Category Archives: Витебская обл.

Пэн – отец еврейского ренессанса?

Отец еврейского ренессанса

28.07.2017

Он воспитал целую плеяду гениальных еврейских художников: Марка Шагала, Эля Лисицкого, Иосифа Цадкина и многих других. Но в отличие от своих учеников, сам Юдель Пэн прожил скромную жизнь. В возрасте 82 лет он был зверски зарублен топором – ревнивым комиссаром, обозленным, что его жену нарисовали в стиле ню.

Еще в школе он мог нарисовать все, что видит, в считанные секунды. Вот только вместо восторженных отзывов он получал от учителя хедера шквал грозных нравоучений о запрете изображения людей. Бывало, к «нерадивому» ученику не оставалась равнодушной и палка в учительских руках, так что без опаски начать рисовать он смог лишь в 13-летнем возрасте. Рано осиротевший, он устроился тогда подмастерьем к маляру. Высокохудожественной ценности выкрашенные им стены, конечно, не представляли, но мальчик, как мог, экспериментировал с цветом и утверждался в мысли стать художником. Особенно любил он создавать рекламные вывески ­– здесь ограничений для полета фантазии не было практически никаких. Заказчики были в восторге, маляр получал солидную прибыль и доверял своему подмастерью все более сложные работы.

Отношения между мастером и его помощником были доверительные – нередко мальчишка признавался, что мечтает стать художником и копит деньги на обучение. Маляр, видевший его зарисовки, не сомневался, что еще услышит о своем подмастерье, но отпускать талант, который приносил ему доход и новых заказчиков, не спешил. Но в один из дней он пришел принимать работу своего ученика и, любуясь расписанной им лестницей, ухватился за перила. Каково же было его удивление, когда рука просто скользнула по воздуху, не найдя опоры: поручни к лестнице были нарисованы, но с такой детализацией, что отличить их от реальных было невозможно. В этот момент маляр осознал, что дальше удерживать такой талант в своей мастерской он не может – мальчик получил премию в размере полугодовой зарплаты, и этого ему хватило сполна, чтобы уехать в Петербург.

Так в 1880 году Юдель Пэн поступил в Академию художеств, где учился у Павла Чистякова и Николая Лаверецкого. А со временем уже своим учителем его будут называть такие признанные мастера, как Марк Шагал, Эль Лисицкий, Иосиф Цадкин и многие другие выпускники созданной им школы живописи. Сам же Юдель Пэн стал одной из ключевых фигур «еврейского ренессанса» в искусстве начала XX века.

Юдель Пэн родился летом 1854 года в еврейской семье бедного ремесленника в местечке Новоалександровске Ковенской губернии (ныне город Зарасай в Литве. – Прим. ред.). Отец умер, когда мальчику было четыре года. Юдель отучился в хедере, после чего его определили в религиозную школу при синагоге. В этот момент мальчик лишился и матери. Осиротевший, он отправился в Двинск (ныне Даугавпилс в Латвии. – Прим. ред.), где и устроился подмастерьем маляра, проработав у него более десяти лет. Скопив денег на свою мечту и приехав в Петербург, не без малой доли мытарств он через год поступил в Академию художеств, закончил ее и начал переезжать с места на место в поисках работы.

Возвратившись в родной город и не найдя себе применения, он отправился в Двинск, оттуда по той же причине вскоре двинулся в Ригу. Несколько лет работы в Риге, где он познакомился с бароном Николаем Корфом (организатором земских школ в России. – Прим. ред.), принесли ему более или менее стабильный заработок и множество связей. Воодушевленный, он даже было пробовал устроиться в Петербурге и получил право постоянного проживания в российской столице. Но через непродолжительное время переехал в Витебск – здесь знакомые обещали помочь ему в открытии частной рисовальной школы, о которой уже давно мечтал Пэн.

Через год после переезда, в 1892 году, Пэн и впрямь открыл в Витебске Школу рисования и живописи. Ее стали тут же считать еврейской в силу естественных причин: большую часть жителей города составляли евреи. Табличку с надписью «Школа живописи Пэна» увидел и юный Марк Шагал. Вскоре он уже был одним из его учеников. О том, как строился процесс обучения, можно прочитать в воспоминаниях другого ученика Пэна, витебского художника Петра Явича: «Когда мы учились у него, шестеро мальчиков, он обращался с нами, как с самыми любимыми родными сыновьями. Пэн был для нас всем – и искусством, и школой, и даже домом. Поражала его бесконечная открытость, простота и вместе с тем высокая культура. Я ни разу не слышал, чтобы он ругался. Все наставления делал мягко, без окриков, не повышая голоса. Не спрашивая, голодны мы или нет, Юрий Моисеевич грел для нас чай, варил картофель в мундире, ставил на стол кусковой сахар, масло, творог. И еще селедку – “шотландку”. Маленькие жирные рыбки…»

Со многими своими учениками Пэн оставался в дружеских, близких отношениях всю жизнь, и они никогда не забывали, кто дал им путевку в жизнь. Так, к 25-летнему юбилею работы Пэна в Витебске в московской газете «Дер Эмес» появилась статья Марка Шагала на идише, позже переведенная и на русский. Шагал писал: «25 лет усердного труда на фабрике или заводе обычно награждаются орденом труда. Об этом подвиге докладывают, пишут и доводят до сведения. Разве не заслуживает хотя бы внимания, что в городе Витебске из года в год беспрерывно вот уж 25 лет скромно и честно трудится художник. С одной стороны, он воспитывает в своей первоначальной мастерской-школе десятки юных будущих художников Витебска, с другой стороны, он сам, как может, создает работы, из коих некоторые должны войти в исторический отдел Еврейского музея в центре и в музей Витебска, в частности. Юрий Моисеевич Пен – художник-реалист старой школы, выходец из старой свалившейся русской академии. Он все-таки остался самим собой, сохранив большую дозу своей искренности. Его мастерская, облепленная с пола до потолка его работами, и он сам за мольбертом с уже ослабленным зрением – образ столь же трогательный, сколь заслуживающий большого уважения. Нельзя не ценить эти упомянутые заслуги, и думаю, что о таком труженике, о таком в своем роде “пролетарии” должна знать и пролетарская масса. Витебск же в особенности должен помнить его».

Школа Пэна просуществовала до 1918 года – после все частные инициативы были закрыты. Однако вскоре Марк Шагал организовал Народное художественное училище, и руководить оной из мастерских он пригласил своего первого учителя. Когда же училище было реорганизовано в институт, Пэн не только преподавал в нем, но и исполнял обязанности проректора по учебной части. Все это время проводились постоянные выставки Пэна и его учеников, его работы отбирались на выставки Академии художеств и выставки Петроградского общества художников.

В 1923 году художественный институт, в котором преподавал Пэн, был вновь реорганизован, но на этот раз с понижением – в техникум. И в скором времени, конфликтуя с новым руководством и не принимая их методов образования, Юдель Пэн написал заявление об уходе. Вместе с ним ушли тогда и многие другие педагоги. Пэн же устроился на полставки в механический техникум и писал тогда одному из учеников: «Чувствую себя очень скверно как морально, так и материально. Уже несколько месяцев, как нет заказов. В механическом техникуме получаю 7 руб. 23 коп. в месяц. Вот и все. Одним словом, нехорошо нашему брату».

Пэн лишился студии, но продолжал работать дома, что ничуть ему не мешало. Он вообще был скромен и непритязателен в быту. В доме не было почти ничего, кроме картин – ими были увешаны все комнаты. Пэн отказывался продавать свои работы, которые он создавал не на заказ – даже Третьяковская галерея, желавшая заполучить несколько его картин, получила отказ. А на все вопросы недоумевающих родственников, почему он не продает картины, когда сам находится в довольно бедственном положении, он отвечал: «Деточки, я не торгую своим вдохновением».

До конца дней у Пэна не было своей семьи. Конечно, он влюблялся, случались романы, да еще какие. Была среди возлюбленных, например, дочка местного губернатора. Он рисовал ее в стиле ню – и за эти картины Пэну предлагали баснословные суммы, но он хранил их у себя. В ответ же на вопросы, почему он не обзаведется семьей, Пэн неизменно отвечал: «Я мог бы стать и мужем, и отцом, и дедом, но каким бы я тогда был художником?» Последние годы жизни он провел в полном одиночестве, за ним ухаживала сестра – и с вопросами о продаже картин время от времени заходили двоюродные родственники, получая очередной отказ.

Эти самые родственники и стали главными подозреваемыми в уголовном деле по убийству Юделя Пэна. Тело 82-летнего художника, зарубленного топором, было обнаружено 1 марта 1937 года в его квартире. Родственники Пэна утверждали, что накануне встретили художника вместе с незнакомцем, которого Пэн представил как бывшего ученика. Но местное следствие «установило», что двоюродная сестра Пэна так мечтала о его коллекции, что предложила ему жениться на своей дочери. Пэн отказался, и тогда она стала постоянно подсылать к нему своих детей, стремясь узнать, где художник хранит свои деньги. В итоге была арестована и осуждена вся семья сестры Пэна, девять человек. Мотивом их преступления признали факт, что художник намеревался после смерти отдать все свои картины городу, а не оставить их «семье».

Правда, следователем из Минска, приехавшим в Витебск для контроля нашумевшего дела, была озвучена совершенно другая версия. В коллекции Пэна были полотна, где в стиле ню были запечатлены жены многих городских чиновников. Например, местного следователя, который и вел дело об убийстве Пэна. Минский специалист предположил, что Пэн был убит витебским следователем из ревности – после этого ему приказали завершить расследование. Он сел в поезд – и больше его никто не видел. Впрочем, в том же 37-м был расстрелян и начальник витебского следствия – за пытки в отношении подследственных и жестокое убийство своей жены. Четверо из осужденных родственников Пэна сгинули в лагерях, а все его картины перешли к городу.

После смерти Пэна в Витебске была создана его картинная галерея, в которой выставили почти 800 работ художника. С началом войны коллекция была эвакуирована в Саратов. Но после окончания войны в Витебск вернулась лишь небольшая часть работ, остальные до сих пор числятся пропавшими. Сохранившиеся же работы хранятся в Витебском художественном музее и Национальном художественном музее Республики Беларусь. Почти на каждой из картин изображена повседневная жизнь местечковых евреев прошлого века, их мир, наполненный сокровенными мечтами, печалями и радостями – мир, умело и тонко запечатленный еврейским художником Юделем Пэном.

 
Алексей Викторов

Алексей Викторов

Оригинал

Из комментов:

Nathalie Golub Semi-retired, school crossing supervisor/radio journalist в компании «Sydney.com»

У нас дома две картины работы Юделя Пэна, сделанные им на заказ семейные портреты. Бережно храним.

Валерий Шишанов Витебск

Существует много версий убийства Пэна, но вопросы остаются. Это только версии. А уж изложенная здесь, так и вовсе выдумка.

Опубликовано 30.07.2017  01:25

М. Акулич о художнике Марке Шагале

“Дорогие мои, родные мои звезды, они провожали меня в школу и ждали на улице, пока я пойду обратно. Простите меня, мои бедные. Я оставил вас одних на такой страшной вышине! Мой грустный и веселый город! Ребенком, несмышленышем, глядел я на тебя с нашего порога. И ты весь открывался мне. Если мешал забор, я вставал на приступочку. Если и так было не видно, залезал на крышу. И смотрел на тебя, сколько хотел”. (М. Шагал, “Моя жизнь”)

МАРК ШАГАЛ – ОДИН ИЗ ЗНАМЕНИТЕЙШИХ ВИТЕБСКИХ ЕВРЕЕВ

Говоря о еврейском Витебске, нельзя не сказать об одном из знаменитейших евреев не только этого города Беларуси, но и всего мира. Он был талантливейшим живописцем и графиком, ярким представителем художественного авангарда прошлого столетия, которому удалось покорить мир своим особенным стилем, неповторимостью взгляда на жизнь. Марк Шагал… это поистине гордость земли белорусской и ее народов (не только евреев, хотя его принадлежность к еврейскому народу, разумеется, никем не оспаривается).

Считается, что Марк Шагал родился 6 июля 1887 года, но сам художник спустя многие годы отмечал свое рождение всегда седьмого числа месяца июля. Мастер был рожден в еврейской семье Хацкеля (Захара) Шагала, который был торговцем. У него, кроме Марка, было восемь детей.

Маму Марка Шагала звали Фейга-Ита. По ее благословению в 19-летнем возрасте Марк принял решение о поступлении в школу известного живописца-наставника Иегуды (Юделя) Пэна. Пэн сумел рассмотреть яркость таланта юного Марка и предложил ему заниматься в школе бесплатно. Прошло всего несколько месяцев, и будущий всемирно известный художник из Витебска поехал на учебу в Санкт-Петербург.

На протяжении ряда лет молодой Марк учился рисовать под руководством Николая Рериха (занятия в Рисовальной школе Общества поощрения художеств), Леона Бакста и Мстислава Добружинского (частная школа Елены Званцевой).

Наступил 1910-й год, в котором Шагала ждало продолжение обучения в Париже. Он посещал классы в свободных академиях художеств, осматривал всевозможные выставки и галереи. Молодой художник успешно осваивал новейшие художественные направления — кубизм, футуризм, орфизм… одновременно создавая собственный оригинальный стиль.

В Берлине в июне 1914 года Марк Шагал устроил первую выставку своих работ, объединившую большинство написанных им в Париже картин и рисунков. Она прошла успешно, и о художнике из Витебска узнала публика.

ВРЕМЯ ВОЗВРАЩЕНИЯ ШАГАЛА НА РОДИНУ И ЕГО ОТЪЕЗД В МОСКВУ

В 1914-м году, накануне Первой мировой войны, Шагал вернулся в Витебск. Здесь в 1915-м году 25-го июля он женился на Белле Розенфельд – женщине, которая вдохновляла его на творчество, и которую он очень сильно любил до конца своих дней. Он писал о ней: “Я думал, что в сердце Беллы сокрыты сокровища”.

Как известно, в 1917-м году случилась революция, после которой Марку Шагалу власти предложили должность комиссара по искусству в Витебской губернии. Он украсил свой родной город Витебск к первой годовщине революции, с его участием было основано Народное художественное училище, где преподавали Мстислав Добужинский, Иван Пуни, Ксения Богуславская, Вера Ермолаева, Эль Лисицкий, Казимир Малевич.

В тот период Шагал на родине создал такие известные полотна, как “Прогулка”, “Венчание”, “Над городом” и др. Но также были и творческие разногласия с коллегами, из-за которых работа в Витебске обернулась для Марка разочарованием.

В 1920 году художник уехал в Россию – точнее, в подмосковную Малаховку. В Москве он оформлял костюмы и декорации в Еврейском камерном театре, а в Малаховке, где жил два года, преподавал живопись детям, в том числе и беспризорным.

ЭМИГРАЦИЯ ШАГАЛА, ПРИЗНАНИЕ В МИРЕ И УХОД ИЗ ЖИЗНИ

После Москвы Шагал работал в Париже (где в 1930-е годы получил французское гражданство) и Берлине. Он вновь стал тесно общаться со своими старыми приятелями и друзьями, а также с друзьями вновь приобретенными – Пьером Боннаром, Анри Матиссом, Пабло Пикассо.

Когда началась Вторая мировая война, художник вместе с семьей переехал в Соединенные Штаты. Он надеялся сразу после войны вернуться во Францию, но этого не произошло из-за внезапной смерти горячо любимой жены Беллы в 1944-м году. Художник на длительное время забросил работу, к которой он вернулся, чтобы создать в память о жене картины “Рядом с ней” и “Свадебные огни”.

В Европу Марк Шагал вернулся лишь в 1948-м году. В это время он увлекся библейской темой: его “Библейское послание” миру состояло из множества картин, гравюр, витражей, шпалер. Для этого послания в 1973-м году Шагал специально открыл музей в Ницце, и правительство Франции признало его национальным музеем.

Шагалу после смерти жены Беллы было трудно жить в одиночестве, поэтому, когда он встретил Валентину Бродскую в 1952-м году, они поженились.

Высокая честь была оказана Шагалу во Франции в 1977-м году – ему вручили орден Почетного легиона. Когда же мастер дожил до 90 лет, он мог гордиться тем, что в Лувре была организована крупнейшая прижизненная выставка созданных им работ.

Шагал ушел из жизни в Сен-Поль-де-Вансе (город, расположенный на юго-востоке Франции) в 1985-м году.

ДЕТИ МАРКА ШАГАЛА И ЕГО ВНУКИ

У Марка Шагала была всего одна дочь Ида, которая одновременно являлась дочерью его первой и самой любимой его жены, его музы и отрады – Беллы Розенфельд. Дочь Ида для Шагала была истинным ангелом-хранителем, причем сопровождавшим художника всю его жизнь от момента своего рождения. Таким ангелом ее видел отец, запечатлевший ангельский ее образ на знаменитых полотнах.

Мать Иды Белла рано умерла. Для Шагала это была огромнейшая потеря, которую он, возможно, и не в состоянии был бы пережить, если бы не забота и любовь дочери Иды, возвратившей его к творчеству, оказавшей ему неоценимую помощь в издании книг. Это были книги “Горящие огни” и “Первая встреча”. Она же помогала ему делать переводы на французский язык его произведений.

Дочерью Идой писались первые биографии Шагала, она исследовала его творчество, участвовала в организации его выставок и искренне помогала ему во всем, чем могла.

Ида также вместе с ее мужем Францем Майером подарила Шагалу внука и двух внучек – Пита, Мерет и Беллу.

У Марка Шагала был и сын – внебрачный – от Вирджинии Хаггард-Макнил, О сыне широкая публика долгое время ничего не знала. Его звали Дэвид Макнил, он был музыкантом и писателем.

РАЗНООБРАЗИЕ ИСКУССТВА И МНОГОГРАННОСТЬ НАСЛЕДИЯ МАРКА ШАГАЛА

Замечательный витебский художник поразил мир разнообразием своего искусства, не поддающегося строгому упорядочиванию. В авторском стиле Шагала сочетаются экспрессия и нетрадиционная художественная манера. В его полотнах отражены его религиозные откровения, и его собственное, не похожее ни на какое другое, мировоззрение.

К самым известным художественным творениям Шагала относят его картины “Война”, “Мосты через Сену”, “Исход”, “Свадебные огни”, “Белое распятие”, “Одиночество”, “Прогулка”, “Синий домик”, “Над городом”, “День рождения”, “Вид Парижа из окна”, “Голгофа”, “Памяти Аполлинера”, “Посвящение моей невесте”, “Я и деревня”.

Шагал демонстрировал верность собственному стилю, но любил и экспериментировать с разными жанрами и техниками. Его творческое наследие составляют не только живописные полотна, но и книжные иллюстрации, графика, сценография, мозаика, витражи, шпалеры, произведения скульптуры, керамики. Особенно отличился Марк Шагал на поприще книжных иллюстраций. Он был мастером облачения поэтических строк в необычные, фантастические образы.

Творчество Шагала украсило самые крупные театры мира. Так, в 1964-м году художник расписал плафон, предназначенный для зала Оперы Гарнье в Париже. В 1966 г. Шагал создал для “Метрополитен-оперы” в Нью-Йорке панно, названные “Триумф музыки” и “Источник музыки”.

В начале 1960-х годов к уже известному во всем мире живописцу пришло увлечение такой деятельностью, как монументальное искусство и оформление интерьеров. Находясь в городе Иерусалиме, Шагал занимался созданием мозаики и шпалер для здания парламента, витражами для синагоги медцентра “Хадасса” в районе Эйн-Керем. Несколько позднее его руками были украшены многочисленные  католические и лютеранские храмы, синагоги в США, Израиле и Европе.

Знаменитый художник занимался и поэзией, писал эссе и мемуары на идише. Его произведения переведены на многие языки и опубликованы в разных странах. Всемирную славу снискала его книга-автобиография под названием “Моя жизнь”.

Еще в юности Марк Шагал написал свои первые стихотворения, которым не суждено было сохраниться из-за потери тетради с «юношескими опытами». Однако поэзией он не прекращал увлекаться и писал стихи на идише в различные периоды своей жизни. Вот одно из его стихотворений, которое называется “Мой народ”:

Народ без слез — лишь путь блестит в слезах.

Тебя не водит больше облак странный.

Моисей твой умер. Он лежит в песках

на том пути к земле обетованной.

Молчат пророки, глотки надорвав

с тобой. Молчат, багровые от гнева.

И Песни Песней сладкого напева,

текучего, как мед, не услыхать.

Твою скрижаль в душе и на челе

и на земле — готов порушить всякий.

Пьет целый мир из вод, что не иссякли,

тебе глоток оставив там — в земле!

Гонений, избиений — их не счесть.

Но миру не слышна твоя обида.

Народ мой, где звезда твоя — Давида?

Где нимб? Твое достоинство? И честь?

Так разорви небесный свиток — жаль,

ты говоришь? Пусть в молниях ночами

сгорит сей хлам — чтоб хрусткими

ногтями

ты нацарапал новую скрижаль.

А если в прошлом был ты виноват

и обречен — пусть в пепел грех твой

канет,

и новая звезда над пеплом встанет,

и голуби из глаз твоих взлетят.

(Перевод с идиша Льва Беринского)

Курьёзно отметить, что в 2015-м году в Витебске в Музее шоколада белорусские шоколадных дел мастера создали первую шоколадную копию картины Марка Шагала “Влюбленные”, посвященную столетию его свадьбы.

ФИЛЬМЫ О ВЕЛИКОМ ШАГАЛЕ, ПОСТАНОВКИ О НЕМ И ЕГО ЖИЗНИ

Режиссером Александром Миттом был поставлен фильм “Шагал – Малевич”. Его премьера состоялась в 2014-м году. В фильме рассказывается об отношениях и жизни двух известнейших евреев Беларуси, прославивших своей творческой деятельностью в 1918–1920-е годы город Витебск и Беларусь.

В последнее время киностудия “Беларусьфильм” снимала анимационный фильм о Марке Шагале, основанный на его книге “Моя жизнь”. Идея фильма – в передаче мыслей, чувств, мироощущения художника посредством использования картин, повествования о наиболее существенных событиях из жизни Шагала, относящихся к витебскому периоду.

Пятого июля 2017-го года премьеру получасового анимационного фильма “Марк Шагал. Начало” увидели жители Витебска (показ состоялся в Арт-центре имени Марка Шагала). Режиссер-постановщик данного фильма – Елена Петкевич, сценарий написал Дмитрий Якутович, художником-постановщиком работала Алла Матюшевская. Над созданием ленты трудились также художники Татьяна Удовиченко и Инга Карашкевич, озвучивал ее российский кинорежиссер Дмитрий Астрахан.

Летом 2015-м года в честь столетия со дня свадебной церемонии Марка Шагала и Беллы Розенфельд жителям и гостям Витебска дали возможнось посмотреть театрализованную свадебную феерию “Влюбленные над городом”. Рядом с шагаловским домом-музеем была устроена символичная церемония бракосочетания по-иудейски.

Также в Витебске в Национальном академическом драмтеатре имени Якуба Коласа вернулся на сцену спектакль “Шагал… Шагал…”, которому в 2000-м году досталась главная награда международного фестиваля в британском Эдинбурге.

В Новосибирске народный артист России Сергей Юрский на 10-м Рождественском Международном фестивале представил спектакль «Полеты ангела. Марк Шагал». Спектакль этот – о трагичной жизни художника, являющегося творческой и цельной натурой, а также о библейской лестнице Иакова, по которой каждый из людей восходит к Богу.

ВЫСТАВКИ РАБОТ МАРКА ШАГАЛА В БЕЛАРУСИ

Первая выставка произведений Шагала в Беларуси состоялась летом 1997 г. Она была  инициирована внучками художника Беллой Мейер и Мерет Мейер-Грабер; они предложили ежегодно отмечать день рождения художника посредством реализации новых интересных проектов.

В период с 1997-го по 2005-й год в Беларуси проводились выставки, которые посвящались различным творческим периодам Шагала: “Марк Шагал. Цвет в чёрно-белом”, “Марк Шагал и сцена”, “Марк Шагал. Пейзажи”, “Марк Шагал. Посвящение Парижу”, “Марк Шагал. Работы средиземноморского периода”.

В 2012–2013 гг. в Минске прошла выставка под названием “Марк Шагал: жизнь и любовь”, где использовались экспонаты из коллекции Музея Израиля в Иерусалиме. Выставка проходила в Национальном художественном музее Беларуси. Благодаря международному проекту посетители увидели работы Шагала, имеющие отношение к мировой литературе.

18 апреля 2017 г. в Минске было положено начало масштабному выставочному проекту «Возвращение образа. К 130-летию Марка Шагала».

Авторы проекта решили показать художника в качестве непревзойденного мастера игры, художественных отображений и превращений во времени. Выставка прошла на трех площадках, и работа ее продолжалась по 21-го мая.

 

Работы Шагала на марках Беларуси… и полумифической Редонды.

МАРК ШАГАЛ И РОБЕРТ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

Встречавшийся с Марком Шагалом поэт Роберт Рождественский написал о нем следующие строки:

Он стар и похож на свое одиночество.

Ему рассуждать о погоде не хочется.

Он сразу с вопроса:

«— А Вы не из Витебска?..» —

Пиджак старомодный на лацканах вытерся…

«— Нет, я не из Витебска…» —

Долгая пауза.

А после — слова

монотонно и пасмурно:

«— Тружусь и хвораю…

В Венеции выставка…

Так Вы не из Витебска?..»

«— Нет, не из Витебска…»

Он в сторону смотрит.

Не слышит, не слышит.

Какой-то нездешней далекостью дышит,

пытаясь до детства дотронуться бережно…

И нету ни Канн,

ни Лазурного берега,

ни нынешней славы…

Светло и растерянно

он тянется к Витебску, словно растение…

Тот Витебск его —

пропыленный и жаркий —

приколот к земле каланчою пожарной.

Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.

Там зреют особенно крупные яблоки,

и сонный извозчик по площади катит…

«— А Вы не из Витебска?..».

Он замолкает.

И вдруг произносит,

как самое-самое,

названия улиц:

Смоленская,

Замковая.

Как Волгою, хвастает Витьбой-рекою

и машет

по-детски прозрачной рукою…

«— Так Вы не из Витебска…»

Надо прощаться.

Прощаться.

Скорее домой возвращаться…

Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.

Темнеет…

И жалко, что я не из Витебска.

Это теплое, трогательное и слегка ностальгическое стихотворение говорит о большой любви Марка Шагала к своему любимому городу Витебску. Прочитавшим его людям зачастую хочется спросить у окружающих: «А Вы не из Витебска?» Его уже, кстати, не только читают, но и поют благодаря музыке, сочиненной Виктором Берковским.

По материалам интернета подготовила Маргарита Акулич (г. Минск)

Опубликовано 16.07.2017  20:51

М. Акулич. ВИТЕБСК И ЕВРЕИ

То молодое, то старинное — его лицо передо мною,

изрезанное, как морщинами, Лучёсой, Витьбой и Двиною.

То заснежённое, то летнее, с летящей ратушею-птицей,

его лицо тысячелетнее всегда в историю глядится.

Не избаловано восторгами и летописцев отношеньем,

оно останется в Истории лицом с особым выраженьем.

(Давид Симанович о Витебске)

ЛАКОНИЧНАЯ ИСТОРИЯ ДОВОЕННОГО ЕВРЕЙСКОГО ВИТЕБСКА

Витебск является городом-центром Витебской области Беларуси. В 12-м веке он был центром удельного княжества, с 1320-го года входил в состав ВКЛ, а с 1569-го – в состав Речи Посполитой.

Евреи начали селиться в Витебске, предположительно, с конца 16-го столетия. Если говорить о витебской еврейской общине, то можно отметить ее нахождение под юрисдикцией общины брестской, а также то, что витебские евреи вели пинкас (протокольные записи, хронику) с 1706-го года.

В 1772-м году, после того, как произошел первый раздел Речи Посполитой, Витебск стал одним из городов Российской империи. Численность еврейской общины составляла в то время 1227 человек, или приблизительно четверть всего населения города.

С 1776-го года город был уездным городом Полоцкой губернии, а с 1807-го — центром губернии Витебской. В 1860-х годах была построена железная дорога, прошедшая через город, что содействовало превращению Витебска в крупный торговый центр. Количество евреев в городе по переписи 1897 г. равнялось 34420 (немного больше половины населения).

Считается, что Витебск являлся городом-оплотом иудаизма ортодоксального типа. Влияние сионистов (которые относились к рабочему направлению “Поалей Цион”) проявилось в том, что одна из религиозных еврейских школ (талмуд-тора) была преобразована в школу религиозно-светскую, где преподавались как религиозные дисциплины, так и дисциплины сугубо светские. При этом некоторые занятия проводились на иврите.

В Витебске после 1905-го года был открыт ряд гимназий частного типа, где состав учеников был преимущественно еврейским. Художник Иегуда Пэн еще в 1897 году открыл художественную школу (первую на территории Беларуси), доступную многим молодым людям. В ней, кстати, довелось учиться Марку Шагалу и Соломону Юдовину.

Первая мировая война сделала из Витебска своего рода транзитный пункт для огромного числа изгнанных с западных земель евреев, и некоторые осели в городе (их количество равнялось нескольким тысячам).

Приход к власти «советов» ознаменовал собой начало упадка витебской еврейской общины. Многие евреи стали возвращаться в места, где они проживали прежде (в Литву и Латвию) или ехали в иные города Советского Союза. Евсекция российской компартии превратила Витебск в один из своих центров на белорусских землях. В городе издавалась газета под названием «Дер ройтер штерн» (“Красная звезда”), которая выходила до 1923-го года.

В январе 1921-го года (с 16-го по 18-е) Витебск пережил показательный процесс против иудаизма. Для получения требуемого результата были подобраны нужные судьи, эксперты, свидетели. Проводился суд над еврейской системой религиозного начального образования; прокурор отметил, что подобная система обучения у других народов отсутствует. Лишь у одного человека (бывшего витебского казенного раввина Х. Меламеда) хватило смелости выступить в защиту хедеров. Он заявил, что именно хедеры обеспечивали получение еврейскими детьми лучшего образования по сравнению с образованием иных народов. После этого судебного процесса хедерам пришлось в срочном порядке закрываться, еврейские дети стали учиться в советских еврейских школах, где преподавание шло на идише, а ряд синагог власти конфисковали.

В то же время в Витебске имело место функционирование полулегальной иешивы вплоть до 1930-го года. С 1921-го по 1937-й год работал еврейский педагогический техникум. 1921-й—1923-й годы — время работы еврейского театра. При втором гостеатре с 1925-го года осуществлялась работа коллектива еврейской комедии и драмы «Ди идише фолксштиме» (“Еврейский народный голос”).

В городе в 1926-м году евреев было 37013 (это приблизительно 37 с половиной процентов от всего его населения).

ЗАХВАТ ВИТЕБСКА НЕМЦАМИ, УНИЧТОЖЕНИЕ ЕВРЕЕВ И ОСВОБОЖДЕНИЕ ГОРОДА

Захват Витебска немцами пришелся на 11 июля 1941 года. Некоторые из проживавших в городе евреев успели эвакуироваться, но было немало и тех, кому сделать этого не удалось.

Как только немцы оккупировали город, они пошли на создание юденрата и «узаконили» ношение евреями особого отличительного еврейского знака. В вывешенном нацистами 25-го июля объявлении было написано о расстреле за поджог города 400 представителей еврейской национальности. К этому же времени относится издание приказа о том, что все евреи должны переселиться в зону правобережья Двины.

Холокост в Витебске был страшным. С самого начала оккупации Витебска нацисты стали убивать его жителей-евреев. Когда осуществлялась переправа через Двину (гражданским лицам запрещался проход по мосту), погибло более 300 евреев. Переправу поручили добровольцам из числа местных жителей, чтобы они «ради забавы» занимались утоплением переселенцев, и это привело к гибели примерно 2000 человек.

В начале сентября 1941-го года было создано закрытое гетто. Узники размещались как в Доме металлистов, так и в окружающих его зданиях, которые были практически полностью разрушенными. В них почти не было подвалов, и евреям приходилось ютиться под навесами, в будках, наскоро построенных из подручного материала (жесть, кирпич, горелая мебель).

Люди в гетто голодали, мерзли, болели, из-за чего смертность была чрезвычайно высока. Нацисты “боролись” с эпидемиями по-своему, просто уничтожая евреев. Так, с середины до конца сентября их было уничтожено примерно три тысячи. Приблизительно столько же было лишено жизни с 20-го по 25-е октября.

В декабре 1941-го года было еще расстреляно 4090 евреев, последних обитателей гетто. В сентябре 1943-го года нацистам пришлось заметать следы совершенных ими преступлений, поэтому они занимались раскапыванием мест расстрелов евреев и сжиганием останков жертв геноцида.

Оккупация Витебска привела к уничтожению примерно 20000 человек еврейской национальности. Многие из сбежавших из гетто евреев подались в партизанские отряды, где отважно сражались против гитлеровских захватчиков.

Гитлеровцев изгнали из Витебска в июне 1944-го года. После освобождения можно было наблюдать очень серьезные разрушения города, в котором на то время оставалось всего 118 жителей (довоенное население Витебска составляло как минимум 180000 человек).

Когда Витебск был освобожден Красной Армией, многие из уцелевших евреев вернулись в город.

ВИТЕБСК ПОСЛЕВОЕННЫЙ

1947-й год ознаменовался открытием в Витебске синагоги, которая работала, впрочем, всего лишь один год (власти ее закрыли).

Год 1970-й. Доля евреев в Витебске была тогда уже невелика; они составляли всего семь с половиной процента от всех его жителей (а в абсолютном выражении — 17343 человека). Численность их уменьшалась: так, в 1979-м году их стало уже 3,1 процента (9328 человек).

В послевоенное время властями, последовательно проводящими политику негласного, но уверенного “государственного антисемитизма’’ проявлялось стремление к замалчиванию ужасного геноцида еврейского народа. Материалы, имевшие отношение к истории еврейства, из местного краеведческого музея изымались, или же их переводили в «спецхран». Шельмовалось даже имя всемирно известного художника Марка Шагала. А верующим евреям за неимением здания синагоги приходилось собирать миньяны в частных квартирах.

В 1989-м году проводилась последняя советская перепись, которая выявила в Витебске 8139 евреев (2,3 процента от всего витебского населения). В тот год в городе было учреждено общество любителей еврейской культуры.

1990-й год стал годом открытия в Витебске центра документальных исследований под названием «Евреи в Беларуси: история и современность», отделения научно-просветительского центра «Халакост».

В 1991-м году в городе появилась еврейская воскресная школа, а год спустя возобновилась работа синагоги. С 1991-го года сделались традицией ежегодные Шагаловские чтения.

Начиная с 1991-го года в газете «Витебский курьер» постоянно публиковались материалы еврейской тематики. Спецвыпуски этой газеты посвящались Дням Марка Шагала. Эти дни в Беларуси отмечались и отмечаются поныне довольно широко.

В 1992-м году был создан Центр еврейской культуры. С 1993-го года он выпускал приложение к газете «Выбар» под названием «Шалом».

С 1995-го года идет работа Витебского еврейского культурного центра «Мишпоха», наладившего выпуск одноименного художественно-публицистического альманаха. С конца 1990-х годов в Витебске в большом количестве издаются еврейские книги.

В 1997 году открылся Дом-музей Шагала. Кроме того, в городе имеется молодежный еврейский клуб, проводятся фестивали “Пуримшпиль”, а в сентябре 2014 года город принял международную еврейскую конференцию “Лимуд”.

Несмотря на то, что положение евреев в послевоенном Витебске с 1980-х годов по определенным направлениям улучшалось, число их неуклонно падало. Сегодня их в городе осталось, пожалуй, совсем мало, хотя дать более-менее точную оценку практически нереально. В 1999-м году согласно переписи их насчитывалось всего 2883 человека (1,7 процента от общего числа витеблян).

НЕКОТОРЫЕ ИЗВЕСТНЫЕ ЕВРЕИ-ВИТЕБЛЯНЕ

Многие евреи Витебска отважно воевали с немецко-фашистскими захватчиками. В городе на Двине родились евреи, ставшие Героями Советского Союза: Бескин И. С., Бумагин И. Р., Богорад С. Н. Уроженцем Витебска был Богорад Г. А. ставший полным кавалером Ордена Славы. В истории остались и советские генералы-витебляне — Бабич И. Я., Байтин Л. А., Баренбойм И. Ю., Меженштейн А. И., Неменов М. И., Пистунович А. С., Плоткин М. А., Попков М. П., Ханин Б. Г., а также контр-адмиралы Жуковский О. С. и Яновский М. И.

Освобождая Витебск, погиб посмертно удостоенный почетного звания Героя Советского Союза еврей Шварцман М. Ф.

Недалеко от Витебска (поселок Яновичи) родился Гарфункин Г. С., ставший Героем Советского Союза. Перед войной он работал в Витебске на игольной фабрике рабочим-токарем.

Одну из витебских улиц назвали в честь известного беларуского сценариста и драматурга Мовшензона (Аркадия Мовзона).

И. Пэн. Портрет Марка Шагала (1914)

Витебск — родина историка И. Амусина, драматурга Л. Кобрина, литературоведа И. Сермана, шахматиста И. Смирина и, конечно, известного на весь мир художника М. Шагала.

ВИТЕБСКИЕ СИНАГОГИ: ИСТОРИЧЕСКИЙ РАКУРС

Жизнь еврейского народа — это жизнь людей, в которой велика значимость домов молитв и сохранения национальных еврейских традиций. В начале 20-го столетия в Витебске было много синагог и домов молитв – порядка полусотни. Сегодня, увы, этого нет. Остался лишь один дом молитвы, что для еврейского народа и его культуры крайне печально, ведь культура ашкеназов опирается прежде всего на иудаизм.

Синагога на Суворова

Синагоги Витебска уничтожались во время последней войны, из-за культурного нигилизма, господствовавшего в советское смутное время. Что от них осталось? Лишь небольшое количество архивных материалов, единичных чертежей зданий, редких изображений на фото и открытках дореволюционного времени, а также на полотнах художников. Только по этим скудным источникам и возможно сегодня изучение данной темы.

Если говорить о самых первых сведениях о витебских евреях, то их относят к 1551-му году. Но их поселение на протяжении длительного времени не считалось общиной, оно не рассматривалось как юридическое лицо и не имело права возвести свою синагогу. Получение общиной права на строительство на своей земле «в городе либо замке» связано с 1627-м годом. В соответствии со сведениями 1640-х годов, «жидовская школа» находилась в Нижнем замке, как раз посередине между Благовещенской православной церковью и протестантским кальвинским собором. По поводу слова «жиды» следует отметить, что употребление данного слова в ВКЛ и до периода присоединения к России не было оскорбительным.

Витебский пинкас содержал детальную информацию, касающуюся жизни общины в 14-м столетии. Однако в настоящее время отсутствуют сведения о состоянии рукописи, о том, уцелела ли она и где находится.

Большая Любавичская синагога

В конце 18-го века город стал одним из крупных белорусских центров хасидизма. В начале вокруг ребе Менделя Витебского образовалась группировка хасидов в местечке Городок, что в 30 километрах от Витебска. В начале 1780-х годов белорусско-литовских хасидов возглавил ребе Шнеур Залман Борухов, одна из самых величественных фигур еврейского мира 18-го столетия.

«ВЕЧНЫЕ ДОМА» В ВИТЕБСКЕ

Евреи издавна называют свои кладбища ”вечными домами” (бейтолам, бейсойлем). Появились такие “дома” в Витебске не позднее первой половины 17-го столетия. В марте 1633-го года польский король Владислав IV дал евреям право покупать городские земли в целях обустройства своих кладбищ. Сорок лет спустя король Ян III подтвердил это право.

В исторических документах конца 18-го столетия упоминается о еврейском кладбище на территории Витебска (Узгорье). Его территория составляла 0.38 гектара [1]. Подобных кладбищ в городе было как минимум три: одно из них располагалось на левобережье Западной Двины (район бывшей улицы Спасской, ныне – улица Путна). Другие кладбища также размещались на берегах Западной Двины: вблизи стыка сегодняшних улиц Павлова и Герцена (правый берег) и возле бывшей улицы Лучесской, являющейся сегодня проспектом Черняховского (левый берег) [2].

В конце 19-го столетия кладбище на Лучесской улице кладбище стали рассматривать в качестве «положительно переполненного». Когда открылось новое кладбище, на этой улице хоронить прекратили. Однако известный художник Соломон Гершов свидетельствовал, что на старом кладбище были похоронены жертвы произошедших в Новках (территория возле Витебска) погромов. Лучесскому кладбищу суждено было просуществовать до 1960-х годов.

Новое еврейское (Старо-Улановичское) кладбище в городе Витебске открылось в 1909-м году. Однако на этом кладбище встречались памятники, где даты смерти были более ранними по отношению к году открытия кладбища. Дело в том, что на это кладбище с других, более старых городских кладбищ переносились останки некоторых умерших.

Старо-Улановичское кладбище

Могилы и надгробные памятники на Старо-Улановичском кладбище времени довоенного и дореволюционного практически не сохранились. В первые послевоенные десятилетия наблюдалось систематическое хищение самых ценных мраморных и гранитных памятников. А памятники, сделанные из простых материалов (преимущественно из камня), жители Витебска использовали при возведении частных построек, для фундаментов.

Не все гранитные памятники со Старо-Улановичского кладбища были украдены. Сохранились еще памятники, которые были поставлены известным людям, жившим в городе в начале 20-го столетия. Однако они не находятся в безопасности, поскольку над еврейскими памятниками имеют “моду” глумиться варвары, фашистские молодчики или просто пьяные безумцы. Разбои и надругательства над памятниками евреям, к огромному сожалению, не являются редкостью.

Интересно, что довольно часто на еврейских памятниках были написаны и имена умерших взрослых, и одновременно имена детей, погибших в войну. Родителям не были известны места захоронения их детей, но им хотелось, чтобы после смерти их дети (след от них) были каким-то символическим образом рядом на кладбище.

Когда шла война, уничтоженных в гетто евреев хоронили на его территории. Но после войны убитые нацистами евреи были перезахоронены на еврейском кладбище. О них забыли, им не поставили ни стелы, ни памятника, ни даже памятной доски, хотя они, по сути, заслужили мемориал. Но люди и власти зачастую помнят только о своих нуждах, относясь пренебрежительно к нуждам других – живых и мертвых.

Старо-Улановичское кладбище известно тем, что именно на нем похоронены родители всемирно известного художника — Марка Шагала. Шагал в 1917-м году написал картины «Еврейское кладбище» и «Ворота еврейского кладбища». Скорее всего, мастер на них изобразил именно кладбище Старо-Улановичское.

На упомянутом кладбище в четвертом и третьем его секторах в 1980-х годах захоронения запретили. В других же секторах этого кладбища людей продолжают хоронить, причем бессистемно и хаотично. Число захоронений на нем превышает шеститысячную метку. Дореволюционные захоронения при этом почти не сохранились.

Сегодня охрана надгробных памятников возложена на коммунальные службы города. Однако Старо-Улановичское кладбище не стало согласно статусу «еврейским», несмотря на то, что более столетия назад земля под кладбище была куплена еврейской общиной. Это несправедливо. Евреи не хотят руководить кладбищем, им просто нужен порядок. Но их, похоже, не желают слышать.

Время не стоит на месте. Помня о его скоротечности, евреи Витебска, Беларуси, Израиля, всего мира должны помнить о своих мертвых и заботиться о благополучии живых.

ЛИТЕРАТУРА

  1. Сапунов А. Витебская старина. Т. 1. Витебск, 1883. С. 407.
  2. Подлипский А., Рывкин М. Наш вечный дом // Мишпоха. Витебск, 1996. С. 116.
  3. Иные источники (в том числе интернет-ресурсы).

Для belisrael.info подготовила Маргарита Акулич (г. Минск)

Опубликовано 11.07.2017  13:13

Праведники-староверы из Беларуси


Татьяна Матвеева / TUT.BY

22 июня — 76 лет, как началась Великая Отечественная. Ее участники неумолимо уходят от нас. Но память о том, что они пережили, сохраняют их потомки — дети, внуки, правнуки. На войне люди нередко роднились не по крови, а по духу. Так произошло с семьей старообрядцев Кузьминых, которая спасла от немцев еврейского мальчика Леву Воробейчика. Удивительную историю о том, как лихолетье сплотило до этого совершенно чужих людей, TUT.BY рассказал участник тех событий — житель Витебска Георгий Кузьмин. К сожалению, ныне покойный. Наша беседа состоялась в хосписе незадолго до его смерти.

Фото: архив Народного историко-этнографического музея "Гісторыя Заронаўскага краю"
Семья Воробейчиков — Лев, его жена Дора, сын Игорь и дочь Светлана. Фото: архив Народного историко-этнографического музея «Гісторыя Заронаўскага краю»

Старообрядцы Кузьмины и евреи Воробейчики

Вначале познакомим читателей с главными героями этой истории, которая вполне тянет на сюжет для книги или фильма.

Жители деревни Машкино Витебского района Назар и Анна Кузьмины, которые спасли подростка-еврея Леву Воробейчика, были людьми верующими и трудолюбивыми. Предки Назара жили в Костромской губернии России, но когда начались гонения на старообрядцев, поселились под Витебском. В его окрестностях были целые деревни староверов. Отец Кузьмина — Каллистрат — служил лесником у графа Забелло, владельца имения в Зароново.

Назар Кузьмин воевал в Первую мировую, из-за ранения получил инвалидность. За доблесть и отвагу царь пожаловал ему 14 гектаров земли. Мужчина поселился на хуторе Балитчихино. Женился на юной красавице Анне. Они завели крепкое хозяйство и родили четверых детей: Николая, Оксану, Федора и Георгия.

Фото: архив Народного историко-этнографического музея "Гісторыя Заронаўскага краю"
Назар Кузьмин в молодости. Фото: архив Народного историко-этнографического музея «Гісторыя Заронаўскага краю»
Фото: архив Народного историко-этнографического музея "Гісторыя Заронаўскага краю"
Анна Кузьмина в молодости. Фото: архив Народного историко-этнографического музея «Гісторыя Заронаўскага краю»

После революции Кузьминым пришлось переселиться с хутора в деревню Машкино и вступить в колхоз. В 1941-м на фронт они проводили старшего сына Николая. Глава семьи, Назар Каллистратович, из-за старого ранения воевать уже не мог.

Семья Воробейчиков — 16-летний Лева, его мать и сестры — жили в Чашниках, где немцы создали гетто. Юноша ходил по округе, обменивал вещи на продукты. Во время одной из таких вылазок чуть не попал в облаву, но убежал и спрятался на чердаке у знакомых. Хозяйка дома несколько дней укрывала его, но потом сказала, чтобы парень уходил: его может найти полиция. Лева прятался в кустах возле деревни Красная Слобода. На беду, они оказались рядом с местом, куда 15 февраля 1942 года немцы пригнали чашникских евреев на расстрел. Мальчик видел, как убили его мать, сестер, другую родню…

Немного отойдя от потери близких, юноша покинул страшное место. Бродил по деревням, просил у людей кров и еду. Кто-то пускал в дом, пока темно, кто-то давал хлеб и просил уйти, а кто-то и сразу прогонял. Через полмесяца, в конце февраля, обессиленный Лева пришел в Машкино. И постучал в дверь крайней хаты, где жили Кузьмины.

Парня приютили, хотя это было крайне опасно: в деревне стоял немецкий саперный батальон, а в доме у Назара Каллистратовича и Анны Миновны жил их командир. Ему приглянулась чистая и просторная изба, в которой даже стояли кадки с причудливыми для деревни растениями — фикусами.

Как спасли Леву

Самому младшему из детей Кузьминых — Георгию, или Гере, как его называли в семье, — тогда было 5 лет. Но он помнил эти события, будто они произошли вчера-позавчера. Во время нашего разговора 80-летний Георгий Назарович находился в хосписе, где врачи облегчали его страдания от онкологической болезни. Через неделю после интервью пожилой человек умер. Из очевидцев этой истории больше никого не осталось…

Фото: Игорь Матвеев
Георгий Кузьмин в палате хосписа в агрогородке Октябрьская под Витебском. Май 2017 года. Фото: Игорь Матвеев

Георгий Назарович согласился встретиться с журналистами, чтобы рассказать о подвиге своих родителей. Говорил он тихим, слабым голосом, но последовательно и логично.

— Лева постучал к нам в дом и попросил его укрыть. Была ночь, сильный мороз. Мать и отец приютили парня. Они сразу поняли, какой он национальности, хотя пришелец поначалу не признавался, говорил, что просто беженец. Родители слышали о расправах над евреями по всей округе и знали, что тем, кто их прячет, грозит смерть. Прятали Леву поначалу в бане. Но там было холодно, а топить среди недели — значит привлечь внимание. Отец пожалел парня и переселил в дом. Сделал это незаметно для немцев. Посадил Леву в мешок с дровами и так занес в хату.

Какое-то время гость сидел в чуланчике, за печкой. Но в хате же жил немецкий командир! Всякий раз, слыша его речь, мальчик трясся от страха. Назар и Анна стали опасаться, что Леву найдут. И его снова переправили в баню, только теперь не в ту, что во дворе, а в дальнюю — на хуторе, откуда переехала семья.

Пока Лева бродил в поисках жилья, сильно обморозил ноги. Их мазали гусиным жиром. Лечила гостя дочь хозяев Назара Каллистратовича и Анны, до войны она училась в мединституте. А еду по очереди носили Георгий и его старший брат Федя. Они с Левой были почти ровесниками. Но чаще всего ходил Гера: маленькие дети привлекали меньше внимания немцев и полицаев.

В конце марта Лева немного окреп. Кузьмины справили ему одежду, обувь. На семейном совете решили, что Федя переведет парня к партизанам.

Анна Миновна собрала хлопцев, перекрестила на дорогу, и они ушли в неизвестность. Женщина не находила себе места до той минуты, пока Федя не вернулся. После этого она стала молиться уже за двоих — за Леву, к которому успела привязаться, и за родного сына Николая, который воевал с первых дней, защищал Москву, а потом пропал. Известий от него не было почти 4 года.

— Мать сходила с ума. Верила, что сын жив. Но, бывало, искала его среди убитых — сотни трупов лежали в канавах при дорогах. Когда в деревне появлялись беженцы, наша Миновна давала им поесть, указывала безопасную дорогу и постоянно у всех спрашивала: не встречали ли где ее старшего сына. А в 1944 году, когда наши войска освободили Витебск, мы наконец увидели Колю. Он имел ранения и боевые награды. После войны Николай учился в физкультурном институте и участвовал в спортивном параде на Красной площади. А затем даже был на приеме у Сталина, — с гордостью вспоминал о старшем брате Георгий Кузьмин.

Фото: личный архив Вадима Кузьмина
Георгий Кузьмин до болезни увлекался фотографией. Фото: личный архив его племянника Вадима Кузьмина

Немцы спаивали детей и хохотали

— Боже мой, что мы пережили… — в голосе Георгия Кузьмина боль и горечь. — Не дай бог кому-нибудь через это пройти. Поэтому в нашей семье всегда было три главных праздника: Пасха, Рождество и День Победы. Я хорошо помню военные годы — это было постоянное ожидание чего-то плохого, неизвестного. Слова «нельзя», «запрещено», «расстрел» четко врезались в детскую память. Бомбежки, беженцы, пожары, грабежи… Запах смерти витал в воздухе. Война рано сделала нас, детей, взрослыми. Я вот с пяти лет пьющий человек…

— ?!

— Фашисты заставляли отца гнать самогонку. Он гнал и делил пополам. Разбавленную отдавал немцам и полицаям, а первач — партизанам, которые приезжали ночью. Но немецкие начальники боялись, что хозяин дома их отравит. Подзывали к столу нас с Федей, наливали самогонки и давали по чарке. Мать на коленях умоляла их не спаивать детей. Но они не слушали, приказывали нам: «Тринкен шнапс». Мы с Федькой пили под их восторженные визги. Почти сразу же я падал от алкоголя с ног, поднимался и снова падал. Немцы хохотали до упаду. Нередко они били меня сапогами, как мячик, и просили, чтобы я, пьяный, что-то делал для их потехи.

— Раннее спаивание не сказалось на вашем организме?

— К счастью, пьяницей я не стал. А вот Федя, когда вырос, выпивал — чарки от немцев все же имели последствия.

Фото: архив Народного историко-этнографического музея "Гісторыя Заронаўскага краю"
Справа — Федор Кузьмин, который перевел Леву Воробейчика через линию фронта к партизанам. В центре — Назар и Анна Кузьмины. Слева — Паша, жена Федора. Фото: архив Народного историко-этнографического музея «Гісторыя Заронаўскага краю»

В память Георгия врезались еще такие истории:

— Как-то к нам пришел командир партизан Залесский, уже точно не помню зачем, за самогоном, наверное. Неожиданно вернулись немцы, и мать посадила Залесского и меня в погреб, на картошку. Немцы ходят над нами, а командир партизанского отряда, чтобы успокоить меня, стал учить игре в карты.

Время было страшное. Но дети оставались детьми. Как-то Федька подбил меня украсть у немцев сахар на кухне. Они его хранили в большой банке от противогаза. Мы туда насыпали песок. Повар заметил это, когда высыпал его в чай. Нас с братом поставили расстреливать. Мать упала немцам в ноги, просила пощадить детей. Так и спасла нас.

В деревне были не только немцы, но и полицаи, и бургомистр-староста. И люди боялись их больше, чем фашистов. Один полицай хотел отобрать у меня насос. Я не отдавал, так он как дал мне по голове прикладом, что она неделю болела и шишка была здоровенная! Матка за меня заступилась. Он на нее винтовку наставил и чуть не убил. После войны ему дали 10 лет, он отсидел и вернулся в деревню. А я как раз пришел из армии и на танцах увидел бывшего полицая. Спросил: «Узнаешь меня?» Он ответил: «Всех не упомнишь…» Если бы меня не оттянули, убил бы гада! За себя, за мать, за Леву, за все зло войны…

Смертельная опасность два раза нависала над сестрой Георгия — Оксаной. Она знала немецкий и работала медиком в госпитале для вражеских летчиков. Брала там медикаменты и передавала их партизанам. Дважды ее забирали в гестапо. В первый раз Назар Каллистратович выкупил дочь, отвезя фашистам бочку меда, — трудолюбивый сельчанин даже в войну держал пчел. Во второй раз отец спас ее от виселицы, отдав немцам семейную реликвию — золотой старообрядческий восьмиконечный крест.

— Когда сестра — худая и грязная, появилась дома, нашей радости не было конца, мы с Федькой не отходили от нее, — вспоминал Георгий Назарович.

Фото: архив Народного историко-этнографического музея "Гісторыя Заронаўскага краю"
Крайний слева — Олег, сын Оксаны, которая лечила Леву Воробейчика, третий слева — друг семьи, полковник Дмитрий Гришак, затем — Николай Кузьмин, о котором семья ничего не знала почти 4 военных года, рядом Анна Миновна. Фото: архив Народного историко-этнографического музея «Гісторыя Заронаўскага краю»

Встреча после войны

Читатели, конечно, спросят: а что было с Левой Воробейчиком после того, как он ушел от Кузьминых к партизанам? И как сложились судьбы остальных героев после войны?

В партизанском отряде Лева пробыл полгода, а потом его отправили самолетом в тыл, в Грозный — учиться на шахтера. Но парень оттуда сбежал на фронт. Документов у него не было, его вскоре задержали и передали в органы СМЕРШа. Хлопца посадили по подозрению в шпионаже. Никто из следователей не верил в его рассказ. История о том, как еврей избежал расстрела, из Чашникского района попал в Витебский, прятался под самым носом у фашистов, оказался в партизанском отряде, а потом прилетел в тыл, казалась выдумкой, нелепицей, сказкой. Чем угодно, но только не правдой…

Спас Леву его старший брат Петр — летчик, воевавший на Ленинградском фронте. Он написал письмо председателю президиума Верховного Совета СССР Михаилу Калинину. В СМЕРШ переслали его запрос, и Лева вышел на свободу.

После войны Кузьмины искали Воробейчика, а он их. Нашли друг друга только спустя 14 лет после Победы, в 1959 году, случайно, через знакомую женщину из Чашников.

К моменту долгожданной встречи это был уже не Лева, а Лев — статный и успешный мужчина. Воробейчик получил высшее образование, работал начальником управления «Белсантехмонтаж» в Витебске и был счастливо женат. С женой Дорой они воспитывали сына Игоря и дочь Светлану.

Лев Иосифович взял всю свою семью и приехал на «Волге» в Машкино. Он очень изменился, но Назар Калистратович и Анна Миновна почуяли сердцем: это тот самый Лева, который с обмороженными ногами сидел у них за печкой, боясь шелохнуться…

Фото: архив Народного историко-этнографического музея "Гісторыя Заронаўскага краю"
Назар Кузьмин женился на Анне, когда ему было 19 лет, а ей — всего 14. Через полвека они на радость детям и внукам отметили золотую свадьбу. Праздновали широко и хлебосольно. Назар ушел из жизни в 1974-м, Анна — через 12 лет. Фото: архив Народного историко-этнографического музея «Гісторыя Заронаўскага краю»

С этого момента они стали друг другу названой родней. То есть не родными по крови, но родными в душевном и эмоциональном плане.

— Лева был очень благодарен нашей семье, — рассказал Георгий Кузьмин. — Наших родителей называл мама и папа, а его дети обращались к ним бабушка и дедушка. Матка Леву очень любила, считала его сыном. Он часто приезжал в Машкино. И это всегда было веселье, праздник. Один раз даже прилетел на вертолете! Посадил в кабину маму и нас, молодежь, и полетели мы над родной деревней. Это было незабываемо! Лев был нам как брат, нам с Федей помог построить дома. Меня взял к себе на работу — из Витебска его перевели в Новополоцк, и я строил нефтеград. Побывал также на многих стройках, в частности работал монтажником и сварщиком на площадках Красноярской и Саяно-Шушенской ГЭС. Жаль, что Лева рано ушел из жизни. Когда мог, я ходил на его могилу…

Умер Лев Воробейчик в 1984 году, в 59 лет, от болезни сердца. Похоронили его на Витебском еврейском кладбище. Дора ненадолго пережила мужа.

После смерти стариков Кузьминых, а также Льва и Доры связи между младшими представителями обеих семей ослабели. Тем более что дочь Воробейчиков Светлана уехала в Израиль, а сын Игорь — в Германию.

10 лет назад Игоря Воробейчика разыскали в Кельне журналисты бывшей областной газеты «Народнае слова». Он написал им очень душевное письмо о своих названых родственниках из деревни Машкино. Письмо завершалось так: «Вспоминаю я их [Назара Каллистратовича и Анну Миновну] только с теплотой. Рассказывал детям, а теперь и внуку… Слушает, раскрыв рот и чуть дыша, удивляясь, что в Беларуси такие люди».

ххх

В этой истории есть еще два человека, без которых о ней, возможно, общественность никогда бы не узнала. Это Людмила Никитина — педагог, краевед, директор Народного историко-этнографического музея «Гісторыя Заронаўскага краю» в Витебском районе. Именно она впервые услышала от местной жительницы о том, что семья Кузьминых из Машкино в войну спасла еврейского мальчика.

Фото: личный архив Людмилы Никитиной
Людмила Никитина. Фото: личный архив Людмилы Никитиной

Педагог занялась поиском свидетелей. И встретила в Витебске Вадима Кузьмина — бывшего военного (служил в разных точках Союза, почти год — в Чернобыле), а теперь известного коллекционера. Он рассказал, что Назар Каллистратович и Анна Миновна — его дед и бабка, Николай Кузьмин — тот самый без вести пропавший воин — его отец, а Георгий Кузьмин, тайком носивший Леве еду, — его дядя.

— Бабушка и дедушка рассказывали, что в войну в своей баньке они приютили не только Леву, но и двух красноармейцев, сбежавших из витебского лагеря для военнопленных. Один из них, Михаил, был родом из Смоленска, где работал счетоводом на железной дороге. Боец умер, и Анна Миновна его похоронила. А второго солдата подлечили, и он ушел в сторону фронта. За могилой Михаила бабушка всю жизнь ухаживала, переживала, что его родные ничего не знают о его судьбе, и через газеты пробовала их разыскать. Ответили только из «Правды»: фактов о бойце мало, и найти родню не удастся, — рассказывает подполковник Вадим Кузьмин.

Вадим Николаевич записал воспоминания своего дяди Георгия, заверил их у нотариуса и хочет отправить документы в Израиль — для того, чтобы комиссия рассмотрела возможность присвоения семье Кузьминых почетного звания «Праведник народов мира». Его дают неевреям, спасавшим евреев в годы нацистской оккупации. По данным за 2016 год, это звание получили более 26 тысяч человек из 51 страны.

Фото: Игорь Матвеев
Вадим Кузьмин с дядей Георгием. Фото: Игорь Матвеев 
Оригинал

Опубликовано 22.06.2017  18:38

А. Сидоревич о Самуиле Житловском

(перевод с белорусского внизу)

* * *

Анатоль Сідарэвіч

Яны былі першыя. Самуіл Жытлоўскі

04 чэрвень 2017, 13:09

Самуіл Жытлоўскі

Жытлоўскі Самуіл Яўсееў. Нарадзіўся 30.09.1870 у Віцебску. Дата і месца сьмерці невядомыя.

Зь вялікай сям’і Жытлоўскіх самым знакамітым стаў старэйшы зь дзяцей, Хаім. Яму дзед Шнэур-Залман, чый партрэт пісаў сам Ю. Пэн, сказаў, што сацыялізм не пярэчыць габрэйскім законам. І ўнук стаў вядомым сацыялістам, аўтарам шэрагу працаў у нацыянальным пытаньні. Без артыкулу пра яго не абыходзіцца ніводная габрэйская энцыкляпэдыя. Менавіта Хаім, які на пачатку 1920-х жыў у Злучаных Штатах, рэкамэндаваў кандыдатуру свайго брата Самуэля для працы ў структурах БНР.

Бацька братоў Жытлоўскіх, Яўсей, якога называлі таксама Іосіфам (Восіпам), гандляваў лесам. Пачынаў сваю справу ён ва Ўшачах, затым пераехаў у Віцебск, дзе ў 1890-х узначальваў габрэйскую грамаду. Сын яго Самуіл, як і належала хлопчыкам, перш вучыўся ў хэйдары, а потым бацька адправіў яго ў Аляксандраўскае рэальнае вучылішча ў Смаленску, дзе выкладалі і асновы камэрцыйных навук. Акрамя камэрцыі, Самуіл вывучаў права (быў вольным слухачом у Маскоўскім унівэрсытэце) і музычнае мастацтва. У1899 ён скончыў Маскоўскую кансэрваторыю па клясах скрыпкі і тэорыі музыкі.

Вярнуўшыся ў Віцебск, выкладаў музыку і разам зь сястрою Розай-Рахільлю (раяль) ды зубным лекарам Эфронам (віялянчэль) наладжваў канцэрты, стаў заснавальнікам таварыства аматараў прыгожых мастацтваў у горадзе. Заняткі музыкай спалучаў з заняткамі камэрцыяй і дабрачыннай дзейнасьцю. У 1909 ці то ў 1910 пераехаў у Маскву. Як і ў Віцебску, у Маскве таксама вёў актыўную грамадзкую дзейнасьць.

Бальшавіцкі пераварот змусіў яго пакінуць «першапрастольную» і рушыць на захад — у Вільню, а потым у Коўна.

У нас няма дакладных зьвестак, калі Жытлоўскі пачаў працаваць у кабінэце В. Ластоўскага. Вядома, што 18.03.1921 А. Цьвікевіч называў яго намесьнікам міністра фінансаў БНР. З архіўных матэрыялаў вядома таксама, што прынамсі ў верас.—кастр. 1921 Жытлоўскі выконваў абавязкі міністра гандлю і прамысловасьці. І вядома таксама, што з сак. 1921 ён займаў пасаду міністра нацыянальных меншасьцяў БНР. У сувязі з гэтым прызначэньнем К. Езавітаў пісаў з Рыгі, што Жытлоўскага, каб ня крыўдзіліся беларускія палякі і расейцы, лепш было б прызначыць не міністрам нацыянальных меншасьцяў, а міністрам «Жыдоўскіх спраў» і міністрам фінансаў. У нечым Езавітаў меў рацыю, бо новаму міністру найбольш даводзілася працаваць з габрэямі. І сам Жытлоўскі ў канцы 1921 у лісьце да Ластоўскага прызнаваўся, што яму даводзілася тараніць многа сьценаў, але самай цьвёрдай для яго стала габрэйская. І гэта нягледзячы на тое, што зь першых крокаў і Рада, і Ўрад БНР рабілі усё ад іх залежнае, каб палагодзіць беларуска-габрэйскія адносіны. І нягледзячы на тое, што ў трэцюю гадавіну абвяшчэньня незалежнасьці Рэспублікі Жытлоўскі падпісаў беларуска-габрэйскі акт з 7 пунктаў, якім вызначаліся прынцыпы супрацы двух народаў у дэмакратычнай Беларусі.

Яму давялося шмат езьдзіць. Улетку 1921 у Бэрліне ён сустракаўся з былым міністрам фінансаў Украіны Х. Бараноўскім, у Нюрнбэргу засноўваў Літоўска-беларускі таварны банк (які лёс гэтага праекту, невядома), у верас. ён выехаў у Карлсбад на XII кангрэс сіяністаў. Ён ставіў перад сабой задачу пераканаць сусьветнае габрэйства дапамагчы Ўраду БНР у яго барацьбе за незалежную Беларусь. Ён падрыхтаваў адпаведны даклад кангрэсу, актыўна працаваў з прэсай, прыцягнуў на дапамогу выдатнага габрэйскага пісьменьніка, шклоўца З. Шнэура, зацікавіў беларускай справай клясыка габрэйскай літаратуры, былога вучня Валожынскага ешыбота Х. Н. Бяліка… Але ці можна было спадзявацца на посьпех пасьля таго, як у Рызе быў падпісаны пакт аб падзеле Беларусі?

Можна прачытаць, што Жытлоўскі пайшоў у адстаўку разам з кабінэтам Ластоўскага (20.05.1923). Аднак сваю прабеларускую дзейнасьць ён не спыняў і пасьля адстаўкі. У кастр. 1923 газэта «Dzennik Gdański» пісала, што аселы ў Данцыгу Жытлоўскі вядзе антыпольскую і антыбальшавіцкую прапаганду. Газэта адзначала, што Жытлоўскі хоча найперш зьвярнуць увагу Захаду на габрэйскія пагромы ў Польскай Рэспубліцы і імкнецца да ўтварэньня Беларускай дзяржавы. «Dzennik Gdański» спадзяваўся, што ўлады вольнага гораду Данцыгу не дадуць Жытлоўскаму заснаваць свой офіс і весьці «антыпольскую прапаганду».

У 1924 «органы» занесьлі прозьвішча Жытлоўскага ў сьпіс дзеячаў «белорусского националистического движения». У ім адзначалася, што ў 1920 Жытлоўскі прадстаўляў габрэйскія арганізацыі на «белорусском контрреволюционном политическом совещании», а таксама быў сябрам Беларускага эканамічнага бюро ў Празе. Гэтыя моманты зь біяграфіі Жытлоўскага дасьледчыкам яшчэ трэба будзе вывучыць. Як і высьветліць нарэшце далейшы ягоны лёс. Пакуль жа лічыцца, што Жытлоўскі мог выехаць на Захад і што дапамог яму ў гэтым брат Хаім.

* * *

04 июня 2017 г., 13:09

Анатоль Сидоревич

Они были первыми. Самуил Житловский

Самуил Житловский

Житловский Самуил Евсеевич. Родился 30.09.1870 в Витебске. Дата и место смерти неизвестны.

Из большой семьи Житловских самым знаменитым стал старший из детей, Хаим. Ему дед Шнеур-Залман, чей портрет писал сам Юдель Пэн, сказал, что социализм не противоречит еврейским законам. И внук стал известным социалистом, автором ряда работ по национальному вопросу. Без статьи о нем не обходится ни одна еврейская энциклопедия. Именно Хаим, который в начале 1920-х гг. жил в Соединенных Штатах, рекомендовал кандидатуру своего брата Самуэля для работы в структурах БНР.

Отец братьев Житловских, Евсей, которого звали также Иосифом (Осипом), торговал лесом. Начинал свое дело он в Ушачах, затем переехал в Витебск, где в 1890-х возглавлял еврейскую общину. Сын его Самуил, как и надлежало мальчикам, сначала учился в хедере, а потом отец отправил его в Александровское реальное училище в Смоленске, где преподавали и основы коммерческих наук. Помимо коммерции Самуил изучал право (был вольнослушателем в Московском университете) и музыкальное искусство. В 1899 г. он окончил Московскую консерваторию по классам скрипки и теории музыки.

Вернувшись в Витебск, преподавал музыку и вместе с сестрой Розой-Рахилью (рояль) и зубным врачом Эфроном (виолончель) устраивал концерты, стал основателем городского общества любителей изящных искусств. Занятия музыкой сочетал с занятиями коммерцией и благотворительной деятельностью. В 1909 или 1910 г. переехал в Москву. Как и в Витебске, в Москве также вел активную общественную деятельность.

Большевистский переворот вынудил его оставить «первопрестольную» и двигаться на Запад – в Вильно, а потом в Ковно (ныне Вильнюс и Каунас – belisrael.info.).

У нас нет точных сведений о том, когда Житловский начал работать в кабинете В. Ластовского. Известно, что 18.03.1921 А. Цвикевич называл его заместителем министра финансов БНР. Из архивных материалов известно также, что по крайней мере в сентябре-октябре 1921 г. Житловский исполнял обязанности министра торговли и промышленности. И известно также, что с марта 1921 г. он занимал должность министра национальных меньшинств БНР. В связи с этим назначением К. Езовитов писал из Риги, что Житловского, чтобы не обижались белорусские поляки и русские, лучше было бы назначить не министром национальных меньшинств, а министром «Еврейских дел» и министром финансов. В чем-то Езовитов был прав, т. к. новому министру более всего приходилось работать с евреями. И сам Житловский в конце 1921 г. в письме к Ластовскому признавался, что ему приходилось таранить много стен, но самой твердой для него стала еврейская. И это несмотря на то, что с первых шагов и Рада, и правительство БНР делали всё от них зависевшее, чтобы улучшить белорусско-еврейские отношения. И несмотря на то, что в третью годовщину объявления независимости Республики Житловский подписал белорусско-еврейский акт из 7 пунктов, которым определялись принципы сотрудничества двух народов в демократической Беларуси.

Ему приходилось много ездить. Летом 1921 г. в Берлине он встречался с бывшим министром финансов Украины Х. Барановским, в Нюрнберге учреждал Литовско-белорусский товарный банк (какова судьба этого проекта, неизвестно), в сентябре он выехал в Карлсбад на ХII конгресс сионистов. Он ставил перед собой задачу убедить всемирное еврейство помочь правительству БНР в его борьбе за независимую Беларусь. Он подготовил соответствующий доклад для конгресса, активно работал с прессой, привлек на помощь выдающегося еврейского писателя, шкловца З. Шнеура, заинтересовал белорусским делом классика еврейской литературы, бывшего ученика Воложинской иешивы Х. Н. Бялика… Но можно ли было надеяться на успех после того, как в Риге был подписан пакт о разделе Беларуси?

Можно прочитать, что Житловский ушел в отставку вместе с кабинетом Ластовского (20.05.1923). Однако свою пробелорусскую деятельность он не прекращал и после отставки. В октябре 1923 г. газета «Dzennik Gdański» писала, что осевший в Данциге Житловский ведет антипольскую и антибольшевистскую пропаганду. Газета отмечала, что Житловский хочет прежде всего обратить внимание Запада на еврейские погромы в Польской республике и стремится к созданию Белорусского государства. «Dzennik Gdański» надеялся, что власти вольного города Данцига не дадут Житловскому учредить свой офис и вести «антипольскую пропаганду».

В 1924 г. «органы» занесли фамилию Житловского в список деятелей «белорусского националистического движения». В нем отмечалось, что в 1920 г. Житловский представлял еврейские организации на «белорусском контрреволюционном политическом совещании», а также был членом Белорусского экономического бюро в Праге. Эти моменты из биографии Житловского исследователям еще нужно будет изучить. Как и прояснить, наконец, дальнейшую его судьбу. Пока же считается, что Самуил Житловский мог выехать на Запад, и что помог ему в этом брат Хаим.

Опубликовано 04.06.2017  21:08

Мемория. Марк Фрадкин / מרק פרדקין

מרק פרדקין

04 мая 2017, 00:00

Марк Григорьевич Фрадкин

Марк Григорьевич Фрадкин

4 мая 1914  года родился Марк Фрадкин, композитор.

Личное дело

Марк Григорьевич Фрадкин (1914—1990) родился в Витебске в семье врачей Григория Константиновича Фрадкина и Евгении Мироновны Шагаловой буквально накануне начала Первой мировой войны. Семья вскоре перебралась в Курск. Отец погиб, когда Марку было 6 лет: его расстреляли оставлявшие город белогвардейцы, заподозрив в связях с красными. Мать тоже была расстреляна, но уже в годы Великой Отечественной войны, когда Витебск был оккупирован фашистами.

После гибели мужа Евгения Мироновна вернулась с сыном в Витебск и чтобы как-то прокормить себя и сына, работала сразу на нескольких работах, предоставив сыну полную свободу.

Без родительского надзора Марк учился настолько плохо, что его каждый  раз пытались оставить на второй год. Чтобы этого избежать, мать каждый раз переводила его в другую  школу, так что новый учебный год он каждый раз начинал в новой школе. Однако со временем Марк взялся за ум и после окончания школы смог поступить в Витебский политехнический техникум.

После окончания политехникума два года проработал на витебской швейной фабрике «Знамя индустриализации» инженером по технике безопасности. Сперва играл в театральном кружке при фабричном клубе, а позже вообще оставил фабрику, перебрался в Минск и устроился актером в 3-й Белорусский театр. С 1934 по 1937 год учился в Ленинградском театральном институте, где изучал теорию музыки. Тогда же начались его первые композиторские пробы – он сочинял музыку к студенческим спектаклям.

В 1937 году по окончании института Фрадкин поступил на работу в Минский ТЮЗ – сперва актёром, позже – режиссёром и заведующим музыкальной частью. Параллельно с работой в театре учился в Белорусской консерватории по классу композиции у профессора Н. И. Аладова.

В 1939 году был призван в Красную армию. Служил в стрелковом полку в Виннице, где организовал самодеятельный ансамбль, которым сам и руководил. Во время войны Марк Фрадкин уже дирижировал ансамблем Киевского военного округа. В это же время началось его сотрудничество с поэтом Евгением Долматовским, с которым композитор сотрудничал много лет. Их первыми написанными совместно песнями были «Случайный вальс» и «Песня о Днепре».

«Мы встретились с Долматовским в Урюпинске и решили написать песню с верой в победу, о том, что сейчас мы оставляем Днепр, но мы вернемся и обязательно победим. Мы нашли в заброшенном доме поломанное пианино. Опыта совместной работы у нас не было. За день мы сделали эту песню. На следующий день я с большим волнением принес эту песню в ансамбль», – вспоминал Фрадкин. Песня быстро стала весьма популярна и принесла Фрадкину широкую известность и признание. Рассказывают, что маршал Тимошенко, услышав ее, снял с себя орден Красной Звезды и надел его на композитора, сказав: «Потом оформим». Фрадкин  прослужил до 1943, руководил фронтовыми артистическими бригадами, ездил с концертами на передовую.

В 1944 году в возрасте 30 лет Марк Фрадкин стал членом Союза Композиторов СССР и переехал в Москву. Написал музыку ко множеству песен. Много выступал с авторскими концертами.

Марк Фрадкин скончался 4 апреля 1990 года. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

 

Чем знаменит

Песни, созданные Марком Фрадкиным, были одними из популярнейших в СССР на протяжении 40 лет, на них выросло нескольких поколений советских людей. Лучшие его песни «Прощайте голуби», «Течет Волга», «Березы», «За того парня», «Комсомольцы-добровольцы», «Благодарю тебя»,  «Там, за облаками», «А годы летят», «Увезу тебя я в тундру» и многие другие стали настоящими шлягерами и вошли в Золотой фонд советской музыки. Песни Фрадкина исполняли самые известные певцы страны – Марк Бернес, Леонид Утесов, Майя Кристалинская, Клавдия Шульженко, Людмила Зыкина, они звучали на каждом концерте, на каждой эстрадной площадке.

Песня Марка Фрадкина на стихи Роберта Рождественского «За того парня» в 1972 году получила 1-ю премию на Международном фестивале песни в Сопоте.

Также Марк Фрадкин написал музыку более чем к 50 кинофильмам.

 

О чем надо знать

Марк Фрадкин

Песни Марка Фрадкина «сделали репертуар» многим знаменитым певцам и музыкальным коллективам. Много лет «визитной карточкой» Клавдии Шульженко была  песня Фрадкина «На тот большак». Своим «крестным отцом» в песне считали Марка Фрадкина Людмила Зыкина и Эдита Пьеха. Многие поколения советских людей узнали Зыкину именно по песне Фрадкина «Издалека долго, течет река Волга…».

Марк Фрадкин дал «путевку в жизнь» и первым советским вокально-инструментальным ансамблям. Во многом благодаря его песням завоевал всесоюзную популярность  ВИА «Самоцветы». Даже своим названием ансамбль обязан строчке из песни «Увезу тебя я в тундру».

В 1971 году в популярной тогда еженедельной радиопередаче «С добрым утром!» впервые прозвучала песня Марка Фрадкина «Увезу тебя я в тундру» в исполнении коллектива молодых исполнителей под руководством Юрия Маликова, который в конце программы объявил среди слушателей конкурс на лучшее название для нового ВИА. В адрес редакции пришло несколько десятков тысяч писем, в которых предлагалось 1183 разных названия. В итоге выбор остановился на «Самоцветах» – по строчке из песни «Сколько хочешь самоцветов мы с тобою соберем!».

Когда в 1975 году часть музыкантов вышла из «Самоцветов», создав новый ансамбль «Пламя», Марк Фрадкин оказал молодому коллективу неоценимую помощь: в первую сольную программу ансамбля вошло 15 песен композитора. Он пригласил «Пламя» принять участие в своих творческих вечерах, в ходе которых выходил на сцену и представлял слушателям новый ВИА.

Похожая история была у композитора и с ансамблем «Добры молодцы», с которым он сделал программу, объездил всю страну и много гастролировал за рубежом. «Мне повезло – я единственный исполнитель «Утренней песни», хотя она была очень тяжелая. Я ее даже называл «смерть вокалиста». Она не самая любимая, но самая сложная», – рассказывал солист ВИА «Добры молодцы» Андрей Кирисов.

 

Прямая речь

Из воспоминаний зрителя творческого вечера Фрадкина в Николаеве в 1972 году: «На сцену вышел статный седовласый мужчина в смокинге и бабочке — Марк Фрадкин. Сел к роялю и начал свой творческий вечер, в гулком зале голос доходил до самых дальних рядов. Через некоторое время из партера вдруг встал ветеран-полковник и подошел к сцене. «Марк Григорьевич, сыграйте о Днепре! Мы же эту песню впервые еще в Воронеже слышали, в сорок втором году!». Фрадкин пригляделся к полковнику и оживился: «Точно! На войну эту песню увезли из Воронежского драмтеатра…». Композитор заиграл. «Песня о Днепре» в камерном исполнении звучала совсем иначе, чем в оркестровом. Складывалось ощущение, что композитор играет ее, как в первый раз. А петь вдруг начали… ветераны! Встав с мест и взявшись за руки. И после исполнения — благоговейная тишина, ни аплодисментов, ни восклицаний».

5 фактов о Марке Фрадкине:

  • В 1974 году Марк Фрадкин выпустил книгу «Моя биография». Других документальных свидетельств о жизни и творчестве композитора  сегодня практически не осталось – видеосъемок нет, фотографий очень мало. Ни дневников, ни писем не сохранилось.
  • По советским меркам Марк Фрадкин был очень богатым человеком. Его песни исполнялись по всей стране на концертных эстрадах. У композитора была хорошая коллекция картин русских художников–передвижников, а его жена Раиса Марковна, с которой он прожил всю жизнь, щеголяла в великолепных шубах и бриллиантах.
  • Марк Фрадкин стал жертвой настоящего «троллинга» со стороны актера Бориса Сичкина (исполнителя роли Бубы Касторского в фильме «Новые приключения неуловимых»). Уехав из СССР, Сичкин стал присылать Фрадкину приглашения для выезда и письма, из которых следовало, что композитор тоже собирается иммигрировать и тайком вывозит ценности за рубеж. Поскольку почта тогда массово перлюстрировалась, Фрадкин, по воспоминаниям Сичкина, страшно пугался, получив очередное письмо, и сам бежал с ним в КГБ оправдываться.
  • В 1979 Марк Фрадкин стал лауреатом Государственной премии СССР за песни «Баллада о спасённом хлебе», «За того парня», «У деревни Крюково», «Там, за облаками», «Увезу тебя я в тундру», «Всегда и снова» и «Обещание».
  • Марк Фрадкин имел звания Заслуженный деятель искусств РСФСР (1969), Народный артист РСФСР (1974) и Народный артист СССР (1985).

Опубликовано 04.05.2017  22:08

Леонид Зелигер, подпольный преподаватель иврита в Ленинграде

27.10.2016

Имя Леонида Зелигера хорошо известно всем, кто изучал иврит в СССР в 1980-90-е годы, да и позднее. Он – автор первого современного учебника иврита на русском языке, написанного в СССР, а между 1979 и 1987 годом Леонид занимал видное место в плеяде «подпольных» преподавателей иврита в нашем городе. Об этом, ныне уже легендарном времени мы и решили поговорить с ним.

Иврит как убежище

Учил язык по старому молитвеннику деда

– Иврит я начал учить с раннего детства. Надо сказать, что обучение ивриту, который тогда было принято называть древнееврейским языком, в СССР никогда не прекращалось полностью. Всегда были семьи, в которых родители понимали, что должны передать свои знания детям. Но это не выходило за пределы семьи. К тому же остро не хватало книг. Многое погибло во время войны, в годы репрессий… Так обстояло дело и в нашей семье. Иврит считался драгоценным национальным достоянием, историческим «племенным» языком евреев, и поэтому был окружен ореолом особой святости и тайны. Книг или других печатных материалов не сохранилось. Буквы и чтение я учил по старому молитвенику у деда в Свердловске, куда ездил с мамой погостить в каникулы. А вернувшись в Ленинград, я записывал и заучивал слова и фразы, которые вспоминал мой отец, недолго учившийся в раннем детстве в хедере в Слуцке. Большую помощь оказывали и другие родственники, в основном пожилые люди, изучавшие иврит еще до революции. О современном израильском иврите у нас было мало представления. Половину слов мы произносили в ашкеназской, половину в сефардской традиции – без всякой системы.

Только в начале 1960-х мы купили наш первый радиоприемник. Причем не простой, а способный ловить короткие волны в диапазоне 33 метров, на которых вещало израильское радио. (Такие радиоприемники в СССР производили только в Латвии, и достать их было трудно). И вот, по радио начали передавать уроки иврита – из них-то мы и узнали современное произношение.

Знания, хранившиеся в глубокой тайне

– Первый подпольный кружок по изучению иврита появился в Ленинграде уже в 1968 году, а после Войны Судного Дня, когда расширились возможности репатриации в Израиль, таких кружков было уже около десяти. Преподаванием в основном этим занимались люди, «сидевшие в отказе», как тогда говорили. Но я был студентом Ленинградского электротехнического института, потом работал в «почтовом ящике», и мне приходилось скрывать интерес к ивриту.

Тем не менее у меня был собственный круг общения. Были пожилые люди, закончившие еще до войны еврейские гимназии в Польше, в Прибалтике. Они всегда испытывали глубокое волнение, когда встречали совсем молодого человека, говорящего на иврите.

Иврит с надгробий

Я вспоминаю такой случай. Мы жили недалеко от еврейского кладбища. Еще школьником я иногда захаживал туда поупражняться в в чтении надгробных надписей. И вот в однажды, когда я стоял около памятника с большой надписью, подходит ко мне один старичок – из тех, кто постоянно находились на кладбище и читали молитвы за плату – и очень строго спрашивает, что я тут делаю. Я говорю, что читаю надпись. Он крайне удивился и потребовал доказательств. Я прочел вслух и перевел. Он спросил, откуда я – и не поверил: «В Ленинграде нет молодых людей, знающих иврит!». А потом очень долго со мной ходил, рассказывал про кладбище, и слезы стояли у него в глазах…

А когда в 1976 году я женился на Мире, дочери рава Залмана Зайчика, круг моего общения значительно расширился, и в него вошли такие люди, как Симха Эпштейн, Авром Медалье, Мотл Романов, Абрам Белов (Элинсон) и другие. Все они были глубокими знатоками не только еврейской традиции, но и языка.

Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Ктуба Леонида и Миры Зелигеров

Как мы добывали книги на иврите

– В 70-е годы многое начали привозить туристы. Да и в букинистических магазинах книги на иврите редко, но бывали – вероятно, администрация принимала их за книги на идише. В «Букинисте» на Литейном из-под прилавка можно было купить кое-что действительно редкое и ценное. На Московских книжных ярмарках, проходивших каждые два года, был павильон Израиля. Иностранные издатели обязаны были передавать привезенные книги Министерству культуры СССР, но они привозили книги полулегально и раздавали из-под полы, а главное – там можно было увидеть каталоги издательств и что-то заказать. Во многих семьях оставались отдельные издания на иврите. Книги лежали без дела, люди просто не знали, что это. Мы с З. И.Зайчиком собирали эти книги буквально по капле. Даже в других городах, куда р. Залмана приглашали вести богослужение на Большие праздники, он находил у евреев книги на иврите, и мы привозили их в Ленинград.

Постепенно у меня скопилась большая, по тем временам, библиотека. В ней были дореволюционные учебники иврита, сочинения Д.Фришмана, «Еврейская история» О.Рабиновича, лекции И.Клаузнера, переводы на иврит произведений Ницше, Ромена Роллана и даже М.Горького… В те годы иврит был для меня своего рода убежищем в глубоко чуждом мне советском мире.

Учитель для учителей

Ульпан в ленинградских квартирах

– В 1979 мы с женой подали заявление на выезд, сразу получили отказ – и оказались к том же положении, что и многие другие отказники. Теперь мне уже нечего было скрывать, и я установил связи с преподавателями иврита. Группу, в которую я пришел, вели Нелли и Юрий Шпейзманы. Когда я познакомился с уровнем преподавания, он показался мне невысоким. Вообще в то время была распространена ситуация, когда сами преподаватели опережали учеников всего на несколько уроков. Я владел языком на гораздо более высоком уровне и предложил свою помощь.

В конце концов была создана трехступенчатая система кружков – для начинающих, для продвинутых, и, наконец, группы, в которых усовершенствовались преподаватели. Я вел занятия в основном с преподавателями. Надо отметить, что большинству из тех, кто занимался в группах 3-й ступени Израиле даже не пришлось учиться в ульпане.

Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Встреча активистов алии с израильской делегацией на частной квавртире. Слева направо – В Рапопорт, Г.Генусов, Л.Зелигер (переводит с иврита), М.Кац, И.Кац, Д.Фрадкин. 1979 г.

Учебники, напечатанные в ванной комнате

– Занятия проходили на частных квартирах. Причем мы старались сделать так, чтобы люди не собирались все время на одной и той же квартире, чтобы не привлекать внимания соседей. В группе было четыре-шесть человек. Считалось, что занятие занимает два академических часа, но на практике сидели и по три часа, а то и по четыре. Занятия начинались в семь вечера, а домой я добирался иногда к полуночи.

Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Л. Зелигер, Я. Рабинович – демонстрация антисионистского издания. 1982 г.

Что было проблемой – это учебники. Ведь их нужно было много… В основном мы пользовались израильским учебником «Элеф Милим» – «Тысяча слов». Из Израиля с оказией приходило несколько экземпляров, а потом я переснимал все обычным фотоаппаратом и печатал по ночам в ванной комнате. Это было тяжело, и дорого – ведь нужна была специальная оптика, фотобумага, реактивы.

У нас возникали и живые контакты с израильтянами. Были в Израиле люди, считавшие своим долгом переписываться с отказниками. Кроме моральной поддержки и информации о жизни в Израиле, это помогало узнать, почувствовать живой современный язык – то, чего нам остро не хватало.

Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Слева направо – Л. Зелигер, Хаим Поток (писатель), Д. Фрадкин, Й. Радомысльский, Г. Генусов. 1984 г.

Диплом преподавателя иврита, выданный американцами и англичанами

– Преподавание иврита считалось незаконной деятельностью, и грозило судом и высылкой, а иногда, как в случае Иосифа Бегуна, лишением свободы. Поэтому, чтобы хоть как-то легализовать свою деятельность, я решил получить документ, подтверждающий мою квалификацию как преподавателя иврита. Я обратился к друзьям заграницей, и мне прислали из двух мест – из Оксфордского университета в Англии и из Американского комитета по еврейскому образованию – официальный экзаменационный материал, список тестов, которые я должен был выполнить в письменном виде. Я все сделал, отправил назад и через некоторое время я получил официальные дипломы. Не знаю, смогли бы они в случае чего защитить меня в суде и от КГБ…

Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Л. Зелигер (в центре) с членами делегации еврейской общины Бостона в ленинградской Синагоге. 1986 г.

Так или иначе, сейчас диплом преподавателя иврита, выданный Леониду Дову Зелигеру в 1986 году, висит у меня на стене, рядом с другим дипломом еврейского учителя, выданным за 100 лет до этого в городе Слуцке Дов-Беру Зелигеру, моему деду по отцу, в честь которого я и получил свое еврейское имя…

Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Аллан Шварц, один из руководителей еврейской общины Бостона, вручает Леониду Зелигеру диплом преподавателя иврита. В центре – Мира Зелигер. 1986 г.
Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Первый в Ленинраде диплом преподавателя иврита от Американской ассоциации учителей еврейских школ. 1986 г.

Автор учебника

Рукопись, сфотографированная в шести странах

– За годы преподавания у меня накопился огромный теоретического материал. Я понял, что могу создать учебник для русскоговорящих, тем более, что необходимость в нем давно назрела. Как я писал его – долгий разговор, но, главное, надо было как-то передать рукопись за границу. Это была почти детективная история. Ко мне приезжали люди из самых разных стран – из Мексики, Ирландии, Норвегии, Франции, Канады, США. Они фотографировали мою рукопись страница за страницей, перевозили пленки через границу и переправляли в Израиль. И, наконец, в 1986 году учебник вышел под редакцией и с предисловием д-ра А. Соломоника. Мое имя стояло на обложке. Это был риск, но мы с Мирой решили, что игра стоит свеч, и дали согласие. Это было еще одно подтверждение моей квалификации, моего права преподавать язык.

зелигер справочное пособие

Офицер КГБ: «Рекомендую вам учебник Зелигера»

– Весь тираж был нелегально переправлен в СССР – достать его в Израиле было невозможно. Потом, уже в 90-х, было пиратское переиздание в СССР, и его продавали в Израиле. С этим учебником было много любопытных сюжетов. Например, такая история. В конце 1986 г. одного молодого человека, посещавшего в Ленинграде подпольный кружок иврита, вызвали на «профилактическую беседу» в КГБ. Его спросили, по каким пособиям там занимаются, и он из осторожности назвал какие-то допотопные учебники. Тогда офицер КГБ, проводивший допрос, достал мой учебник и спросил: «А эту книгу вы знаете? Рекомендую, очень хорошая».

Откуда в руках сотрудника КГБ оказалась эта книга – понятно. Мы знали, что в аэропортах при таможенном досмотре новоизданный учебник несколько раз конфисковывали. Конфисковали десятки экземпляров. А тысячи все-таки дошли до тех, кому они были предназначены…

Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Седер Песах активистов алии. Ведет Л. Зелигер. Слева М. Зелигер, справа – Д. Гроссман, вице-консул США.
Квартира Я. Рабиновича

Почти тридцать лет спустя

В 1987 семья Зелигеров получила долгожданное разрешение на выезд. В Израиле Леонид Зелигер проработал 30 лет по своей инженерной профессии. Преподавание осталось в прошлом. Но филологическая квалификация его оказалась востребована. Он участвовал в составлении нескольких ивритско-русских словарей, в том числе специального иврит-русско-английского электротехнического словаря, который Израильская Электрическая Компания приобрела в качестве стандартного для своих многочисленных инженеров, у которых первый и родной язык – русский.

Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Сообщение газеты «Гаарец» о прибытии в Израиль Л. Зелигера с семьей. Май 1987 г.

В Израиле заслуги Леонида Зелигера в распространении иврита были оценены по достоинству: он был награжден дипломом почетного члена израильского профсоюза учителей. Помнят его и в Петербурге – городе, связь с которым он по-прежнему ощущает.

Евреи СССР изучение иврита в Ленинграде Леонид Зелигер Почетная грамота Кнесета за вклад в борьбу за свободу репатриации. 2010 г.

Валерий Шубинский

О том, как Леонид Зелигер приехал в Петербург и нашел в Синагоге свою фотографию, читайте здесь

***

05.08.2016

Две жизни рава Зайчика

О ленинградском раввине 1980-х рассказывает писатель и историк Валерий Шубинский

Человек-легенда

Лет сорок назад в Ленинграде был человек…

Пожалуй, правильно сказать так: было два разных человека.

Был Залман Израилевич Зайчик, заслуженный инженер-радиотехник, ветеран Великой Отечественной Войны.

И был раввин Шнеур-Залман Зайчик, один из столпов еврейской общины города.

Вспоминает ли кто-то о Зайчике-инженере? Может быть, его сослуживцы, уже пожилые люди. А Зайчик-раввин – фигура во многом легендарная. Но известно о нем не так уж много.

Нам удалось поговорить с его дочерью Мирой Зелигер и зятем Леонидом Зелигером, живущими в Израиле.

Местечко Глубокое

Фамилия Зайчик для русского слуха звучит не очень обычно, но в Центральной и Восточной Европе она довольно распространена, и не все ее носители – евреи. В Белоруссии, в Смиловичах, была известная династия раввинов Зайчиков.

Местечко Глубокое – это сейчас Белоруссия, исторически – Литва, а в 1921 году, когда Залман Зайчик появился на свет – Польша. Часть ее жителей принадлежала к литвакам-миснагедам, часть – к последователям Хабада. Семья Зайчиков была в этом смысле смешанной: отец из литваков, мать из хасидов. Сын получил имя «хасидское» – Шнеур-Залман: в честь Алтер Ребе.

Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаСемья Зайчик. Глубокое, 1923. В 1 ряду второй справа – З.Зайчик (2 года)

Ему было восемнадцать, когда Западная Белоруссия вошла в состав СССР. Он успел получить традиционное еврейское образование – хедер и ешива, учился в гимназии Тарбут, где преподавание шло на иврите. Но мир, в котором он рос, уже не был традиционным. Вставал вопрос о сегодняшнем и завтрашнем дне еврейского народа…

Много говорили о сионизме. В Глубокое приезжал Жаботинский. Залман Зайчик на всю жизнь запомнил его выступление. Зал заранее взяла под охрану полиция. В какой-то момент к полицейскому подошел неизвестный ему невысокий человек в полувоенной форме и спокойно, на хорошем польском языке сказал:

– Все в порядке. Я здесь. Вы можете идти.

Полицейский решил, что это какое-то начальство, и ушел. А это был Жаботинский.

Речь свою Жаботинский (уже, конечно, не по-польски, а на идише) начал так:

– Кто из вас стремится к благополучной, безопасной жизни? Кто любит своих детей и хочет, чтобы они получили хорошее образование, достойную профессию?

Многие подняли руки.

– Уходите! – сказал сионистский лидер. – Я обращаюсь не к вам. В Земле Израилевой придется первое время жить в бараках, там ваших детей ожидают болезни и тяжкий труд, а может и пуля разбойника. Но это будет наша земля…

Так и не найденный брат

После советской аннексии молодому раввину не было места в новом обществе, да и жизнь предъявляла иные требования. Залман Зайчик уезжает в Львов изучать физику в университете, а семья переезжает, спасаясь от разрухи, в Сарны, под Ровно. Здесь их застала война. Залмана сразу призвали в Красную Армию. Это спасло ему жизнь. Он прошел всю войну, получил много наград.

Евреи Ленинграда история раввина Залмана Зайчика

А семья Зайчиков осталась на месте … Когда Залман вернулся с войны, он уже никого не нашел. Погибли все.

После войны Залман Зайчик оказался в Ленинграде, окончил Ленинградский университет, женился.

Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаКтуба Сары и Залмана Зайчиков Ленинград, 1951

И тут вдруг вспыхнула слабая надежда начать новую жизнь: некоторым категориям жителей Западной Украины и Западной Белоруссии, имевших до войны польское гражданство, разрешали выехать в «народную Польшу» (а уж оттуда в принципе можно было уехать и в землю Израиля). Залману вместе с молодой женой дали разрешение на выезд. Надо было только оформить документы в Москве.

Залман поехал в Москву. Но прежде, чем пойти по инстанциям, он зашел в синагогу, видимо в сердце еще теплилась слабая надежда.

В синагоге старики рассказали ему, что совсем недавно заходил туда молодой человек по фамилии Зайчик, искал родственников. И тут же в голову ударила мысль: а вдруг это Гершон, младший брат, пропавший без вести в военные годы. И забыв про отъезд, Залман начал каждый день ходить в синагогу в надежде встретить того человека. Шли недели, и человек объявился – это был дальний родственник, Арон Зайчик, литератор, но вовсе не Гершон, младший брат.

А выезд в Польшу тем временем закрылся. Так Залман Зайчик остался в Ленинграде на долгие 35 лет.

Много лет спустя в руки Миры и Леонида попал научный журнал из Израиля, в котором они обнаружили статью профессора Тель-Авивского универстета Гершома Зайчика. Сара Хаммель, самоотверженая женщина из кибуца Саад, так много сделавшая для алии, связалась с профессорм, но он оказался всего лишь однофамильцем, родом из Чехословакии.

Складная хупа

Много лет Залман Зайчик был одним из постоянных прихожан ленинградской синагоги. Он был очень близок к Аврому Лубанову, легендарному раввину, возглавлявшему общину в 1943-1973 годах, и всегда был его гостем на седере, практически членом семьи.

Евреи Ленинграда история раввина Залмана Зайчика

Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаПасхальный седер у раввина Зайчика. Ленинград, 1982 г. Годы спустя эта фотография поможет Леониду Зелигеру
и его жене доказать свое еврейство в Израиле

И все-таки ему приходилось вести двойную жизнь: сочетать работу рядового советского радиоинженера с соблюдением дома непростых правил еврейской религии, постоянным изучением еврейской мудрости, передачей этих знаний своим детям и еврейской молодежи было очень нелегко.

В 1979 году дочь Зайчика с мужем и детьми подали заявление на выезд в Израиль и сразу оказались в положении отказников, а через два года сам он вышел на пенсию. Больше не было необходимости скрывать тайную еврейскую сторону своей жизни.

Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаЛеонид Зелигер стал одним из первых подпольных преподавателей иврита в Ленинграде.
На фото: Ленинградские дети изучают иврит, 1982 г.
Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаЗалман Зайчик, Аба и Ида Таратута, Фредди Закс

Это были первые годы еврейского национального и религиозного возрождения. Поначалу оно проходило во многом вне синагоги. Официальные руководители общины вынуждены были считаться с давлением и контролем КГБ, а многие молодые люди, приходившие к иудаизму, но продолжавшие учится в институтах и состоявшие в комсомоле, боялись «засветиться». Это были годы домашних еврейских свадеб. Именно в эти годы заговорили о раввине Зайчике, который ставит хупу на дому.

Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаХупа в Ленинграде (Л.Фурман). Ведет Залман Зайчик. 1986 г.
Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаХупа в Ленинграде. Слева направо – Л. Раскин, Г. Генусов, М. Зелигер.
На заднем плане – Д. Гроссман (председатель общины ред.). 1986 г.
Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаХупа в Ленинграде. Слева направо – Г. Генусов, М. Зелигер, Е. Генусова, И. Таратута, А. Таратура, М. Бейзер

Хупа была складная. Реб Шнеур-Залман возил ее с собой в тесных автобусах и метро. Ктубу писали от руки… Сколько таких свадеб провел он, никто не знает. Приглашали его и на брит-мила, и на другие обряды. На большие осенние праздники – Рош-а-Шана, Йом Киппур, Суккот – Залмана Зайчика, как знатока Закона и кантора, постоянно приглашали в другие города, (в Симферополь, в Баку) для совершения праздничного богослужения.

Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаТайная хупа в Вильнюсе. 1979 г.

А между тем, он с виду совсем не походил на традиционного седобородого ребе: пожилой советский человек в пиджаке с орденскими планками. Прохожий, встретивший реб Залмана на улице, не догадался бы, кто перед ним.

Евреи Ленинграда история раввина Залмана ЗайчикаЗалман Израилевич Зайчик. Инженер, участник войны, раввин

Еще одна жизнь

В 1987 году Зайчик и его семья наконец получили разрешение уехать в Израиль. Ему было отпущено еще пять лет счастливой жизни в Иерусалиме. Он вернулся к своей инженерной профессии, а по велению сердца, «на общественных началах», работал в музее Яд ва-Шем. Там встречали его многие из тех, кто помнил его по Ленинграду.

Можно сказать, что это была еще одна, третья, добавочная жизнь. Тоже важная и насыщенная.

Но здесь, в Петербурге, о нем не забыли. Он был одним из тех, кто обеспечил преемственность, непрерывность религиозной и вообще еврейской жизни в нашем городе. Это многого стоит.

Валерий Шубинский

Фотографии из архива Леонида и Миры Зелигер

Оригинал с сайта

Опубликовано 24.12.2016  13:23

Зіновій Герт: «Дабро павінна быць ананімным»

  • 18-11-2016 Сяргей Шапран

Я ўдзячны лёсу за шматлікія знаёмствы і сустрэчы, сярод якіх многія, нягледзячы на вялікую адлегласць у часе, прыгадваюцца дасюль. Адны з такіх незабыўных сустрэчаў — з Зіновіем Яфімавічам Гертам.

zinovi_gerdt

Фота Сяргея Шапрана

Тым больш, што ўзгадаць вялікага акцёра — між іншым, ураджэнца Віцебскай губерні, — нагода ў гэтую восень надарылася нават падвойная: у верасні Зіновію Яфімавічу было б 100, у лістападзе — 20 гадоў з дня яго смерці…

Маё знаёмства з Гертам было даволі кароткім — я толькі пачынаў займацца журналістыкай, і адны з першых маіх інтэрв’ю былі якраз з Зіновіем Яфімавічам: упершыню мы гутарылі ў верасні 1991 года, калі ён быў на гастролях у Мінску, і двойчы потым у Маскве. Вядома, некаторыя гістарычныя рэаліі, якія тады былі агульнавядомыя, сёння патрабуюць удакладнення. Вось, напрыклад, Герт кажа пра 21 жніўня 1991 года, «калі мы перамаглі гэтых нягоднікаў»: гаворка ішла пра ГК ЧП, калі прэзідэнт СССР Міхаіл Гарбачоў быў незаконна адхілены ад улады, і ў краіне ледзь не здарыўся дзяржаўны пераварот…

Варта таксама сказаць, што Герт валодаў незвычайным пачуццём гумару. Таму калі, напрыклад, адказваючы на пытанне, як яму ўдаецца быць такім абаяльным, казаў: «Аба-аяльнаму? Ну, па-першае, я — высокі стройны бландын з блакітнымі вачыма. І я проста прыгожы. Фізічна прыгожы, разумееце? Гэта, вядома, не можа не прыцягнуць увагу дам. А, па-другое, я куру, я п’ю, я — усё! Увесь джэнтльменскі набор! І ўсе разумеюць: ён жыве няправільна. Значыць, у ім ёсць нешта цікавае», — не варта, вядома, прымаць гэта за чыстую манету: маўляў, Герт быў занадта высокай думкі пра сябе — усё гэта прамаўлялася з іроніяй у адносінах да самога сябе і без намёку на снабізм. Менавіта ў такім ракурсе і варта ўспрымаць адно з тых даўніх інтэрв’ю, у якім, па-мойму, шмат ад Герта. Ад таго Герта, з якім мне і пашчасціла быць знаёмым.

— …Як пачынаўся мой шлях у мастацтве? Па адукацыі я слесар-электрык. Скончыў Фабрычна-завадское вучылішча, у якім быў ТРАМ — Тэатр рабочай моладзі. Мяне паклікалі ў ТРАМ, і я прыняў гэтае запрашэнне. У якасці кіраўнікоў туды прыйшлі двое дарослых людзей: Аляксей Мікалаевіч Арбузаў і Валянцін Мікалаевіч Плучак. Потым ужо была тэатральная студыя, сумесна напісаная п’еса «Город на заре». І ўсё было выдатна, але пачалася вайна… Мы пайшлі на фронт. Мяне параніла, і пра тэатральную ніву трэба было забыцца. Гэта было вельмі сумна. Але аднойчы ў шпіталі я ўбачыў выступ лялечнага тэатра. Я падумаў: там ёсць шырма, а за ёй не відаць, як ходзяць акцёры. І пасля шпіталя я прыйшоў у лялечны тэатр да Абразцова. Тут я праслужыў трыццаць шэсць гадоў. У якасці канферансье выходзіў пяць тысяч разоў… М-да, гэта ашаламляльная лічба, з аднаго боку, а з іншага, магу запэўніць вас і публіку, што ніколі мне не было сумна іграць канферансье. Ніколі! Таму што кожны дзень знаходзілася нейкая новая рысачка, фразачка. Там была маса адсябяціны, свавольства, імправізацыі. Нешта замацоўвалася, штосьці сыходзіла ў сувязі з надзённасцю і з часам, які змяняўся…

— І ніколі не было сумна іграць?

— Не, гэтага я не магу сказаць. Заўсёды хацелася іграць! Гэта яшчэ ад таго, што ў мяне былі таксама кіно, радыё і тэлебачанне — я быў задзейнічаны досыць шчыльна. Я неяк вырваўся з-за шырмы. Але назаўжды шырму не пакідаў — гэта было святое! І кіназдымкі — заўсёды ў вольны ад спектакляў і рэпетыцый час. У тэатры ж і раўнавалі, і не адпускалі! Але я не займаўся справай, якая магла стаць аднастайнай. Да таго ж да кіно я ставіўся вельмі строга, таму што — магу вам сказаць гэта, бо цяпер надыходзіць час, калі трэба казаць праўду, але не заўсёды мы гэта рабілі раней, — ужо было імя, якое кожны дзень трэба падтрымліваць і апраўдваць. Апраўдваць нейкую прыхільнасць публікі, каб не засмучаць яе…

Калі я люблю чалавека, напрыклад, нейкага палітычнага дзеяча, мне бывае прыкра, калі ў яго здараюцца памылкі, прамашкі, але я яго апраўдваю, таму што я — неаб’ектыўны, небесстаронні чалавек. Аднак калі гэта доўжыцца і доўжыцца, я пачынаю яго разлюбліваць. І магу разлюбіць канчаткова! Я засмучаюся…

— Зіновій Яфімавіч, а як вы паставіліся да жнівеньскіх падзей, калі Міхаіл Гарбачоў ледзь не быў адхілены ад улады?

— Гэты няўдалы пераварот зноў надзвычай павярнуў мяне да Гарбачова, таму што ён апынуўся ў няшчасным становішчы, а ўсялякае няшчасце выклікае спачуванне. Тым не менш, я быў жудасна засмучаны тым, што яго першыя словы былі не «дзякуй хлопцы!», бо першыя яго словы павінны былі быць словамі падзякі! Падзякі людзям, якія паставілі сваё жыццё пад абсалютную пагрозу, і тым не менш усё-такі выручылі свайго прэзідэнта, як бы яны да яго ні ставіліся… Я не ўпэўнены, што Ельцын так ужо палюбіў Гарбачова пасля ўсяго таго, што той з ім зрабіў. Але Ельцын зразумеў: чалавек у няшчасці, і яго трэба ратаваць…

Ёсць простыя чалавечыя тлумачэнні кожнаму складанаму працэсу. І я — менавіта за такія тлумачэнні народу яшчэ і таму, што я — таксама народ, я — публіка. Я павінен ведаць праўду. Я павінен ведаць простыя рэчы. Дык вось, па-простаму я хацеў бы, каб Гарбачоў сказаў: «Дзякуй. Вы мяне выручылі. Я памыляўся. Я падабраў сабе вельмі дурную кампанію»…

Спадзяванняў жа на лепшае жыццё цяпер становіцца ўсё менш і менш. Культура стаіць на самым апошнім месцы! А гэта пагібельна для грамадства. Зараз такі час, што людзі маглі б змірыцца з адсутнасцю каўбасы, калі б былі закранутыя за жывое духоўным… Але трэба закрануць за жывое! А час ужо ўпушчаны. Гэтыя шэсць гадоў мы займаліся не тым…

— А вы таксама былі на барыкадах?

— Не, мяне не пусцілі. Я рваўся, але я не выстаяў бы там — у мяне ўжо і сэрца не тое, і ногі… Усё было жахліва — нібы жыццё канчаецца. І я думаў пра самагубства. Хоць я не маю на тое права: ад мяне залежыць даволі вялікая колькасць людзей. Не ў эканамічным сэнсе нават (хоць і гэта таксама прысутнічае), а ў душэўным.

— У жніўні гэтым разам абышлося, але што яшчэ чакае Расію?

— Сапраўды — «розумам Расію не зразумець», а з іншага боку, хопіць ужо — «таямнічая руская душа»! Глупства! Непарадак ва ўсім. Няма чалавека, якога нельга было б купіць. Няма!.. Хоць я ведаю нармальных рускіх людзей, якіх купіць проста немагчыма! Нічым! І няўжо Гарбачоў не разумеў, што перад ім Сахараў стаіць?! У якога было тры прэміі, і ён аддаў іх на будаўніцтва анкалагічнага цэнтра. Але Гарбачоў не мог зразумець гэта! Хоць сам, зарабіўшы велізарныя мільёны на выданні сваёй кніжкі, даў справаздачу перад народам: вось сюды пяцьдзясят мільёнаў, сюды і сюды. Да капейкі разлічыў, як ён усё аддаў! І выдатна, што раздаў свае мільёны. Але добра было б, калі б я даведаўся пра гэта вакольнымі шляхамі, са шпіёнскіх крыніц. Гэта было б у дзесяць разоў каштоўней! Таму што гэта зноў жа клопат пра сябе…

Аднойчы адзін мой былы калега распавёў, як ён падарыў беднай замежнай перакладчыцы, якая вельмі хацела патрапіць у Маскву, тысячу лей. Я яму сказаў: «Па-мойму, вы зрабілі выдатную рэч. Адзінае, што дрэнна — вы мне пра гэта распавялі». Дабро павінна быць ананімным. Чалавек павінен рабіць дабро гэтак жа, як есць, як спіць. Рабіць дабро — эгаістычнае пачуццё: табе добра ад таго, што ты камусьці зрабіў добра.

— Зіновій Яфімавіч, жыццё падаравала вам знаёмства са многімі выбітнымі людзьмі, прычым вядомасць — далёка не галоўнае. Мо распаведзяце пра кагосьці са сваіх блізкіх сяброў?

— У мяне ёсць такі сябар — Уладзімір Іванавіч Зянкоў. У Валодзі і яго жонкі Эмачкі проста прыроджаны кодэкс гонару, прыстойнасці! Які звычайна ў нас крытэрый? — я б з ім пайшоў у разведку! А я б з Валодзем не пайшоў, таму што ён будзе мала думаць пра справу, а больш пра тое, каб мне было зручна ў гэтай разведцы! Ён усе свае душэўныя высілкі выдаткуе на мяне. І гэта пры тым, што ад мяне ніякім чынам не залежыць! Вядома, ён можа на мяне разлічваць — я разаб’юся, але зраблю! Аднак Валодзя ж не папросіць. І я не папрашу, але ён прадугадае мае патрэбы… Вядома, у старасці трэба мець такіх абаронцаў. Гэта дзіўны аплот у маім жыцці! Выдатныя людзі без адзінай плямкі.

— Але за што мы цэнім сяброў?

— Я думаю, гэта карысталюбна. Вельмі добрыя людзі пакідаюць непрыемны асадак у тваёй душы — мо таму, што ты такім не можаш быць. Заўсёды перад табой прадмет бачнай недаступнасці! Дый прафесія ў мяне такая, што натуральнасць — самая цяжкадасягальная грань маіх паводзін.

— А шчасце, на вашу думку, у чым?

— А калі змяніць пытанне: ці шчаслівы я? — не. Хоць гэта, вядома, гучыць нахабна і какетліва, але чыстая праўда. Я глыбока нешчаслівы, таму што я адзін ведаю прорву паміж тым, кім я лічуся, і тым, што ёсць на самай справе. І гэта мяне грызе, з’ядае, не дае заснуць. Хоць нібыта хто яшчэ адбыўся, як ні я?! Усё ў мяне ёсць: званні — любыя, прыманне публікі — паўсюднае! Чаго я ірвуся? На што яшчэ скарджуся?.. На вуліцы людзі кланяюцца. Самыя галоўныя канфлікты ў чарзе па гарэлку: я стаю, а мне прапануюць прайсці без чаргі. Але я не магу гэтак паступіць!.. Так, бываюць учынкі, за якія я выдатна да сябе стаўлюся. Але так, каб сябе палюбіць, я не пацягну. Я не пацягну на ўсенародную любоў да мяне. Вось гэта і робіць мяне глыбока няшчасным. Я разумею сваю недасканаласць. Хоць, увогуле, я нічога благога спецыяльна не раблю… Біяграфія нармальная. Вялікі дом. Аўтамабіль. І дача з зімовым домам у трыццаці хвілінах язды. Усё ёсць, але не ў гэтым справа. Бо нават тое, што вы прыехалі за інтэрв’ю — яшчэ адно сведчанне знешняга майго дабрабыту. І пярэчыць гэтаму нялёгка… Я лічуся кімсьці такім цудоўным, хоць зусім не цудоўны ні на справе, ні ў жыцці…

Арыгiнал

Апублiкавана 18.11.2016  23:51

Кровавые земли

Лев Симкин, профессор в Российская Государственная Академия Интеллектуальной Собственности, 29 июля 2016  13:54

По пути в Ляды. Проехали Катынь и Козьи горы, где в 1940 году расстреляли 20 тысяч польских офицеров. Остановились на границе с Белоруссией. На памятнике, поставленном в 1912 году в честь Отечественной войны 1812 года, остались следы пуль или осколков времён Великой Отечественной. Рядом противотанковый ров, где в 1941 году полегли красноармейцы, а в 1942 году ставший могилой двух тысяч ляднянских евреев. А ведь ещё была Первая мировая, где воевал мой дед, а брат бабушки погиб.

Лев_Симкин1_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин2_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин3_Ляды_Кровавыеземли

29 июля 19:22

Кровавые земли – 2

Здесь птицы не поют, деревья… Нет, березы, посаженные полвека назад, растут. Но, представьте, не растёт трава. За оградой растёт, а здесь – нет.

Возведённый на народные деньги в 1966 году памятник стоит на месте расстрела более двух тысяч евреев из Лядов (и в их числе 11 моих родственников, трое из которых в 1942 году были детьми).

Лев_Симкин4_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин5_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин6_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин7_Ляды_Кровавыеземли

Из комм. в Фб:

Alexander Grodskij о евреях никакого упоминания

Лев Симкин Ну разумеется. Это эвфемизм.

Trubetskoy Andrey Открою секрет: мы познакомились со Львом Семёновичем после передачи на эхо москвы, где он рассказывал о местечке Ляды. По зловещей иронии судьбы все мои родственники, кроме деда и его брата, погибли здесь же. Вечная память жертвам нацизмам. К убийству стариков и детей приложили руку не только немцы, но и россияне, полицаи. Не будем забыть, что зло не имеет национальности.

Ольга Буторина Очень правильно, что вы приехали и написали об этом месте. Память живет в умах и сердцах людей. Страшную правду надо сохранять, а не отмахиваться, как кому то хочется. Низкий поклон всем, кто остался в этом месте.

Tatyana T. Jishiashvili Еще одна печальная точка на карте. Еще одна душевная боль.

***

29 июля 21:48

С 1772 года местечко Ляды – в составе Российской империи. В то время там жил Старый ребе – основатель хасидского движения Хабад – Шнеур-Залман. В 1812 году он призвал хасидов поддержать русского царя, хотя и признавал, что “если победит Бонапарт, положение евреев улучшится”.

Сейчас тут никаких следов евреев, за исключением нескольких фото в школьном музее. На них есть и те, кто остались там навсегда. В июле 41-го Ляды заняли части вермахта, вскоре значительную часть мужчин расстреляли, а стариков, женщин и детей (многие приехали к бабушкам на каникулы) загнали в гетто, закончилось все 2 апреля 42-го.

Не осталось даже кладбищ (их было два), ничего. Отец показал место, где стоял их дом.

Лев_Симкин8_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин9_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин10_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин11_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин12_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин13_Ляды_Кровавыеземли Лев_Симкин14_Ляды_Кровавыеземли

Irina Kissel Мой дедушка из Бывалек , а бабушка из Лоева, а другие родственники из Речицы. И тоже никого и ничего не осталось. Только природа таже. Можно представить, что они это все видели. А Ляды это какая обоасть ?

***

30 июля 10:20

Товарищ Соня 

Ещё один уроженец местечка Ляды – Михаил Семенович Лазуркин известен тем, что в 37-м году, будучи ректором ЛГУ, восстановил на истфаке освобождённого из лагеря Льва Гумилева. Вскоре он сам был арестован и застрелен во время допроса.

Тогда же была арестована его жена Дора (партийная кличка товарищ Соня). Но её звёздный час наступил в 1961 году. Вот выдержка из её выступления на 22 съезде КПСС:

“Вчера я советовалась с Ильичем, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии. (Бурные, продолжительные аплодисменты)”.

Представьте, следующей ночью Сталина вынесли из Мавзолея и похоронили у Кремлёвской стены рядом с Дзержинским. Главный чекист, согласно анекдоту, поинтересовался: “Ты сюда на время или насовсем?” – “Не знаю, – ответил Сталин, – подожду до следующего съезда: куда партия прикажет, туда и лягу”.

Молотов обругал Дору старой ведьмой, а Хрущёве наградил орденом Ленина.

Лев_Симкин15_Ляды_Кровавыеземли

Опубликовано 30 июля 2016 10:41

 

Лепель: память о еврейском местечке / The Shtetl of Lepel

English below

Для открытия и прочтения, кликнуть на lepel_sbornik.compressed

Лепель: память о еврейском местечке / Отв. ред. C. Амосова – М., 2015. – 496 с.

Сборник представляет собой очередной выпуск серии «Память о еврейском местечке», посвященной истории и культуре евреев различных регионов Восточной Европы. Основой для книги стали материалы, собранные во время и по следам школы-экспедиции 2014 г. в г. Лепель Витебской области Республики Беларусь, организованной Центром научных работников и преподавателей иудаики в вузах «Сэфер» и центром славяно-иудаики Института славяноведения РАН. Задача экспедиции состояла в том, чтобы на основе устных свидетельств и исторических документов реконструировать «еврейскую историю» города Лепеля, а также соседних местечек Чашники и Ушачи. Важнейшей задачей экспедиции было также выявление, изучение и документирование объектов материального культурного наследия евреев региона (в первую очередь – каталогизация еврейских кладбищ). В сборник вошли статьи и публикации об отдельных периодах истории еврейской общины Лепеля, о культовых памятниках и местах, значимых для еврейской истории города, рассказы старожилов о повседневной жизни многонационального Лепеля, а также городов Чашники и Ушачи. Отдельный раздел книги составляет каталог еврейского кладбища. В Приложении публикуются архивные документы по истории лепельской еврейской общины и фрагменты воспоминаний уроженцев Лепеля и окрестностей.

 

2014 НАУКА  Здесь пара статей Ганны Базарэвіч на еврейскую тему, и в книге есть ее небольшая статья. Также на нашем сайте публиковался материал Анны Базаревич О сионистах 1920-х гг.

Опубликовано 30 мая 2016 20:19

***

To open and read, click on lepel_sbornik.compressed

The Shtetl of Lepel in Contemporary Cultural Memory / Editor-in-chief Svetlana Amosova. Moscow, 2015. 496 p.

The book is the new issue of the series “The Shtetl in Contemporary Cultural Memory”, dedicated to the history and culture of Jews in various regions of Belarus. The research presented in this book is based on material collected during and following the 2014 field school in Lepel (Vitebsk region, Republic of Belarus), organized by Moscow Centre for University Teaching of Jewish Civilization “Sefer” and the Center of Slavic and Jewish Studies (Institute of Slavic studies of the Russian Academy of Sciences). The objective of the field school was to reveal the Jewish history of the city of Lepel and its neighbouring towns Chashniki and Ushachi using oral testimonies and historical documents. The most important task of the field school was also the finding, investigation and documenting of Jewish cultural heritage objects of the region (primarily cataloguing of Jewish cemeteries). The book includes articles about various periods in the history of the Jewish community of Lepel, its places of worship, monuments and sites that are significant to Jewish history of the city, and publications of local old residents’ stories about the everyday life in the polyethnic Lepel, as well as in the settlements Chashniki and Ushachi. A separate part of the book is the catalogue of the Jewish cemetery. The Appendix includes archival documents on the history of Lepel Jewish community and the fragments of memoires by natives of Lepel and the surrounding area.

Published May 30, 2016 20:19