Думаю, так рассуждают только те, кто совсем далек от спорта. Век спортсмена недолог, и потому ждать от юной гимнастки или фигуристки цитат великих бессмысленно: как бы она достигла высот, если к своим 14 читала бы, а не тренировалась? Но есть вероятность, что она наверстает позже. Зато дома будет висеть золотая олимпийская медаль.

– Считаете, что золотая олимпийская медаль стоит этого абсолютного самоотречения, полуголодного существования, травм, нечеловеческих нагрузок?

– Считаю, что да. Я вообще приверженец высоких идей. Как доказательства того, что человек несколько шире элементарных биологических инстинктов.

***

– Вам везло в жизни с тренерами?

– Тренер у меня был лишь один – Юрий Николаевич Максимов. И он был крут. Полгода назад он умер. С преподавателями тоже везло – и раньше, и сейчас. Кстати, нужно бы начать заниматься, скоро гастрольный тур.

– Хороший тренер в моем представлении – это всегда профессионально жесткий человек. Насколько в этом отношении уместны аналогии между спортом и музыкой?

– Абсолютно уместны. Я иногда злюсь на своего преподавателя за то, что она не воспринимает меня как автора, вообще не берет в расчет эту часть моей работы. Ее интересует только работа моих связок.

– Ну так вы же ходите к преподавателю не за авторской оценкой своего творчества, а именно за тем, чтобы связки работали безупречно?

– Да, но когда она распевает меня до “соль” второй октавы, а у меня нет в песнях “соль” второй октавы, я злюсь.

– Много раз доводилось слышать, что музыканты, как и спортсмены, быстро теряют форму. Это так?

– У нас это все же происходит чуть медленнее. Но да, могут потерять эластичность связки – стать “деревянными”, то же самое происходит с пальцами. Я вообще часто говорю о том, что для музыканта важно играть в хорошей компании: басисту – с хорошим барабанщиком, гитаристу – с хорошим вокалистом и так далее. Иначе очень легко потерять скорость реакции, чувство музыки.

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

 

– Физическая подготовка в вашей профессии важна?

– Конечно. Важен и внешний вид, и функциональное состояние. Я бросила курить десять месяцев назад, набрала несколько лишних кило и сейчас пытаюсь решить эту проблему. Поэтому сразу после нашей беседы поеду в спортзал. Иметь лишний вес для меня неприемлемо, тем более что держать себя в форме не так уж и сложно. Да и голова после занятий спортом работает лучше.

– В шахматах вообще считается, что хорошо тренированный человек лучше переносит эмоциональные нагрузки и более стрессоустойчив. Во время “длинных” турниров это зачастую оказывается решающим.

– У нас это тоже имеет значение. Это в детстве мы (имею в иду музыкантов) отрываемся – секс, наркотики, рок-н-ролл, но долго в этом режиме не протянуть. Рано или поздно все равно приходишь к идее спортзала, правильного образа жизни, правильного питания. Ну если, конечно, хочешь быть на сцене и не выглядеть при этом как свинья.

– Какой у вас был самый длинный гастрольный тур?

– Самые первые длились по году-полтора.

– Такие сроки угнетают или становятся всего лишь привычным элементом жизни? Спрашиваю потому, что теннисисты, с которыми мне доводилось общаться, говорят в один голос, что именно бесконечные переезды в их профессии – самое тяжелое.

– Это очень тяжело. После туров я долго восстанавливаюсь. В отличие от теннисистов у нас кроме физического истощения наступает еще и моральное. Хочется тишины, закрыться в квартире и никого не видеть. По крайней мере мне.

***

– Могли бы назвать свою пятерку спортсменов и по возможности объяснить свой выбор?

– Серена Уильямс – за то, что много раз она заставляла меня испытывать чувство гордости. Роджер Федерер – потому что он и есть теннис. Усэйн Болт – когда он выиграл в этом году стометровку на чемпионате мира, у меня выступили слезы. Лео Месси – потому что сейчас его эпоха. Юдзуру Ханю – будущее фигурного катания.

– Чем вас восхищает Месси?

– Вообще-то я уже лет 15 болею за мадридский “Реал”, у которого самый принципиальный соперник “Барселона” – та самая команда, в которой играет Лео. И моим “героем” на протяжении многих лет был, разумеется, Криштиану Роналду, главная звезда Мадрида. Но не восхищаться Месси я не могу. Почему? Наверное, потому, что от природы ему внешне почти ничего не дано: маленький, коротконогий. А играет так, словно родился с мячом, приклеенным к ногам. Здесь, кстати, вполне уместны аналогии с музыкой. Что бы вы, например, сказали о Жанне Агузаровой?

"Не восхищаться Лионелем МЕССИ я не могу". Фото REUTERS

“Не восхищаться Лионелем МЕССИ я не могу”. Фото REUTERS

 

– Что ее пение очень узнаваемо и притягательно, хотя вряд ли смогу объяснить, чем именно.

– Давайте, объясню я. Она поет очень легко. Точно так же легко играет Месси. Он не пыжится. Вот эта легкость и есть оценка дара, доказательство, что человек находится на своем месте. Даже когда не в лучшей форме, все равно на голову выше всех.

– Ваше восхищение Сереной Уильямс – из этой же серии?

– Нет. Я видела очень много матчей Серены, которые было совершенно невозможно вытащить. А она вытаскивала. Серена – это фантастический характер. При этом я не могу сказать, что она играет в какой-то “умный” теннис или что она так же технична, как Федерер. Нет. Это характер, характер и еще раз характер. Если бы к нам на Землю прилетели инопланетяне и попросили показать им образец спортсмена, я бы, наверное, выбрала Серену. Потому что лично для меня понятия “спорт” и “характер” – это неразрывно связанные вещи.

– Знаю, что вы ходили в Лужники, когда там проводился чемпионат мира по легкой атлетике.

– Да. Сделала подарок маме. Мама была адским фанатом спорта. Она, собственно, и воспитала нас с братом так, что все Олимпийские игры мы воспринимали как какое-то священное событие. И я купила билеты на тот чемпионат. Отличные – прямо напротив финишного створа. Мы живьем видели, как бежит Усэйн Болт, как становится чемпионкой мира Елена Исинбаева. Это было круто!

– На фоне такого отношения к спорту мне даже страшно спросить, что вы думаете о российском футболе?

– А вы спросите.

– Ваша любимая российская команда?

– ЦСКА.

"Леонид СЛУЦКИЙ – интеллигентный человек, хорошо владеющий русской речью". Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ"

“Леонид СЛУЦКИЙ – интеллигентный человек, хорошо владеющий русской речью”. Фото Александр ФЕДОРОВ, “СЭ”

 

– Попробую угадать: вам нравится Леонид Слуцкий?

– Да. Во-первых, я нахожу его талантливым тренером, а во-вторых, мне нравится, что его рассуждения об игре можно слушать. Интеллигентный человек, хорошо владеющий русской речью. Кстати, у Слуцкого с его приходом в российскую сборную все как-то заиграли и вполне неплохо – если разобрать игру по линиям. Может быть, все дело в том, что Слуцкий лучше знает людей, чем знал их Фабио Капелло? Еще в ЦСКА мне нравится вратарь и защитная линия. Плюс я нахожу разумной политику президента клуба Евгения Гинера. В Испании, как уже сказала, я болею за “Реал”, в Англии – за “Челси”. И за Рому.

– Абрамовича?

– Да. Начинала болеть исключительно из-за него, сейчас же у меня есть сразу несколько причин для симпатий: в “Челси” работает мой любимый тренер – Жозе Моуринью, есть любимые игроки. Джон Терри, например.

Во французском чемпионате я переживаю за “ПСЖ”, но за этот клуб болеть несложно: там есть Ибрагимович, Кавани. А из российских футболистов мне нравится Алан Дзагоев – он открытый и умный игрок, к тому же из команды, за которую я болею.

– У вас есть свое объяснение: почему ни один из российских футболистов не может заиграть в Европе?

– Наши футболисты просто хуже. Проигрывают конкуренцию в каждой линии. В любой лиге есть игроки сильнее. Взять Андрея Аршавина: он ведь действительно был ярок. Но конкуренцию проигрывал даже он. Видимо, футбол – просто не наш вид спорта.

"Начинала болеть за "Челси" исключительно из-за Романа АБРАМОВИЧА". Фото REUTERS

“Начинала болеть за “Челси” исключительно из-за Романа АБРАМОВИЧА”. Фото REUTERS

 

– Вам остается только вспомнить сакраментальное, что Россия – не Бразилия.

– Но ведь это действительно так. Если ты хочешь иметь крутую команду, то покупаешь бразильца. Если у тебя не так много денег – покупаешь португальца.

– А Германия?

– Это вообще отдельная тема. Германия – это прежде всего ментальность, системный мозг и, соответственно, системный успех. Свой прошлый тур я работала с немецкими звукорежиссером и световиком, у меня на всем протяжении гастролей сбоев не было вообще. Каждый концерт мне выкладывали как кирпич – не придерешься ни к чему.

– За хоккей вы болеете столь же отчаянно, как за футбол?

– Этот вид спорта адски обожает один из моих племянников. Когда в НХЛ начинается плей-офф, он попросту переводит свою жизнь на канадское время. Благодаря ему, собственно, я и знаю всех игроков. Все ключевые хоккейные матчи тоже стараюсь смотреть. Но дело в том, что я не вижу шайбу. Особенно когда ее забивают в ворота. То есть знаю прекрасно, что Александр Овечкин – выдающийся игрок и суперзвезда, как и Евгений Малкин, что хоккей очень любит наш президент, что в России это спорт номер один. Но шайбу все равно не вижу.

***

– Дурацкий вопрос, возможно: когда вы смотрите фигурное катание, не раздражает, что при всем многообразии музыки фигуристы годами используют одни и те же произведения?

– В фигурном катании меня вообще удивляет многое. Выбор музыки, костюмы. Такой вид спорта, как мне кажется, по умолчанию должен предполагать наличие у людей определенного вкуса. На мой вкус некоторые программы просто ужасны.

Еще раздражает вокал в музыкальном сопровождении. Мне кажется, он сильно отвлекает от катания. Как музыкант я к тому же прекрасно понимаю, что в такой акустической реальности, как на ледовых стадионах, не всякая музыка способна “звучать”. Те же барабаны звучат с большими реверами – звук “размазывается”, становится ужасным. Гораздо более удачное сопровождение в этих условиях – фортепиано.

"Серена УИЛЬЯМС – это фантастический характер". Фото REUTERS

“Серена УИЛЬЯМС – это фантастический характер”. Фото REUTERS

 

– Для вас есть разница – смотреть спортивные соревнования живьем или по телевизору?

– Конечно. Тот же хоккей надо смотреть живьем, чтобы почувствовать атмосферу. А вот посетив первый раз “Ролан Гаррос” в Париже, я поймала себя на мысли, что смотреть теннис по телевизору мне нравится больше. Смотреть “живьем” футбол на стадионе круто, но повторов-то нет? А баскетбол смотреть далеко не так интересно, как в него играть. На легкой атлетике в Москве какие-то выступления мы с мамой видели прекрасно, а для того, чтобы рассмотреть, что происходит в секторе для прыжков в высоту, приходилось сильно напрягать зрение.

Мне, помню, было стыдно за то, что стадион наполовину пуст. Событие исключительное, огромный город, а люди почему-то не пришли. При полных трибунах ощущения, наверное, были бы во много раз круче. Живая атмосфера – это именно то, зачем нужно идти на стадион. В Лужниках мы сидели в одном секторе с ямайскими болельщиками, болели за Болта, и это было непередаваемо.

Еще более крутые ощущения оставила победа Исинбаевой. Когда она выиграла, к нам кинулись французы – с верхнего ряда, англичане – с нижнего, все поздравляли друг друга, обнимались, это было здорово…

– У вас нет ощущения, что Исинбаевой уже не следовало бы возвращаться?

– Нет абсолютно. Может быть, Лена – одна из немногих, ради кого нам стоит сражаться за то, чтобы поехать на Олимпиаду в Рио. Хотя могу признаться: когда читала некоторые из ее интервью, думала о том, что лучше бы Исинбаева была иностранкой. Чтобы я не понимала, о чем она говорит.

– Я помню ваше высказывание, что вы не стремитесь к личному знакомству со звездами – не хотите чисто по-человечески в них разочаровываться. А когда в первый раз вам предстояло играть вместе с легендарным гитаристом группы Queen Брайаном Мэем, знакомиться с ним не боялись?

– Нет. У нас был конкретный проект – сыграть вместе. Первый раз это было в 2005-м, потом лет шесть или семь спустя Брайан позвонил мне сам и попросил сделать совместный номер. Мы много репетировали вместе и никакого дискомфорта при этом не испытывали. Во-первых, Брайан – человек в возрасте, a во-вторых, ему совершенно не нужно было меня “завоевывать” – он завоевал меня за двадцать лет до нашей встречи. Думаю, он и сам это прекрасно понимал. Я же просто получала кайф от такого сотрудничества.

***

– Что самое неприятное для вокалиста?

– Кровоизлияние в связке. Оно может возникнуть не только от перегрузки, но и от одной неправильно взятой ноты, от крика. Такая травма – это два месяца полного молчания. Вы даже не представляете себе, что это такое. Мы ведь говорим постоянно, не замечая этого – молчуны, болтуны. А тут тебе говорят заткнуться на два месяца. Совсем.

Уже после первой недели чувствуешь себя, как монах. Я, помню, писала какие-то записки гаишникам: “Мне нельзя говорить”, ходила с бумажками в магазины.

– Вспоминается рассказ Александра Яковлевича Гомельского о том, что одно из наиболее сильных потрясений в жизни он испытал на одном из матчей ЦСКА, где вы кинулись к нему знакомиться. При этом у вас была перевязана голова, сломана рука и выглядели вы как сбежавший из психбольницы персонаж фильма ужасов. Было такое?

– О, да. Но рука была в порядке. А повязку на голову мне наложили после операции на ухе. Конкретную такую повязку – как у Щорса. На тот матч меня, как бывшую баскетболистку, пригласил мой хороший приятель Шабтай Калманович – он несколько лет назад ушел из жизни. Понятно, что, увидев Гомельского, я бросилась к нему – не могла упустить такую возможность. Все-таки в “баскетбольном” мире он был фигурой номер один.

"Юдзуру ХАНЮ – будущее фигурного катания". Фото REUTERS

“Юдзуру ХАНЮ – будущее фигурного катания”. Фото REUTERS

 

– Вы сказали, что не общаетесь с людьми из “прошлой” жизни, но при этом знаете, что ваш тренер умер полгода назад. Кто сообщил вам об этом?

– Горнолыжница Света Гладышева – она, как и я, из Уфы, мы знакомы. Она тогда позвонила и сказала, что меня разыскивают люди из уфимской команды, потому что умер тренер. Но на похороны я не полетела. Не смогла: за месяц до этого там же в Уфе похоронила маму.

– Я как-то разговаривала с Татьяной Тарасовой – сразу после того, как из жизни ушел ее отец, величайший хоккейный тренер Анатолий Тарасов, и она сказала, что, возможно, столь мучительные уходы – это просто плата за выдающийся прижизненный успех. Вы верите в то, что за успех всегда приходится расплачиваться?

– Верю. Вижу это даже по своей жизни. Мне с детства во всем везло. Знаете, как бывает: подходишь к светофору, он тут же переключается на зеленый, сдаешь экзамен – вытаскиваешь нужный билет… Все очень легко давалось. Вообще все. Включая успех в том, чем занимаюсь сейчас. При этом за последние шесть лет я потеряла всю свою семью. Сначала умер папа, потом трагически погиб брат, в марте не стало мамы, и я осталась абсолютно одна. При этом в свое время я совершенно осознанно приняла решение не заводить свою семью и не иметь детей.

– Это мешает искусству?

– Конечно. Ты либо принадлежишь публике, либо семье. В моем понимании это так.

– Не боитесь спустя какое-то время пожалеть о таком решении?

– Периодически я, разумеется, думаю об этом. При всей осознанности своих поступков я совершенно не была готова к тому, что моя семья так быстро – один за другим – меня покинет. И смириться с этим я, если честно, не могу до сих пор.

***

– Сколько Олимпиад уже на вашем зрительском счету?

– Московскую не помню – мне тогда было всего четыре года. А вот следующую – зимнюю, в Сараево – запомнила очень хорошо. Там две серебряные медали завоевала Раиса Сметанина, и я, вдохновленная этим, взяла лыжи и уже поздно вечером пошла на стадион, который располагался по соседству с домом, поставив перед собой задачу пройти десять кругов – четыре километра. Где-то в середине этого забега на стадион прибежала мама с термосом, и я на ходу что-то пила из стаканчика и шла дальше.

– А на горных лыжах катаетесь?

– Да, я же с Урала, а там зимой другого досуга и нет. Сейчас катаюсь во Франции. На блейдах.

"Лена ИСИНБАЕВА – одна из немногих, ради кого нам стоит сражаться за то, чтобы поехать на Олимпиаду в Рио". Фото Алексей ИВАНОВ, "СЭ"

“Лена ИСИНБАЕВА – одна из немногих, ради кого нам стоит сражаться за то, чтобы поехать на Олимпиаду в Рио”. Фото Алексей ИВАНОВ, “СЭ”

 

– Игры в Сочи вы смотрели от начала и до конца?

– О-о-о! Не то слово! В середине декабря у меня закончился большой тур, который длился около года, и я много месяцев предвкушала, как все закончится, как пройдут все новогодние праздники, и я сяду смотреть “мою” Олимпиаду. Так и получилось. Я делала перерыв только на сон. Правда, реализовать свою мечту и спеть на открытии не удалось.

– А был шанс?

– Не думаю. Где-то за полгода до Игр или даже раньше я обратилась с этой просьбой к Константину Эрнсту, с которым у нас всегда были хорошие отношения, но мне был дан мягкий, но однозначный ответ: “Нет”. Хотя знаю, что это не было личным решением Константина.

– А как вы отнеслись к выступлению на тех Играх Евгения Плющенко?

– Это действительно было одним из наиболее сильных впечатлений. Когда-то я начала смотреть фигурное катание именно из-за Евгения – настолько он был красив и пластичен. А вот в Сочи… Хотя нельзя сказать, что он как-то меня разочаровал. Просто я видела какие-то неправильные шаги, предпринятые его супругой, настолько лишние… Это не нужно, да и абсолютно не идет спортсмену. Спортсмен должен приходить на тренировку и вкалывать. Иначе он – не спортсмен.

Интересно, что в Сочи я изначально была в лагере тех людей, кто оправдывал Плющенко. Понимала, что травма – это всегда очень больно. Просто когда все произошло, я почему-то была уверена, что Женя убежит с катка, закроется в квартире, забьется в угол и будет рыдать неделю. А он уже на следующий день был в ток-шоу.

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

 

– Мне вообще кажется, что большой спорт с каждым годом все больше и больше скатывается в шоу-бизнес.

– Это просто часть нашего времени. Сам шоу-бизнес тоже меняется. Раньше, чтобы записать песню, тебе нужно было написать ее, отрепетировать, найти денег на студию звукозаписи… На поиски и воплощение этой мечты мог уйти год. А сейчас можно купить на “Горбушке” программу, засандалить с ее помощью барабаны, спеть в айпад, выложить в интернет – и ты певец! Все становится более доступным, ускоряется, и это – не хорошо и не плохо. Это наша жизнь, в которой стало гораздо проще заявить о себе.

– Знаю, вы однажды предприняли попытку устроиться преподавателем музыки в детский сад. Неужели это было всерьез?

– Ну вот был такой порыв. Я несколько раз пыталась встретиться с директором, но ее постоянно не было на месте. В итоге мы все-таки встретились, но от моих услуг она отказалась. Сначала достаточно иронично спросила, есть ли у меня методичка и музыкальное образование. Потом сказала, что на своем веку видела много таких, как я, и предложила альтернативу – пойти преподавателем в другой детский сад, где она тоже директорствовала.

Я же хотела устроиться именно в этот сад. Попыталась объяснить, что каждый день вижу детей из окна своей квартиры и очень хочу заниматься именно с ними.

В общем, не срослось. Наверное, к лучшему: как бы я работала в саду при своем гастрольном графике? Хотя на детей смотрю из окна по-прежнему.

Размещено 15 декабря 2015

Познавший гармонию. О Василии Смыслове

Четверг, 25.06.2015 15:52

Уже пять лет, как с нами нет Василия Васильевича Смыслова. Этой осенью в издательстве “Андрей Ельков” выходит книга Г.Сосонко о седьмом чемпионе мира. В тексте, который мы предлагаем вашему вниманию, вы увидите и фотографии из личного архива автора, многие из которых публикуются впервые.

Позвонил ему 9 марта 2003 года. «Сегодня, Василий Васильевич, – юбилей».
«Какой еще юбилей?»
«Сегодня Фишеру шестьдесят лет исполняется …»
«Да что вы, а ведь я его еще мальчиком помню. Как время-то летит… Вот Фишеру шестьдесят уже. Фишер… Читали мне, читали его высказывания. Он безумен, конечно. Безумен в своих идеях… Но вот попросили давеча ему книгу подписать: очень ему понравилась моя книженция. Подписал, конечно.

А знаете, совпадение какое: у нас сегодня утром в гостях дама одна была, подруга Надежды Андреевны, и спросила – правда ли, что Фишер самый гениальный игрок за всю историю шахмат? А я ей так сказал: правда, конечно, да только кроме него тоже были самые гениальные…
А между прочим, сегодня не только у Фишера круглая дата. Сегодня и Прощеное воскресенье! И надо всем друг у друга прощения просить. Так что вы уж простите меня, Геннадий Борисович, если я что-то не то сказал или сделал…»
«Простите и вы меня, Василий Васильевич…»
* * *

Впервые я увидел Смыслова на Кировских Островах в Ленинграде. Помню какой-то шахматный праздник, сеанс одновременной игры, элегантного высокого мужчину, неторопливо передвигавшегося от столика к столику, зрителей, плотным кольцом окруживших играющих, устремленные на сеансера взоры: сам Смыслов!  Было это в 1956 году, в доисторические еще времена.

Двадцать лет спустя мы сыграли первую партию на межзональном турнире в Биле. В Сан Паулу в 1978 году, когда я близко сошелся с ним, было Смыслову пятьдесят семь, и я не помышлял, что когда-нибудь буду писать о нем: нас просто связала душевная близость и мне всегда казалось, что разница в возрасте между нами меньше, чем разница лет.

Виделись мы бессчетное число раз: в Швейцарии, Франции, Англии, Аргентине, Югославии. И, конечно, в Голландии и России. В Москве у него дома и на даче, у меня – в Амстердаме. За несколько дней до того как он отправился в больницу, откуда уже не вернулся, мы говорили по телефону.

В частных беседах Смыслов был куда интереснее, чем в интервью. Мысли, подспудно присутствовавшие всегда: как посмотрит начальство? Не отразится ли это на выезде? Что подумают? – сковывали его. Он скрывался за общепринятыми формулировками и постоянно держал себя под контролем. Поэтому все интервью с ним, даже последнего периода, когда он позволял себе больше, чем в советские времена, кажутся мне пресными.

У нас выработался особый, шутливый тон разговора, который мы могли поддерживать длительное время. Со стороны могло создаться впечатление, что два великовозрастных студента продолжают пикировку, начатую много лет назад, хотя на самом деле нередко речь шла о вещах нешуточных, порой и трагических.

Несмотря на внешне несерьезный тон разговоров, я никогда не воспринимал Смыслова с комической стороны; тем более не делаю этого сейчас. Это было бы большой несправедливостью, а для меня, кроме того, и неблагодарностью.

Его монологи были так интересны, что я начал ловить себя на мысли: этого бы не забыть, а это – не должно пропасть для шахматной истории. Вспомнив Горация, утверждавшего, что на будущее полагаться нельзя, начиная с определенного момента я стал записывать его рассказы.

Здесь и там я привожу, казалось бы, маловажные факты, но как в работе детектива всякая мелочь помогает проникнуть в суть дела, так и мне представляется, что некоторые из такого рода записей способны лучше раскрыть облик Смыслова, чем перечисление в который раз его достижений и побед.

Думаю, он сам понимал смысл моих расспросов и к некоторым из них готовился, формулируя мысль четко и недвусмысленно. Сказал однажды: «Много вещей, Г., надо записывать. Вообще, это полезно очень – вести дневник, ведь из памяти исчезают детали, да и крупные события расплывчатые очертания принимают. Не говоря о том, что мы сами не очень-то и любим хранить кое-какие воспоминания в нашей памяти…»

Распуская пряжу наших диалогов, я вполне осознанно решил сохранить корявость, присущую почти любому разговорному общению, убрав разве здесь и там относящиеся ко мне комплиментарные слова. Чтобы не пострадало смысловое содержание, я оставил их только в считанных случаях, но это совсем не значит, что эти слова забыты.

Я осмелился взять его речь в кавычки: монологи Смыслова не пересказаны мною, а воспроизведены слово в слово. Некоторые из них, записанные на магнитофонную пленку, сохранили живые интонации его московского говора с «што», «канешно», «Масква», «п-а-анравился». Он говорил: «третьего дня» «нынче», «давеча» «всё от лукавого», «бес попутал», «надо было козьей ножкой», «суета сует». Часто повторял максиму, произнося ее то по-французски, то по-русски: fait ce que dois, advienne que pourra – делай что должно, и будь что будет.

Однажды рассказал ему о Крылове, не оставившем ни одной биографической строчки, а в присланную для корректуры биографию для словаря даже не заглянул: пусть пишут, что хотят… Комментировал: «Вот- вот. Надо делать, что тебе предназначено, а записчики найдутся…»

Как и у большинства людей, почти всё, прочитанное им, относилось к детскому и юношескому возрасту, но сохранилось в памяти навсегда, и он часто и с удовольствием цитировал русских классиков. Любил вставить в речь не только пословицу, поговорку, но и двустишие из Пушкина, Грибоедова, Некрасова, Майкова, врезавшиеся в память слова Гоголя, Островского.

Спросил его однажды: «Василий Васильевич, вы Гоголя когда в последний раз читали? Лет шестьдесят тому?» «Шестьдесят? А все семьдесят не хотите, а то и с гаком…»

Общаясь с ним, я замечал, что стилизуюсь под его манеру разговора и употребляю его словечки. «Ну что, Г., вчера всё к партии готовились, на прогулку не вышли? – спрашивал меня, расстроенного после проигрыша. – Но и вас не обошла участь сия…»

«Да уж, – слышал я собственный голос. – Звезды, верно, на небосводе не были расположены благоприятственно. Надо было, видать, козьей ножкой…»

Не выиграв у Карпова с лишней фигурой и утром выйдя со Смысловым на прогулку, спросил: «Что я вчера неправильно сделал, В.В.,? Что? Только не отвечайте, что звезды неблагоприятно были расположены. И что я должен теперь делать?» Поправляя очки, заметил: «Что делать спрашиваете? Отвечу – забыть! И как можно скорее! Вот что делать! А то сегодня вообще играть не сможете. Забыть!»

Видя нас постоянно вместе, коллега-гроссмейстер спросил меня как-то: «Откровенен ли с тобой до конца Василий Васильевич?»

Кто может ответить на такой вопрос? Откровенен он был, конечно, только со своей женой, Надеждой Андреевной, Надюшей, Надин, но это было не откровение, а что-то другое: можно ли быть откровенным с собственной рукой?  Она была частью его, и когда я говорил с ним по телефону, на заднем плане всё время звучал ее голос, бывший отображением его собственных рефлексов, даже скорее чем мыслей.

И куда бы ни приезжал В.В., войдя в гостиничный номер, первым делом доставал из чемодана и ставил на столик рядом с кроватью фотографию молодой улыбающейся Нади.

Он говорил мне вещи, которые обычно не говорят другим. И не только потому, что это был я. Просто всё сошлось: здесь не надо было держать ухо востро, когда говоришь с соотечественниками. Не надо было мучиться, коверкая английские или немецкие слова. К тому же опыт человека, прожившего почти три десятилетия в той же самой стране, делал само собой разумеющимся многое, чего не мог понять ни один иностранец. И наконец: человек того же цеха, той же профессии, интересы которого к тому же никоим образом не пересекаются с его собственными. Немало!

Были ли мы дружны? Если принять за определение истинной дружбы умение выслушивать, скорее чем рассказывать самому – без сомнения. Нам удалось занять идеальное расстояние в отношениях: встречаясь на турнирах и Олимпиадах (много реже приватно), регулярно, когда это стало возможным, разговаривая по телефону, мы создали атмосферу доверительную, и в это же время далекую от панибратства. Да и возможно ли было такое? Никто на моей памяти не называл его Вася; да и то – когда он выиграл у Ботвинника и стал чемпионом мира, было Василию Васильевичу только тридцать шесть.

Памятью обладал замечательной, хоть и воскликнул однажды, когда я начал теребить его, расспрашивая о старых временах: «Ой, Г., не будите во мне воспоминаний… Что было, то было и быльем поросло. Ничего не помню! Это мне благодать такая дана – забывать. Но удивительный феномен (фенóмен – как говорил всегда он сам): то, что надо было бы забыть, то и помнишь больше всего…»

Он постоянно и страстно увлекался чем-нибудь. В конце сороковых, начале пятидесятых годов это было столоверчение, спиритизм, которым, по его словам, занималось немало людей из высших эшелонов власти. Со многими был знаком лично, называл и фамилии.
Уже при мне был у него период, когда он только и говорил о свете в конце тоннеля и почти все свои речи начинал словами – а вот в книге «Ляйф авте ляйф» сказано…

Потом увлекался какими-то деревянным идолами, раскрашенными божками. Этот период начался у него после посещения Исландии в 1977 году, длился не очень долго и кончился тем, что в одночасье, разочаровавшись, он выкинул всё с глаз долой, из сердца вон.

Сказал однажды: «А вообще, я полагаю, что шахматы обладают каким-то мистическим свойством. Не уверен, что они из Индии к нам попали, а не атлантами завезены, жителями Атлантиды. Было это семь тысяч лет назад, я изучал эти вопросы досконально, тогда духи были еще, кентавры, потом люди с таким коричневым цветом кожи. Они вероятно из космоса к нам пришли…»

Застал я и период его увлечения НЛО, таинственными явлениями, инопланетянами, время от времени посещающими Землю. На турнире в Тилбурге в 1979 году, когда он в который раз начал говорить о летающих тарелках, Олег Романишин позволил себе какое-то ироническое замечание, и Смыслов не на шутку рассердился.

После поездки на Филиппины, насмотревшись как местные хилеры без всякой анестезии удаляют опухоли, был под сильным впечатлением увиденного, но потом прошел и этот период.

В июле 1999 года в его речах появился новый мотив: «Знаете, Г., что за даты близятся? Да вот именно! Нострадамусовы! А ведь Нострадамус многое правильно предсказал… Вот например…»

Рассуждал о деталях конца мира, приводя мне, сомневающемуся, решающий аргумент: я сам по телевизору слышал. Но как только все указанные сроки прошли, сошло на нет и это увлечение.
* * *

Всё победила религия. Такое случается нередко, особенно в годы, когда последний причал становится виден отчетливо. Утверждал, правда, что верующим был с молодых лет. Проверить это невозможно, но когда я познакомился с ним, носил крест на золотой цепочке, а во время прогулок, если представлялась возможность, всегда заходил в церковь, ставил свечку, крестился на иконы.

Знатоком Библии он не был,  но играет ли это какую-либо роль? Ведь для веры не нужны знания, и настоящая вера не имеет сомнений.

Он знал о моем равнодушии к религии, и когда я задавал вопросы, болезненные для каждого верующего, он сдвигал брови, и я слышал в его голосе интонации: правильный ответ на вопрос – что делал Бог до сотворения мира? – Занимался сооружением ада для задавателей такого рода вопросов!

Однажды, начитавшись на ночь Шестова, спросил его: разве Писание может выдержать очную ставку с самоочевидными истинами?

Насупился: «Вы, Г., всяких книжников, фарисеев да садуккеев читаете, а вместо этого полезнее было бы в церковь сходить, или хотя бы в синагогу».

Его увещевания действовали на меня так же мало, как рассказы о  появлении Девы Марии в Лурдской пещере или о превращении воды в вино. Но он благоволил ко мне и позволял высказывать взгляды, несозвучные с его собственными, при условии, что я не делаю этого очень часто и вопросы ставлю не слишком остро. Но когда я старался не перечить ему и проявлял смирение, он не мог не чувствовать, что это смирение Агриппы, согласившимся с апостолом Павлом: ты меня почти убедил.

Я стал избегать религигозных тем, поняв, что в споре убедить нельзя, а обидеть нетрудно. Тем более собеседника, слушающего не аргументы логики и рассудка, а обладающего верой, которая идет от сердца и потому не нуждается в доказательствах.

Как и все верующие, он считал земное бытие не более как переходом к вечному. Не знаю, каким виделся ему рай, если удастся, «на проскоке» (одно из любимых выражений!) очутиться там. Наверное, представлялся  местом, наполненным божественным пением, музыкой Баха, игрой в шахматы, прогулками по дивной природе, неторопливой беседой с друзьями.

Вспоминал: «В 77-м году был я секундантом Спасского на его матче с Гортом, и пригласили нас на прием в советское посольство. Дело было в Рейкьявике. Не помню уж о чем разговор зашел, но Борис Васильевич сказал так иронично советскому послу: а Василий Васильевич у нас в боженьку верует… Посол и особенно жена его так прямо и взвились – что-за чепуха! Прямо-таки мракобесие, поповщина, а у меня спрашивают: «Правда?» А я говорю: «Правда. Всё правда…»

Перед тем, как записывать в Голландии первую в жизни пластинку, волновался очень. Утром пошел в церковь, долго молился, а вернувшись из студии в Хилверсуме, где всё прошло отлично, сказал: «Не поверите, Г., подмигнула мне Мать Мария, давай мол, не робей, всё будет хорошо. Так знаете ли – у меня от сердца аж отлегло…»

В Элисте августом 1998 года я разговаривал с Майей Чибурданидзе и ее духовным наставником. Прощаясь, отец Рафаил, крупный черноволосый мужчина лет шестидесяти в рясе, спросил испытующе: «Ежели предал лучший друг, и друг простил предавшего на смертном одре – будет ли он прощен?»

На следующий день увидел в Москве Смыслова, которому и переадресовал вопрос отца Рафаила. Тот долго не раздумывал: «На том свете разберутся!» К этому ответу он прибегал не раз, когда речь шла не только о религиозных проблемах, но и о вопросах каждодневной жизни.

В 1982 году я побывал в Ленинграде. Хотя был у меня уже голландский паспорт, мне настоятельно рекомендовали не делать этого: стояли чугунные советские времена, и последствия такого визита были непредсказуемы.

Игнорировав обязательную для пассажиров круизного судна программу с экскурсиями и посещением музеев, я следовал своей собственной. За несколько часов до отплытия теплохода, не удержавшись, заглянул в Чигоринский клуб.

«Двери-то какие обшарпанные, когда ремонт делать будем?.. Видите: иностранец пришел…» – сказал, войдя в знакомые с детства стены. История обросла подробностями. Потом рассказывали, что Сосонко, тайком приехав в Ленинград, обещал выделить десять тысяч долларов на ремонт клуба.

«Слышал, слышал, Г., про ваш набег, – говорил Смыслов, когда мы месяц спустя встретились на турнире в Тилбурге. – На проскок пошел? Совсем голову потерял?» – улыбаясь, по-отечески выговаривал мне.

Играли мы в пятом туре, все наши партии раньше кончились вничью, какие и без игры. Смыслов пассивно разыграл дебют, и с каждым ходом мое преимущество увеличивалось. Когда позиция черных стала совсем проигранной, он, приподнявшись на стуле, протянул руку и торжественно произнес: «Радуйтесь, Г., но не гордитесь. Я не могу играть против своих друзей!»

Ворчал и дулся на меня весь следующий день: «Этот? Да он родного отца за пятьсот долларов прирежет, а не то что десять тысяч кому-нибудь пожертвует. Жди от него…» Но потом всё вошло в привычную колею: каждодневные прогулки по окрестностям небольшой деревушки под Тилбургом, где жили участники турнира, и длинные-длинные разговоры обо всем.

Эту партию Смыслов не забыл и через два года в том же Тилбурге взял реванш. Играл он с большим воодушевлением, и я вспомнил Таля, заметившего, как «ввинчивает» в таких случаях фигуры в доску Василий Васильевич.

Однажды рассказал ему о модной теории: чтобы добиться успеха в какой-либо деятельности, надо посвятить работе десять тысяч часов. «Десять тысяч часов, говорите? Не знаю, не знаю… Но я шахматами занимался в детстве много, очень много.  Не считал, конечно, но мог просидеть за доской часов восемь, а то и дольше.

Алехин, Капабланка, Тарраш, Нимцович. У отца в библиотеке примерно сотня шахматных книг в наличии было, вот их все и изучил. Может это звучит нескромно, но когда я читал книги эти, было у меня чувство, что всё это мне уже знакомо. В шахматах мне не нужен был никакой Карузо, чтобы давать советы. А Тарраша вы, кстати, читали? Это потом Тарраш у нас в немилость впал, у нас ведь многие в немилость впадали, вот и Тарраш впал, а так «Современная шахматная партия» – книга отличная. Очень доступно излагал всё Тарраш. Не читали? Очень советую, никогда не поздно…

А первый турнир сыграл я в 35-м году в летнем павильоне Парка Горького, было мне четырнадцать лет… А так – родитель мой меня дома выдерживал. Поначалу без ладьи играл, а потом дядя мой Кирилл Осипович, шахматист второй категории, со мной матч сыграл и получил я от него книгу Алехина «Мои лучшие партии». И надписал дядя Кирилл – “Победителю в матче, будущему чемпиону мира Васе Смыслову. 29 мая 1928 года”. Книга эта до сих пор у меня хранится…»
* * *

В нем, как во многих русских людях, было заметно с одной стороны – преклонение перед иностранным, восхищение качеством, обслуживанием в ресторане, сервисом, вообще отношениями между людьми, с другой – ироническим, порой и презрительным подтруниванием над всем этим.

Чувства, на первый взгляд противоположные, а на самом деле очень легко уживающиеся друг с другом. Они имели (имеют) место в России в разные исторические времена, нередко и с перекосом в ту или иную сторону.

Легко объяснимый синдром покупок был у всех, приезжавших из Советского Союза, но у Смыслова был рецидив этого синдрома: обмен только что купленной вещи. После осмотра обновки, когда и всестороннего обсуждения ее с коллегами, на следующий день торжественно нес покупку в магазин для обмена или возврата денег.

Не знаю, когда у него проявился этот синдром, но в середине семидесятых годов это был уже застарелый недуг, не поддающийся лечению. Думаю, что когда в первый раз обмен безболезненно удался, ему захотелось сладострастно испытывать это ощущение всё чаще и чаще, а потом уже и всегда. Как алкоголик, утверждающий, что может расстаться с пагубным пристрастием в любой момент, он не считал это болезнью, стараясь припомнить случаи окончательной покупки, или попросту утверждая, что может легко обойтись без обмена.

«Давайте, Г., погуляем, но прежде в магазин зайдем, купим кофточку Надежде Андреевне. А потом уж отправимся, куда скажете», – предлагал В.В. перед традиционной прогулкой перед туром. «Нет уж, вы сами, В.В., покупайте, я на улице подожду, а завтра пойдем с вами менять…» Смеялся.

В другой раз обменивали блузку, уже обмененную днем раньше, но в конце концов не показавшуюся ему из-за слишком вольного покроя.

«Вам действительно нравится, Г.? – спрашивал В.В. с той же интонацией как и сутки назад, при покупке только что обмененной кофточки. И вздыхая, добавлял: «Знаете, однажды играл я в Швейцарии и выбрал для Надежды Андреевны кофточку. Так она ее в пух и прах раскритиковала. И так получилось, что через два месяца секундировал я Спасскому в Женеве, когда он с Портишем играл. Зашел в универмаг, глаза прямо разбежались, и можете себе представить, Г., из всех фасонов и расцветок выбрал ту же самую кофточку, что в прошлый раз…»

Войдя однажды в большой магазин на торговой улице Амстердама и увидев платья и блузки различных фасонов и расцветок, комментировал: «А ситцы те французские, собачьей кровью крашены…»

«В.В., а почему говорят – в Москве теперь всё есть, а все-таки здесь покупают? – спрашивал у него в начале перестроечных времен. – В чем здесь штука такая?»

«А помните, Г., еще у Островского сказано – вам какого винца налить? – лакей спрашивает. Французского? Высшего качества? Это нам недолго. Наклеечку переменить и дело с концом. Всё поняли, Г.?»
* * *

На шансы ветерана в борьбе за первенство мира «наверху» смотрели скептически. Перед полуфинальным матчем с Золтаном Рибли (1983) он отправился на прием к председателю Спорткомитета Марату Грамову.

«В вашем возрасте, Василий Васильевич, – без обиняков сказал Грамов, – надо не за мировое первенство бороться, а думать о кое чем другом…»

Но несмотря на годы, сохранялись у него еще честолюбие, энергия и хладнокровие, необходимые для борьбы. Готовился к матчу как никогда и победил заслуженно, разгромив Рибли. Матч этот игрался в Лондоне одновременно с матчем молодого Каспарова с Корчным, за которым и следила главным образом публика и пресса. Я тоже приехал на тот матч, но частенько виделся и со Смысловым.

Потчевал однажды в гостиничном номере печеньем, привезенным из Москвы: «Попробуйте песочного, Г.,. Песочные Надюше особенно удались… Вы таких во всем Лондоне не найдете. Попробуйте, попробуйте… Какие вам там еще тирамису у итальянцев…»


Матч Смыслов – Рибли, Лондон, 1983

В последней партии согласился на ничью с лишней фигурой. «Почему?» – спросил у него. «Мне тот же вопрос, Г., и Гарри задал. Но Гарик ведь у нас еще человек молодой, горячий, но вы-то понимаете, что поступил я в соответствии с традициями.  Ну что я буду добивать Золтана, ежели ничья мне победу в матче приносит…»

Верил, что судьбой предназначено ему выиграть и у Каспарова, выйти на Карпова и снова сражаться за чемпионский титул. Не понимал, какую грозную силу представлял уже тогда Гарри Каспаров. Не говоря уже о дебютном репертуаре обоих – с трехлинейкой Мосина против танка!


Финальный претендентский матч. Вильнюс 1984. Часы включает Владас Микенас.

Вспоминал потом: «Когда я с Каспаровым в Вильнюсе играл, аудитория болельщиков-музыкантов четко разделилась: артисты оперного театра с Норейкой во главе – за меня были, а гастролировавшие там эстрадники, в том числе и Алла Пугачева, моего соперника поддерживали, он ведь младше меня на сорок лет…»


С коллегами по чемпионскому званию


Пять чемпионов мира. Москва 1990


Магнус Карлсен только что получил в подарок книги седьмого чемпиона мира. Москва 2004

Сказал как-то: «Когда за звание чемпиона мира борешься, надо постоянно быть готовым к военным действиям. Постоянно. А когда я чемпионское звание в 57-м году завоевал, появилось чувство, будто против меня весь остальной мир восстал. Я – против всего мира. Не способствовало это ни спокойной жизни, ни комфортному состоянию души. Можеть быть поэтому в матч-реванше Ботвиннику уступил, а не только потому, что болел во время матча. А может, потому и болел, что дискомфорт внутренний чувствовал… Ведь когда я матч-реванш Ботвиннику проиграл, всему народу объявили, что новый чемпион мира зазнался, плохо подготовился, в шапкозакидательство впал, вы ж знаете, как это у нас делается. А на самом деле болел я, и сильно болел, и не одну партию с температурой играл, после матча у меня даже воспаление легких обнаружили…»

Но слова «проиграл» обычно избегал бессознательно (или сознательно?). Говорил обычно: «В матч-реванше с Ботвинником меня постигла немилость судьбы».

Или: «В партии с Ботвинником в Гронингене в 1946 году впервые опробовал новую систему в Грюнфельде, но хотя разочарование пришлось пережить тогда, уже с Эйве в 48-м году в претендентах удалось победу одержать и моим именем система та названа».

Чемпионской ментальностью обладал с юных лет. Верил в себя, в судьбу, в собственное предназначение. Однажды сказал скептически:
«Дважды кряду победить в турнире претендентов? Пожалуй, ему это не удастся…»
«А вы то сами, Василий Васильевич? Вы то?!»
«Так то ж я!»

А когда в 1935 году Алехин проиграл матч Эйве, Смыслову было четырнадцать. Школьный товарищ спросил его: «Вася, хотел бы ты быть Алехиным?» – «Побежденным – нет!» – ответил подросток.


Только что закончилась последняя партия матча Ботвинник – Смыслов (1957). Чемпион мира с женой в толпе болельщиков. «Когда мы вышли из концертного зала имени Чайковского движение на Садовом кольце было остановлено…»
* * *

20.3.1998. «Знаете, В.В., мне тут книгу прислали о знаменитых шахматистах-евреях, в Израиле изданную. Там и вы помянуты…»

Засмеялся: «Ну это они мне польстили так, Г., просто польстили. Помню, говорили что-то об этом… Но нет, не думаю… – и снова после паузы: – Да-а-а, польстили мне, однако…»

Через несколько лет этот вопрос всплыл снова. «…мама моя еврейка была?..» Долгая пауза. «Да нет, пожалуй, не была… Хотя Рохлин и говорил что-то об этом, да и другие. Не знаю, не знаю… Нет, не думаю всё же, что была… Конечно, ежели вглубь идти, всё что угодно можно обнаружить. Да и то скорее по другой линии, по отцовской. Мне тут из Петербурга привезли отцовский диплом об окончании Технологического института. Так оказывается, был мой батюшка Иосифович, а не Осипович. Отец мой в 43-м году умер, а матушка пережила его почти на сорок лет, она с моим старшим братом жила. Но знаете, если копать, так и до Ивана Грозного можно дойти… Меня ведь всюду принимали с одинаковым почетом, хоть в Израиле, хоть в арабских странах. Я вообще на вопросы национальности очень спокойно смотрю. Вот звонили мне как-то из Еврейской Энциклопедии, составляли они список известных евреев. Тот же вопрос задали. Так я им так же и ответил: был вроде кто-то, но точно сказать не могу… А те: если вы сами точно не знаете, не можем включить вас в список. Так что мне, в отличие от Михаила Моисеевича, здесь гордиться особо нечем. Но знаете, Г., меня это и не занимало никогда…»

Оставим в покое и мы национальность седьмого чемпиона мира. Не в этом дело. И не в том, что Борис Васильевич Спасский говорил порой при совместном анализе – ах, Василéвич, Василéвич, умная еврейская голова. И не в том, что в последние годы выглядел он как библейский пророк, сошедший с картины Рембрандта.

Россия, его Россия была для него единственной родиной, и был он глубоко русским человеком. Латинская пословица «ubi bene ibi patria» и ее русский эквивалент – «где кисель, там и сел» – сказаны не о нем.

Говорил: «Перед поездкой за границу волнуешься, живешь этим, дни считаешь, а окажешься где-нибудь, так уже через недельку домой хочется, на природу, рыбку половить… А что Борис Васильевич давеча сказал о двух пушках, у меня на даче стоящих и в сторону Кремля нацеленных, то вы сами, Г., знаете – дряни у нас немало разнообразной, но как там у поэта сказано… – снял очки, протер стекла – “и хоть бесчувственному телу равно повсюду истлевать, но ближе к милому пределу мне всё б хотелось почивать”».

В 1977 году играли в турнире в Бразилии. Гуляя по Сан-Паулу, частенько доходили до «ливрарии» – магазине русской книги, но внутрь Смыслов заходить побаивался – не ровен час, кто увидит. Пока я рылся в книгах, ожидал меня на скамейке в скверике.

Перед выходным днем дал ему солженицинский «Архипелаг Гулаг». Утром сидел смурной в лобби гостиницы, ожидая работников торгового представительства, чтобы вместе отправиться в какой-то магазин за кожевенной продукцией.

«Ой, Г., что вы со мной наделали… Я до пяти не спал, всё читал, читал. Вспомнил то время… Верно, всё верно описывает Солженицын. Отец ведь мой тоже Технологический институт в Петербурге окончил. И сокурсников его в тридцатых годах арестовывали в Москве и в Питере. Он меня старался оберегать от всего, но я уже не маленький был, пусть всего и не понимал, но кое о чем догадывался…»
И, закрывая глаза, прикладывал руки ко лбу.

«Вот они… Идут… Идут, злодеи», – Смыслов уже заметил входящих через дверь-вертушку похожих друг на друга людей среднего возраста с короткими прическами. «Здравствуйте, здравствуйте, – поднялся им навстречу В.В. – Рад вас видеть! – А где же Никанор Иванович? Не получилось? Обида какая…»

Весь очень большой и интересный материал читать по ссылке

Размещено 26 июня 2015, 19:19

Борис Кантор. Повести.

Записки старого горнолыжника

Эти записки относятся к 70-м годам прошлого века – «Эпохе развитого социализма», как говорили тогда, или «Периоду застоя», как говорят сегодня.
Для меня же, как и для моих друзей, любивших проводить отпуск в горах, это было время романтики и искренних человеческих отношений, когда деньги не решали ничего! Правда, на них мало чего можно было купить и в магазинах, но уж уважения, дружбы и взаимопонимания, в отличие от сегодняшних дней, не купить никогда!
Читатель, особенно молодой, видимо, удивится – почему так много историй связано с горнолыжными подъемниками?
Дело в том, что основой горнолыжного спорта кроме, конечно, самих гор, являются электромеханические устройства, позволяющие на эти горы подниматься – подъемники. (Конечно, можно подниматься и пешком, но это уже другой вид спорта!)
Сегодня люди, выезжающие покататься на лыжах в Альпы или другие цивилизованные горнолыжные регионы, наверняка не поймут, что это была за проблема – подняться на гору? Купил скипас и вверх! Только выбирай подъемник и трассу.
Тогда же, на Чегете, лучшем горнолыжном курорте страны (как и в большинстве других наших горнолыжных центров), это был вопрос номер один! Как, впрочем, и сейчас. Поскольку новых подъемников там до сих пор не построили, но зато, как уверяют рекламные туристические справочники, понастроили огромное количество частных комфортабельных гостиниц. То есть, еще более возросло число желающих воспользоваться этими подъемниками – памятниками прошлого века.
Но, если сегодня можно, плюнув на наши потрясающе красивые, но недоступные горы, уехать за те же деньги кататься за границу, не в Альпы, так, хотя бы, в какую-нибудь Болгарию или Андорру, то в те годы об этом нельзя было даже и мечтать!
И получали тогда настоящее удовольствие от отдыха в наших горах только те, кто смог тем или иным способом обеспечить себе достаточно комфортный подъем в гору, что, как следует из нижеизложенного, было очень непросто и удавалось далеко не всем!
Тем не менее, даже побывав практически на всех фешенебельных альпийских горнолыжных курортах, я с ностальгической тоской вспоминаю прекрасные дни, проведенные в Приэльбрусье, как лучшие в моей жизни!
1. 1978год. Приезд в горыВ Минеральные Воды прилетели поздно – все рейсовые автобусы на «Терскол» уже ушли. Как всегда надеясь на что-то, я вышел из здания аэровокзала. На площади стояло несколько легковых машин с предприимчивыми шоферами и один большой Львовский автобус, в каких возят туристов на экскурсии по горным курортам.
Я подошел к автобусу. Физиономия шофера в стандартном прикиде горца тех лет – пиджак и меховая шапка из ондатры, мне показалась очень знакомой. «Из «Терскола?» спросил я «Канэшно!» ответил он с кавказским радушием и широкой улыбкой, как старому знакомому. То ли мы действительно с ним где-то встречались, то ли мой вид производил впечатление стандартно-бывалого горнолыжника, каких он, видимо, немало повидал в Приэльбрусье, но контакт был настолько явным, что захотелось даже с ним обняться, но мы ограничились крепким мужским рукопожатием.
Познакомились, и Хасан (так звали шофера), признав меня, наверное, за своего, предложил набрать в аэровокзале туристов, желающих сегодня попасть в «Терскол» и собрать с них по пять рублей – я в этом случае еду бесплатно!
Это был просто подарок! Вместо того, чтобы спать в аэровокзале, в антисанитарных условиях, дожидаясь утреннего рейсового автобуса или платить 25 рублей таксисту – бесплатно и не теряя времени добраться до места.
Гордясь своей предприимчивостью, я побежал в зал ожидания и привел Хасану человек двадцать счастливых граждан с лыжами и рюкзаками. Хасан сказал, что это мало, и мы поехали на ж.д. вокзал повторять процедуру. Там я набрал еще столько же, и мы, наконец, поехали в горы. Я гордо сидел рядом с шофером на вращающемся кресле гида, изображая из себя местного – у меня на голове тоже была шапка, правда из кролика.
Дорога от аэропорта «Мин-Воды» до поселка Терскол – долгая! По равнине, а потом поднимаясь в горы, нужно ехать часов пять. Правда, однажды уезжая из Терскола, вместе с веселой компанией пьющих воднолыжников из клуба «Малахит», мне показалось, что я преодолел этот путь за какие-нибудь минут двадцать!
В этот раз коллектив попался не активный, все дремали. Мы с Хасаном, непрерывно трепались, перебирая знакомых в Терсколе и связанные с ними истории. В результате выяснилось, что он, во-первых, родственник (муж сестры) моего Терскольского друга Сергея Абсуваева, а во-вторых он несколько раз был не только в моем родном городе Жуковском, но и в моем доме, навещая женщину, которую он «снял» пару лет назад в гостинице «Чегет». Когда он о ней рассказывал, то у него начинали сверкать глаза и учащаться дыхание. Я, по его описанию, понял о ком идет речь. На мой тогдашний взгляд, уже довольно немолодая, но симпатичная женщина– учительница музыки. Трудно понять, как ему удалось войти с ней в контакт! Но в горах, наверное, все воспринимается по-другому?
У него же я узнал, где поселился мой друг Заяц (Леша Зайцев), с которым мы и договорились провести вместе две ежегодные недели в Приэльбрусье. Правда, в предыдущем году я просидел здесь целый месяц, но об этом позже.
По рассказу Хасана, Заяц жил в роскошных условиях, в отдельной (!) комнате в помещении горнолыжной школы поселка Эльбрус и он с ним чуть ли не ежедневно видится.
В то, что Хасан с ним часто видится я охотно поверил, так как Заяц всегда привозит с собой из Мурманска, где он живет, в качестве презентов местному населению, мешок страшно вонючей, но вкусной, соленой рыбы. Местные ребята (видимо по причине обессоленной горной воды) очень ее любят и готовы есть эту рыбу непрерывно, как с водкой, так и в сухомятку.
Надо сказать, что Заяц в Приэльбрусье был необычайно популярен среди местного населения не только благодаря вышеупомянутой рыбе, но, главным образом, из-за его фанатичного увлечения восточными единоборствами. Он непрерывно демонстрировал на местных специалистах в этой области какие-то хитрые приемы, чем приводил их в восторженно-уважительное состояние. Что говорить, если даже местные дети, сидя в Эльбрусском сарае – кинотеатре и увидев в мультфильме зайца, начинали кричать: «заяц!.заяц! каратэ!»
Что же касается отдельной комнаты, то тут я никаких иллюзий не питал!

Я прекрасно помнил нашу первую поездку в горы с женой Таней в 1971 году. Тогда, вооруженные блатным рекомендательным письмом какого-то крупного спортивного руководителя, мы приехали в поселок Эльбрус, в эту самую горнолыжную школу, рисуя себе картины нашего комфортабельного отдыха в горах. Школа представляла собой одноэтажный дом, посередине коридор, по бокам комнаты – как в обычном общежитии. Удобств никаких!
Усугубило наше тягостное первое впечатление еще и то, что мы приехали в субботу, а, как оказалось, это помещение местное начальство использует для ночевок молодежных экскурсий из Нальчика, приезжающих полюбоваться красотами Приэльбрусья именно по субботам.
Всю ночь юные пьяные туристы и туристки с криками и визгами бегали по коридору. Что-то падало, грохотало, звенело.
Мы, все же, при этом как-то разместились, правда, без постельного белья.
Наутро, когда проснувшаяся орава юных туристов была погружена в автобусы и отправлена в Нальчик, мы выбрались из своей комнаты и обнаружили, что кроме нас в этом «санатории» проживает еще несколько человек. Это трое ребят туристского типа из города Мурманска – все с бородами различной плотности, и пара молодоженов, вроде нас, попавшие сюда явно по недоразумению. О горных лыжах они вообще ничего не слышали, а приехали сюда, провести свой медовый месяц, по письму того же спортивного начальника, что и мы. Видимо, этот человек сроду здесь не бывал и представлял это место, по отчетам местных руководителей, чем-то вроде престижного высокогорного санатория.
Потом подъехало еще несколько человек и у нас образовалось что-то вроде коммуны, руководил которой один из Мурманских «туристов», Леша Зайцев – Заяц.
Свой авторитет он завоевал сразу и навсегда тем, что сварил нам всем, довольно голодным, замечательный суп (нам тогда так искренне показалось) из объедков, оставшихся на столах в коридоре от заключительного праздника вышеупомянутых юных туристов из Нальчика. Этот суп мы ели еще два дня, так как пока никаких других вариантов питания мы не видели.
Но человек ко всему привыкает! И мы, несмотря на расстояние в 12 километров, отделявшее нас от нас подъемника на гору Чегет и других культурных центров Приэльбрусья, несмотря на жуткий уличный сортир с замерзшими сталактитами дерьма и на практическое отсутствие душа (иногда тоненькую струйку теплой воды в помещении котельной нам обеспечивал алкаш-истопник за 150 граммов спирта, которые ему наливал Заяц из своих запасов), прекрасно проводили здесь время вечерами, за большим общим столом, за устными рассказами, байками и песнями, выпивая при этом огромное количество чая. Заяц вообще не употреблял алкоголя и как-то потихонечку нас приучил к тому же (на тот отрезок времени!).
Из-за того, что наше жилье располагалось рядом с поселком Эльбрус, где, в основном, и проживало все население Приэльбрусья, к нам на огонек непрерывно приходили местные ребята и с удовольствием участвовали в наших застольях.
Со многими мы подружились, потом бывали у них в семьях и поэтому впоследствии, долгие годы у нас не было проблем с бесплатным и внеочередным пользованием всеми канатными дорогами Приэльбрусья, что всегда являлось неосуществимой мечтой всех горнолыжников, томящихся часами в огромных очередях к подъемникам.

Несмотря на все хорошее, я вспоминал бытовые условия жизни в этой школе с содроганием и был уверен, что никогда там больше не окажусь. Так что, когда я услышал от Хасана, что мы будем жить с Зайцем в «отдельной» комнате в горнолыжной школе, я сразу все понял, и мне стало как-то не по себе. Но я устал с дороги, эмоции притупились и, сойдя с автобуса в поселке Эльбрус (остальные счастливцы поехали дальше в свои «настоящие» гостиницы), отправился разыскивать моего друга.
Был уже поздний вечер – почти ночь. Я брел с тяжелым рюкзаком и с лыжами по знакомой дорожке к длинному одноэтажному зданию горнолыжной школы.
Школа эта стоит в красивом Баксанском лесу, и никаких жилых строений вблизи от нее нет. Как нет вблизи нее и каких-либо мест для катания на горных лыжах. Ближайший подъемник на «Чегет» – в 12 километрах вверх по шоссе. Кто придумал сделать именно здесь горнолыжную школу и для чего вообще предназначалось это здание – совершенно непонятно. Наверное, кто-то представлял себе, что дети будут учиться горнолыжной технике сидя за партами и выполняя установленный распорядок дня!
Не помню как я разыскал в абсолютно темном нежилом здании какого-то пьяного мужика, который, как оказалось, числился здесь сторожем, и он, поверив моим объяснениям, вручил мне ключ от «отдельной» комнаты Зайца. Вход в эту комнату был снаружи здания. То есть она была действительно «отдельная».
Я открыл дверь и вошел в тяжелый запах соленой рыбы. Сомнений не было – я достиг цели! С непривычки, сразу очень захотелось выбежать обратно на свежий воздух, но, посидев несколько минут на одной из двух коек, составлявших меблировку комнаты, я как-то принюхался и завалился спать, оставив дверь не запертой.
Проснулся я от яркого света и шума. Спросонья мне показалось, что комнату заполнила целая толпа, но как оказалось – всего четыре человека.Это вернулись с ночных приключений Заяц и трое местных ребят, которых я прекрасно знал по прошлым приездам в Терскол. Заяц, конечно, очень обрадовался, что я приехал, а главное, что я его нашел! Ведь это чистая случайность, что я встретил Хасана. А то бы на его разыски через знакомых ушел бы весь завтрашний день.
Ребята достали бутылку водки, вытащили из мешка под кроватью по рыбине и, с видимым удовольствием, начали их чистить и есть. Я к этому времени окончательно проснулся, мне тут же налили стакан и под традиционные тосты о вечной нашей горной дружбе, мой очередной горнолыжный отдых успешно начался.

2. Никогда так не было, и опять так!
(размышления и воспоминания)

Утро в горах совсем не похоже на утро в наших городских, равнинных условиях.
Во-первых – это ни с чем не сравнимый воздух. Мало того, что он имеет свой вкус, и запах абсолютной свежести, он также является мощнейшим лечебным средством от похмелья. Если бы не этот волшебный воздух, то огромное количество низкокачественных спиртных напитков, которые мы употребляли вечерами в горах (самым распространенным в то время был отвратительный портвейн «Кавказ», получивший у нас название «Шмурдяк»- не правда ли, от одного этого слова уже плохо?) привело бы нас если не к смерти, то, уж точно, к хроническим заболеваниям. А тут, вне зависимости от выпитого накануне, к ежедневному удивлению, просыпаешься со свежей головой, а уж после первого спуска с Чегета и совсем забываешь о вчерашнем и хочется жить дальше. Правда тут есть еще один фактор – молодость, хотя на равнине и он иногда не помогает!
Во-вторых, сами горы. Освещенные утренним солнцем, покрытые белыми снегами они кажутся совсем близко, и возникает какое-то странное чувство притяжения к ним.
В-третьих, в горах вовсе не обязательно утром бриться и умываться (теория Зайца: «моется тот, кому лень чесаться!»). Действительно, оказывается, если, хотя бы первое время, не умываться и не бриться – не будет солнечных ожогов лица. Правда, вместо этого можно мазать лицо соответствующим кремом, но это уже отклонение от теории!
Проснувшись утром в нашей «отдельной» комнате и вспомнив вчерашний вечер с огромным количеством водки (мы несколько раз бегали ночью в какие-то специальные дома, в поселок Эльбрус, за добавкой), я благодарил бога, что я в горах. Голова совсем не болела, но зато рот был набит вкусом соленой рыбы. Хорошо, что о чистке зубов в теории Зайца ничего не говорится.
Попили с Лешей чайку, взяли лыжи, ботинки и потащились к шоссе – ехать в Терскол.
По Баксанскому ущелью, которое начинается на равнине, у села нижний Баксан и заканчивается поляной «Азау», у подножия Эльбруса, проходит одна единственная асфальтовая дорога, которая связывает все населенные пункты Балкарии. Транспортные средства движутся по этой дороге или снизу вверх или сверху вниз третьего не дано. Поэтому, чтобы добраться до любого населенного пункта нужно встать у дороги на соответствующей ее стороне и ждать.
Но не все транспортные средства по твоему желанию останавливаются. Условием остановки, в порядке убывания ее вероятности являются:
– За рулем ваш знакомый.
– С вами стоит ваш местный балкарский друг – у него здесь знакомых больше!
– С вами стоит симпатичная девушка – Кавказ есть Кавказ!
– Ты похож на местного (соответственно одет).
– Вы стоите на остановке рейсового автобуса.
Так как ездить вверх – вниз нам приходилось ежедневно, да еще по нескольку раз в день, то мы научились оптимально использовать все указанные выше условия.
В это, первое мое утро в горах, нам повезло. Подошли местные, знакомые нам ребята, остановился какой-то автобус и мы поехали в Терскол к подъемнику (канатно-кресельной дороге) на гору Чегет.

Нужно сказать, что подъем на гору Чегет (также, как и на гору Эльбрус) для последующего спуска на с нее на лыжах – довольно утомительная процедура.
Для этого нужно отстоять часа два в огромной, неорганизованной очереди на подъемник первой очереди канатно-кресельной дороги. Можно, правда, встать в семь утра первым у входа и ждать до 9-00, когда канатка заработает. Но совсем не факт, что ты поднимешься первым. Перед тобой будут пропускать каких-то уважаемых людей, местных детей из спортивной школы, еще кого-то, причем все они проходят по другому, специальному, проходу с таким видом, словно кроме них тут вообще никого нет!
И, наконец, о счастье! Перед тобой открывается калитка, ты суетливо входишь, сзади подъезжает деревянное кресло-скамейка на двоих (если у тебя нет соответствующей сноровки, то оно больно ударяет тебя сзади по ногам), ты в него плюхаешься и взмываешь над завидующей тебе в этот миг толпой, над площадью с шашлычными и гостиницей «Чегет», над всем плоским миром!
Первые несколько минут ты счастливо молчишь, забывая о только что закончившихся мытарствах, а потом, уже освоившись со своим новым состоянием, начинаешь, как ни в чем не бывало, приставать с разговорами к соседу по креслу – подниматься то минут двадцать.
Поднявшись до кафе «Ай», ты стоишь перед дилеммой: спускаться сразу вниз или подняться на второй очереди подъемника до вершины горы. Конечно, хочется сразу вниз, на лыжах! Но, вспомнив, что тебе предстоит опять встать в хвост огромной очереди внизу, становишься в чуть меньшую, но такую же неорганизованную очередь вверх, подумав, что лучше уж сразу отмучиться, зато спуск будет длиннее, а может быть за это время и очередь внизу рассосется!

Я проходил все это в 1970 году, когда первый раз приехал в Приэльбрусье с Володей Кофманом и его другом Юрой, которые, по их рассказам, имели уже большой опыт отдыха в горах. Я тогда только встал на лыжи, и кататься абсолютно не умел!
В ту зиму в горнолыжной секции ЛИИ мне выдали деревянные лыжи «Слалом» длиной 2м 05см и кожаные ботинки без внутренней шнуровки (так называемые «одинарные). Для придания жесткости этим ботинкам я, по совету бывалого горнолыжника Миши Красильщикова, раз в неделю мазал их жидким горячим парафином, а потом, надев на ноги, остужал в тазиках с предварительно принесенным с улицы снегом! Крепились лыжи к ботинкам с помощью жуткой конструкции, состоящей из пружины и ремней, которые нужно было обвязывать вокруг ботинок так назывемым «двойным крестом», что требовало определенных навыков. Особенно сложно было завязать эти крепления на крутом склоне после очередного падения (что в то время случалось очень часто!), стоя кверху задницей и проклиная все на свете. Мои первые попытки освоения горнолыжной техники на указанном инвентаре проходили в Чулково, на Боровском кургане, где в ту пору еще не было подъемника. Чтобы один раз – за минуту спуститься, нужно было минут двадцать подниматься, что, естественно, не способствовало быстрому процессу обучения, хотя ездили мы на курган регулярно, по субботам и воскресеньям, большой веселой компанией.
Приехали мы тогда в Терскол поздно, у нас не было никаких путевок и вообще непонятно, как мои «опытные» друзья собирались устраиваться.
Подъехав на рейсовом автобусе к турбазе «Терскол» – в то время центральной и самой престижной в Приэльбрусье, я, к счастью, сразу встретил у ее входа наших летчиков-испытателей из ЛИИ – Игоря Волка, Колю Бессонова и Алика Муравьева. Не скажу, что бы мы были большими друзьями или даже близкими знакомыми, но они встретили меня как родного и устроили нас всех троих ночевать по разным номерам, где в эту ночь кто-то временно отсутствовал.
Помню мое первое пробуждение в горах: – смотрю в окно – а там белая стена! Окно выходило прямо на ближайший горный склон.
Как выяснилось, друг Володи, Юра к этому времени уже успел сбегать на поляну «Азау», которая находится в 4-х километрах вверх по дороге, у подножия Эльбруса, и договорился с кем-то о нашем проживании в расположенном там общежитии гляциологической станции МГУ. Для этого он наплел им, что мы ученые – аэродинамики и приехали к ним специально, чтобы изучать влияние звукового удара (при переходе самолета через скорость звука) на сход снежных лавин. У него на самом деле был какой-то микрофон, соединенный со старым фотоаппаратом «ФЭД», который он потом даже укрепил на балконе нашего общежития. К сожалению, за все время нашего пребывания в небе над Эльбрусом не пролетело ни одного самолета, но, к счастью, и лавины тоже не сходили.
Место, где мы тогда поселились, было очень красивое. Сосновый лес, рядом современная, по тем годам, гостиница «Азау», над нами склоны Эльбруса. Уютное общежитие на 10 комнат. Внизу общая столовая, где кормят три раза в день. Ну о чем еще можно мечтать! Одно только неудобство: подъемник на гору Чегет находится в пяти километрах ниже по Баксанскому ущелью.
К сожалению, канатную маятниковую дорогу на Эльбрус в те годы даже строить еще не начинали. Я думаю, что если бы она тогда уже была, то наш отдых протекал бы совсем по-другому. А может быть, мы бы тогда и не устроились в это общежитие.
Дорога, вниз, к подъемнику никакого труда не составляла. Встаешь утром. Снег, солнце, сказка! Приматываешь лыжи, отталкиваешься палками и со свистом несешься по накатанной лыжне, как на знакомых с детства беговых лыжах, по Баксанскому лесу, вдоль речки Баксанки. Справа горы, лавинные выбросы, все мелькает… Пятнадцать минут и ты у подъемника. Вернее, в хвосте очереди на подъемник. А дальше начинается то, о чем написано выше.У нас тогда не было ни друзей, ни знакомых, которые помогли бы нам ускорить подъем в горы. Поэтому мы поднимались вверх, отстояв в очереди положенное время.
Как выяснилось, тогда не только я, но и два моих приятеля были полными «чайниками» (так называют начинающих горнолыжников). И нам, поэтому, может быть, было и проще, чем хорошо катающимся. Чтобы получить полную порцию удовольствия нам хватало одного, ну максимум двух спусков с Чегета в день. В процессе этих спусков мы получали такую физическую (от неумения поворачивать) и моральную (от страха, на крутых склонах Чегета) нагрузку, что, спустившись окончательно вниз и добравшись до нашего общежития, – пешком, с лыжами, пять километров вверх по дороге, мы замертво падали и нам уже не хотелось больше никаких удовольствий.
В тот год на Чегете проводился чемпионат Вооруженных сил по горнолыжному спорту и мы, чайники, с завистью смотрели на спортсменов, несущихся вниз по крутым склонам, как на каких-то инопланетян.
Я даже представить себе не мог, что через несколько лет смогу также легко спускаться с этой страшной горы, испытывая, при этом, ни с чем не сравнимое ощущения полного счастья!

Сейчас же все происходит совсем по-другому. Подъехав на площадь перед подъемником, мы с Зайцем не спеша, солидно выходим из автобуса и так же, не спеша, небрежно волоча по снегу лыжи, подходим к тому самому, заветному, специальному входу на посадку, не обращая никакого внимания на огромную очередь в «обычном» проходе. Нас, естественно, никто не останавливает. Наоборот! Все канатчики нам рады – потому что мы их друзья! Потому, что вчера и позавчера и в прошлые годы, может быть в ущерб здоровью и более веселому общению с интеллигентной отдыхающей публикой, вместе проводили время, пили водку, пели песни, слушали их страшные горные рассказы, то-есть, вели себя, как сейчас принято говорить: «по понятиям».
Мы никуда не спешим и выполняем положенный ритуал. Со всеми работниками канатной дороги (в просторечье «канатчиками») здороваемся за руку, расспрашиваем о новостях, вспоминаем вчерашний вечер, рассказываем анекдоты, интересуемся, где сейчас другие наши местные друзья, появятся ли они здесь и т.д. Потом, лениво так, надеваем лыжи, даже не глядя вниз – наши крепления теперь уже это позволяют и, дождавшись очередного кресла, на глазах у завидующей очереди взмываем вверх.
Поднявшись на первой очереди подъемника до кафе «Ай», мы спускаемся на лыжах немного вниз и вправо на бугельный подъемник, где работает друг Зайца, Исмаил – один из уважаемых местных жителей. Это продолжение ритуала. Нас встречают, приглашают в маленькую избушку на склоне, угощают чаем. Заяц дарит Исмаилу традиционную вонючую рыбу, мы некоторое время беседуем с ним. После чего, с чувством выполненного долга прощаемся и начинаем просто кататься на лыжах.
Естественно, никаких проблем при очередных подъемах мы не испытываем и пользуемся этим «по полной программе».
У нас был один, запомнившийся мне фантастический день, когда мы, спустившись с самой вершины Чегета, сели внизу в какой-то автобус с местными спасателями, приехали к подножью Эльбруса, поднялись на маятниковой канатной дороге до конечной ее станции «Мир» – высота Чегета, спустились вниз на поляну «Азау», оттуда по знакомой лыжне опять приехали на Чегет и снова поднявшись на его вершину, смотрели с нее на склоны Эльбруса – километров пять по прямой, где мы только,что были!
Катаемся мы с Зайцем приблизительно в одном темпе, так что спускаться нам вместе комфортно, т.е. никто никого не ждет, даже на самых сложных трассах, а на Чегете их хватает!

Здесь уместно рассказать, как же мы оба научились довольно хорошо кататься на горных лыжах. Ведь в том, 1971 году, когда мы познакомились ни я, ни он спускаться толком не умели, хотя к этому времени у меня был уже приличный, по тем годам, инвентарь – лыжи «Элан Импульс» и ботинки на клипсах, «Альпина», приобретенный по большому блату через знакомых в Главспортпроме.
Тогда, как и в последующие годы, нашим кумиром и примером для подражания в спуске с гор на лыжах был наш молодой балкарский друг Махты.
Его спуски можно было сравнить с уверенной ходьбой по земле, причем очень красивой и элегантной походкой. Создавалось впечатление, что ему абсолютно все равно по каким склонам спускаться – по крутым или пологим, по ровным или бугристым, по укатанному или по глубокому рыхлому снегу. Он как будто танцевал на лыжах, непринужденно регулируя скорость спуска. Кроме того, обладая и по жизни прекрасным природным чувством юмора, он умел очень смешно демонстрировать разные стили катания. Помню, мы как-то катались с ним втроем: Заяц, Коля Галицкий и Я. Махты, в процессе спусков, пародировал манеру катания каждого из нас. Не могу судить о себе, так как я свое катание со стороны не видел (а видеокамеры в ту пору были лишь мечтой), но Зайца и Колю он изображал абсолютно точно! Особенно смешно выглядело катание Зайца – он при каждом повороте взмахивал руками как птица и свирепо устремлялся вниз.
Катание с Махты дало нам очень много, хотя вытащить его с нами покататься было не просто. Он все время куда-то исчезал, особенно когда повзрослел. У нас даже появилась со временем шутка: при встрече с местными знакомыми вместо «здрасте», спрашивать: «где Махты?». Это им очень нравилось и они в ответ спрашивали тоже самое.
Кроме Махты, нас очень терпеливо учил кататься наш балкарский друг, Сергей Абсуваев. Он, классный спортсмен-горнолыжник, в разное время работал и тренером местной спортшколы и спасателем.
Катался он хорошо, очень уверенно, но без артистизма, присущего Махты. Я научился у него спускаться по очень крутым склонам – пусть не очень красиво, но надежно. При этом настолько обнаглел, что начал регулярно спускаться с Чегета по северной его стороне, через так называемый «Доллар» – это S-образный поворот, чуть ниже кафе «Ай» с крутизной склона не менее 70 градусов, бравируя перед публикой, поднимавшейся надо мной в креслах.

Однажды, на этом «Долларе» со мной произошел дурацкий комический случай, который мог вполне стать и трагическим. Я зачем-то остановился на самом крутом месте и, чтобы ехать дальше, начал на месте поворачивать лыжи на 180 градусов. Во время этого «переступания», я на секунду потерял равновесие и сел на свой зад, обтянутый брюками из скользкого материала болония… в тот же миг меня со свистом понесло вниз. Я со страшной скоростью скользил по твердому крутому склону сначала на спине, потом на животе, потом мне что-то чувствительно било по физиономии, отчего я, видимо, временами терял сознание.
Наконец, движение замедлилось, и мое тело остановилось на пологом участке северного спуска, под названием «солнечный вираж», метрах в 700 от того места, где я так неудачно «присел».
Я лежал, постепенно приходя в себя и осознавая, что, во-первых, я жив, а во-вторых, ничего не сломал. Правда у меня рот был подозрительно набит чем-то большим и мокрым. Я, с ужасом, подумал, что это мои выбитые зубы, но, как оказалось, это были шикарные горнолыжные очки «Увекс», в процессе «спуска» съехавшие со лба в рот. Кроме очков из всего горнолыжного инвентаря у меня в руке осталась только одна палка. Мне очень повезло, что в процессе моего «скольжения» у меня сработали крепления и отстегнулись лыжи, что меня не занесло в березы, растущие вдоль трассы и что весь этот «спуск» наблюдал с кресла подъемника мой друг Махты, который и помог мне потом разыскать мой остальной, разбросанный по склону инвентарь.

Сергей нас учил также спускаться по любым склонам с акией. Акия – это такая металлическая люлька с четырьмя ручками (две спереди и две сзади), на которой спасатели транспортируют вниз травмированных в горах. Особенно, езда с акией нравилась Зайцу. Техника и красота катания его особо и не интересовали, а вот романтика: спуститься вниз по сложному склону, а еще лучше с акией, а еще лучше, чтоб в ней кто-нибудь лежал с переломанными ногами. И чтобы все кругом видели это и восхищались: Ай да Заяц! Ай да молодец!
Нас учили специфической Чегетской горнолыжной технике и другие местные ребята, но, в основном, личным примером, то есть, езжай за мной, и делай как я!
На этом обучение Зайца, видимо и закончилось. Так как вряд ли он много катался на лыжах у себя в Мурманске или где-то еще. Но он считал себя асом, получал от катания огромное удовольствие и ни перед какими склонами не комплексовал!

В отличие от него, я непрерывно учился кататься! В основном – на Боровском кургане, недалеко от Жуковского, где я живу – вечерами изучая книжки известных французских специалистов по горным лыжам, чтобы, приехав на склон пораньше утром, попробовать усвоить прочитанное на горе.
Кроме Терскола, я ежегодно ездил в Хибины, где, в один из приездов даже попал в школу инструкторов по горным лыжам, в которой нам демонстрировали технику выполнения поворотов Австрийские инструкторы. Меня тогда очень удивило, что у них такие короткие лыжи – всего сто семьдесят сантиметров (у меня тогда были лыжи 210 см!).
Хибинские горы, окружающие кольцом заполярный город Кировск, сейчас – идеальное место для обучения катанию на горных лыжах. Ровные, широкие снежные склоны, масса подъемников, хорошая гостиница. Но это сейчас. А раньше…!
Я бывал там много раз, но наиболее запомнился мне первый приезд в Кировск, в 1972 году Мы приехали в начале мая (это бархатный сезон в Хибинах) вчетвером: чета Михайловых, их приятельница, Морозова и я. Поселились мы не в самом городе, а в отдаленном его районе, на, так называемом, «Двадцать пятом километре» в женском общежитии «Березка».
У нас была комната, в которую вмещались 4 кровати и еще оставался маленький проход, сантиметров в 40 между одной кроватью (моей) и тремя остальными, где спали супруги Михайловы, целомудренно отделяя меня от Морозовой, занимавшей дальнюю от меня, четвертую кровать. Используя этот проход, мы умудрялись в нашей комнате не только питаться, но и выпивать с заходившими к нам гостями.
На «Двадцать пятом километре» находится гора «Кукисвумчорр». В то время на ее замечательных склонах был всего лишь один примитивный бугельный подъемник, длиной метров 500, который практически никогда не работал. Нам приходилось, в основном, лазить в гору пешком, что нас физически, конечно, нагружало, но никакого удовольствия не доставляло!
Около самого города Кировска, куда мы могли добраться на автобусе минут за 30, находится другая гора – «Айкуайвенчорр», на вершине которой находится плато «Расвумчорр», про которое известный бард Ю.Визбор написал известную песню.
Но нам тогда было не до песен! На этой горе тоже был только один бугельный двухместный подъемник и довольно длинный – не меньше километра. И он даже иногда работал! Но так как никаких билетов приезжим туристам на него не продавалось, и кто на нем должен подниматься: то ли спортсмены, то ли дети из местной спортшколы, то ли руководство и сотрудники комбината «Апатит» – никто толком не знал, там творилось что-то страшное. Некоторые отчаявшиеся люди перекидывали лыжи через высокий забор, отделявший место посадки от огромной неупорядоченной очереди, а потом сами лезли через этот забор. В проходе постоянно возникали скандалы и мелкие потасовки. Если ты даже умудрился заполучить под зад деревянную планку подъемника и тебя, вроде бы, благополучно потащило на лыжах вверх – расслабляться не стоило! За первым же перегибом горы (метров через 20 после точки посадки) тебя могли с него спихнуть, чтобы чуть подальше, другой человек из этой компании занял твое место. Некоторые умельцы, используя две связанные горнолыжные палки, как крючок, стоя вдоль трассы подъемника, вытягивали незанятые, вследствие давки и неразберихи при посадке, бугели из барабанов и, проявляя чудеса ловкости, цеплялись к ним. Таким образом, можно было, при удаче и определенном стечении обстоятельств, спуститься с горы 2-3 раза за день!
Был в то время и еще один, совсем экзотический способ подъема в гору. Для этого нужно было стоять с лыжами на дороге, которая ведет из города Апатиты на плато «Расвумчор». По этой дороге большие машины «Татры» с кунгами возят шахтеров на апатитовый рудник, расположенный на этом самом плато. И вот представьте себе: стоит толпа людей с лыжами и появляется «Татра» с шахтерами. Все кричат: Татра,Татра… и бросаются ей наперерез. К моему удивлению, машина, как правило, останавливалась, в нее набивалось под завязку лыжников и она медленно тащилась вверх. Зажатые на своих скамейках шахтеры проявляли при этом незаурядное терпение и выдержку, улыбались и даже вступали с нами в осторожную беседу, видимо, относясь к нам, как к полоумным.
И вот «Татра» поднимается на плато, останавливается, и толпа с лыжами вываливается из машины, позволяя шахтерам с комфортом доехать последние пятьсот метров до рудника.
Но это еще не все! Чтобы добраться до места спуска нужно пройти на лыжах по плоскому плато с глубоким снегом не менее километра коньковым шагом (как правило на плато в это время жуткая метель!) и только дойдя до гребня, с которого открывается вид на город и на злосчастный подъемник с его очередью, можно остановиться, перевести дыхание и начать долгожданный спуск. на лыжах. А потом опять на шоссе…

Мой фанатизм по отношению к горным лыжам в то время не знал предела. Я тогда, работая в ЛИИ, учился в заочной аспирантуре. Поэтому, мне, кроме очередного ежегодного отпуска, полагался еще дополнительный, 30-дневный, учебный. Эти два отпуска я, к неудовольствию своего начальства, разбивал на четыре и мог ездить в горы несколько раз в год.
Как-то, чтобы пораньше начать сезон, мы с приятелем в конце октября поехали на Южный Урал, в город Белорецк, где в это время – уже зима.
Поездку организовал я, познакомившись перед этим в Хибинах с двумя девушками-тренершами из Белорецка. Вообще-то с ними познакомился не я, а мой сосед по номеру – тренер из г.Саратова. И приглашали они, в основном, его, потому что с одной из девиц у него в Кировске был бурный роман, а так как приехали мы без их долгожданного друга, то и встреча была достаточно прохладной. Девушки поселили нас в какое-то общежитие, объяснили, откуда и когда ежедневно отправляется автобус с детьми на тренировку, и в нашей личной жизни больше не участвовали.
Белорецк, как и Кировск, – типичный рабочий город, а вовсе не горнолыжно – туристический центр. На нас, взрослых людей в спортивных куртках и с лыжами на плечах жители смотрели с удивлением, мол: «А чего они тут делают?» Должен заметить, что других приезжих горнолыжников, вроде нас, я там не видел.
Горнолыжная база располагалась в 30 минутах езды от города. Это были две, достаточно широкие километровые трассы, вырубленные на лесистых склонах одной из уральских гор и оборудованные бугельными подъемниками. Одна из трасс спускалась прямо к реке Белой. Были там еще две маленькие избушки, по одной на каждую сторону горы, где мы грелись и пили чай с местными тренерами и сторожами в перерывах между катанием.
Каждое утро мы в 8 утра бежали на школьный автобус, потому что иначе до горы не доберешься, и катались целый день, пока вечерний автобус не приезжал за детьми из второй смены. Так как в самом городе, а тем более в рабочем общежитии, где мы жили, делать было совершенно нечего, то меня такой режим вполне устраивал. Еще бы: в нашем распоряжении подъемники, никаких очередей, все бесплатно, масса снега, прекрасные (по тогдашним моим представлениям) трассы! Что еще нужно горнолыжному фанату, а этому определению я тогда полностью соответствовал.
Правда, мой приятель выдержал такой режим только три дня, затосковал и уехал домой. Я остался один, но совершенно по этому поводу не переживал, так как в это время в Белорецк приехала на сборы группа юных горнолыжников из волжского города Вольска с тренером Богомоловым – известным в прошлом горнолыжником, который даже участвовал в Олимпийских играх в Гренобле. Мы познакомились, и я, за одну неделю, регулярно тренируясь под его руководством и соревнуясь с детьми, вполне освоил основы спортивной техники прохождения различных горнолыжных трасс, чего бы мне, одному, наверное, не удалось никогда, сколько бы книг я не прочел!
Это сразу заметил и оценил мой старший и опытный товарищ по горным лыжам Миша Красильщиков, когда я по возвращению гордо демонстрировал приобретенные мной в Белорецке навыки на нашем Боровском кургане.

В результате такого многолетнего и упорного самообучения, я умел спускаться по трассам любой сложности, по любому снегу и достиг того состояния, когда от спуска получаешь только удовольствие, абсолютно не задумываясь при этом, что в данный момент должны делать твои руки, ноги, лыжи. Это можно сравнить с ездой на велосипеде, когда ты уже давно научился на нем кататься и не задумываешься, как бы с него не упасть.
Так, что, по сравнению с Зайцем, я затратил времени и сил на обучение, видимо, существенно больше, но каждый из нас был по своему доволен своей техникой катания.

В этот день, спустившись несколько раз по знакомым трассам Чегета, мы, усталые и потные уселись внизу, на выкате с горы, у шашлычной, чтобы перекусить и чего-нибудь выпить.
Правда, понятие «выпить» – относится только ко мне, так как на моих глазах Заяц попробовал спиртное только один раз – в 1974 году, когда у меня родился сын. Тогда он чуть не умер после бокала шампанского и я понял, что с выпивкой к нему приставать никогда не нужно. Это, видимо, каким-то образом поняли и местные ребята, потому что, во время наших многочисленных совместных застолий никто его выпивать не заставлял, а он себя вел так, как будто пьет наравне со всеми: если было надо – бегал за спиртным, всем наливал, говорил тосты и, казалось, даже пьянел при этом, как все!
Тут с горы спустился наш местный друг и «учитель» Сергей Абсуваев, снял лыжи, подсел к нам и предложил поработать с ним в команде спасателей на Чемпионате СССР по горным лыжам, который начинался на следующий день на Эльбрусе. Ведь не зря же он с нами возился на склонах Чегета все эти годы. Пора и помочь учителю.
Насчет «помочь» это, конечно, была шутка! Он бы прекрасно обошелся и без нас со своими местными ребятами. Но это был знак большого уважения к нам и особенно к Зайцу, который обожал всякие романтические названия (типа «спасатель!»), и в то же время – очень ценный подарок. Ведь мы, в этом случае, вне всякой очереди, будем пользоваться маятниковой канатной дорогой на Эльбрус, что было бы в период соревнований очень проблематично даже для нас, в связи с большим количеством поднимающихся без очереди спортсменов, судей, спортивного начальства со своими блатными друзьями и т.д.
Мы согласились и, конечно, сразу начали выпивать за спасателей, за горы, за друзей, за дружбу и т.д. К нам постепенно присоединялись знакомые ребята, спускающиеся с горы – потому, что мимо места, где мы сидели проехать невозможно! Что может быть лучше: мы сидим, чуть усталые от катания, стоит потрясающий солнечный день, чистый горный воздух, вокруг наши друзья, шашлыки, вино, пиво и, главное, нам чуть больше тридцати лет! Если это нельзя назвать счастьем, то этим можно его вполне заменить!
Я не помню, как дальше продолжался этот мой первый день в горах, но мы, конечно, к вечеру как-то добрались до своих «апартаментов» в спортивной школе, и на следующее утро были готовы выступать в нашем новом амплуа – членов команды спасателей!

3. Мы «спасатели» (!?)

Как выяснилось на следующий день – спасать кого-либо в наши функции не входило. Нашими основными занятиями было: помощь в установке флажков вдоль трассы, заглаживание ее, после прохождения очередной группы спортсменов, и уборка этих флажков после окончания соревнований.
При этом большую часть времени мы, как правило, проводили в уютном баре на верхней станции маятниковой канатной дороги, под названием «Мир», выпивая с местными авторитетами по поводу и без повода и выслушивая их бесконечные горные триллеры.
Правда, иногда, в основном по инициативе Зайца, нам поручалось свезти на акие вниз, на финиш скоростного спуска какую-нибудь ерунду, вроде теплых костюмов участников, которые они снимали на старте.
В этот год я достал себе в Москве новые, «крутые» по тем временам горнолыжные ботинки «Кабер Компитишен», но покататься на них дома не успел, а зря! Уже на второй день пребывания в горах они до жуткой боли намяли мне все кости на обеих ногах. А учитывая, что мы на горе торчали целыми днями и ботинок не снимали – они превратились для меня в настоящее орудие пыток. Поэтому, я при каждом удобном случае, пытался с кем-нибудь из моих балкарских друзей – спасателей обменяться инвентарем и все время катался на каких-то чужих, разных по размерам, лыжах и ботинках. К регулировке лыжных креплений местные относятся абсолютно безразлично, обычно закручивая регулировочные винты до предела, чтобы они, не дай бог, случайно не сработали при падении, и лыжи не уехали и не потерялись. Это в дальнейшем и сыграло со мной злую шутку.
В один из дней нашей спасательной «вахты» мы, как всегда, в ожидании окончания тренировки спортсменов на трассе скоростного спуска, сидели в баре и что-то отмечали – то ли кто-то погиб в горах, то ли наоборот нашелся, не помню. Пили шампанское, которое в Приэльбрусье пользуется большой популярностью.
Кстати, здесь, из-за низкого атмосферного давления открыть бутылку шампанского, чтобы все ее содержимое не выплеснулось фонтаном – непростая задача! Но местные виртуозы блестяще с ней справлялись: после вылета пробки бутылка моментально затыкалась большим пальцем, газ медленно стравливался, после чего напиток был готов к употреблению.
На мне были выменянные у кого-то в тот день ботинки «Кабер Альфа», которые были мне чуть велики, но, слава богу, нигде не жали! К ним в комплекте я получил и лыжи – зеленые слаломные эланы, не первой свежести, с обычными ленинградскими креплениями «Нева».
Когда нам сообщили, что тренировка закончилась, Заяц, Сергей Абсуваев и я, с сожалением встав из-за стола ( выпил я не много, но состояние «пофигизма» уже появилось), поехали на трассу скоростного спуска – работать!
Трасса скоростного спуска на Эльбрусе в тот год представляла собой широкую – метров 6-7 и, на первый взгляд, довольно ровную снежную дорогу, вроде бы не очень большой крутизны, длиной около двух километров, с несколькими плавными поворотами.
Мы стояли на старте в раздумье: снимать разметку или оставить до завтра? В этот момент, наш руководитель, Сергей, который тоже был малость возбужден шампанским, предложил: черт с ними, с флажками, давайте, прокатитесь по трассе скоростным – хоть попробуете, что это такое! (Для него-то, бывшего спортсмена, выступавшего неоднократно в соревнованиях на Чегете – это было просто развлечение!). Услышав «руководящее указание», Заяц тут же встал в стойку скоростного спуска и, смешно задрав задницу, с криком «ураааа!», скрылся за перегибом трассы. Я вставать в стойку не стал, а, просто оттолкнувшись палками, поехал вниз, по прямой, легкомысленно напевая про себя какую-то веселую песенку и с усмешкой наблюдая, как Заяц, уже далеко внизу, изображает из себя Жана Клода Килли.
Настроение у меня было замечательное (ноги в чужих ботинках немного болтались, но не болели!), я ехал совершенно расслабленно и, видимо, благодаря выпитому шампанскому, не понял, что скорость у меня возрасла довольно прилично и надо бы как-то собраться. И тут я был моментально наказан за такое наплевательское отношение к горам. Моя правая лыжа попала в какую-то колею и меня понесло влево. Когда же я инстинктивно перенес тяжесть тела на левую лыжу – под нее попал ледяной комок, меня подбросило вверх, перевернуло и я , улетев с трассы, кубарем покатился вниз по крутому заснеженному склону. Лыжи не отстегивались, видимо по причинам, описанным выше, и я, кувыркаясь, в ожидании неминуемых переломов, изо всех сил напрягал мышцы на ногах, пока, наконец, не почувствовал сильный рывок, сопровождаемый резкой болью в левой ноге – это одна из лыж воткнулась все же в глубокий снег, и движение прекратилось!
Я лежал в снегу и боялся пошевельнуться. Было такое ощущение, что переломаны обе ноги и мне очень хотелось отдалить момент познания истины. Правда, почему-то ничего особенно не болело, но я знал, что при переломах в первый момент, благодаря шоковому состоянию, боль не чувствуется.
Подъехал Сергей, наблюдавший сверху мои кульбиты, снял с меня лыжи, пощупал, подвигал мои ноги и авторитетно заявил, что переломов у меня нет. Я попробовал встать – правая нога вроде ничего, а в левой – острая боль в районе икроножной мышцы. Сергей забрал мою левую лыжу и уехал с ней вниз. На этом спасательная операция закончилась! А я, теперь уже аккуратно, на одной правой лыже, подвывая от боли в левой ноге, поехал по этой гребаной трассе скоростного спуска на нижележащую станцию маятниковой дороги «Кругозор».
Там меня осмотрели врачи, обслуживавшие соревнования, и в один голос заявили, что у меня ничего серьезного – небольшое растяжение икроножной мышцы. Сделали мне заморозку и я отправился на вагончике вниз, где меня уже поджидала наша бригада «спасателей». Но оказалось, что приключения на сегодняшний день еще не закончились!
Когда мы, спустя полчаса, уже совершенно расслабившись, сидели в Терскольской столовой, отмечая счастливый исход моего падения вышеупомянутым шмурдяком, вдруг появился начальник настоящей спасательной службы Приэльбрусья Батал Курданов и сообщил, что мы все, то-есть десять в меру пьяных мужиков, в том числе и я – на одной ноге, мобилизуемся на спасательные работы по эвакуации туристов, застрявших в креслах на горе Чегет, по причине отключения электричества.
Такие отключения в то время происходили достаточно регулярно, и это даже не носило характер какого-то ЧП. Была даже выработана специальная методика снятия туристов с остановившихся в самых разных местах Чегета кресел. Но операция требовала достаточного количества подготовленных людей. Потому что нужно было, поднимаясь вверх пешком до самой вершины горы, закидывать веревки беспомощно сидящим на креслах, иногда на высоте 8-10 метров, людям, которые должны были ими обвязаться, и плавно стравливать их вниз. Хорошо, если в креслах сидели люди с лыжами. Если же это были экскурсанты из Кисловодска или других курортных мест, то им, после «приземления», предстояло еще спускаться пешком, по крутым, покрытым глубоким снегом склонам.
Нас посадили в автобус и привезли сначала на какой-то склад, где нам выдали специальное снаряжение: альпинисткую обувь, в виде специальных сапог и по мотку веревки. Зайца распирало от гордости: теперь он НАСТОЯЩИЙ спасатель! Я же, с трудом натянув эти альпинистские сапоги, на начинающую сильно болеть (несмотря на алкогольную анестезию) ногу, изо всех сил боролся с чувством самосохранения и, видимо, не без помощи выпитого недавно алкоголя, его победил, но, как выяснилось потом, совершенно напрасно!
Нас привезли к остановишемуся подъемнику, и мы полезли в гору – спасать! Я и по горизонтальной-то поверхности шел с трудом, а уж в гору – еле лез. Но ложная мужская гордость, подогретая вином и горной романтикой, придавала мне какие-то дополнительные силы.
К этому времени с верхних кресел уже многих сняли, и нам, к счастью, не нужно было подниматься очень высоко. Добравшись до первого висящего кресла, в котором сидели две женщины средних лет в пальто и в туфлях, мы с Зайцем, следуя инструкции, начали метать им мотки веревки. Я то просто не мог добросить (видимо меня совсем обессилил портвейн «Кавказ»), а Заяц никак не мог попасть куда надо. Так мы мучались вместе с этими женщинами минут двадцать, пока сверху не спустились местные, опытные ребята и моментально проделали всю эту операцию, отправив напуганных, но счастливых туристок вниз, по сугробам к их вожделенному автобусу.
Мы же, с трудом (это я) спустившись вниз, присоединились к большой компании спасателей и, с чувством выполненного долга, приняли участие в грандиозной пьянке по случаю успешно выполненной работы, в процессе которой я абсолютно забыл про свою травмированную ногу и очнулся только утром в нашей «отдельной» комнате горнолыжной школы.

4. Воспоминания с больной ногой.

Моя левая нога ниже колена распухла и очень болела, даже когда я на нее не вставал. Я еще раз ощупал кости голени, убеждая себя в том, что они целы. Может и правда растяжение? – подумал я как-то отстраненно, еще не представляя себе, что я дальше буду делать в горах с такой ногой. О том, чтобы встать на лыжи не могло быть и речи – я и на пол-то не мог встать.
Заяц оставил мне ампулу с заморозкой (он ее где-то достал вчера), оделся и уехал в Терскол до вечера. Я лежал на койке один в нашей «отдельной» комнате, от боли даже не обращая внимание на соленый рыбный запах.

От нечего делать, я начал вспоминать все свои предыдущие приезды в Терскол. Каждый из них был не похож на другие, кроме единственной общей детали: я ни разу не приезжал сюда, имея в кармане нормальную путевку на какую-нибудь турбазу. Все мои приезды начинались с приключений по поиску жилья. Сам этот процесс входил, как-бы, в общий комплекс удовольствий от пребывания в горах. Конечно, может быть, я бы мог напрячься и достать в Москве эту дефицитную путевку, что и делали все мои знакомые. Но, во-первых, я никогда не ездил в горы один. А значит нужно было доставать не одну, а минимум две путевки, что было вдвойне сложно, особенно в лучший сезон – март, когда мы обычно любили отдыхать. А во-вторых, я был настолько уверен в себе, имея многочисленных друзей среди местных ребят, что мне казалось – никаких проблем быть не должно и нечего заранее суетиться!
Но, конечно, проблемы возникали! И мои друзья были не всесильны. Но тем не менее, каждый раз я, к своему удивлению, прекрасно устраивался. (Не то, что сейчас – подумал я со злостью!)
Началась эта моя халява в 1974 году. Тогда, в связи с предполагаемым рождением ребенка в марте, я приехал в Терскол раньше обычного – 25 января и уговорил поехать со мной моего первого наставника по горным лыжам Колю Гринева – директора горнолыжной базы на нашем Боровском кургане, пообещав ему, что я решу все вопросы с нашим жильем и с подъемом в горы.
В то время гостиницы Чегет еще не было, и лучшим местом для проживания считалась турбаза министерства обороны «Терскол». Встретившись сразу по приезду с местными ребятами, я понял, что устроить нас могут только на старую турбазу «Эльбрус», расположенную недалеко от этой гребанной спортшколы, где я сейчас лежу, то есть в 10 километрах от подъемника. Очевидно, что это было для меня неприемлемо. И не столько из-за неудобств, сколько из престижных соображений, связанных с моими самонадеянными обещаниями товарищу.
Начальником турбазы «Терскол» тогда был полковник Абрамов, мужик очень суровый и просто так к нему было подъехать практически невозможно! Но я слышал, что он хороший знакомый Валентина Петровича Васина – нашего известного в ЛИИ летчика-испытателя, Героя Советского Союза, и даже как-то катался с ним у нас на кургане. И я выступил вполне в духе героев Ильфа и Петрова.
«Здравствуйте Борис Федорович!» пропел я, как можно радушней улыбаясь, входя в кабинет к грозному полковнику и втаскивая за собой упирающегося скромнягу Гринева. Абрамов удивленно на нас посмотрел, не понимая, кто мы такие. «Большой Вам привет от Валентина Петровича!» продолжал петь я, надеясь на положительную реакцию начальника турбазы при упоминании имени его знакомого. Полковник, видимо, уже догадываясь, чего мы хотим, хмуро сказал: «Спасибо, конечно, за привет. А есть ли у вас какое-нибудь письменное послание от Васина?» Я был готов к такому вопросу и, изо всех сил напустив на себя независимый вид человека, который и не думает ничего просить, быстро залопотал: «Да нет! Валентин Петрович ничего и не писал! Мы его ни о чем и не просили! Просто, когда мы с ним катались на Боровском кургане – кстати, познакомьтесь: Гринев Николай Николаевич – директор нашей базы. Да Вы, наверное, его видели, когда были у нас!». Тут я взял потную Колину руку и буквально всунул ее в руку Абрамова. «Так вот» – продолжал я – «Когда Валентин Петрович узнал, что мы едем в Терскол, то попросил нас зайти к Вам, передать от него большой привет, и сказать, что он собирается приехать к Вам в марте». Я замолчал и сделал вид, что, честно выполнив просьбу Васина, мы собираемся уйти. Возникла пауза перед прощаньем и, видимо, чтобы ее как-то заполнить суровый полковник как-то безответственно нас спросил: «А вы-то, сами, где остановились?» Этого шанса я и ждал! «Да пока нигде!» – бодро сказал я, пожав плечами – «Валентин Петрович сказал, что если у Вас будет возможность нас устроить, то Вы устроите, если нет – то нет! Специально не просите!» Сработало! Абрамов, уже, наверное, жалея, о своем риторическом вопросе, но не в силах проигнорировать хоть и неявную, но все-таки просьбу своего уважаемого знакомого, буркнул: «Подождите минутку!» и начал набирать телефонный номер администратора.
Через полчаса мы уже вселились в уютный двухместный номер турбазы «Терскол», а еще через час, выйдя из бухгалтерии канатно-кресельной дороги, где работала сестра моего друга Махты, Ася, мы стали обладателями двух бесплатных пропусков на все подъемники горы Чегет. Там никаких приветов передавать не требовалось!
В течение всех двух недель нашего отдыха стояла прекрасная солнечная морозная погода. Снег был твердый и его было много. Мы так замечательно покатались и провели время, что пессимист Коля Гринев с тех пор на Чегет больше не ездит, потому что по его словам: «Так хорошо никогда больше не будет и впечатление от Приэльбрусья я портить не хочу!»

Я же, в отличие от Гринева, считал, что так хорошо быть должно всегда и может быть даже и лучше, поэтому продолжал ездить в Приэльбрусье регулярно!

1976 год запомнился тем, что до моего приезда в горах непрерывно шел снег, и сходили лавины. Такого рекордного года по несчастным случаям, связанным со сходом лавин не помнили даже местные ветераны. Погибла под лавиной целая группа туристов из гостиницы «Иткол» – больше 20 человек, отправившаяся вечером гулять по шоссе, вопреки запрещению спасательной службы покидать гостиницу. Погибли несколько местных жителей поселка «Терскол», которых лавина достала у их домов. Лавинами была завалена дорога от Терскола вверх – к поляне «Азау» и вниз – к поселку Эльбрус. А снег все шел и шел.
Район для туристов был объявлен закрытым, никаких путевок на турбазы не продавали (кроме турбазы Министерства обороны «Терскол», куда приезду на отдых военных могла помешать, наверное, только война!), подъемники не работали.
Мы это все знали, но решили все-таки ехать, так как путевок у нас все равно никогда не было и не будет, а устроиться в гостиницу в этой непонятной ситуации будет гораздо легче. Я полетел тогда первый, а мои друзья – Коля Галицкий и Заяц должны были прилететь через день.
Такси, которое я взял в Мин-водах вместе с тремя случайными попутчиками по крайне дешевой (из-за отсутствия спроса) цене, довезло нас до поселка Эльбрус и уехало. Дальше дороги не было – все было завалено снегом. Но выяснилось, что до поселка Терскол можно добраться на гусеничном вездеходе, который курсирует между этими населенными пунктами, одновременно как-то расчищая дорогу. Не без помощи моего местного друга Махты, к которому я сразу побежал домой (благо он живет рядом), я устроился на вездеход, который и подвез меня уже в темноте к новой гостинице «Чегет». Она располагалась в 100 метрах от подъемника и функционировала только второй сезон.
В гостинице было темно и пусто! Администраторша предложила мне на выбор любые номера. Это было как-то нереально и похоже на сон. Обычно в это время года – в марте – здесь яблоку негде упасть!
Я выбрал трехместный номер с расчетом на приезд моих друзей. При этом не было никакого оформления, с меня не потребовали никаких документов. Сказали – потом! А потом не потребовали и оплаты – как-то, видимо, забыли! Вот они – золотые времена развитого социализма, когда никому ничего не было надо!
На следующий день снег прекратился, засияло солнце, приехали мои друзья, а затем и толпы истомившихся в ожидании привычного ежегодного отдыха горнолыжников. И все пошло по стандартной программе: лыжи с утра до тех пор, пока хватает сил, ежедневные застолья, в основном с местными авторитетами, новые знакомства с колоритными личностями, которые можно встретить, наверное, только в горах. В общем, праздник начался!

5. В Терскол, к людям!

Но с ногой-то надо что-то решать – вернулся я в реальность. Лежать в этой вонючей каморке целыми днями одному, вдали от людей и цивилизации и ждать, когда нога придет в норму – это не годится! Лучше уж сразу завтра уехать домой. Но домой тоже не хотелось – все же ждешь этой поездки целый год и так быстро все закончить? Нет! Нужно как-то перебираться отсюда в центр – в Терскол. На какую-нибудь турбазу, к людям. Там можно и без лыж тусоваться со знакомыми внизу и достаточно весело проводить время.
Когда усталый, но довольный Заяц, накатавшись, наконец, появился в нашем «общежитии», я закатил ему сцену, что сидеть здесь один больше не буду и что он, используя свои обширные связи с местным населением, должен устроить нас жить в какое-нибудь приличное место.
Вечером к нам зашел Махты и объяснил, каким способом местные горцы быстро вылечиваются от травм конечностей. Оказывается, нужно на ночь обмотать распухшее место на ноге тряпкой, вымоченной в очень соленой воде, а сверху надеть полиэтиленовый пакет, чтобы, во-первых, она не высыхала, а во- вторых, чтобы не спать на мокрой простыне. Я последовал его совету и на следующее утро, к моему удивлению, нога болела значительно меньше, и я уже мог на нее осторожно наступать, а, значит, и появилась возможность хоть медленно, но перемещаться!
Я тут же заявил Зайцу, что еду в Терскол вместе с ним, чтобы, используя свой опыт, заняться устройством нормального размещения.
Путь до автобусной остановки (метров двести) занял у нас около получаса. Но зато я уже был среди людей, то есть получил возможность человеческого общения, что является самым ценным в жизни, по мнению известного писателя.
Весь день я провел, поднимаясь и спускаясь в креслах и кабинах подъемников, пытаясь не отстать от перемещавшихся на лыжах Зайца и нашей компании, или сидя с разными знакомыми и незнакомыми людьми в барах и шашлычных, на промежуточных станциях канатно-кресельной дороги, что, практически, не требовало пешей ходьбы.
По поводу улучшения жилищных условий моя деятельность в этот день ограничивалась тем, что я каждую очередную встречу с Зайцем начинал с вопроса: «Ну что, нашел кого-нибудь, кто нас устроит?»
Видимо, я в конце концов его так достал, что к вечеру он нашел все-таки какого-то своего местного авторитетного друга – с виду пожилого, водителя автобуса, очень похожего на артиста Николая Крючкова, который, якобы, был хорошо знаком с новым начальником турбазы Министерства Обороны «Терскол», Самодуровым.
Повторив ночью еще раз процедуру с соленой тряпкой на ноге, на следующее утро я чувствовал себя уже гораздо лучше! А главное у меня была перспектива – выбраться из этого гадюшника!
За нами заехал упомянутый выше Лешин друг. Мы его снабдили обещанной ему рыбой, часть которой он аккуратно завернул в отдельную газету – для подарка Самодурову.
Нужно было видеть, как он вручал эту рыбу Самодурову в его кабинете. В наше время так торжественно вручают, наверное, конверт со ста тысячами долларов крупному государственному чиновнику. При этом, Лешин друг, после молчаливого рукопожатия с начальником Турбазы, произнес всего одну фразу на очень плохом русском языке: «Мои друзья – нужно устроить!»
Самодуров то ли действительно был с ним знаком, то ли как новый человек в этой местности не хотел отказывать пожилому балкарцу, но рыбу с почтением взял и дал команду нас поселить.
Мы в тот же день перевезли вещи (в том числе и мешок с рыбой) в большой четырехместный номер, где кроме нас жили два морских офицера с дальнего востока. Заяц сразу нашел с ними общий язык, но как старший по званию (он в то время был уже проректором Мурманской мореходки, и его звание соответствовало подполковнику) дал понять, кто в комнате главный!
Вечером, мы торжественно отметили новоселье в большом кругу друзей и в дальнейшем наша комната ничем, кроме географического расположения и большей площади не отличалась от покинутого нами помещения в детской спортивной школе. К нам все время заходили местные ребята. Пахло рыбой. Застолья, рассказы, тосты… Наши соседи – офицеры сначала малость обалдели от такого ежедневного праздника, а потом привыкли, втянулись.

6. Сурик.

На следующее утро, размотав «волшебную» соленую тряпку, я обнаружил, что опухоль на ноге и боль совершенно прошли, и я могу достаточно уверенно на ней стоять и даже ходить. Правда левая стопа при этом как-то странно не хотела двигаться в вертикальной плоскости, поэтому при ходьбе приходилось хромать, опираясь на левую пятку. Но я решил, что это со временем пройдет, и настолько осмелел, что попробовал надеть горнолыжные ботинки. Каково же было мое удивление, когда я понял, что левая травмированная нога, одетая в высокий горнолыжный ботинок, застегнутый на все клипсы, ничем не отличается от правой – здоровой. При этом, в горнолыжных ботинках я ходил не хромая! Это было просто чудо! Я, уже настроенный проводить отдых в качестве праздношатающегося туриста, опять превращался в горнолыжника!
Как оказалось впоследствии, разгадка этого «чуда» была проста. У меня было вовсе не растяжение икроножной мышцы, а полный разрыв ахиллова сухожилия, которое осуществляет вертикальное перемещение стопы относительно пятки. Когда я надевал высокий жесткий горнолыжный ботинок, он был подобен гипсовой повязке до колена, которую я носил потом, после операции и которая должна была как раз исключать это перемещение. Таким образом, ботинок, как бы, отключал от процесса ходьбы ахиллово сухожилие. В процессе же спуска на горных лыжах ахиллово сухожилие практически не работает, поэтому никаких ограничений при катании я не испытывал.
К этому времени соревнования на Эльбрусе уже закончились и наша «спасательная служба» была расформирована. Но мы так привыкли кататься на Эльбрусе по широким гладким склонам, что на крутую, бугристую гору «Чегет» нас уже, как-то, не тянуло, хотя проблем с подъемом там было гораздо меньше.
На Эльбрусе же, подняться наверх можно было только на мятниковой канатной дороге, которая состоит из двух очередей: первая – от поляны «Азау» до станции «Кругозор», а вторая – от станции «Кругозор» до конечной станции «Мир». Маятниковая канатная дорога устроена таким образом, что два подвесных вагона, вместимостью около 25 человек каждый, движутся навстречу друг другу от начальной и конечной станций данной очереди. То есть, когда один из вагонов находится на нижней станции – второй – на верхней.
В разгар сезона, когда происходили описываемые события, на нижней станции «Азау» собиралась огромная очередь. При этом была возможность ее обойти по служебному проходу, в который пропускались местные ребята, блатные люди с какими-то бумажками, выписанными начальником этой дороги за какие-то заслуги перед ним и, иногда, халявщики, вроде нас.
Был еще один, экстремальный способ – залезть на платформу, от которой оправляется вагон, снизу, со стороны горы, но это можно было проделать только в компании с очень уважаемыми людьми! На моих глазах, в один из очень напряженных дней, таким способом пользовался вышеупомянутый начальник турбазы «Терскол», Самодуров.
Временами, у заветного служебного прохода скапливалась тоже приличная очередь из граждан, упомянутых выше категорий. При этом, кого и сколько народу пропустят в него в данный момент, не знал никто.
Дверь была закрыта на лом, и открывал ее, регулируя по каким-то своим понятиям количество и категорию входящих, маленький, тщедушный юноша с лицом дауна, по имени Сурик. Он был поставлен на этот ответственный пост начальником дороги, выполнял только его указания, не признавал никаких авторитетов, даже среди местных. Кроме того, этот Сурик был абсолютно неподкупен, потому что ему, видимо, кроме его важной должности ничего в этой жизни было уже не нужно.
Мы долго не могли придумать, как его скоррумпировать. Помог случай. Как-то сидя в одном из баров с местными ребятами мы увидели входящего Сурика, и они позвали его к нам за стол. От приглашений за стол Сурик никогда не отказывался, потому, что всегда помнил о своей важной должности и чувствовал себя, несмотря на молодость, со всеми на равных. Мы выпили, и я спросил его, почему он не бреется. У него рос на щеках редкий рыжий пушок, делающий его маленькую физиономию еще более смешной. Он ответил, что у него нет хороших лезвий. А какое лезвие ты считаешь хорошим – спросил я. Его маленькие глазки приняли мечтательное выражение – мне нужен «Жиллет» – сказал он с такой безнадежностью, что его стало жалко. Хорошо – сказал я. Куда тебе его принести?
На следующий день мы с Зайцем, уверенно обойдя блатную очередь у служебного прохода и дождавшись очередного открытия заветной двери, торжественно продемонстрировали показавшемуся в ней Сурику его сокровенную мечту – одно лезвие для безопасной бритвы «Жиллет» в бумажной обертке. Сурик рассматривал его, вертя в руках, с таким же восторгом, как людоедка Эллочка – чайное ситечко, подаренное ей Остапом Бендером.
Надо сказать, что эти лезвия даже в то время не были в Москве предметом дефицита, поэтому все это отдавало каким-то сюром! Последующие действия Сурика были адекватными такому дорогому для него подарку. Он остановил рванувшуюся было в приоткрытую дверь очередь, хотя в ней стояли, помню, достаточно известные люди, в том числе и нынешний председатель Российского Олимпийского Комитета, Тягачев с женой и большой свитой (тогда он был главный тренер Спорткомитета СССР по горным лыжам) и торжественно пропустил нас первыми. С этого дня и до конца нашего отпуска проблем с подъемом на Эльбрус у нас не было. При этом мы могли проводить с собой без очереди любое количество своих знакомых, что всегда вызывало определенное раздражение блатной очереди.

7. Горы и песни

Никаких затруднений при катании и при ходьбе в горнолыжных ботинках я не испытывал. Трудности начинались после катания, когда я надевал обычную обувь. Ходил я, сильно хромая на левую ногу, со скоростью черепахи, поэтому, совершать вместе со всей компанией пешие прогулки во второй половине дня от одного злачного места до другого, что очень популярно в тех местах, я не мог. Мне даже дали прозвище, «топ-нога», что достаточно точно отражало мою тогдашнюю походку.
Но меня никогда не бросали! – Ну, во-первых, конечно, мужская дружба, а, во-вторых, я играл (если это можно так назвать!) на гитаре и пел песни, от которых местная публика была в восторге. Уходя, меня оставляли на какой-нибудь лавочке у дороги, а затем кто-то из моих друзей появлялся на найденной где-то машине и забирал в очередной шалман, где все уже сидели и меня ждали.
Что касается моей концертно-песенной деятельности, то это отдельная история, которую необходимо рассказать, чтобы был понятен уровень моей музыкальной квалификации.

Когда-то очень давно, в августе 1963 года, мы с моим другом детства, Левой – нам было тогда по 17 лет, и с группой более взрослых ребят (от 20 до 25 лет) поехали отдыхать на турбазу «Рыбачье» – под Алуштой. Всего нас было человек десять. Чтобы выглядеть там прилично, мы взяли c собой катушечный магнитофон «Яуза-5» с модными (по тем временам) записями. Жили мы на берегу моря в одной из многочисленных стандартных десятиместных палаток с раскладушками. Наша палатка отличалась тем, что из нее день и ночь лилась магнитофонная музыка, которая, по идее, должна была привлекать к нам окружающих девушек.
В одно время с нами где-то в окрестностях нашей турбазы отдыхала большая веселая компания артистической молодежи – в основном из Ленинградского ТЮЗа, а также из московских театров и театральных училищ. Среди них был парень, который прекрасно аккомпанировал на гитаре и несколько человек, которые под его аккомпанемент пели совершенно новые для нас, блатные песни. Собирались они, обычно, вечером, рядом с нашей турбазой, на изгибе шоссе Алушта – Ялта, где, сидя на заградительном каменном парапете, и, естественно, выпивая, устраивали потрясающие песенные концерты, которые продолжались до глубокой ночи и привлекали огромное количество слушателей.
Конечно, наш магнитофон не мог с ними конкурировать! Но нам (кому, не помню!) пришла в голову оригинальная мысль: а не попросить ли этих ребят устроить концерт в нашей палатке и записать все их песни на пленку? Переговоры прошли успешно, и уже на следующий вечер к нам в палатку набилось огромное количество народу из турбазы – послушать артистов!
Надо сказать, что ребята очень старались – видно в то время их не так уж часто записывали на магнитофон, и у нас появились на удивление качественные записи всех их песен на двух 250 метровых катушках. Теперь из нашей палатки лилась не только джазовая музыка, но и знакомый всей турбазе песенный репертуар наших театральных друзей, что значительно повысило популярность нашей компании.
Ну, а поскольку мы слушали эти записанные катушки по нескольку раз в день, а, потом, приехав домой, переписали их и крутили везде, где только можно, то эти песни засели в моей голове настолько прочно, что меня можно было ночью разбудить и я бы мог пропеть их все, с начала до конца, в той последовательности, в какой они были записаны.
Для публичного же их исполнения требовалось играть на гитаре, чего я абсолютно не умел делать. Этот мой музыкальный пробел восполнил один из моих друзей, Андрей Квятковский. Он объяснил и продемонстрировал мне, что для аккомпанирования практически всем моим блатным песням вполне достаточно только трех аккордов на трех нижних струнах семиструнной гитары.
Выучив в течение некоторого времени эти аккорды и имея огромный песенный репертуар, я с успехом выступал в любой, в меру пьяной компании. В процессе этой концертной деятельности я, уже самостоятельно, несколько усовершенствовал свою игру на гитаре – то есть разучил еще пару аккордов, и непрерывно расширял свой репертуар, включая в него последние песни Высоцкого, Визбора и других, популярных в то время бардов.
В горах традиционно очень любят песни под гитару. Пишут их, как правило, влюбленные в горы и лирически настроенные авторы. Тематика этих песен довольно однообразна и, как правило, не веселая. Это, видимо, повелось еще с тех пор, когда в горы приезжали, в основном, альпинисты. Естественно, их нелегкий труд на восхождениях, часто связанный со смертельным риском, и суровые бытовые условия предопределяли соответствующий настрой горных песен. Ярким представителем таких авторов был Юрий Визбор. На их фоне резко выделялись только горные песни Высоцкого, которые, как и все его песенное творчество были абсолютно другими!
За годы моих поездок в горы, я выучил много «стандартных» горных песен, которые знали все старожилы и их, обычно, пели хором за дружеским столом. Но, как ни странно, наибольшей популярностью среди самой разной публики пользовались мои блатные песни образца 1963 года, которые, как оказалось, кроме меня, мало кто знал!
В связи с вышесказанным, где бы мы ни собирались, обязательно кого-то посылали за гитарой и я весь вечер, выпивая наравне со всеми, вынужден был изображать из себя исполнителя бардовских песен.
Мой авторитет среди местной молодежи, в этом качестве, вырос до неимоверной высоты. Доходило до того, что меня будили ночью и везли куда-то, к уже «разогретому» праздничному столу, где я по заказу публики должен был исполнять их любимые песни. Надо отдать должное Зайцу. Он меня всегда в этих случаях сопровождал, выступая, пользуясь своим авторитетом, в роли моего продюссора-охранника. Это было совсем не лишним, так как в процессе таких концертов часто возникали довольно опасные очаги напряжения между разгоряченными кавказскими парнями из-за различных трактовок текстов песен и связанных с ними их личных ассоциаций. Был случай, когда, во время одного из ночных «концертов» в поселке «Эльбрус», один, недавно «откинувшийся» местный рецидивист полез на меня с ножом из-за того, что в одной из песен Высоцкого он, по пьяни, усмотрел неуважительное отношение к какому-то своему родственнику!

С моей певческой популярностью связан очень смешной случай, произошедший в 1977 году. Но тут необходимо рассказать все по порядку.
Приехав в Терскол как всегда, без путевки, я встретил в гостинице Чегет Славу Старцева. Мастер спорта по горным лыжам, известный спортсмен, он в то время успешно работал у нас на Боровском кургане старшим тренером детской спортивной школы. Мы были с ним хорошо знакомы. Проводили вместе много времени как на лыжах, так и после лыж.
Оказывается, он приехал сюда на месяц в качестве преподавателя школы инструкторов по горным лыжам, которую организовал известный популяризатор этого вида отдыха, Людвиг Ремизов.
Узнав, что у меня проблемы с размещением, он взялся устроить меня в их школу инструкторов, но с тем условием, что я буду обучаться в ней в течение месяца и войду в его группу.
Это было для меня несколько неожиданно! Я привык в горах к свободному образу жизни, а тут – режим, подъем, каждый день занятия не только на горе, но и в аудитории, экзамены, отметки…! Но деваться было некуда и я малодушно согласился! Может быть, тут сыграло роль то, что я приехал опять раньше всех и со мной рядом не было моих друзей, которые меня отговорили бы от этой авантюры. Так или иначе, Слава, пользуясь своим авторитетом, уговорил Ремизова включить меня в число учащихся, и я, получив койкоместо на раскладушке в комнате с тремя веселыми осетинами, бесплатное трехразовое питание в ресторане гостиницы «Чегет» и бесплатный пропуск на подъемник, включился в месячный цикл обучения искусству демонстрации горнолыжной техники по методике Людвига Павловича Ремезова.
Я как будто попал в пионерский лагерь с учебным уклоном.
Режим дня: подъем, зарядка, завтрак, занятия на горе, обед, занятия в аудитории с лекциями по медицине, по лавинам, по географии и еще, бог знает, по чему! После каждой темы – экзамен с отметкой, бесконечные экзамены по демонстрации техники различных поворотов на горе…
В этой школе было человек сорок учащихся из разных горных регионов СССР, в основном, молодые инструкторы из горнолыжных турбаз, и человек 8 «преподавателей» из Москвы, которых отбирал, видимо, сам Ремизов по критерию личной дружбы. Поэтому многие преподаватели катались на лыжах хуже учащихся. Здесь мне повезло. И наш преподаватель, Старцев хорошо катался – у него было чему поучиться, и в группе подобрались ребята приблизительно моего уровня квалификации.
Человек ко всему привыкает! Я постепенно освоился, и в нашу комнату, как и прежде, повалили мои местные и приезжие друзья и наши с ними вечера ничем не отличались от предыдущих лет. Может быть, только выпивать мне приходилось поменьше, из-за ранних утренних подъемов и последующей довольно тяжелой и длительной «работы» на горе.
В тот год, одновременно с нашим обучением, в Приэльбрусье проходили съемки художественного фильма про горнолыжников, «Миг удачи». Как выяснилось позже – фильм получился неважный. Но сами съемки были для нас, как и для всех местных и отдыхающих в гостинице «Чегет» большим событием! Нас все время приглашали принять участие в каких-то массовках, а кое-кого даже продублировать катание на лыжах абсолютно далеких от нашего вида спорта актеров. В составе съемочной группы был и Юрий Визбор, который играл роль опытного и мудрого тренера будущего победителя соревнований (артист Щербаков).
Кроме катания на лыжах, в свободное от съемок время, Визбор выступал несколько раз с концертами своих песен на турбазах. В один из вечеров хорошо знакомый с Визбором Ремезов пригласил его к нам в гости. Прием известного барда происходил в одном из больших номеров гостиницы Чегет, куда были приглашены, кроме преподавательского состава, только те из учащихся, кто мог исполнять песни под гитару. Был приглашен и я. Видимо, по протекции Старцева, который не раз присутствовал на пьянках нашей горнолыжной компании в Жуковском, где слышал, как я исполнял свои песни.
Визбор появился с какой-то странной девицей, почему-то отказался наотрез от специально приготовленного к его приходу грога и заявил, что никакого его концерта не будет, а будет просто дружеский вечер, где все по очереди будут петь, кто что умеет (лучше свое!), в том числе и он, когда до него дойдет очередь.
Тут началось такое грустное и нудное исполнение самодеятельных песен, что мне стало тошно! Когда очередь дошла до меня, я петь отказался и сказал Визбору, что сам я песен не сочиняю, а исполняю исключительно его произведения, поэтому для всех будет гораздо интереснее, чтобы их пел сам автор, который на наше счастье здесь присутствует. То ли Визбор устал от прослушивания нашей самодеятельности, то ли его убедили мои слова, но он после этого взял гитару и пел нам часа полтора.
Наутро, случайно встретившись с Визбором на горе, мы поздоровались, о чем-то поговорили и даже некоторое время вместе катались. Кстати, катался он довольно уверенно и ему, для исполнения роли тренера, наверное, даже и дублер не требовался.
Теперь я перехожу к тому случаю, о котором хотел рассказать!
Последнюю неделю учебы в школе инструкторов мы жили на турбазе «Эльбрус», куда нас перевели то ли из-за огромного наплыва отдыхающих в гостиницу «Чегет», то ли по каким-то другим причинам. Но нам выделили автобус, и на учебный процесс это никак не повлияло.
И вот сидим мы как-то вечером на упомянутой турбазе за дружеским столом, и тут перед нами появляются две какие-то ненормальные девицы неопределенного возраста, что-то от 20 до 40, с вопросом: «где нам найти Кантора?»
Оказывается, они, проживая в гостинице «Чегет», вдруг решили провести у себя в баре вечер встречи с Юрием Визбором. Развесили объявления, собрали с народа деньги, заказали столы, только забыли предупредить об этом самого Визбора! Видимо они хотели устроить ему сюрприз! А когда они все-таки решили его пригласить – он куда-то пропал!
Назревал скандал. И тут кто-то им посоветовал, чтобы они вместо Визбора пригласили Кантора – он, мол, еще лучше вам споет! Не долго думая, они понеслись к нам в поселок Эльбрус, чтобы найти меня и уговорить произвести указанную замену.
Сначала я наотрез отказался, но ребята стали меня так уговаривать, имея в виду, что мы при этом проведем там, на халяву, прекрасный вечер с бесплатной выпивкой и закуской, что я все-таки сломался, и мы поехали.
Зал был полон, все столы, кроме нашего, были заняты, но, так как мы немного опоздали, то принятый к нашему приходу алкоголь, видимо, сделал публику более покладистой, и когда объявили, что вместо Визбора выступать будет Кантор, то никто, особенно, и не возражал. Раздались даже несколько хлопков.
В соответствии с договоренностью, я сначала спел несколько известных песен Визбора. К моему удивлению всем понравилось. Многие подпевали. Вдохновившись этим обстоятельством и немного выпив, для куража, я исполнил весь мой репертуар 1963 года, временами даже используя необходимую ненормативную лексику. Публика была в восторге. Мне долго хлопали. Потом начались танцы. В общем, вечер удался!
Этот случай вошел в историю наших поездок в Приэльбрусье под названием: «Как Кантор заменил Визбора», и мои многочисленные друзья по Чегету до сих пор его вспоминают.

8. Но все кончается, кончается, кончается!…

В принципе, если бы не травмированная нога, то этот мой приезд в горы ничем от предыдущих приездов и не отличался. Был получен полный стандартный комплекс удовольствий. Я накатался на лыжах так, что они мне даже несколько надоели (но я знал, что это ненадолго!), провел прекрасное время с местными и приезжими друзьями. Мы, как всегда, отметили здесь мой день рождения. Он у меня, в последние годы, почти всегда совпадает с поездками в горы, а для местной публики превратился уже в традиционный праздник, что-то вроде 1 мая.

Наиболее широко мы его праздновали в прошлом году. После катания на склонах Эльбруса, в специально выделенном для этой цели доме, в поселке Эльбрус, собрался почти весь состав упомянутой выше школы инструкторов, мои многочисленные приятели-горнолыжники из Жуковского, оказавшиеся здесь в это время, и, конечно же, все мои местные друзья.
При этом, один из старейших инструкторов Терскола – Юра Ширяев (этакий комсомольский активист – а-ля Масляков), взяв на себя роль тамады, предложил всем гостям по кругу выступить и рассказать про меня какую-нибудь историю, после чего я, естественно, с каждым должен был выпить. Это было для меня нелегкое испытание, но горы любят сильных!

Уезжали мы с Зайцем в разное время и в разные места, начиненные, как всегда, различными поручениями от наших балкарских друзей. Причем, если у Зайца эти поручения были связаны с устройством чьих-то детей в Мурманскую мореходку, то у меня, в основном, с доставанием автозапчастей (тогда это был жуткий дефицит!) и передачей приветов и приглашений в гости девушкам от Хасана и других джигитов.
Конечно, уезжать и расставаться грустно! Но мы в то время были абсолютно уверены, что все обязательно повторится на следующий год, и через год, и будет повторяться всегда!

25.03.2006

 

Мой бизнес-тур в Израиль

1. Мойша

Все началось со знакомства с Мойшей в 1989 году.
Мойшей – я потом стал его называть, когда узнал, что по маме он еврей. На самом же деле, его звали Миша, а официально – Михаил Алексеевич Чистяков – смешной, толстоватый парень, с торчащими ушами и добродушной улыбкой.
Познакомились мы на платных (и довольно дорогих!) курсах английского языка, организованных директором нашей городской «английской» школы, Львом Николаевичем Рясным.
Учили нас языку три раза в неделю по четыре часа, в соответствии с модным тогда методом Розанова, которым Лев Николаевич овладел на каком-то специальном семинаре для учителей английского языка.
В соответствии с этим методом, у каждого члена нашей группы, состоящей из восьми человек, был свой английский псевдоним, своя английская жизненная «легенда», вымышленная специальность и т.д.
Мы разучивали и пели английские песни, играли в специальные игры; под музыку, с закрытыми глазами, запоминали английские слова – в общем,
все это напоминало детский сад.
Но, тем не менее, через три месяца этих «детсадовских» занятий я уже мог спокойно объясняться на английском и даже кое-что понимать. Это было тем более удивительно, что до этих курсов я всю жизнь учил английский язык – сначала в школе, потом в институте, в аспирантуре, сдавал кандидатский минимум, но обратиться к кому-нибудь по-английски – мне даже в голову не могло прийти!
На курсах мы с Мойшей входили в диаметрально противоположные категории учеников. Если я был в группе отличников, то Мойша был абсолютным аутсайдером. Ему с таким трудом давался английский язык, он так мучился, что я не мог понять, зачем ему, вообще, это нужно?
Непонятно было, как он и попал-то к нам. Мне, например, чтобы войти в группу потребовалась мощная протекция моего друга Саши Наумова, который порекомендовал меня своему хорошему знакомому Рясному.
Я в то время еще работал в Летно-Исследовательском институте (ЛИИ), а Мойша был уже «крутым» бизнесменом. Он, вдвоем с товарищем, был владельцем кафе в Раменском, занимался оптовой торговлей продуктами, «обналичивал» деньги, что тогда было еще не очень распространено. В общем, был тем, кого впоследствии стали называть «новыми русскими». Естественно, он опрометчиво считал, что за деньги, которых у него было немало, можно купить все, в том числе и знание английского языка.
Тем не менее, он был очень добрый и простой парень, и мы с ним быстро подружились. Узнав, что я теннисист, он тут же захотел тоже играть в теннис, и я устроил его с приятелем к хорошему тренеру – моему ученику, Паше Зубареву, видимо, существенно поправив последнему его финансовые дела.
Потом, я находил ему клиентов для обналичивания денег, познакомился с его друзьями и компаньонами. Мы часто вместе ходили в баню и в разные злачные места. У него была хорошая, дружная семья – жена Валя, две дочки и отдельно от них живущая мама – женщина, перед которой важный Мойша моментально делался маленьким, послушным мальчиком.
Прошло два года. За это время я уволился из разваливающегося ЛИИ, завершив, таким образом, свою научную карьеру, и окунулся полностью в этот «чарующий» (как тогда говорили в рекламе) мир бизнеса. Не могу сказать, что для меня, в то время, этот мир был таким уж чарующим, но мне повезло. Я сразу попал в подходящую мне предпринимательскую струю, требующую повышенного расхода энергии, и ностальгии по науке не ощущал.
Однажды, у меня появляется Мойша и заявляет, что он уезжает жить в Израиль. Причем, едет со всей семьей, в том числе и с мамой, и с ним еще едет его друг, Вадим Гутнер, тоже с семьей.
Оказывается, – радостно рассказывал он мне – сейчас уже не обязательно оформляться на ПМЖ в Израиль, а можно просто поехать туда в качестве туристов, остаться и получить гражданство!
В связи с этим, они сейчас все здесь продают, берут с собой необходимую бытовую технику – чтобы там не тратить на нее деньги и открывают в Израиле бизнес. Правда, на мой вопрос – какой бизнес? – он ничего вразумительного не ответил.
После этого, уговорив меня купить его почти новые «Жигули» шестой модели за две тысячи долларов (в то время, в связи с отсутствием рынка иномарок, она считалась очень хорошей машиной), Мойша убежал покупать «Ауди-100 – Универсал» (такой же, как у Гутнера!), на котором он, погрузив свой скарб, поедет в «туристическую поездку» в Израиль, а там продаст за большие деньги!
Действительно, на следующий день он эту машину купил и, при оформлении ее в Люберецком МРЭО, так напоил гаишников, что они, бросившись сами прикручивать ему новые номера, прикрутили ему передний номер, отличающийся на единицу от заднего. Как оказалось впоследствии, сзади они случайно прикрутили два слипшихся при хранении номера, поэтому и последняя цифра в нем отличалась на единицу от переднего.
Самое удивительное, что на это различие переднего и заднего номеров не обращала внимания не только наша ГАИ, но и полиция всей Европы, вплоть до Израиля, где он с ними ездил в течение полутора лет, пока с ними же и не вернулся.
Потом план был воплощен в жизнь. Все было продано. В автомобили были погружены стиральные машины, холодильники, телевизоры и прочие нужные вещи – чтобы не тратить «там» лишние деньги!..
Но ребята плохо ознакомились с хитрым Израильским законодательством. Оказалось, что за вещи, даже личные (!), ввозимые на территорию Израиля, взимается таможенная пошлина, равная 100% их стоимости. В том числе и за автомашину, если захочешь ее продать. И как-то обойти это (как у нас) невозможно!
Это была если не катастрофа, то очень болезненный удар по материальному состоянию Мойши и его друга. Но, так или иначе, в Израиле они все-таки остались, и связь с Мойшей у меня на какое-то время оборвалась.

2. А не создать ли нам СП?

Через полгода Мойша позвонил.
Это был 1991 год – заря нашего, Российского свободного предпринимательства. Я, к тому времени, сменил уже три фирмы, но денег много не заработал, так как, в связи с отсутствием стартового капитала, действовали мы в соответствии с популярным тогда анекдотом, как один русский «бизнесмен» предлагает другому купить его товар, второй соглашается, после чего, один из них бежит искать товар, а второй – деньги.
Зато, я преуспел в организации различных коммерческих структур, в том числе и модного тогда совместного предприятия (СП) с участием иностранного партнера, которое, в отличие от российских компаний имело право на существенные льготы по налогообложению.
Это СП мы, с моими друзьями – тоже бывшими сотрудниками ЛИИ, организовали, работая в «Научно-Производственном Центре» «Эконовация».
Туда мы попали по приглашению одного из многочисленных потенциальных женихов моей красавицы-сестры, перебывавших у нас дома, после ее развода с мужем, на традиционных родительских семейных торжествах.
Жених этот – Игорь Прудкин, оказался приятелем моего друга – бизнесмена, специалиста в области внешней торговли, и был одним из руководителей, упомянутого выше предприятия.
«Эконовация» находилась под крылом «Всесоюзного Центра детского и юношеского кино», организованного известным артистом Роланом Быковым, который сумел так профессионально разжалобить руководство соответствующих государственных органов, что возглавляемый им «Центр» и входящие в него структуры, типа нашей, начисто освободили от уплаты всех налогов. Видимо, предполагалось, что абсолютно вся получаемая прибыль должна идти исключительно на возрождение нашего детского кино!
Не знаю, как обстояли дела у других коммерческих структур, входящих в этот Быковский «Центр», но прибыль «Эконовации» была немалой!
Энергичные и пробивные бывшие комсомольские работники, возглавлявшие «Эконовацию», сумели, каким-то образом, заполучить подряд на строительство «Новотеля» в аэропорту «Шереметьево» и деньги к ним полились рекой. Их, как говорится, уже не считали!
Поэтому, когда я предложил им организовать СП, что, конечно, требовало значительных материальных затрат, но сулило, по моим расчетам, немалые выгоды, никаких возражений не было.
В это СП, кроме «Эконовации», вошла найденная через того же моего друга-бизнесмена некая Итальянская фирма, которая собиралась покупать у нас древесную щепу, при условии доставки ее в Итальянский порт Равенна.
Невозможно описать, сколько нашей энергии, времени, и денег «Эконовации» было затрачено на реализацию этого проекта!
В леспромхозах Тверской области были организованы бригады по заготовке щепы из отходов древесины на лесосеках. Были закуплены похожие на динозавров передвижные щеподробильные машины.
Нарубленная в лесу щепа подвозилась специальным транспортом к железной дороге, в результате чего, через некоторое время, около ж/д станции «Пено» выросла огромная гора этих измельченных древесных отходов, издали напоминающая верхнюю часть угольной шахты.
Такая же гора щепы росла в порту г. Николаева, где для этого была арендована специальная площадка и часть прибрежной полосы, на которой предполагалось строительство специального причала для судов типа «река-море», водоизмещением до 5000 тонн.
Были решены все технические вопросы, связанные с погрузкой щепы на корабль, скоррумпировано руководство Николаевского порта, которое не занималось ничем, кроме нашего проекта…
Но, беда всегда приходит оттуда, откуда ее никогда не ждешь!
Когда мы уже были готовы подписывать контракт на поставку первой партии щепы, в далекой Канаде случился страшный ураган, поваливший огромное количество леса.
Канадское правительство, заботясь об экологии своих лесов, приняло решение перерабатывать этот бурелом в щепу и огромными сухогрузами – водоизмещением по 20000 тонн, бесплатно (!) отправлять ее в Европу, в том числе и в «нашу» Италию.
Естественно, после этого нам с идеей продажи щепы пришлось расстаться, но отлаженные связи с руководителями леспромхозов остались, и созданное СП продолжало функционировать, занимаясь, по инерции, торговлей лесом, что потом стало моим основным направлением в бизнесе, где бы я не работал.

Звонок Мойши застал меня работающим в малом предприятии «Космос», которое мы организовали, дружно покинув исчерпавшую себя к этому времени «Эконовацию».
Голос его по телефону был необычно тихий, и какой-то безрадостный. Он рассказал, что у них с Гутнером в Израиле теперь своя компания, под названием «Гутнер протекшн», с офисом в Иерусалиме, но чем они там занимаются – толком объяснить не смог. Потом Мойша продиктовал мне свой телефон и адрес какой-то фирмы в Москве, куда я должен был поехать, чтобы оттуда позвонить им в Иерусалим и пообщаться с ними по факсу.
Конечно, факсы тогда в Москве были еще далеко не у всех, и это было естественно, чтобы я воспользовался услугами их друзей. Но мне сразу стало понятно, что с деньгами у Мойши в Израиле – напряженно, и долго говорить со своего телефона он не может.
Приехав по указанному адресу, я, конечно, никакие факсы посылать не стал – это напоминало бы разговор двух глухонемых, а просто позвонил оттуда в Иерусалим по телефону и поговорил с другом Мойши, Вадимом Гутнером, с которым я в то время еще не был знаком и никогда его не видел.
Со слов Мойши, я знал, что в Москве он был крупным бизнесменом, а незадолго перед их отъездом, я случайно прочитал в какой-то центральной газете о том, что «известный бизнесмен, Вадим Гутнер», в связи с чем-то, арестован, а потом отпущен.
Вадим приятным низким голосом поинтересовался, чем я в Москве занимаюсь и, узнав, что я имею отношение к торговле лесом, предложил мне приехать к ним, в Израиль, для обсуждения совместного бизнеса в этом направлении. Приглашение они мне готовы выслать.
Когда я рассказал моим друзьям-компаньонам о предложении, полученном из Израиля, они чуть не запрыгали от радости – у нас теперь есть свои, собственные (без посредников) иностранные партнеры!
Все единодушно решили, что мне, конечно же, нужно ехать. Ехать и, используя мой опыт, организовать с ними новое совместное предприятие, которое позволит нам получить налоговые льготы.
Тут же было придумано название будущего СП – по первым буквам названий израильской фирмы – «Гутнер Протекшн» и двух наших компаний – «Космос» и «Москва». Получилось – «ГУКОМ».
На следующий же день я позвонил Мойше, сообщил о нашей идее и попросил прислать мне приглашение.

3. Маршрут «Москва-Хайфа»

В те времена, несмотря на то, что всех уже выпускали из страны в любых направлениях, попасть в напрямую в Израиль было невозможно.
Прямой авиационный рейс Москва – Тель-Авив отсутствовал, и схема попадания в Израиль из Москвы выглядела так: самолетом до Кипра, а оттуда, на пароме – в Израильский порт Хайфа.
Приглашение было получено, Израильская виза проставлена, билет до Кипрского аэропорта «Ларнака» куплен. Можно улетать!
За границу я отправлялся не в первый раз. К этому времени я уже побывал в Чехословакии и Югославии, куда ездил кататься на горных лыжах в составе туристических групп. Возглавлял группу наших Жуковских теннисистов при поездке во Францию. Везде нас встречали, обеспечивали…
Но сейчас, уезжая один, в загадочный тогда для меня Израиль, по какому-то сложному маршруту, я немного нервничал.
Перед отъездом, по просьбе моих израильских друзей, я, в течение нескольких дней ездил к каким-то их родственникам, знакомым, везде мне что-то передавали. Я вез с собой, по их просьбе, даже несколько свидетельств о рождении каких-то незнакомых мне людей, как потом оказалась – для получения Израильского гражданства.
Если бы они мне тогда объяснили, для чего это нужно, то я, может быть, тоже взял с собой свое свидетельство о рождении и, глядишь, стал бы гражданином Израиля! Тогда это было проще простого – лишь бы мать была еврейка. В отличие от нашей страны, национальность там определяется по матери.
Была еще проблема валюты, которую мне надо было иметь с собой. На мой вопрос – сколько мне с собой взять денег? – Мойша снисходительно посоветовал: «Ну, возьми с собой хотя бы тысячу долларов».
Обменных пунктов в Москве тогда еще не было. И достать валюту было не так уж просто. К счастью, то время я помогал моей приятельнице сдавать ее квартиру в Москве одному не бедному иностранцу, который оплачивал ее валютой. А так как оплата квартиры производилась через меня, то мне, естественно, кое-что перепадало.
В общем, все в порядке, все упаковано, я сижу в самолете, вылетающем из аэропорта «Шереметьево-2» в аэропорт «Ларнака», среди совершенно незнакомых мне людей.
Из разговоров пассажиров, я понял, что в Кипрском аэропорту кто-то должен нас всех встретить и организовать наше дальнейшее путешествие в Израиль.

В Ларнаку прилетели поздно вечером.
После получения багажа, на выходе из аэропорта нас действительно встречали две шустрые дамы, которые громко объявляли на русском языке, что на площади нас ждут автобусы, чтобы отвезти в Никозию – столицу Кипра, и расселить по отелям. Для этого все должны сдать им по 10 долларов США.
Естественно, все, в состоянии легкой паники, бросились сдавать им деньги и, быстрей, в автобус – чтобы случайно не остаться!
Как оказалось, автобусы ехали по разным адресам. Нашу часть пассажиров высадили у какого-то отеля, видимо, далеко не самого высокого класса.
Мы выгрузили вещи, и сопровождающая нас дама, сообщив, что паром отправляется только послезавтра, указала нам на входную дверь отеля и, пообещав приехать к нам завтра вечером, испарилась вместе с автобусом.
Перетащив вещи в холл отеля, усталые и взмокшие пассажиры стояли кучей и не знали, что делать дальше. Все, видимо, по старой, «совковой» привычке, ждали, что сейчас кто-то выйдет, что-то объявит, и все радостно бросятся это выполнять. Но время шло, а никто не появлялся.
Портье недоуменно смотрел на нас и молчал. Все начали волноваться, но никто не предпринимал никаких действий! И тут я понял, что никто из этих людей не знает никакого языка, кроме русского, а портье, как раз, по русски-то и не понимает! Не понимает, но ждет, что кто-то к нему подойдет и займется расселением этой странной толпы русских с огромным количеством багажа.
В этот момент во мне проснулся забытый дух руководителя туристической группы – я вспомнил прошлогоднюю поездку во Францию.
Подойдя к портье, я объяснил ему на моем самобытном англорусском языке (спасибо учителю Рясному, что он научил нас не комплексовать при разговоре на английском!), что мы прилетели из Москвы и нам нужно разместиться здесь на две ночи. К моему удивлению, он меня отлично понял и дал мне пачку анкет для заполнения.
Среди пассажиров почти явно послышался глубокий вздох облегчения! – наконец-то появился человек, который сейчас все устроит, все организует! И, главное, через него можно хоть как-то общаться с местным населением!
Все бросились ко мне как к родному, наперебой изъявляя свои желания по поводу расселения. Предоставленные нам номера все были двухместными и было непросто утрясти всех по парам. Наконец, это как-то удалось. Но, так как число пассажиров в нашей группе оказалось нечетным, и кто-то должен был жить один, то мне, как неформальному руководителю группы, по единодушному решению был предоставлен единственный одноместный номер.
Теперь, когда все расселились и в процессе этого расселения перезнакомились, необходимо описать состав нашей импровизированной туристической группы.
Всего было человек пятнадцать. Все ехали в Израиль впервые.
На фоне общей массы выделялись:
Старая бабушка из Баку, отправлявшаяся на постоянное место жительства в Израиль, которую сопровождали два крепких молодых азербайджанских парня – видимо ее внуки. Наверное, они получили задание от семьи – доставить бабушку до места. У них было немыслимое количество багажа. По-моему, не менее двадцати чемоданов, сумок, баулов, которые эти ребята, при необходимости, ловко перетаскивали по указанию их бабули.
Веселая женщина цыганского типа и неопределенного возраста из Днепропетровска, с девушкой лет шестнадцати. Девушка была сильно накрашена и имела довольно блядский вид. Как потом выяснилось, это была ее дочь. Мать везла ее в Израиль на «работу». На какую работу – можно было только догадываться!
Симпатичный, усатый парень, лет тридцати пяти, с пожилым, но довольно шустрым папой, ехал в гости к брату, уже несколько лет проживающему в Израиле.
Интересная дама средних лет – жена какого-то известного кинорежиссера – ехала навестить в Израиле свою дочь и внука.
Остальные «туристы» особого следа в моей памяти не оставили.
После расселения все вывалили в холл отеля, не зная, что же дальше делать? Ну, не ложиться же спать в первый вечер за границей!
Решили пойти прогуляться. Ко мне сразу же прилипла жена режиссера – видимо, она решила, что из всех остальных я наиболее близок к ее кругу.
Походив толпой недалеко от отеля, чтоб не заблудиться, мы ничего интересного не увидели и вскоре вернулись.
Вернувшись, мы обнаружили двух азербайджанцев в баре отеля, которые, освободившись на время от бабушки, расслаблялись, выпивая что-то.
Моя дама тут же заявила, что она тоже не против выпить.
Потом мы долго сидели с ней в моем одноместном номере, ведя светскую беседу, и я понимал, что она ждет от меня каких-то действий. Но у меня в то время не было опыта общения с женщинами, которые значительно старше меня. К тому же, выпил я мало, устал и к подвигам готов не был!
В результате мы, наконец, нежно попрощались, договорившись завтра вместе погулять по городу Никозии и как-то провести день.
Весь следующий день все члены нашей группы слонялись по городу, время от времени, встречаясь друг с другом и делясь впечатлениями.
Впечатлений особых не было, так как Никозия – небольшой городок, жители которого были очень похожи на наших абхазцев – как внешним видом, так, наверное, и внутренним содержанием. Складывалось впечатление, что основным занятием местных мужчин было бесконечное обсуждение каких-то проблем за стаканом вина или за чашкой кофе.
Единственной достопримечательностью была демаркационная линия, разделяющая турецкую и греческую части города. Эта линия была отмечена колючей проволокой и патрулировалась солдатами ООН в белых касках.
Наконец, наступил вечер, и в отеле появилась долгожданная, встречавшая нас в аэропорту, дама. Она объявила, что паром отходит завтра. За нами в 9-00 заедет автобус и отвезет нас в порт Лимассоль. До Израильского порта Хайфа нам плыть только одну ночь, поэтому, кто хочет провести эту ночь на палубе – с того по 5 долларов, а кто хочет спать в каюте – с тех по 20.
Все вдруг стали очень экономными и, как один, решили, что вполне можно переночевать и на палубе.
Последний вечер в отеле был отмечен совместным ужином с вином, что еще больше сблизило коллектив. Жена режиссера в этот вечер никакой активности, слава богу, не проявляла, и мы спокойно разошлись спать.
Утром за нами, действительно, пришел автобус, мы загрузились – при этом все дружно помогали таскать многочисленный азербайджанский багаж, демонстрируя еще не забытую тогда советскую солидарность.
В порту нас ждал большой многопалубный паром «Королева Елизавета» и огромная толпа желающих уехать на нем в Израиль.
Наша дама, обеспечив нас палубными билетами по 5 долларов, сразу исчезла, а мы, встав в хвост длиннющей очереди на посадку, начали потихоньку подниматься по трапам, непрерывно перетаскивая за собой свои и многочисленные, ставшие нам уже почти своими, азербайджанские баулы.
Наконец, цель была достигнута, мы все оказались на верхней палубе. Заняли какие-то скамейки, нашли даже длинный стол. Можно было перевести дух и осмотреться.
Вокруг нас расположились сидя и лежа многочисленные любители поспать на палубе. Все это напоминало массовку из фильма про войну, когда эвакуируют мирных жителей из района боевых действий.
Кто-то уже начал есть, кто-то сразу устраивался спать. Заиграла магнитофонная музыка. Заплакали дети. В общем, начала создаваться такая базарно-таборная обстановка, что мне, например, сразу захотелось провести ночь не на палубе, а в нормальной постели. И, как оказалось – не только мне!
В это время разнесся слух, что если подойти к старшему помощнику капитана, и заплатить 20 долларов, то можно получить место в четырехместной каюте.
Мне, как «руководителю» группы, владеющему английским языком, было поручено найти этого старпома и постараться устроить желающих на нормальный ночлег. Желающими были почти все наши, за исключением азербайджанцев с бабушкой, которые не могли оставить без присмотра свои вещи, а для их складирования понадобилась бы не одна каюта!
Снабженный деньгами и списком желающих комфорта, я отправился на поиски старпома и обнаружил его в районе кают-компании в окружении шумной и возбужденно жестикулирующей толпы представителей бывшего Советского Союза, которые тоже стали жертвами своей экономности, а теперь, поняв ошибку, хотели спать по-человечески.
Но вопрос осложнялся тем, что в этой огромной группе людей так же, как и у нас в отеле, никто не знал английского, а тем более и греческого языка. Поэтому, когда я подошел и обратился к помощнику капитана на английском языке с просьбой разместить наших людей в каютах, ко мне тут же выстроилась очередь желающих, чтобы я сделал одолжение и объяснил старпому их просьбы.
Ну не мог же я им отказать. В результате, я простоял рядом со старпомом часа три, в качестве переводчика, пока места в каютах не закончились.
В числе желающих провести ночь в кровати, а не на палубе, оказался тогда еще молодой артист Ефим Шифрин, направлявшийся в Израиль на гастроли, со своим администратором.
Мне он запомнился тем, что в течение всего времени, пока длилось «расселение», и его взмыленный администратор устраивал ему с моей помощью одноместную каюту, непрерывно повторяя при этом: «Понимаете, Фима может спать только один!», простоял абсолютно неподвижно и молча, со скорбным выражением лица. В этот момент он был очень похож на грустного ишака из кавказского аула, но никак не на известного «юмориста» и даже не на нормального взрослого человека!
Поэтому, сейчас, когда я вижу его на сцене, и вспоминаю его на пароме, то никакого интереса, а тем более уважения, к нему не испытываю.
Конечно, все наши были обеспечены местами в первую очередь, в результате чего мне досталось место в каюте с матерью, ее дочкой и женой режиссера.
Когда я вернулся к своим на верхнюю палубу и сообщил о выполнении задания, то на радостях было решено отметить наш последний совместный вечер в ресторане.
Ресторан на пароме был роскошный. Огромный красивый зал с круглой танцевальной площадкой и эстрадой, на которой располагался большой джаз-оркестр – человек 15, негромко играющий знакомые классические композиции. Все это очень напоминало декорации из фильма про Титаник.
Наша компания расположилась за большим столом и все, по простоте душевной, начали выставлять на стол захваченные из дома напитки. Ну не заказывать же их в ресторане по сумасшедшим ценам (И так, потратились на каюты!). Но, не тут-то было! К нам тотчас же подлетел метрдотель в смокинге и заявил (с моей помощью), что приносить и распивать свои спиртные напитки здесь запрещено, поэтому или мы все убираем или убраться придется нам. Договориться с ним не удалось, денег на заказ было жалко, и мы, позорно покинув ресторан, полезли на свою верхнюю палубу.
Зато там уже мы были полными хозяевами, никто нас ни в чем не ограничивал! Все вытащили свои домашние запасы – получился довольно богатый стол, и оттянулись, как говорится, по полной программе, по- нашему! Пели песни, танцевали под свою музыку. В общем, вечеринка удалась!
Так как выпито было немало, то, в соответствии с известной русской поговоркой, не отстававшая от меня жена режиссера на глазах расцветала, молодела и, вскоре, стала уже казаться мне вполне подходящим объектом для ухаживания. В результате, в конце вечера мы оказались с ней вдвоем в нашей четырехместной каюте, и логичной кинематографической концовке помешал лишь довольно сильный стук в дверь. Это в каюту рвались мама с дочкой, сопровождаемые двумя возбужденными молодыми азербайджанцами.
Но, видимо, для группового секса в таком составе спиртного было выпито все же недостаточно, и разочарованным азербайджанцам пришлось попрощаться и идти на свою верхнюю палубу – охранять вещи и бабушку, а нам – разлечься по своим «комфортабельным» двухъярусным койкам и уснуть, в предвкушении завтрашнего прибытия в Израиль.
Видимо, напитки, принятые накануне, были достаточно качественными, никакими аморальными вечерними поступками, к счастью, никто отягощен не был, поэтому все проснулись в хорошем настроении и, выйдя на палубу, с волнением наблюдали, за приближающимся, таинственным Израильским берегом.
Наконец, наш паром прибыл в порт Хайфу. Мы сошли на берег и нас тут же загнали в какой-то отстойник в виде клетки.
Первого израильтянина, которого я увидел по ту сторону клетки, где стояли встречающие, был страшно похудевший, отчего его уши стали торчать еще больше, и как-то смущенно улыбающийся мой друг, Мойша. Рядом с ним стоял симпатичный человек лет тридцати пяти, небольшого роста с черными усиками. Как оказалось, это и был Вадим Гутнер. Странно, но, по голосу, я представлял его гораздо крупнее и старше!
Когда таможенные формальности были закончены, и нас, наконец, выпустили из клетки, мы все, то-есть, наша так неожиданно образовавшаяся туристическая группа, очень трогательно распрощались, пообещав друг другу обязательно встретиться у знаменитой «Стены плача» в Иерусалиме через неделю. Как я с удивлением потом узнал, они действительно почти все там собрались и очень жалели, что меня не было.
Перед тем как разъехаться, жена режиссера с гордостью познакомила меня с встречавшими ее дочкой и внуком – здоровым амбалом, лет восемнадцати. Когда я мысленно прибавил к возрасту внука еще, как минимум, лет сорок, затраченных моей приятельницей для создания такого потомства, и прикинул, сколько же ей сейчас лет – мне стало плохо! Хотя, как говорят мудрые англичане: «женщине столько лет – на сколько лет она выглядит!» А сколько вы перед ее созерцанием выпили – это уже ваша проблема!
Потом мы с Мойшей и с Гутнером сели в машину и помчались в Иерусалим, где они жили.

4. В Иерусалиме.

Поселили меня у Мойши, который проживал со своей русской женой Валей и дочерьми – Наташей и Викой в четырехкомнатной квартире пятиэтажного дома, очень похожего на наши «шедевры» архитектуры хрущевско-брежневского периода.
Старшая, Наташа – восемнадцатилетняя высокая русская красавица с голубыми глазами – ребенок Вали от первого брака, которую Мойша удочерил, с раннего детства воспитывал и искренне считал своей родной дочерью. Ее отец – первый Валин муж – погиб в Афганистане.
Младшая – Вика, тихая рыжая двенадцатилетняя девочка – была их общим ребенком, и, при желании, в ней даже можно было найти некоторые характерные черты великого еврейского народа, занесенные в нее Мойшиными генами.
Кроме семьи Мойши, в этой квартире проживала еще одна семейная пара – довольно странный молодой человек с женой. До приезда в Израиль он работал в Раменской прокуратуре, но был гораздо более известен, как любимый племянник некоей Елены Марковны – бессменного заместителя директора большого гастронома в городе Жуковском.
Как я вскоре понял, упомянутого выше племянника Мойша пустил к себе по просьбе его тети, и только для того, чтобы тот участвовал в оплате квартиры. Никаких теплых чувств он к ни нему, ни к его жене не питал, и ни в каких делах с ним не участвовал.
Меня поселили в большой общей комнате – одновременно столовой и гостиной, с большим телевизором, у которого по вечерам собирались все жители квартиры. Относились они ко мне с большим уважением, как к почетному гостю, видимо, ожидая (наверное, по рассказам Мойши), что мой приезд существенно изменит их жизнь в лучшую сторону.
Поэтому, у меня все время было ощущение, что живу я не в Иерусалиме, а у себя в городе, но не дома, а в гостях у близких родственников. Отличие было только в том, что водопроводная вода здесь была платная и довольно дорогая, а в чистом (в отличие от наших!) подъезде свет зажигался лишь на несколько секунд, чтобы человек успел подняться на следующий этаж и опять его включить, нажав на светящуюся кнопку.
Кстати, эта платная вода заставляла идти на разные хитрости, чтобы ее экономить и с наивысшим КПД использовать. Сначала я не понимал этой проблемы. Все деликатно молчали, когда я, по нашей родной привычке, без ограничения пользовался водой в туалете, при умывании, не говоря уже о душе! Потом уже, когда мне все объяснили, я, по достоинству оценив Мойшино гостеприимство, тоже экономил воду как мог.
Утром, все жильцы нашей квартиры разбегались. Валя и Наташа уходили на целый день убирать чьи-то квартиры – эта работа была тогда очень распространена среди алимов – так называли репатриантов из СССР. Вика шла в школу, жена племянника работала в ресторане. Сам племянник, по-моему, нигде не работал, но тоже куда-то уходил и пропадал до вечера.
Мы же с Мойшей садились в его роскошную «Ауди» с косыми русскими номерами и ехали в центр Иерусалима, в офис их компании.
Иерусалим мне показался небольшим городом, состоящим, как бы, из трех частей. Одна из них – там, где мы жили, очень напоминала обычный наш городской квартал с четырех-пятиэтажными многоквартирными домами, правда, с абсолютно чистыми дворами и хорошим асфальтом.
Вторая часть, состоящая из богатых вилл и особняков, располагалась на склонах холмов, какого-то фантастического светло-розового цвета. В одном из этих роскошных особняков жил Вадим Гутнер с семьей, который, несмотря на значительное ухудшение финансового состояния, не мог поступиться своими московскими принципами.
Третья часть – центр города, ничем не отличалась от улиц европейских городов, с такими же магазинами, офисами, ресторанами и т.д.
Здесь где-то находился и знаменитый «Храм Гроба Господня», и популярная среди туристов «Стена плача», куда я за все время пребывания в Израиле, к своему стыду, так и не сумел попасть!
В этой же части Иерусалима, практически, в центре города, располагался офис компании «Гутнер Протекшн». Он состоял из двух комнат, со стандартной офисной мебелью, и кухни.
Кроме Гутнера и Мойши в компанию входило еще два человека, один из которых был марроканец, практически не говорящий и мало чего понимающий по-русски. Где они его нашли, и для чего он был им нужен, я так и не понял.
Деятельность компании, приносящая ей хоть какой-то доход, на момент моего приезда, ограничивалась организацией продуктовых посылок членам семей достаточно богатых алимов, оставшимся на родине. Тогда с продуктами в нашей стране было неважно.
Придумал этот бизнес Гутнер. Он, практически один, его и осуществлял.
Происходило все так.
Вадим непрерывно сидел на телефоне. Сначала он обзванивал потенциальных Израильских заказчиков, выясняя, что и по каким адресам в Москве они хотят послать своим родственникам. Потом, он посылал им по факсу счета для перечисления денег, затем созванивался со своими московскими друзьями из торговых кругов, которые должны были формировать и развозить, эти, якобы, израильские посылки удивленным московским родственникам.
Конечно, работа была для секретаря, но, из-за ограниченных финансовых возможностей фирмы, на этой штатной единице они экономили.
Так проходил, как правило, целый день, в течение которого Мойша и остальные компаньоны без дела слонялись по офису, непрерывно курили, пили кофе, чай и с меркантильным интересом наблюдали, как Гутнер работает.
Говорят, что человек может бесконечно смотреть на три вещи: на огонь, на воду и на то, как работают другие люди (Одновременно все это удобно созерцать при тушении пожара!). В данном случае указанное наблюдение явно подтверждалось!
Конечно, от нечего делать, все время обсуждались различные идеи быстрого обогащения – от открытия русского магазина с не кашерными продуктами до создания туристической фирмы или сети бензоколонок. Но все, естественно, упиралось в деньги, вернее в их отсутствие.
Кроме того, мои друзья попали в страну с уже хорошо развитым капитализмом, где все ниши достаточно крупного бизнеса уже давно заняты хитрыми евреями, и с привычным, совковым, полукриминальным подходом к коммерции здесь, как выяснялось, делать нечего.
Посидев с ними в офисе пару дней и наслушавшись их бредовых прожектов, я понял, что наша идея совместного предприятия вряд ли осуществима, и что я, наверное, зря сюда приехал!
Тем не менее, наблюдая энергичность и работоспособность Гутнера, я решил, все же, попытаться что-то организовать с его помощью, чтобы, хотя бы морально, оправдать свое путешествие.
Как-то вечером Вадим пригласил меня к себе в гости.
Жил он с женой (тоже, кстати, русской), которая была в этот момент на девятом месяце беременности, и двенадцатилетней дочкой в большом двухэтажном доме. Кроме них, в этом доме жила еще его молодая симпатичная двоюродная сестра с мужем.
В отличие от Мойшиной квартиры, здесь чувствовалась непринужденная веселая атмосфера московской интеллигентной семьи, и как-то не ощущалось, что люди сильно озабочены завтрашним днем.
За ужином, прилично выпив, и прослушав интересную историю жизни бизнесмена Гутнера из первых уст, я начал убеждать его, что так, как они живут здесь сейчас, жить нельзя. Надо все бросать, к чертовой матери, и возвращаться. Только в Москве, горячился я, можно зарабатывать большие деньги, и приводил ему только что услышанные примеры из его же жизни.
В результате, после моей эмоциональной речи Гутнер дрогнул и начал склоняться к возвращению на родину. Видимо, он об этом уже не раз думал, организовывая ежедневно эти осточертевшие ему посылки, но ему нужен был какой-то толчок!
Тут же был выработан план действий, предшествующих отъезду, чтобы с максимальной пользой использовать мое пребывание здесь.
Во-первых, нужно все-таки попытаться организовать какой-то совместный бизнес с Россией и создать для этого СП.
Во-вторых, у него есть идея торговать в России попкорном. Это сейчас его продают на каждом углу, а тогда про него у нас никто и не слышал. Для этого нужно купить здесь и доставить в Россию, для начала, хотя бы один автомат для изготовления попкорна. Это выгодно, так как при покупке товара для экспорта сразу возвращают 50% его цены. Если дело пойдет, то потом можно взять кредит и закупить большое количество этих автоматов.
В третьих, нужно провернуть одну аферу, которая не дает ему покоя с первого дня пребывания здесь.
Оказывается, в Израиле уже в то время (как, впрочем, и во всем цивилизованном мире) был очень распространен способ оплаты товаров с помощью кредитных карт. Причем, картами можно было расплачиваться не только в крупных магазинах, в отелях и на бензозаправочных станциях, где стояли компьютеры и карточка сразу проверялась, но и в мелких лавках, на рынках, где, после оплаты товара, карточка прокатывалась на специальном устройстве – то есть с нее снималась копия, которая по почте отправлялась в соответствующий банк. А так как до банка почта идет не менее двух дней – это уже было проверено, то за это время нужно успеть накупить на нее как можно больше ликвидного товара (например, золотых украшений), пока ее не заблокировали, и смыться с ним из страны!
Для исключения последующего уголовного преследования за это элементарное воровство, нужно было имитировать утерю или похищение кредитной карточки у ее владельца, перед тем, как на нее начали производиться дорогие покупки. Так как об утере карточки нужно было заявить в банк в течение суток, то на шопинг оставался только один день, но и его, по расчетам Вадима, было достаточно! Кроме того, предлагалось для этой цели «потерять» две карточки – его и Мойши. Экономический успех операции в этом случае удвоится!
Производить покупки должны, конечно, не владельцы карт – их потом (в случае следствия) могут опознать продавцы, а совершенно другие люди. В этой роли должен был выступить я и их знакомый репатриант из Киева, Гриша, с которым меня скоро познакомят. Нужно только научиться расписываться на чеках при покупках. Мне – за Гутнера, а Грише – за Мойшу.
Хронологически, события должны были развиваться следующим образом.
Прежде всего, отправляем, «от греха подальше», всех жен и дочерей самолетом в Москву, так как в машину все равно все не влезем.
Вадим, Мойша и Гриша должны получить Израильские загранпаспорта – им обещали их сделать через неделю. После этого, я сдаю свой обратный авиабилет в Москву.
За это время мы с Гришей тренируемся в подделке соответствующих подписей и отрабатываем методику покупок на рынках по чужим кредиткам с хронометражом и изучением особенностей поведения продавцов.
Когда все будет готово, мы садимся в машину и уезжаем из Израиля в Россию через Грецию, где и проводим операцию.
По расчетам Гутнера, мы за день, при удачном раскладе, должны были успеть нахватать товара тысяч на двести долларов. Тогда для нас это были большие деньги!
Ну а пока есть время, мы должны проехаться по Израилю. Не сидеть же мне все время в этом Иерусалиме!
Вадим заявил, что должен познакомить меня со своими друзьями по бизнесу. В прошлом, богатыми и деловыми людьми, приехавшими из Союза. Может быть, они что-нибудь и предложат.
Тут я вспомнил, что в Тель-Авиве живут мои приятели по московской тусовке – известный теннисист, неоднократный чемпион СССР среди юношей, Саша Беккер и его друг Виталик Савнер, с которыми я планировал увидеться.
Кроме того, нужно обязательно съездить в Эйлат! Быть в Израиле и не побывать на всемирно-известном курорте – это абсурд!
Вдохновленные открывшимися перед нами перспективами, в предвкушении скорой поездки в Эйлат, мы весело допили остатки очень неплохой израильской водки и с прекрасным настроением пошли спать, в уверенности, что уже завтра должна начаться совсем другая жизнь!
Утром, в офисе мы рассказали о наших планах Мойше. Особых возражений ни по одному из пунктов он не высказал, только попросил, чтобы с ним осталась его приемная дочь Наташа. Иначе, за ним некому будет дома ухаживать, то есть стирать, готовить и т.д., к чему он был абсолютно не приспособлен.
В тот же день обоим женам и дочерям были куплены авиабилеты, а на следующий день они, по-моему, с большим удовольствием улетели в Москву. Таким образом, первый, наиболее простой пункт плана «кредитная карта» был выполнен.

5. Израильские встречи.

Вскоре меня представили четвертому члену нашего «криминального» квартета – Грише.
Светловолосый, достаточно молодой на вид парень, наверное, не старше тридцати лет, производил странное впечатление человека, познавшего в этой жизни все и страшно от нее уставшего. По-русски он говорил с типичным киевским акцентом, никогда не улыбался, а тем более и не смеялся. Нельзя сказать, что бы он был грустным – он был какой-то абсолютно равнодушный ко всему. У меня сложилось впечатление, что его ничто в этом мире уже не сможет удивить. Такое мое впечатление от него укрепил случай, произошедший с нами в Тель-Авиве.
Мы ехали с ним в его старом, потрепанном «Вольво», по боковой дорожке одной из центральных улиц. В это время, одна из припаркованных на стоянке красивых, дорогих машин стала медленно выезжать задом, перпендикулярно нашему движению. Ее водитель явно нас не видел.
Что в этом случае, на мой взгляд, должен сделать нормальный человек? Наверное, притормозить и дать возможность выехать со стоянки. Или, хотя бы, посигналить, давая знать, что мы едем.
Гриша не делает ни того, ни другого. Не снижая скорости, он врезается в багажник выезжающей машины. От удара у нас отлетает передний бампер и вдребезги разбивается правая фара. Какие повреждения произошли у другой машины, можно себе только представить!
Гриша при этом не только не остановился, у него, по-моему, даже не изменилось выражение лица. «Вот мудак!» – произнес он с киевской интонацией – «не видит, а выезжает!». На мой вопрос, что же он дальше собирается делать, Гриша ответил, что его машина застрахована, а что собирается делать пострадавший водитель – его совершенно не интересует!
Как я понял в дальнейшем, Гриша обладал незаменимыми качествами для более или менее нормального проживания в Израиле.
Во-первых, он хорошо знал иврит, во-вторых, он обладал необходимым во многих случаях терпением и, самое главное – он был фантастически упрям! Мои друзья, которые плохо знали язык и отличались совковой нетерпеливостью, опрометчиво считали, что он для них просто находка! Но, как выяснилось в последствии, это было далеко не так.
Первое дело, которое было ему поручено в рамках нашей программы – найти и организовать приобретение с 50% скидкой автомата, для изготовления попкорна. Я должен был ему в этом помогать, то-есть, находиться все время при нем. Видимо, в планы Гутнера входило наше с ним сближение, чтобы в дальнейшем нам было проще взаимодействовать при «отоваривании» кредиток.
В процессе длительного и чрезвычайно нудного в исполнении Гриши маркетинга, мы, наконец, нашли магазин, где продавались эти автоматы по приемлемым ценам. После выбора подходящей по цене модели, Гриша вступил в переговоры с продавщицей по поводу скидки. Так как разговор происходил, естественно, на иврите, то я, конечно же, ничего не понимал, вступить в него не мог и судил о его результатах только по их жестикуляциям и интонациям.
Иврит – язык специфический и, на мой взгляд, не очень приятный для слуха. После двухчасовой беседы с продавщицей, по звукам напоминающей ругань на кухне коммунальной квартиры, Гриша с ней вежливо распрощался и подошел ко мне. «Ну, что она сказала?» спросил я, надеясь, что вопрос решен. «Эта дура ничего не поняла!» – ответил Гриша.
На этом наши хлопоты по покупке автомата для попкорна закончились! То есть, дело было полностью завалено, и у меня появились большие сомнения в целесообразности использовании этого Гриши в наших дальнейших, более рискованных проектах, которыми я и поделился с моими друзьями.
Однако, как оказалось, он занимался еще их загранпаспортами, и в общении с бюрократическими израильскими ведомствами, по их мнению, был незаменим.
Следующим номером нашей программы была поездка к старому приятелю Гутнера – бывшему богатому бизнесмену из Кишинева, который, видимо, «попал» по приезду в Израиль, также как и он.
Приятель этот, полный лысый еврей, лет пятидесяти, жил с большой семьей в каком-то поселке, типа нашего Кратово, между Тель-Авивом и Хайфой, в небольшом одноэтажном домике, расположенном на участке, соток в двенадцать.
Вадим представил меня как крупного Российского бизнесмена, желающего поставлять в Израиль что-то, связанное с лесом.
Был теплый вечер, где-то недалеко чувствовалось море. Ужинали мы под деревьями, за большим деревянным столом – ну, прямо как у нас на юге, где-нибудь между Туапсе и Лазаревским. Это сходство усиливала еще железная дорога, проходящая недалеко от дома.
За ужином о текущих делах не говорили. Хозяин и Гутнер с Мойшей с удовольствием предавались воспоминаниям об их прошлой безбедной жизни в Союзе, об аферах, которые они проворачивали, и мне опять было совершенно непонятно, зачем они приехали в Израиль, если им там было так хорошо?
Перед отъездом хозяин пригласил нас в дом и выложил свои соображения по поводу совместного бизнеса.
Торговля пиломатериалами из России здесь, в Израиле, невыгодна, так как цена их, из-за дорогой транспортировки и больших таможенных пошлин, будет очень высокая, а в больших количествах они здесь и не нужны. Промышленным же импортом древесины на ближний восток занимаются арабы, но не дай бог нам с ними связаться, так как их бизнес носит, как правило, полукриминальный характер.
По его мнению, имеет смысл поставка сюда только готовых деревянных изделий, типа черенков для лопат, рукояток для топоров и молотков, разделочных досок и т.д., а также простых сельскохозяйственных приспособлений (сложные здесь сами сделают!) типа тачек, тех же лопат и грабель. Он готов даже взяться за реализацию такого товара, конечно же, не вкладывая, при этом, никаких своих средств. Типичный подход бывшего местечкового, напуганного советским режимом миллионера.
Поблагодарив хозяина за ужин и ценные советы и распрощавшись с его семьей, мы поехали домой через Тель-Авив, где у нас на сегодняшний вечер была назначена еще одна встреча – с моим московским приятелем, Сашей Беккером, уехавшем в Израиль на ПМЖ еще при советской власти, по классической схеме, то есть, распродав по дешевке все, что можно, и распрощавшись со всеми и навсегда!
В Тель-Авиве мы очень долго искали улицу Бялик, где проживал Беккер, и заявились к нему уже довольно поздно.
Но нас ждали! Стол, по-московски, ломился от закусок и напитков. Кроме Саши и его жены, Вики, за столом присутствовали еще: симпатичная девушка восточного типа, по имени Ума – няня, ухаживающая за детьми Беккера – двумя очаровательными мальчиками двух и четырех лет, которая из соображений экон