Category Archives: Праведники народов мира

Спасители. История Ивана Бовта

«Помогать своему другу, который попал в беду, — какой это героизм? Это нормально, это просто значит, что ты — честный человек», — рассуждает Иван Бовт. В начале 90-х Израиль признал Ивана Ивановича праведником мира. Это звание присуждают неевреям, спасавшим евреев в годы Холокоста. В Беларуси праведниками считаются восемь сотен человек. Накануне Международного дня памяти жертв Холокоста Иван Иванович рассказал TUT.BY, как его семья помогала евреям и какой он ребенком видел войну.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Ивану Бовту летом исполнится 85. Он 33 года был главным архитектором института «Белпромпроект», заслуженный архитектор Беларуси. Среди крупных работ: комплекс промышленных зданий на площади Якуба Коласа, комплекс часового завода, Ледовый дворец на улице Притыцкого. Академик, преподаватель, автор книг. Неоднократный чемпион БССР по авиамодельному спорту.

Фрагменты из памяти: что видел ребенок войны

Я вам скажу: да, время лечит. Но встречи на эту тему в последнее время почему-то участились. Приходится вспоминать войну — и тогда снова все обостряется.

Надо понимать: мне не пришлось столько испытать, сколько испытали мои мать и отец. Они были подпольщики, они гораздо больше понимали, чем я. Боролись, дрожали за семью. А я тогда переходил как раз из детства в юность, мало что понимал все-таки. Но все равно: многие элементы оккупации остались со мной на всю жизнь.

Что вспоминается часто: мы дружили с еврейской девочкой Цилей, вместе были в «Артеке». Вернулись в Минск в субботу, а в воскресенье началась война. Первое, что запомнилось, — бомбежка. Когда ни с того, ни с сего в солнечный день как будто набегает черная туча. Гул самолетов. Было страшно. Наши постреляли, а эти все летят и летят!

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Из-за бомбежек мы ушли к сестре отца — тете Паше. Она жила в деревне Дворище, где сейчас район Юго-Запад. Там мы ждали отца, который с друзьями начинал организовывать подполье… Не дождались — возвращались с мамой в Минск сами. На обратной дороге я заметил, что в кустах валяется винтовка. Посмотрел — там лежит парень, красноармеец. Тогда я впервые увидел мертвого солдата.

… После казни Кубе (генеральный комиссар округа Белоруссия, убит в 1943 году. — Прим. TUT.BY) в нашем доме случилась облава. Тогда в Минске было много облав, много уничтожили невинных. Помню: ночью спим, а вдруг шум, гул, двери выдалбливают. Мать плачет. Проснулись я и брат с сестрой маленькие. А над нашей большой кроватью немец. На картинках до войны их рисовали — страшных таких, с рогами. Вот почти такой. В каске «СС». Стал требовать у мамы показать старшую дочку. Мама говорит: она у меня одна, маленькая. Он погрозил автоматом, плюнул, обшарил две комнаты и ушел. Оказывается, они искали девчонку, которая убила Кубе.

Помню еще, как я чуть не погорел… Мой отец был связан с подпольщиками. Мы с другом Славой часто бегали к отцовской сестре, в Дворище. Тетя Паша жила нормально, был кабанчик и даже корова. Откормиться там не успевали, но удовольствие эти походы приносили. Порой меня обвязывали радиолампами, мама сверху бинтовала марлей в несколько слоев. Тетя потом передавала принесенное партизанам, иногда было даже мелкое оружие.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Тетя Паша почти всегда угощала молоком. Наливала его в бидончик, который я нес с собой. Однажды возвращался домой с бидоном — возле Суражского рынка (в районе нынешней станции метро «Институт культуры») меня остановил полицай. Он затащил меня в полицейский участок, к шефу своему. Фашист, крупный немец, указал на меня: партизан! Я стал оправдываться, отец устроился слесарем на свекольный завод. Немец сказал: «Пока ты арестован, я пойду проверю, что ты говорил. А ты сиди здесь». Дал конфету и куда-то ушел.

Я не знаю, откуда взялась мысль, что я пропал и надо спасаться. Приоткрыл дверь и нырнул на лестницу. По лестнице спустился медленно, будто свободный человек. Прошел мимо часового, потом за калитку — медленно так, важно. Повернул к входу на рынок. Тут я уже красавец: бегом между Московской и Фабрициуса. Мне казалось, что за мной кто-то бежит. Но я не оглядывался. Пришел к маме, рассказал все. Она в слезы. Оказалось, что в бидоне было двойное дно. А бидон у меня забрали в участке. Но почему-то все кончилось хорошо. Не обнаружили ничего, может. Или тетя Паша забрала что нужно и он был пуст.

В нашей семье не разбирались: ты еврей, белорус, русский или цыган

Мы в нашей семье не разбирались: ты еврей, белорус, русский или цыган. Не было даже таких разговоров. В нашем окружении кучно жили работники мясокомбината. Там до войны евреи считались лучшими мясниками, умели приготовить уникальные продукты.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Наши родители дружили с семьями евреев. Как правило, встречались по воскресеньям по очереди в разных домах. Мы часто бывали в семье Цоглиных. Хозяйка, тетя Лиза, пекла прекрасные кренделя, часто угощала меня. Она была добрая. Помню и ее мужа, Абрама Моисеевича. Абрам в самом начале войны ушел на фронт офицером. А тетя Лиза с дочками Инной и Милой оказались в гетто.

Мы помогли им выбраться оттуда, примерно месяц семья пряталась у нас.

Первое время мы не чувствовали тревоги в связи с тем, что прячем еврейскую семью. Потом к нам во двор стала приходить какая-то женщина, все расспрашивала что-то у меня и сестры. Тогда родители и решили, что семью надо уводить. Смогли переправить их из Минска к друзьям, под Столбцы. Правда, семейство уже было неполным. Инна погибла — девочке исполнилось 16 и надо было получать документы в полицейском участке. Она не послушала свою маму, слишком осмелела и пошла за документами. Надеялась выдать себя за грузинку. Из участка она так и не вернулась. Тетя Лиза с Милой спаслись.

Потом появилась Майя

Вскоре после того, как ушла семья Цоглиных, у нас появилась Майя Смалькенсон. Именно с ее старшей сестрой, Цилей, я и был в «Артеке». Мама девочек, тетя Нина, была медиком — ее призвали с первых дней войны. Майя рассказывала, что отец ушел на фронт, но мы в семье в этом сомневались. Я до сих пор думаю, не попал ли отец Майи под первый погром в гетто. Он случился зимой 1941 года. Во время того погрома Циля погибла, а Майе удалось спрятаться.

Мы встретили Майю на рынке. Чтобы как-то прожить, моя мама научилась варить мыло и продавала его, а я ей помогал.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Девочка была замотана в платки, было видно, что она сильно болеет. Даже когда гетто огородили проволокой, через нее перебирались дети: прямо к проволоке подходили катакомбы, развалины. А на улицах дети из гетто ничем не отличались от множества нищих детей, которые были в то время.

Мы увели Майю к себе домой. Нагрели воды, искупали. Помню, на теле у нее были сплошные чирьи. Мы мазали их йодом, делали примочки. Дня два девочка лежала у нас, обвязанная. Потом стала отходить. У нас в то время была козочка, и мы отпаивали девочку молоком.

Мы поначалу мало опасались всего — и Майя выходила на улицу, гуляла возле дома. Потом пришла женщина, одна из соседок. Она сказала моей маме: «Избавьтесь от девочки, которая у вас живет». До сих пор не могу понять, как могла она такое сказать. Она же сама женщина. Моя мать постаралась убедить, что у нас никого нет.

После этого напряжения в семье стало больше. Любой скрип — думали, что идет проверяющий.

Ну вот, стал волноваться — и опять нехорошо (Иван Иванович пытается справиться с начавшейся дрожью рук. — Прим. TUT.BY).

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Иван Бовт вместе с родителями Екатериной Тихоновной и Иваном Петровичем. Довоенное фото

Мы жили на улице Студенческой, недалеко от улицы Толстого. Там был студенческий городок с бараками. Во время войны немцы думали, что это военный городок, так как бараки были похожи на казармы — поэтому бомбили здорово. Часть бараков сгорела, часть заняли сами немцы. Мы жили в индивидуальном доме от предприятия отца, который находился в окружении этих бараков. Немцы обнесли часть колючей проволокой, еще рядом с нами проходила железная дорога, была тут и радиостанция. К нам трудно было попасть с улицы — метр-полтора проходик, и всё. Поэтому многие облавы к нам не доходили. Но все равно было страшно.

Я придумал для Майи укрытие в бомбоубежище, которое мы построили во дворе сразу после начала войны. Сделал в стене бомбоубежища проем — метр на полтора, вроде кельи. Обложил досками, натаскал сена, сделал запасы воды. Лампочку карбидную — чтобы свет не бил в глаза.

Там мы прятали Майю во время облав. В спокойное время мы там играли — хотелось, чтобы девочка привыкла, чтобы ей потом не было страшно там одной, если придется. Забивались в эту нишу и читали там что-нибудь интересное.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Семейные фото Ивана Бовта

Майя была самой большой тайной нашей семьи. Она прожила у нас два года. Позже мы отправили ее в деревню к тете Паше, от нее — к другим нашим родственникам.

После освобождения Минска в нашем дворе вдруг появилась Майя. В платочке, колхозница милая такая… Встретили ее, расплакались. И снова, уже до конца войны, она была у нас. В конце войны появилась тетя Нина, мама Майи. Она всю войну проездила медиком в санитарном поезде. Почему-то она не забрала девочку с собой. Решила, что дочке лучше сейчас пожить в детском доме. Мы, дети, таким решением были недовольны. Но такова была воля тети Нины.

В начале сентября 1944 года Майя уже пошла в школу в детском доме. В первый день после школы она, гордая, пришла к нам домой. У нее была сумка, книги новенькие. Принесла нам подарки: конфеты и коробку вафель. Не знаю, как она это раздобыла — похоже, сберегла какое-то лакомство, которое раздавали в детском доме. Она понимала, что мы переживаем, и хотела показать: у нее все хорошо.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

На одном из фото — Майя, уже взрослая после войны. На втором фото — Майя в компании Ивана Бовта

За время войны Майя стала второй дочкой для нашей мамы. Для нас — сестрой. Мама держала ночью младшую сестру Тамару при себе, а мы с братом и с Майей спали втроем на одной кровати. Майю отправляли в серединку — так боялись, чтобы никто на нее не напал.

Помню, что Майя абсолютно не плакала. Наверное, переживания у нее были глубоко внутри. Мы, дети, чувствовали, что она ничего не любит рассказывать про гетто, и не приставали с расспросами.

Мы остались с Майей дружны. Теперь она живет в Израиле. Я был там три года назад — как раз тогда, когда белорусских праведников народа приглашал к себе президент Израиля.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Семья Ивана Бовта, фото времени оккупации Минска

Третья спасенная семья евреев — Каноник. С ними мои родители не были так близки, но это не имело значения. Поздно ночью мой отец приехал на телеге к улице Совхозной. И отец-еврей передал ему через ограждение двоих детей — моего друга Додика (Давида) и его сестру. Отец ребят сказал, что сам не пойдет — у него еще осталось дело в гетто. Мой отец прождал его, пока не стало светать. Потом пришлось уехать, чтобы спасти детей. Их отец больше так и не пришел.

Отвезли ребят к тете Паше, потом они жили у одной семьи в Слободе. Жизнь у них сложилась нормально, Додик вырос и уехал в Израиль.

Я не думал, что мы жертвуем собой

А я и не думал, что мы жертвуем собой. Почему? Ну представьте: у вас есть друг или подруга. Нормально общаетесь, играете, проводите время. И вдруг у него несчастье. Что, вы будете равнодушны к этому? Нет ведь. Так и мы. Моя мама многим помогала — сегодня ее бы назвали мать Тереза. Когда она умерла, вся улица вышла на ее похороны. А что делалось в Дворище, где она родилась, — там люди выстраивались вдоль улицы. Она умерла в 71 год, отец прожил на 10 лет дольше.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Сегодня приду на траурное мероприятие ко дню Холокоста. Но, если честно, я не люблю рисоваться. Я как-то даже немного возмущаюсь, когда люди вешают себе звезды на грудь и когда про нас говорят: «Ай-ай, какие хорошие, какие необыкновенные люди». Просто честные. Просто люди, которым пришла в голову мысль, что надо помогать другу своему или даже случайному человеку, который попал в беду. Так какое это геройство?

В начале девяностых в Минске начали выдавать помощь от еврейской организации людям, которые были в гетто. Майя написала в эту организацию, рассказала, как наша семья спасала евреев. Вдруг вызывают меня в посольство, вручают подарок, потом на прием к послу. Собрали большой зал, вручили награду, звание праведника народов мира.

Я спокойно воспринял это. Было сожаление, что мама и отец мои уже покойники. Мама бы радовалась, потому что она у нас была комиссар в этих делах. Но мне, конечно, приятно. Тогда сразу пошли посылки помощи раз в квартал — помню, как я стеснялся за ними ходить.

Война — это великая глупость человечества. Холокост — тем более преступно. Думаю, что если есть боги, это все не их идея.

Фото: Владимир Евстафьев, TUT.BY

Несмотря на пережитое, Иван Бовт — оптимист. Он уверен: если бы все люди были оптимистами, жить было бы куда проще. От пессимистов, считает, одни проблемы. Спасенная им Майя, говорит Иван Иванович, тоже, похоже, оптимист по натуре.

Сегодня, 26 января, в Минске пройдут мероприятия, посвященные Международному дню памяти жертв Холокоста

16.00 — 17.00. В исторической мастерской имени Леонида Левина (ул. Сухая, 25) покажут отрывки из документального фильма «Хранители памяти», также там выступят праведники народов мира.

17.45 — 18.05. В это время зажгут поминальные свечи у «Камней памяти». Там же пройдет общая молитва в память жертв Холокоста.

18.30 — 20.00. Пройдет церемония памяти в религиозном объединении общин прогрессивного иудаизма (ул. Шорная, 20). Там выступят дипломаты и откроется выставка «Читать и писать с Анной Франк».

Опубликовано 26.01.2017  20:13

 

Латвия поминает 25 тысяч убитых евреев

“Память не должна умереть”. Латвия помянет 25 тысяч убитых евреев

время публикации: 28 ноября 2016 г., 09:15 |

29 ноября в Румбульском лесу пройдет государственная церемония памяти 25 тысяч рижских евреев, убитых здесь нацистами и их латышскими приспешниками в конце ноября 1941 года. В ней примут участие президент Латвии Раймондс Вейонис, члены правительства, депутаты, представители еврейской общины и дипломатического корпуса.

На следующий вечер у памятника Свободы в центре Риги состоится совсем другое мероприятие – здесь соберутся рижане, чтобы, по еврейской и латышской традиции, зажечь поминальные свечи в память о десятках тысяч своих соотечественников, три четверти века назад навсегда оставшихся во рвах под Ригой.

Инициаторами церемонии стали Лолита Томсоне, директор мемориального музея праведника народов мира Жаниса Липке, которая долгое время прожила в Израиле, и доктор исторических наук Каспарс Зеллис. Они ответили на вопросы NEWSru.co.il.

Как родилась идея устроить манифестацию в 75-ю годовщину Румбулы? И насколько вообще это слово подходит в данном случае?

Л.Томсоне: В годовщину расстрелов в Бабьем Яру я поехала на конференцию в Киев. И все телевизионные каналы Украины показывали специальную заставку – с поминальными свечами, менорой, надписью “75 лет Бабьему Яру”. И я подумала: нельзя, чтобы памятные мероприятия в связи с массовыми убийствами в Румбуле, также происшедшими три четверти века назад, прошли в лесу, где о них никто не узнает.

Я хотела, чтобы об этой трагедии заговорили. Чтобы вспомнили, что она стала чудовищной потерей для народа Латвии. Погибшие не были евреями из Латвии, они были частью самой Латвии. Они сражались за независимость, жили рядом с нами, ходили в школу вместе с нашими бабушками и дедушками.

Нужно было что-то делать. И я обратилась к своему другу – доктору Каспарсу Зеллису, который много пишет о том, что наряду с палачами и жертвами есть еще и те, кто просто остается в стороне, о том, что волна забвения угрожает смыть память о черных страницах истории Латвии, о коллаборационизме, о том, что латышей, спасавших преследуемых евреев, окружала стена отчуждения.

Почему вы выбрали именно памятник Свободы, а не Румбульский лес?

Л.Томсоне: Мы выбрали его, потому что он сердце Латвии. 25 тысяч человек – женщин, мужчин, детей, стариков – они были плоть от плоти Латвии. И их убили только потому, что они евреи. В Румбуле тоже будет церемония – с президентом, дипломатическим корпусом, представителями еврейской общины. То, что делаем мы, предназначено для людей, которые не поедут к Румбульским рвам смерти.

Насколько на вас повлиял марш памяти жертв Холокоста в Молетае?

Л.Томсоне: Я была в Молетае. Мы проделали путь, по которому евреев гнали на расстрел. Перед этим были речи и молитвы. Еврейская община, израильский посол, тысячи человек, представители местных властей. А мы всего лишь хотим зажечь свечи в память об этих душах, наполовину забытых, о людях, чью одежду носил кто-то другой, когда их тела еще не успели остыть. Ни речей, ни политиков, ни неправительственных организаций. Только свечи. Мне так хочется, чтобы их было 25 тысяч. Но вряд ли их будет так много.

В Балтийских странах и в Восточной Европе только сейчас начался процесс осмысления Катастрофы как национальной трагедии, а не страницы истории немцев и евреев. Почему это заняло столько времени?

К.Зеллис: Наша акция посвящена именно 75-летию со дня трагедии. Ответить на вопрос, почему подобное мероприятие не было организовано пять лет назад или еще раньше, довольно сложно. Вопрос о Холокосте был поднят общественностью лишь благодаря борьбе Латвии за независимость в конце 1980-х. Потом его заглушила память о так называемом “геноциде латышского народа”. С одной стороны, это помогло латышам вспомнить о трагическом прошлом, а с другой – морально освободила их от ответственности в отношении Холокоста.

Актуальность этой темы сегодня также связана с молодежью, которая имеет более европейский взгляд на исторические события, нежели старшее поколение. И еще, важной точкой поворота в осмыслении Холокоста являются исследования, которые раскрывают нечеловеческий характер этой трагедии и причастность к ней местных жителей. Еще десять лет назад подобных исследований просто не было.

Еврейская община довоенной Латвии была уничтожена практически полностью. Активную роль в этом сыграли латышские пособники нацистов. Как относятся к этому факту в современной Латвии?

К.Зеллис: Соучастие латышей в совершении массовых убийств не имеет оправдания. Однако стоит припомнить, что ничего подобного не могло произойти без фактора нацистской Германии и разрушенного общественного строя после прихода советских войск.

Латвия, пожалуй, единственная страна в мире, где проходят марши ветеранов СС. Почему это происходит?

К.Зеллис: Во-первых, подобные “марши” проходят и в других странах, Латвия отнюдь не является единственным таким государством. Во-вторых, вместо понятия “марш” я использовал бы обозначение “памятное мероприятие”. Латышский легион СС был образован лишь в 1943 году, когда бóльшая часть латвийских евреев уже была уничтожена. Хотя позже к легиону присоединили команду Арайса и батальоны охранной полиции, которые прямым или косвенным образом участвовали в злодеяниях Холокоста, большинство мобилизованных в этих частях латвийцев были движимы желанием не допустить повторной советской оккупации.

Как относятся в современной Латвии к праведникам народов мира?

Л.Томсоне: Как и во всех государствах на постсоветском пространстве, гораздо проще говорить о мужестве праведников, чем пытаться осознать, какая судьба ждала евреев. Тем не менее, мы стараемся рассказать о праведниках школьникам, студентам о праведниках – семье Липке и других. Журналист Гунта Гайдамавича сняла фильм о Роберте Седулсе, который спас 11 лиепайских евреев. Работа не прекращается.

Вы директор музея, посвященного самому известному праведнику Латвии. Что из себя представляет этот музей?

Л.Томсоне: Мемориал хранит память о Жанисе Липке, который спас во время Второй мировой войны более 50 евреев. Здесь хранятся материалы, рассказывающие о его жизненном пути и судьбах спасенных им жителей Риги. Семья Липке проживала и до сих пор живет на Кипсале. Мемориал Липке, который совсем не мал, можно назвать самым хорошо замаскированным музеем Риги. И это даже символично: в этом месте скрывались люди.

Во дворе, под дровяным сараем был вырыт подземный бункер. Там Липке устроил убежище для спасенных из гетто евреев. Мемориал представляет собой строение в виде большого темного сарая из деревянных досок, под сводами которого гулко отдается звук шагов. Сквозь доски проникает слабый дневной свет – как символ надежды на спасение.

Идет ли для вас, для организаторов, речь об искуплении?

К.Зеллис: Я не совсем понимаю – я родился в 1972 году, как я могу искупить чужую вину? Я бы сказал, что нет. Мне стыдно, что латыши убивали или помогали убивать своих сограждан. Но все же было бы неверно смотреть на Латвию сквозь призму категорий, применяемых в случае немецкого общества. Мне очень хотелось бы, чтобы латвийское общество признало то, что не только латыши, но и евреи, цыгане и другие национальности являлись гражданами нашей страны. Важно понять, что потеря государственной независимости, потеря элиты в значительной степени определила дальнейший ход событий и привела к тем трагедиям, которые произошли в годы нацистской оккупации в Латвии.

Л.Томсоне: Я никогда не смотрела на это с такой точки зрения. Точно так же я не могу нести ответственности за преступления, совершенные латышскими сотрудниками НКВД. Для меня важнее другой аспект – напомнить, что убитые евреи были частью нас самих. Нельзя допустить, чтобы память о них умерла вместе с ними. Именно это меня беспокоит. Так что речь идет не об искуплении, а скорее о том, чтобы не допустить забвения того, что произошло под Ригой 75 лет назад. Историю изменить нельзя, но память о прошлом не должна умереть.

Материал подготовил Павел Вигдорчик

Опубликовано 29.11.2016 9:02

***

«Евреи! Записывайте, все записывайте!»

Чем закончилась проходившая 75 лет назад массовая казнь под Ригой

«Пачка сардин»

В свое время еврейская община на территории современной Латвии была большой и влиятельной. Согласно результатам переписи населения 1897 года, еврейское население преобладало в Двинске (нынешнем Даугавпилсе), Режице (Резекне), Люцине (Лудзе) и Якобштадте (Екабпилсе). Из предвоенной переписи следует, что в 1935 году в Латвии проживало 93 479 евреев, в том числе 43 672 — в Риге. В республике действовали еврейские партии, а также многочисленные культурные, религиозные, медицинские, образовательные и прочие организации, выпускались печатные издания на идише и иврите, представители общины заседали в Сейме. 14 июня 1941 года советские власти провели в Латвии депортацию «социально опасного элемента». В Сибирь отправили 15,5 тысячи человек, в том числе свыше 1,7 тысячи евреев. «Парадокс в том, что депортированные в 1941 году евреи потом вернулись из ссылки. А те, кто остались в Латвии, сейчас лежат в земле», — отметил в беседе с «Лентой.ру» рижский историк Игорь Гусев. Всего нацисты уничтожили в Латвии около 70 тысяч местных евреев и еще не менее 20 тысяч представителей этого народа, привезенных из других стран.

Кульминация трагедии латвийского еврейства — расстрелы в Румбуле. Здесь зверствовала айнзацгруппа «А». Нацистам помогали местные коллаборационисты из команды Виктора Арайса. Они совершили жуткие преступления. «К моменту вступления немцев в Ригу 1 июля 1941 года люди Арайса захватили здание управления НКВД и через несколько дней были реорганизованы гитлеровцами в “латышскую вспомогательную полицию безопасности”, — рассказывает историк. — Оправдывая оказанное доверие, команда Арайса с ним самим во главе уже 4 июля сожгла заживо в рижской Большой хоральной синагоге около полутысячи евреев. После этого ими же при поддержке сочувствующего населения был проведен масштабный еврейский погром. От рук команды Арайса в общей сложности погибло около 26 тысяч евреев, причем сам он лично не гнушался убийством маленьких детей. В Бикерниекском лесу были расстреляны около 46 тысяч человек (евреев и других гражданских лиц, а также советских военнопленных), в Дрейлиньском лесу — 13 тысяч, в Румбуле — 25 тысяч…»

Казнями руководил обергруппенфюрер СС, генерал полиции Фридрих Еккельн. В Румбульском лесу в пригороде Риги советские военнопленные вырыли три огромных рва (затем все пленные тоже были убиты). 29 ноября 1941 года команда Арайса пригнала евреев из Рижского гетто на окраину города. Ночью их расстреляли. Также сотни людей были убиты в самом гетто. Через день рижская газета Tēvija («Родина») опубликовала статью журналиста Яниса Мартинсонса, призывающую расправляться с евреями. «И для нас, латышей, пришел этот миг», — восторженно писал журналист.

Во время казней применялся способ, который Еккельн называл «пачкой сардин». Обреченных заставляли раздеваться, ложиться в яму лицом вниз сверху на уже убитых и открывали огонь. Один из свидетелей рассказывал: «На расстрел сгоняли женщин с детьми, детей было очень много, у иных матерей было два-три ребенка. Много детей шли в колоннах под усиленной охраной полиции. Примерно к концу декабря месяца 1941 года, утром, около 8 часов, немецкие фашисты гнали на истребление три большие партии детей школьного возраста. В каждой партии было не менее 200 детей. Дети страшно плакали, звали своих матерей, вопили о помощи. Все эти дети были истреблены в Румбульском лесу. Детей не стреляли, а убивали ударами автоматов и рукоятками пистолетов по голове и сваливали прямо в яму. Когда закапывали могилу, то еще не все были мертвы, и колыхалась земля от тел закопанных детей, женщин, стариков». Убили и известного еврейского историка, 81-летнего Семена Дубнова. Когда его уводили полицаи, он кричал окружающим на идише: «Идн, шрайбт ун фаршрайбт…» («Евреи! Записывайте, все записывайте!»)

Цукурс. Герберт Цукурс

Согласно показаниям ряда свидетелей, в акции участвовал известный латвийский летчик, член команды Арайса Герберт Цукурс, почитаемый в местных националистических кругах как герой. До войны Цукурс считался «латышским Чкаловым» — в 1933 году он на самолете собственной конструкции совершил рекордный по тем временам перелет из Латвии в Гамбию. В 1941-м летчик вступил в команду Арайса и принимал непосредственное участие в расправах над беззащитными. Вот что вспоминал выживший свидетель Исаак Крам о 30 ноября 1941 года: «Я находился на улице Лудзас, рядом с Рижским гетто, когда увидел, что тащат какого-то еврея. Герберт Цукурс командовал солдатами. Он был одет в черную униформу военного летчика. Мне и другим людям он приказал положить в сани убитых евреев и доставить их на кладбище. Какое-то время у меня была возможность наблюдать за Цукурсом вблизи. Одна еврейка стала кричать, когда ее потащили в грузовую машину, — она хотела, чтобы ее дочь осталась с ней. Цукурс застрелил ее из своего пистолета. Я был свидетелем этого расстрела. Я также видел, как Цукурс направил свой пистолет на какого-то ребенка, который плакал, потому что не мог найти свою мать в толпе. Одним выстрелом он убил ребенка».

После войны Цукурс под чужим именем проживал в Бразилии, но в 1965-м его выследил и казнил «Моссад». Сейчас почитатели Цукурса пытаются доказать, что прямого участия в казнях он не принимал, а лишь исполнял обязанности шофера Арайса и руководил его гаражом. В 2014 году в крупнейших городах Латвиипрошла премьера мюзикла «Цукурс. Герберт Цукурс», авторы которого, по их словам, желали разобраться в судьбе этой «одной из наиболее интересных, хотя и неоднозначно оцениваемых личностей в нашей истории». Премьера мюзикла сопровождалась акциями протеста.

Массовые расстрелы евреев осуществлялись и в других частях Латвии. Так, крупное гетто было создано в Даугавпилсе, на территории старой русской военной крепости. Сюда же перегнали и оставшихся в живых евреев из окрестных городков: Гривы, Вишек, Краславы, Дагды, Резекне, Илуксте, Лудзы, Индры, Ливан, Субате, Карсавы. Всего в гетто находилось до 20 тысяч человек. Расстреливали айнзатцкоманда оберштурмфюрера Иоахима Хамана и местные полицаи под руководством Робертса Блузманиса. С неостывших еще трупов палачи хладнокровно снимали килограммы золотых обручальных колец и серег. Живыми из гетто вышли не более сотни человек. Это был даугавпилсский Бабий Яр…

Были в Латвии и такие, кто помогали жертвам геноцида. Так, рижанин Жанис Липке вывел из гетто, спрятал от карателей и спас от неминуемой смерти 56 человек. Всего установлено более четырехсот попыток спасения евреев их нееврейскими согражданами — удачных и неудачных. «Лента.ру» пообщалась со старшеклассником из Даугавпилса Эдвином Жулибиным, чьи родственники осенью 1943-го, рискуя жизнью, укрыли от палачей Давида Столяра, Мойше Штейна и Розу Фридлянд, бежавших в кандалах из поезда, везшего их на смерть. «Штейн, Столяр и Роза Фридлянд прятались в бане, где их ожидали горячая вода, хлеб, сыр, молоко и вареная картошка. Однажды моя прабабушка Ефросинья, будучи на восьмом месяце беременности, поехала в Даугавпилс, чтобы купить Розе зимние сапоги. Позже Мойше, Давид и Роза перебрались в амбар с сеном. Дважды в неделю кто-нибудь из членов нашей семьи приносил подопечным продукты и рассказывал новости. В начале 44-го родичам удалось связаться с партизанами, и по их просьбе они забрали евреев в свой отряд. Столяр и Фридлянд пережили войну и позже встретились со своими спасителями», — рассказал Эдвин Жулибин. В 1995 году Мемориальный комплекс истории холокоста «Яд вашем» удостоил Петра, Варвару, Федота и Ефросинью Жулибиных почетным званием «Праведник народов мира».

Имущество мертвецов

Латвийский холокост породил одну проблему, копья вокруг которой ломаются и по сей день. Все последние годы в Латвии продолжается спор о принадлежавшей еврейской общине недвижимой собственности, утраченной ею в годы войны. «В гетто выжили единицы. Настала денационализация. Всякая собственность возвращалась бывшим хозяевам и любым их потомкам, подлинным и не очень. Но за многим так никто и не пришел: некому было. Потому что уничтожили всех — и семьи, и родственников, истребляли весь род под корень, в трех коленах сразу, и следа не осталось. Латвийская республика, муниципалитеты не постеснялись оформить их собственность на себя. Бывает, что с убитых стаскивают сапоги, кольца, выдергивают золотые коронки. Это мародерство, и на войне за него расстреливают. Государственное же мародерство называется “переход выморочного имущества в собственность государства”. Этим имуществом государство пользуется и сейчас: само там сидит, сдает в аренду. Большую часть продали, и деньги давно в бюджете», — поясняетпредприниматель Евгений Гомберг.

Еврейская община страны претендует на несколько сотен принадлежавших ей до войны объектов недвижимости. Государство расстается с этой собственностью крайне неохотно. Ныне покойный адвокат Андрис Грутупс когда-то сказал по этому поводу, что «за все уже заплачено латышской кровью», имея в виду смертные приговоры, вынесенные после войны палачам евреев. За лоббирование интересов местной еврейской общины взялись США — из Вашингтона в Латвию регулярно прилетают спецпосланники по вопросам холокоста, которые напоминают, что имущество необходимо вернуть. В 2012-м поднимала тему реституции во время своего визита в Латвию госсекретарь США Хиллари Клинтон.

Некоторые подвижки все же есть: в феврале парламент утвердил законопроект о передаче Латвийскому совету еврейских общин пяти зданий в разных городах страны. Это связано с тем, что власти не хотят испортить отношения с Вашингтоном. Поэтому первые лица государства регулярно призывают помнить жертв холокоста и никогда не допустить повторения той трагедии. «Эти события произошли на земле Латвии, и в них участвовали и наши люди. Сотрудники Рижской полиции должны были участвовать — оцеплять гетто, выталкивать людей из домов, гнать их восемь километров в Румбулу, вести по этой тропе смерти до больших ям, которые вырыли русские военнопленные», — говорила 29 ноября 2002 года, открывая мемориал в Румбуле, тогдашняя президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга. «К сожалению, имелись негодяи и среди нас, которые оказались одержимы злом. У преступлений нет оправдания, так же как у их пособников и исполнителей», — вторит ей нынешний глава государства Раймонд Вейонис.

Добавлено 2.12.2016 17:15

Учительница. Невыдуманная история спасения

В списке расстрелянных в октябре 1942 года узников гетто могла оказаться учительница Дина Пэскер. От смерти пинчанку спасла семья священника.

Пинская земля захлебнулась кровью – начался расстрел узников гетто. За пять дней нацисты уничтожили свыше 25 тысяч мирных жителей еврейского происхождения. Рискуя собственной жизнью, жизнью дочерей, священнослужитель Константин с матушкой Марией укрыли от нацистов хорошо знакомую им учительницу. Они изготовили девушке документы на имя Галины Игнатьевны Шавель.

После войны, спасённая узница гетто решила не менять счастливое имя и фамилию. Наверняка, в те драматические дни наша героиня и представить себя не могла, что её ждёт долгая жизнь, большая любовь и удачная карьера.

В столице Великого княжества Литовского

Галина Игнатьевна Шавель (Дина Пэскер) родилась в Вильно в 1907 году. Учась в 1-й Виленской белорусской гимназии, она сблизилась с Марией Долинской, которая станет супругой отца Константина Комара. Девушек объединяло увлечение музыкой и пением. В учебном заведении работали литературные и драматические кружки, художественная студия, духовой оркестр и хор. Учащиеся занимались издательством своих журналов, имели кооператив и скаутскую организацию.

Несмотря на начавшиеся с конца 1920-х годов давление и репрессии национальных движений, Вильня в довоенной Польше оставалась центром белорусской жизни. По воспоминаниям писателя, уроженца Пинщины Фёдора Одрача в городе действовали многочисленные белорусские организации, сюда со всей Польши съезжались представители литературных, научных кругов и белорусских партий. Шавель, как и Одрач, окончила Виленский университет, получив учительскую специальность.

После окончания гимназии пути Галины и Марии разошлись. Однокашницы встретились в Пинске в 1938 году, куда Шавель приехала преподавать. К тому времени Мария вышла замуж за православного священника, кстати, Константин Комар также связан с Вильно – тут он обучался в духовной семинарии. Отец Константин работал в Пинской епархии, учил школьников Закону Божьему и служил в православном соборе.

Жизнь шла своим чередом. На Полесье заговорили о войне, ощущение беды витало в воздухе.

Нацистский порядок в Пинске 

Заняв 4 июля 1941 года Пинск, оккупационные власти издали указ, по которому евреям запрещалось покидать город, они обязаны были носить белую ленту с жёлтой звездой и не выходить на улицы после 18.00.

Начались еврейские погромы. В конце июля комендатура Пинска издаёт распоряжение о регистрации с 1 по 15 августа еврейского населения. После регистрации каждому лицу старше 16 лет выдавалось удостоверение с надписью: «Предъявитель этого удостоверения является евреем…». Нацисты сообщили, что уклонившиеся от процедуры понесут наказание. Всё это делалось лишь с целью тоталитарного контроля, чтобы никого не выпустить при ликвидации. За год нацисты истребили около 10 тысяч мирных жителей еврейского происхождения.

В апреле 1942 года городская управа оглашает решение, по которому все евреи до 1 мая должны перебраться в гетто. Оккупационные власти выжимали на работах из узников все силы, пищи не хватало, вместо лечения и за любое малейшее непослушание – пуля. От инфекций в день умирало около полусотни узников.

В Пинское гетто попала и Галина Шавель. Семья Комаров с первых дней поддерживала знакомую, священник упрашивал карателей отпускать Галину из оцепленного квартала для учёбы детей. Редко, но такое случалось, и узнице оказывали медицинскую помощь, помогали с питанием. С каждым разом становилось очевидным, что долго так продолжаться не может, конец приближался. Когда в августе нацисты очередной раз отпустили учительницу в дом священника, отец Константин и матушка Мария отважились на отчаянный шаг. Они спрятали узницу в доме, но её немедленно надо было вывезти из Пинска. Ситуация ко всему усложнялась и тем, что соседом Комаров был Анатолий Сологуб, руководитель полицейской управы. После того, как удалось изготовить новые документы, Галину вывезли в Доброславку, где её, как дальнюю родственницу, принял местный священник. В Доброславке Шавель пробыла до прихода Красной Армии.

Всё происходило в дни, когда нацисты готовились поставить точку в еврейском вопросе Пинска. «На основании имеющихся у меня донесений можно считать, что центральной базой бандитского движения в болотах Припяти является Пинское гетто. В связи с этим приказываю вам, невзирая на соображения экономического характера, немедленно ликвидировать Пинское гетто…» – приказ руководителя СС Генриха Гиммлера от 27 октября 1942 года. Уже на следующий день каратели приступили к чёрной акции. «В первый день казнено около 10 000 человек…30.10.1942 г. гетто было прочесано во второй раз. 31.10. в третий раз и 1 ноября в четвёртый раз. В общем к месту сбора было пригнано около 15 000 евреев. Больные евреи и оставленные в домах дети подвергались казни тут же…Происшествий, за исключением одного, не было. На основании того, что евреям, которые укажут, где они спрятали золото, обещали жизнь, явился один еврей, сообщивший, что он спрятал массу золота. Один вахмистр пошёл с ним. Но так как еврей всё время медлил и просил вахмистра подняться с ним на чердак, вахмистр вернул его назад в гетто к месту сбора. Здесь еврей отказался, как все другие евреи, сесть на землю. Внезапно он бросился на одного всадника эскадрона, выхватил у того винтовку и палку и начал бить всадника… в завязавшейся борьбе еврея так ударили топором по голове, что он упал на землю и остался лежать… Он тут же был казнён», – из рапорта капитана полиции.

В июне 1944 года в дом отца Константина ворвались нацисты. Всю семью вывели на железнодорожный вокзал, посадили в товарняк и вывезли в Германию. Семья Комаров попала в город Нойдам для работы на деревообрабатывающем заводе. После взятия Красной Армией Нойдама отца Константина отправили в воркутинские лагеря. После четырёх каторжных лет на лесоповале, священнослужителя выпустили, но из-за подорванного здоровья на воле он прожил не долго. Вдова с детьми осталась в Пинске.

В 2001 году израильский институт «Яд ва-Шем» присвоил Константину и Марии Комар звание «Праведник мира». Этот титул получают за спасение евреев во время Холокоста, несмотря на опасность потерять собственную и жизнь близких.

«А что пройдёт, то будет мило…»

После войны Галина Шавель вернулась в Пинск, где до 1967 года трудилась учительницей химии и биологии в городской средней школе №2. Семейная жизнь оказалась не долгой, но, наверняка, счастливой. Её супругом стал педагог, поэт, инспектор областного отдела образования Николай Адамович Ободовский (1900-1951).

Ободовский один из основателей системы образования на Пинщине и Столинщине. В 1935-1939 годах был директором Плотницкой семилетней школы, а в 1940-1941 годах возглавлял русскоязычную школу в Столине. Во время войны Николай Ободовский командовал разведкой в бригаде специального назначения, которой руководил Степан Каплун. В апреле 1944 года обучал русскому языку лидеров польского сопротивления, направлявшихся в Кремль для переговоров лично со Сталиным.

Николай Адамович и Галина Игнатьевна прожили вместе всего 6 лет. Они переживали по поводу невозможности иметь детей, о чём писали в письмах близким людям, говорили, что уже стары. Война отняла здоровье у Ободовского, по фотографиям до и после войны видно, насколько это разный человек. Хронические болезни, обострённые войной всё чаще напоминали о себе. 12 марта 1951 года у Николая Ободовского случился обширный инфаркт… Без мужа наша героиня проживёт ещё долгих 40 лет.

За заслуги в системе образования Галине Шавель присвоено звание «Заслуженный учитель» и «Отличник народного просвещения БССР».

Незадолго до смерти Галина Игнатьевна отдала в музей Белорусского Полесья весь семейный архив. На одной из фотографий Николай Ободовский сделал надпись: «А что пройдёт, то будет мило…».

Размещено 18.10.2015

Об одной из семей белорусских Праведников народов мира.

27.01.2015 11:44 ,AЎТАР(Ы): ЗОЯ ХРУЦКАЯ

“Забілі б і нас, і іх”, − як беларускі хлопчык з Даўгінава дапамагаў ратаваць яўрэйскую сям’ю са спіса Кісялёва

Сын Праведніка свету Віктар Кур'яновіч выходзіць з дому, у якім ён дапамагаў хаваць яўрэйскую сям'ю

Сын Праведніка свету Віктар Кур’яновіч выходзіць з дому, у якім ён дапамагаў хаваць яўрэйскую сям’ю. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Сын Праведніка свету ўпершыню распавядае, як яго сям’я хавала сям’ю Хеўліных.

Юльян Кур’яновіч, што дапамог выжыць яўрэйскай сям’і, так і не ўбачыў высокую ўзнагароду: тытул атрымаў пасмяротна, ганаровы медаль і сертыфікат прыняў сын. А яго, які рызыкаваў жыццямі сваіх дзяцей, пасля вайны асудзілі на 25 год за садзейнічанне нямецкім акупантам.

З пяці тысяч яўрэяў з даўгінаўскага гета пасля дзвюх фашысцкіх чыстак засталося 278. Пад камандаваннем партызана Мікалая Кісялёва перайшлі праз фронт 218. Але каб і столькі сабралася, спатрэбілася рызыкаваць і хавацца, спадзявацца на дапамогу аднавяскоўцаў.

Сярод іх сям’я Кур’­яновічаў выра­тавала 12 жыццяў.

− Добра, што вёска была дружная, не выдалі, а так усё было б на­шай сям’і, − распа­вядае Віктар Юльянавіч. − Такая рызыка, ну, вы ж падумайце толькі!

Да вайны: не жыццё, а катарга

Кур’яновічы жылі ў вёсцы Замошша (карта), што ў двух кіламетрах ад Мільчы і ў васьмі ад Даўгінава. Яны месціліся побач з польска-савецкай мяжой.
У доме жылі бацька Юльян, два яго браты, сястра-калека, бабуля, жонка і Віктар з сястрой.

Пра даваенны час Віктар Юльянавіч гаворыць коратка: не жыццё, а катарга. Ніякай тэхнікі, за службу атрымлівалі малыя грошы.

Яўрэй Лейба Хеўлін меў магазін.

− Ён з бацькам сябраваў, часам начаваў у нас, − прыгадвае Віктар Кур’яновіч. − Некаторыя думалі, што бацька за золата іх ратаваў. У іх жа нічога не было! Лейбаў цесць рыззё збіраў па вёсках, мяняў на свае тавары. Якое там золата.

Віктар Кур'яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур’яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур'яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур’яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Кінуў дзіця назад у агонь

Першага немца ў 1941 годзе ў Замошшы Віктар Юльянавіч памятае добра:

− Прыляцеў на кані з Даўгінава. Ніхто ж слова не знаў па-нямецку, што яму трэба было. Балбоча, а што? Прывезлі з суседняй вёскі бабу, што знала па-нямецку і па-яўрэйску. Аказваецца, немец загадаў ці не тры быкі з калгаса ў Даўгінава завесці. Каб не яна, то хто яго ведае, як бы было.

Немцы зямлю пакінулі за тымі гаспадарамі, што былі пры Польшчы. Патрабавалі сплачваць падаткі прадуктамі, ды і проста адбіралі. Бацьку Віктара Кур’яновіча прызначылі солтысам.

У 1942 годзе фашысты знішчалі мясцовых яўрэяў. У першы пагром сагналі і спалілі 3,5 тысячы, у другі – 1,5 тысячы. Віктар Юльянавіч на свае вочы гэта не бачыў.

Але былі відавочцы, што расказвалі і пра тое, як прымушалі танцаваць аголеных дзяўчат, якіх пасля кінулі ў агонь, і пра тое, як адна маці выкінула з ахопленага полымем будынка дзіця, а фашыст узяў яго за нагу і ўкінуў назад.

− Гэта ж звяры! − выбухнуў мужчына. − Гэта людзей гнаць і паліць! І не толькі ж немцы былі ў паліцаях, былі і нашы. Хай бы з-за фронту болей падкінулі разведчыкаў. Ноччу ж можна было яўрэям сказаць, каб уцякалі ў кусты.

У доме Віктара Кур'яновіча. Фота Аляксандра Манцэвіча.

У доме Віктара Кур’яновіча. Фота Аляксандра Манцэвіча.

У доме Віктара Кур'яновіча. Фота Аляксандра Манцэвіча.

У доме Віктара Кур’яновіча. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Як ратавалі яўрэяў

Частка яўрэяў з даўгінаў­скага гета змагла ўратавацца − тыя, каму хапіла смеласці і шанцавання кінуцца ў кусты і схавацца. Ніводны з тых, каго сагналі ў пуню, уцячы не змог. Мужчына шкадуе, што яўрэі не накінуліся і не раззброілі паліцаяў, бо было шмат маладых і здаровых мужчын, якія маглі б адолець катаў.

Юльян Кур’яновіч змог у Даўгінаве пасадзіць на воз 12 чалавек сям’і Лейбы Хеўліна. Усю сям’ю схавалі дома на печы. Калі б іх знайшлі фашысты, забілі б і Хеўліных, і Кур’яновічаў.

У Замошша было дзве дарогі. Адзін пад’езд пільнавала сястра, другі – Віктар, якому тады было 12 год. Як дзеці ўбачаць немцаў, павінны былі папярэдзіць яўрэяў, каб тыя праз заднія дзверы пайшлі ў балота.

− Але знайшлі б іх і ў балоце, каб падказалі, − дадае мужчына.

Пазней Юльян пераправіў іх у большую вёску, Слабаду, дзе дамовіўся з сябрамі, сям’ёй Гараніных. Там Хеўліны жылі ў лазні. Гаспадыня насіла ім ежу ў вядры, нібыта свінням.

− Надта небяспечная работа, − прыгадвае Віктар. − Ганька Гараніна казала, што не бяда, калі немцы забілі б, шкадавала сына Федзю, гадоў дзесяць яму было.

Са Слабады яўрэяў на конях завезлі пад Ізбішча да кіраўніка партызанскага атрада “Мсціўца” Кісялёва.

Віктар Кур'яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур’яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур'яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур’яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

“Усе мы былі вельмі жорсткія”

Мікалай Кісялёў прыняў на сябе адказнасць правесці выжыўшых за лінію фронту. Поспех аперацыі быў малаверагодны, ісці давялося тры месяцы. Тыя, хто выжыў, і праз паўстагоддзя бачаць у Кісялёве звышчалавечую іскрынку. Ён нёс на руках дзяўчынку, якую мама ўжо завяла ў рэчку тапіць, бо яна ўвесь час плакала і магла падставіць усіх. Ён аддаў свайго каня аднаногаму чалавеку, якому цяжка было ісці.

Пра гэты паход сведкі падрабязна распавядаюць у дакументальным фільме “Спіс Кісялёва”.

З успамінаў сына Лейбы Шымона Хеўліна, якому тады было 14 год: “Я захварэў, з-за мяне ўсе пачалі марудна ісці. Лю­дзі пачалі гаварыць, каб пакінуць мяне ў лесе. Усе мы былі вельмі жорсткія ад жудаснага нашага жыцця, і многія не хацелі думаць пра іншых.

Тады мама сказала, хай яе таксама застрэляць разам са мной. Прыйшоў Кісялёў і сказаў, каб працягвалі ісці. У час нашага шляху было шмат страшных гісторый. Цяпер я разумею, што шмат хто проста губляў разуменне чалавека з-за ўсёй сітуацыі”.

Бабулі Шымона асколкам бомбы параніла нагу. І доктара не было, каб вылечыць. Лейба ўзяў яе на рукі, але колькі ж адзін пранясеш. Праз нейкі час вырашылі кінуць жанчыну. Яе напаткалі партызаны, выратавалі, яна ім усю вайну хлеб пякла. А пасля вайны першая з яўрэяў вярнулася ў Даўгінава.

Віктар Кур'яновіч са свайго двара ў Мільчы паказвае, ў якім баку месціцца Замошша. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур’яновіч са свайго двара ў Мільчы паказвае, ў якім баку месціцца Замошша. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур’яновіч распавядае, як яны з сястрой каравулілі. Ён глядзеў у адзін бок дарогі, яна ў іншы, каб, заўважыўшы немцаў і паспець папярэдзіць Хеўліных. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур’яновіч распавядае, як яны з сястрой каравулілі. Ён глядзеў у адзін бок дарогі, яна ў іншы, каб, заўважыўшы немцаў і паспець папярэдзіць Хеўліных. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Дом Кур'яновічаў у Замошшы. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Дом Кур’яновічаў у Замошшы. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Пасадзілі за спрэчку з кэгэбістам

Юльян пытаўся ў партызан пра лёс атрада Кісялёва, пытаўся пра Лейбу. Тыя нічога не маглі адказаць, і мужчына “аж злаваў”.

Пасля вайны ён паспрачаўся з адным службістам, які знайшоў таго, хто б падпісаў ілжывы данос. Будучага Праведніка свету прыгаварылі да 25 год за нібыта садзейнічанне нямецкім акупантам.

− Меў дакумент партызанскі, але знайшоўся адзін, набалбатаў кэгэбісту, што ў арміі не быў, падпісаў, што таму трэба было, − успамінае Віктар.

− Быў не страявы, бо кульгаў, таму не на фронце, а аж ва Уладзівасток у шахты загналі.

Юльян сядзеў пяць год. Калі памёр Сталін, прыслаў ліст: “Цяпер мы хутка ўбачымся”. У 1965 годзе яго рэабілітавалі.

Медаль з імем Юльяна Кур'яновіча. Аверс і рэверс. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Медаль з імем Юльяна Кур’яновіча. Аверс і рэверс. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Тая печ так і стаіць

Пасля вайны было цяжка, у калгасах не плацілі. Так што адной працай на зямлі пракарміцца было не проста. Віктар Юльянавіч майстраваў папулярныя ў ваколіцы шафы, валёнкі валіў, пазней пайшоў шафёрам.

Таму і пра тытул Праведніка свету разважае з погляду перажытага − ім пасля вайны была б дарэчы сустрэчная падтрымка. А цяпер што – толькі ўспамінаць. З усёй сям’і, што жыла ў вайну, застаўся ў жывых адзін ён.

Сын Лейбы Шыман ажаніўся з Таісай, дачкой Гараніных, што ратавалі яго сям’ю ў Слаба­дзе. Ён і падаў сведчанне, каб Юльяну Кур’яновічу далі тытул Праведніка свету. Імя Юльяна выбіта на дошцы гонару ў Садзе Праведнікаў у Іерусаліме каля імя Кісялёва.

Віктар мае двух сыноў, дзве ўнучкі. Жыве ў суседняй Мільчы.

Дом Кур’яновічаў у Замошшы стаіць і цяпер. Стаіць і печка, на якой беларуская сям’я цаной жыцця ратавала яўрэйскую.

Віктар Кур'яновіч паказвае печ, на якой ратавалася яўрэйская сям'я з 12 чалавек. Справа зробленая яго рукамі шафа. Злева на сцяне вісяць старыя здымкі.Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур’яновіч паказвае печ, на якой ратавалася яўрэйская сям’я з 12 чалавек. Справа зробленая яго рукамі шафа. Злева на сцяне вісяць старыя здымкі.Фота Аляксандра Манцэвіча.

Аднавяскоўцы: Пётр Цыгалка і Віктар Кур'яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Аднавяскоўцы: Пётр Цыгалка і Віктар Кур’яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Забілі за золата

Падчас размовы з карэспандэнтамі “РГ” жыхары Мільчы Віктар Кур’яновіч і Пётр Цыгалка прыгадалі гісторыю пра аднавяскоўца.

У той час, калі некаторыя, рызыкуючы жыццём сваім і сваіх родных, ратавалі ад Галакосту, адзін мясцовы жыхар прапанаваў двум яўрэйкам схавацца ў яго. Жанчыны нейкі час перабылі ў лазні.

З суседняй вёскі, што да вайны была ў Савецкай Беларусі, зламыснік паклікаў сваяка. Разам яны задушылі яўрэек і скралі іх золата.

Пасля вайны парэшткі іх цел знайшлі, але крымінальную справу не заводзілі. Аднак у вёсцы працуе свая пракуратура − пра той учынак гавораць і сёння.

Віктар Кур'яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Віктар Кур’яновіч. Фота Аляксандра Манцэвіча.

Праведнікі свету ў рэгіёне

33 чалавекі з нашага рэгіёна атрымалі тытул Праведнікаў народаў свету. У Беларусі іх 601 чалавек, у свеце − каля 25 тысяч.

АСТРАВЕЦ. Ян Сялевіч, Варняны. Ратаваў Цві Барадоўскага.

ВАЛОЖЫН. Іван і Антаніна Навадворскія, Валожын. Ратавалі сем’і Лавітаў і Годэсаў.

Аліма і Браніслаў Пажарыцкія, вёска Гіневічы. Ратавалі сям’ю Грынгаўзаў.

ВІЛЕЙКА. Анастасія і Андрэй Уладыкі, Саблінка. Ратавалі Раісу Баршчэву.

Пётр, Фёдар, Ганна Гараніны з Даўгінава. Ратавалі сям’ю Хеўліных.

Юльян Кур’яновіч, Даўгінава. Ратаваў Хеўліных.

Генадзь Сафонаў, Ілья. Ратаваў Ёхельмана, Саламянскага, Захаравых.

МЯДЗЕЛ. Баляслава, Ванда, Юзаф і Цаліна Анішкевічы, вёска Зосіна. Ратавалі сям’ю Славіных.

Іван Валай, вёска Кабыльнікі. Ратаваў Фрыдманаў, Эфраіма Краўчынскага.

Адольф Жалубоўскі, Нарач. Ратаваў Фрыдмана Юдзіта і Краўкера Ашара.

Ванда Скуратовіч, Зосіна. Ратавала сям’ю Славіных.

Ёзаф Тункевіч, Нарач. Ратаваў Каплана Чарнецкага.

МАЛАДЗЕЧНА. Аля­ксандра і Аляксандр Бельскія з Маладзечанскага раёна. Ратавалі сям’ю Бабкісаў.

Вольга, Анатоль і Іосіф Сарокі, Маладзечанскі раён. Ратавалі сям’ю Бабкісаў.

Антон Шніп, Мала­дзечанскі раён. Ратаваў сям’ю Бабкісаў.

Галіна і Уладзімір Імшэнік, Насілава. Ратавалі Алену Жодзінскую.

Антаніна і Іван Карповічы, вёска Сакольнікі. Ратавалі Валянціну Казакевіч.

Вольга Куліна, Радашкавічы. Ратавала Барыса Левітана.

Іван Крупіч, Радашкавічы. Ратаваў Марыю Боршч.

Іосіф Пясецкі, Радашкавічы. Ратаваў Марыю Боршч.

Даведка “РГ”. Міжнародны дзень ахвяр Галакосту прызначаны менавіта на 27 студзеня, таму што ў гэты дзень вызвалілі канцэнтрацыйны лагер Асвенцім, дзе загінула каля 1,4 мільёна чалавек, пераважна яўрэяў.

Дзе спалілі тысячы людзей у Красным, садзяць бульбу

На траіх з’елі скураны рэмень, каб выжыць. Расказывае сын былога вязня канцлагера

Оригинал

Размещено на сайте 28 января 2015

Димитр Пешев – один из спасителей болгарских евреев

26.02.13

Дом-музей Димитра Пешева в его родном городе Кюстендил
Фото: wikipedia.org
Исполнилось 40 лет со дня кончины Димитра Пешева, известного политика, одного из спасителей болгарских евреев в годы Второй мировой войны. Он родился 25 июня 1894 года в г. Кюстендил. Изучал право, работал судьей и прокурором, затем адвокатом. В политику вступил только в 1935 году. Был назначен министром юстиции в кабинете Георгия Кьосеиванова. В 1938 году Пешев был избран депутатом, затем заместителем председателя Народного собрания 24-го и 25-го созывов.

В 1941 году вступил в силу т.наз. Закон о защите нации, принятый парламентом, вопреки оппозиции части депутатов и различных общественных организаций. Он содержал ряд ограничений против евреев. В том же году власти ввели Болгарию в союз с Германией. Как один из лидеров парламентского большинства Пешев не выступил против ни Закона о защите нации, ни присоединения к нацисткой Оси. Позднее, однако, фюрер потребовал отправки болгарских евреев в концлагеря, а болгарских дивизий – на фронт как пушечное мясо. Но Болгария не согласилась ни на то, ни на другое. В драматической истории спасения 50 тыс. евреев ключевую роль сыграл Димитр Пешев, в то время заместитель председателя Народного собрания.

© Фото: архив

9 марта 1943 года к нему пришла делегация из его родного города Кюстендил. В ней были депутат Петр Михалев, торговец Асен Суичмезов, учитель истории Владимир Куртев и адвокат Иван Момчилов. Они сообщили Пешеву, что тайно подготавливается депортация местных евреев. Пешев отреагировал немедленно. Премьер-министр Филов отказался принять его и представителей Кюстендила. Но после разговоров с министром внутренних дел Габровским подготовка к депортации была остановлена. Между тем начались и протестные действия в парламенте.
Димитр Пешев и еще 42 депутата 17 марта направили письмо Богдану Филову с требованием полностью прекратить депортацию. Премьер ответил на удар, сумев добиться снятия Пешева с поста заместителя председателя. Но огонь протеста уже был зажжен и поднят. В борьбу за спасение евреев вступила Болгарская православная церковь, представители интеллигенции, оппозиции. Дальнейшие попытки «решения еврейского вопроса» также были обречены на неуспех.

Димитр Пешев очень рисковал. Его враги открыто угрожали, что если Германия придет в себя после поражения у Сталинграда, он будет передан Гестапо. Но по иронии судьбы удары пришли с другого направления. В сентябре 1944 года к власти пришло просоветское правительство Отечественного фронта. Начался поиск ответственности от всех, при управлении которых Болгария находилась в союзе с нацистами.

В 1945 году по приговорам т.наз. Народного суда были казнены ведущие политики, многие из которых бывшие депутаты. Пешев избежал расстрела – на суде напомнили, что в середине 30-х годов он спас от смертного приговора конспиратора Дамяна Велчева, министра обороны при новой власти. Димитр Пешев был отправлен в тюрьму, освобожден через год, вероятно, по настоянию болгарских евреев. До своей кончины в 1973 году жил в забвении.

После демократических преобразований заслуги Димитра Пешева были признаны в Болгарии и стали известны и в мире. Его сравнивали со шведским дипломатом Раулем Валленбергом, спасавшим венгерских евреев, а также с немецким бизнесменом Оскаром Шиндлером, прославленным в фильме Спилберга «Список Шиндлера».

Димитр Пешев был объявлен почетным гражданином Израиля, в его память посажено дерево в Роще праведников в Иерусалиме. Бюст Димитра Пешева установлен в здании Совета Европы в Страсбурге. Международный фонд им. Рауля Валленберга создал медаль с его ликом. В родном городе Кюстендил открыт дом-музей его имени. Пешеву присуждено высшее болгарское отличие – орден «Стара-планина».

Вспомним строки из его воспоминаний, связанные с драматическим мартом 1943 года: «И я для себя решил сделать все, что в моих силах, чтобы не произошло, что намечалось и что очернило бы Болгарию перед лицом мира и оставило бы на ней пятно, которого она не заслуживает».

Перевод Елены Дымовой

27/01/15, 10:19   http://newsru.co.il/israel/27jan2015/peshev_704.html
Мемориальный комплекс "Яд ва-Шем"

В марте 2015 года в мемориальном комплексе “Яд ва-Шем” состоится официальная церемония вручения медали Праведника народов мира родственникам бывшего министра юстиции Болгарии Димитра Иосифова Пешева, сообщает во вторник, 27 января, “Исраэль а-Йом”.

Как пишет издание, медаль получит племянница Пешева, скончавшегося в 1973 году.

В 1943 году Пешев, занимавший тогда пост заместителя спикера болгарского парламента, получил информацию о том, что готовится депортация 50 тысяч евреев граждан страны. Он организовал широкую общественную кампанию протеста против этого намерения правительства. Пешев был смещен со своего поста, однако царь Борис II запретил выдавать Германии евреев граждан Болгарии.

Пешев был признан Праведником народов мира уже в 70-х годах, однако из-за того, что “Исраэль а-Йом” называет “бюрократическими причинами”, ни он, ни его семья не получили медаль, а имя его не было выгравирорвано на стене Праведников в “Яд ва-Шеме”.

В 2014 году группа израильтян, выходцев из Греции, Турции и Болгарии, посетила дом Пешева, превратившийся после его смерти в музей. Племянница Пешева попросила помочь ей в получении медали и признания. Активисты группы обратились к руководству “Яд ва-Шем”, которое согласилось провести специальную церемонию.

Добавлено на сайт 27 января 2015

 

К 100-летию Варвары Цвиленевой – Праведника народов Мира

Сегодня 100 лет со дня рождения моей мамы, Варвары Алексеевны Цвиленевой, Праведника народов мира.

2 января 2015 г. Е.В. Цвиленев

Публикую историю спасения еврейских детей, рассказанную ей самой…

Я родилась в Москве в 1915 году. В настоящее время я живу в Санкт-Петербурге.

Я окончила Биологический факультет Ленинградского Государственного Университета в 1937 году, затем была в аспирантуре во Всесоюзном Институте Экспериментальной Медицины, после чего работала ассистентом на кафедре Общей биологии 1-го Ленинградского Медицинского Института, вплоть до начала войны, Я жила с матерью на территории ВИЭМа и пережила в Ленинграде 1-й блокадный год. В начале апреля 1942 года I ЛМИ был эвакуирован в г. Кисловодск. В дороге, длившейся месяц, мы с матерью оказались в одном вагоне с семьей ассистентки той же кафедры Верой Исааковной Львовой и ее мужем Исааком Соломоновичем Скобло. С ними были дети: Ляля, 13-летняя племянница Исаака Соломоновича, сын Леня 6-ти лет, дочь Инна 5-ти лет и мать Веры Исааковны — Ханна Мордуховна Львова. Мы были знакомы с Верой Исааковной, проработав на одной кафедре 2 года. Исаака Соломоновича я также знала — он тоже был биолог. За месяц дороги я хорошо познакомилась со всей семьей, соседствуя с ними на полу товарного вагона под нарами. Все мы были дистрофики, особенно плохи были моя мать и Исаак Соломонович.

Грамота Праведника народов мираГрамота Праведника народов мира

По приезде в Кисловодск нас разместили в пригородах у местного населения. Институтская администрация размещалась в городе и там, а также в столовых, где нас основательно кормили, и прочих местах мы постоянно встречались. Исаак Соломонович, немного поправившись, стал добиваться разрешения уехать в Закавказье, куда его звали на работу, но местные власти категорически отказали в разрешении на выезд. А месяца через два (не помню точно) внезапно было объявлено, что Кисловодск оставлен нашими войсками и было предложено населению уходить пешком. Разумеется это касалось в основном эвакуированных. Многие из нашего Института ушли, но далеко не все. Мне пришлось остаться с больной матерью, которую привели ко мне из больницы санитарки. Семья Скобло также осталась: Исаак Соломонович не мог идти — он был тяжелый сердечный больной, маленькие дети, старуха мать. Одна Вера Исааковна могла бы идти пешком.

Через несколько дней Кисловодск был занят немцами без единого выстрела. Не буду описывать стандартную процедуру установления немцами своего порядка. Все вывешиваемые распоряжения оканчивались однообразно: за неповиновение расстрел.

Семья Скобло жила в пригороде Буденновка, я же с матерью оказалась в день ухода наших в пустой клинической лаборатории эвакуированного госпиталя, занятой институтским имуществом. Я часто забегала к семье Скобло, сообщала о новостях в городе, слухах о военных действиях. Когда немцы объявили об “эвакуации евреев в глубь страны”, по тексту было совершенно ясно, что их вывезут из города и убьют. Я предложила Вере и Исааку, что возьму к себе детей — авось удастся как-нибудь выжить. Никаких планов конечно не было, было стремление хоть отодвинуть смерть. Я все равно не могла никуда деваться с больной матерью. Я попыталась убедить Верочку скрыться в горы: она была хорошим ходоком, опытным экспедиционером и надо было использовать шанс сохранить детям хотя бы одного родителя. Но она не решилась оставить мать и мужа.

На следующее утро родители и бабушка ушли из дома: “поехали копать картошку”, как они объяснили детям. Через некоторое время и я ушла с детьми в пустую комнату лаборатории, где поселилась с матерью.

У меня не было никакого плана и ничтожные средства. Денег не было, конечно. Когда в два-три дня безвластия были раскрыты продовольственные склады, в образовавшейся свалке мне удалось как-то добыть и притащить около пуда муки. Верочке с Исааком удалось как то добыть два мешка солдатских сухарей. Было, какое-то количество вещей — одежды, отрезов тканей, на которые эвакуированные выменивали у местного населения продукты. Накануне ухода Верочка, при помощи подруги (тоже эвакуированной), перетащила кое-что из вещей к нам, но хозяева, почуяв поживу, воспротивились и большую часть вещей пришлось оставить.

Так началось наше существование в полной неопределенности и с ничтожными возможностями. Какое-то количество институтских людей — растерявшиеся, больные, немощные, рассчитывающие притаиться и приспособиться — остались в Кисловодске. Их оказалось немало. Более энергичные принялись создавать некую видимость оставшегося Мединститута. У нас оказался хороший “щит”: немец Вильгельм Адольфович Шаак, профессор, заведующий кафедрой Хирургии, которого немцы сразу же пригласили в свой госпиталь. В.А.Шаак согласился быть ректором Кисловодского Мединститута, который организовали эвакуированные. Благодаря В.А.Шааку мы выжили, не попав в первые же отправлявшиеся в Германию эшелоны. Мединститут объявил прием студентов и с, кажется, октября начались занятия. Заработная плата была символическая: эквивалентом моего двухнедельного заработка была бутылка постного масла. Однако трудились в этом эфемерном институте на совесть и мы, и студенты. Жили впроголодь, стараясь экономить выменянное на вещи пропитание. Я проклинала себя за полное неумение продавать и покупать. Существование наше было, какое-то нереальное. Дети были очень хорошие. Достаточно разумные, приученные к послушанию. Но — дети, конечно. Опыта общения с детьми у меня не было. От Верочки я знала, что они не болели никакими инфекционными болезнями, и я ждала первым делом кори, коклюша, скарлатины, травм… К счастью ничего этого не было: никто из нас ничем не болел, а от имеющихся неприятностей мы избавились (педикулез, фурункулы и т.п.) довольно быстро.

Дети меня уже хорошо знали и потому я смогла выполнить обязательное условие нашего существования: я добилась безусловного послушания, что было очень важно, чтобы уцелеть. Я их не прятала, а выдавала за детей моего находящегося в армии брата. А они, даже маленькая Инка, должны были уметь избегать ответов на вопросы, или отвечать что надо, избегать контактов с незнакомцами. Бывали страшные ошибки… Разумеется, многие знали о них: целый месяц эшелон Мединститута ехал в одном составе, затем месяца два-три детей постоянно видели с родителями в городе и Буденновке. Первый месяц мы жили в большом многолюдном дворе. Нас никто не выдал. Мне никто не признавался, что знает, откуда дети. Относительно некоторых людей я догадывалась по отношению ко мне. Знало, конечно, и наше начальство. Они пришли в ужас, увидев со мной детей. Но — сжались и помогли мне по возможности изолированно жить. После жизни в центре, на площади Пятачок, нам устроили жилье ближе к институту в необитаемом здании санатория с изолированным садом, где происходили мои занятия со студентами в палатах, приспособленных под аудитории.

В первый месяц нашей жизни на Пятачке моей соседкой оказалась Ю.И. Казакова, которая не ушла из Кисловодска, потому что ее дети, восьмилетки близнецы, были больны скарлатиной. Мы подружились с ней и стали родными на всю жизнь. Она, еврейка, ухитрилась уцелеть с детьми и матерью. Правда заработала на этом туберкулез и тремор рук, а она была отличным зубным врачом… Она выдавала себя за армянку. Немцев, конечно, можно было, при встрече, провести, но не местных жителей и не армян. Через нее я узнавала иногда о действиях партизан, или военных известиях. Она годом раньше приехала в Кисловодск, работала в госпитале в Челюстной хирургии и многих людей знала. И когда мне понадобились метрики для детей (как детей моего брата), она нашла эту возможность. Ведь официальным путем добыть “утерянные” метрики было невозможно — для этого требовалось предстать перед судом и тут мы сами бы себя разоблачили. А между тем приближался срок проверки документов жителей нашего района города. Положение было безнадежное. Просить кого-либо придти в качестве свидетелей было нелепо: все равно был неизбежен провал. Тем не менее, приходили ко мне пожилые люди и предлагали быть свидетелями в суде, говоря примерно одно: “жизнь позади, мне все равно когда погибать”. Я не вправе была отказываться, но и обнадеживать не поворачивался язык. Приходила школьная подруга Верочки, мать двоих детей, а следом за ней прибегала в слезах ее сестра и говорила: “откажитесь, ведь дети осиротеют”. Начальство мое притаилось ни живо, ни мертво: все это было крайне опасно для института. Дива (Юдифь Казакова) по работе в госпитале знала одну еврейку с Украины, которая должна была добыть себе “утерянный” паспорт. Это была молодая, красивая женщина типа гоголевской Солохи — умелая и ловкая. Она нашла юриста, который устраивал (за деньги) формальную процедуру в суде. Двое свидетелей должны были признать, что это — действительно Анна Петровна Комарова и с какими-нибудь подробностями это рассказать. Она никак не могла найти свидетелей — ведь не сработай подготовленная фиктивная процедура в суде, однообразное возмездие для истицы и свидетелей известно — расстрел. Через Диву она предложила мне познакомить меня с юристом, если я выступлю ее свидетельницей. Я, конечно, ухватилась за это. Был суд, вторая свидетельница не явилась, но я оказалась хорошей свидетельницей: ассистентка из Мединститута, ректором которого является герр профессор Шаак. Таким образом, юрист был найден. Он явился к нам домой, посмотрел на детей (разговор все время шел о том, что это мои племянники). Согласился, что детей нельзя “травмировать судебными процедурами”. Но взялся добыть метрики и добыл. Я, зная, что не запомню никаких цифр, запомнила другое: каждый ребенок обошелся себе (деньги то были добыты продажей их вещей) в 1 пуд муки. В назначенный срок я принесла замдиректора института свой, мамин паспорта и метрики детей. Он молча взял документы. Только когда Кисловодск был снова наш, он спросил меня: “Как вам удалось достать метрики?” А в первые счастливые дни возвращения наших я встретила на почте того юриста и, смеясь, сказала: “А дети то были не мои!” — “Так это же было видно невооруженным глазом!” — смеясь ответил он.

Нас всех не покидало сознание эфемерности нашего существования — в любой момент все могло рухнуть. Даже дети чувствовали это. Как мы жили? Много усилий и времени уходило на поддержание существования. Я еще работала. Один пожилой ассистент кафедры Химии, иногда заглядывавший к нам, предложил заниматься с Лялей, чтобы она не отставала от школьной программы.

Мы с радостью согласились. Во время занятий тут же всегда торчал заинтересованный Ленька. После урока учитель получал неизменную тарелку мамалыги (каша из кукурузной муки), от которой сначала смущенно отказывался, но потом спокойно принимал. Мы ведь все были голодные. Все свободное время я проводила дома. Вечерами читала вслух, рассказывала что-нибудь. Время от времени, придравшись к какому-нибудь семейному событию, мы устраивали “праздник” с каким-нибудь “угощением”. Мы были голодные, но не истощённые, это ощущение просто было нашей нормой. Конечно за эти несколько месяцев (они остались в памяти как, по крайней мере, год) бывали рискованные ситуации и просто приключения. Ну, а дети, повторяю, были очень хорошие, и с ними было, в общем, легко.

Когда в январе 1943 года немцы ушли и вернулись наши, стало известно, что немцы в своих картотеках нас уже рассортировали и наметили вскоре отправлять в Германию — на работы и в лагеря. Так что после страшной гибели родителей нам, в общем, еще везло не раз.

У меня были адреса находящихся в эвакуации родственников ребят. У Ляли должна была “кончить срок” мать, посаженная за мужа (репрессированного профессора Военно-медицинской Академии). Она работала в Сибири врачом при детской трудколонии. Ей удалось прислать за детьми разъездного агента колонии. Колония находилась под Томском, куда был эвакуирован ВИЭМ, и мне написали оттуда, чтобы я приезжала. И вот с этим мужичком мы в апреле 1943 года выехали в Томск.

Я не рассчитывала на дальнейшую связь с детьми — Ляля ехала к матери и двое других с ней. Родная тетка и другие родственники узнали о них. Мне представлялось, что, отдав детей родственникам, лучше уж больше не видеть, как дети ассимилируются в среде чужих мне людей. Однако дети рассудили иначе. Сначала Леня, приехав в Ленинград после войны, разыскал меня и просил разрешения придти. Я сдалась. Он учился в средних классах, был страшно любознателен (сохранил это свойство до старости) и засыпал меня вопросами. Иногда милостиво брал с собой Инну. Через несколько лет я уехала в Таджикистан и снова исчезла из их поля зрения. Тут взялась меня разыскивать Инна, окончившая школу и поступившая на работу в одну лабораторию. Через некоторое время она написала мне в Сталинабад. Я ответила. Вскоре после этого, приехав в командировку в Москву, я на два дня пригналась к близким друзьям в Ленинград. Позвонила ребятам. Леня и Инна пришли (Ляля осталась в Сибири с родителями) и были совершенно очарованы моими друзьями, те приняли их радушно и я увидела, что дети находят взаимопонимание в родном для меня доме. Словом, с тех пор они — мои ближайшие родственники:

Инна Исааковна Скобло. Кстати, она недавно опубликовала свои воспоминания о Кисловодске. Они вышли в сборнике “Книга живых”, изд. “Акрополь”, Санкт-Петербург 1995.

Леонид Исаакович Скобло.

Александра Максовна Кытманова (Ляля).

Все трое выросли в образованных работящих людей — инженеров и биолога. Уже пенсионеры, но пока еще работают.

Я уже десять лет не работаю, живу с 47-летним сыном, Евгением Владимировичем Цвиленевым.

30 июня 1998 г. В.А. Цвиленева

P.S.

В мае 1998 года, моя мама, Варвара Алексеевна Цвиленева и Инна Исааковна Скобло посетили Израиль в составе делегации Праведников народов мира, приглашенной на празднование 50-летия государства Израиль.

Мама в ИзраилеМама в Израиле

Моя мать, Варвара Цвиленева, умерла в конце 1998 года. В 2011 году умерла Александра Максовна Кытманова (Ляля). Инна Исааковна Скобло и Леонид Исаакович Скобло живы, хотя не очень здоровы. Оба на пенсии.

Инна Скобло в Яд Вашеме у стелы с маминым именемИнна Скобло в Яд Вашеме у стелы с маминым именем

ЧЕЛОВЕК, который остановил Гитлера

Медленно, но неуклонно растет Аллея Праведников в Яд ва-Шеме, иерусалимском Музее Катастрофы. Израиль продолжает поиски спасителей евреев. Тщательно проверяются данные. Список, подобный шиндлеровскому, – редкость. Но ведь спасение одного еврея в годы нацизма – это тоже подвиг. А что же сказать, если речь идет о 48 000  спасенных?!

…Зимой 1973 года в Софии умер в нищете и полном забвении Димитр Пешев – человек, которому евреи Болгарии обязаны спасением. На заснеженном кладбище народу собралось немного: ни рыдающих звуков траурного марша, ни венков, ни прощальных речей… Коротка человеческая память.

Еще по теме:

Не так уж много было светлых пятен на карте Европы времен Холокоста. Одно из таковых — Болгария, не отдавшая на растерзание нацистам ни одного своего гражданина «из числа лиц еврейской национальности».

Чем дальше отходят в прошлое ужасы Второй мировой войны, тем пристальнее внимание к обстоятельствам спасения тех небольших групп евреев Европы, которым удалось избежать участи миллионов, ставших жертвами германских нацистов и их пособников. Болгария была, пожалуй, единственной страной, где потерпели крах попытки гитлеровцев депортировать местных евреев. Более того, здесь имел место поразительный факт – к концу войны в Болгарии проживало даже больше евреев, чем в начале войны. Это было результатом, прежде всего, принципиальной и мужественной борьбы народа и многих общественных деятелей страны по защите еврейской общины.

29.10.2010

Добавлено 30 октября 2014

Сарра Утевская.

Трагические судьбы калинковичан

Натолкнулся на интересный материал, где совершенно неожиданно оказались знакомые по Калинковичам имена. (А.Ш, 9.01.11)

АЛЕКСЕЙ ДЕНИСОВ: ИМЯ, ВОЗВРАЩЁННОЕ ИЗ НЕБЫТИЯ

(отрывок из научно-исследовательской работы «Невоспетые герои»)

Сарра Утевская. Сарра Утевская.

Сарра Утевская в 1946 г. и в 90-х гг.

Занимаясь исследованием истории Холокоста в Осиповичском районе, мы очень много работали с документами из личного архива С. Г. Утевской, бывшей узницы Осиповичского гетто. Эта женщина произвела на нас неизгладимое впечатление, хоть мы и не были лично знакомы.

Сарра Григорьевна Утевская вела работу по написанию истории жизни и гибели еврейского населения Осиповичского района до и во время войны. Кажется, что желание помочь людям переполняло все ее существо. Она составляла списки погибших евреев, а это требует огромной внимательности и терпения. Она искала многие имена, чтобы люди не потерялись в круговороте жизни. Также она писала историю некоторых еврейских местечек, в том числе Осипович, Лапич, Липени. Большую переписку вела Сарра Григорьевна со многими известными людьми. Среди них Феликс Липский – организатор и первый председатель объединения евреев – бывших узников гетто, Михаил Нордштейн – первый редактор газеты «Авив», Леонид Смиловицкий – израильский историк, исследователь темы Холокоста в Беларуси, и многими другими.

Из документов ее архива, личных дневников, бесед с сыном Л. И. Разумовым мы знали, что сохранить жизнь С. Г. Утевской помог Алексей (Леонид) Денисов, которого представляла она к званию Праведника Народов Мира еще в 1998 году. Нас очень заинтересовало, почему же его имени нет в книге «Праведники Народов Мира Беларуси»? Лев Иванович Разумов не смог дать ответ на этот вопрос, и тогда мы написали в Яд Вашем, не очень надеясь получить ответ. Тем не менее, он пришёл! Катя Гусарова, сотрудница отдела «Праведники Народов Мира», написала, что в архиве есть дело на имя А. Денисова, но на просьбу достать официальный документ, подтверждающий факт проживания Денисова в Осиповичах или в Старых Дорогах во время войны, или любой другой документ, подтверждающий, что такой человек существовал, ответ от Сарры Григорьевны не пришел. Ничего удивительного. В 1998 г. Сарре Григорьевне было уже 86 лет, и выполнить такое поручение она не смогла. А в 2002 г. Сарры Григорьевны не стало.

Алексей Денисов.

Алексей Денисов.
Довоенное фото.

Мы понимали, что все это очень несправедливо и в отношении А. Денисова, и в отношении Сарры Григорьевны. По всем канонам человеческой морали нельзя, чтобы воля умершего осталась невыполненной. Тем более что Л. И. Разумов неоднократно подчеркивал в разговоре с нами: его мать мечтала о присвоении своему спасителю звания Праведника, и мы решили довести дело до конца. Это оказалось нелегко. Обращения в архивы, в редакции газет, в справочные службы, десятки писем и сотни телефонных звонков… Но сегодня мы с уверенностью можем сказать: наши усилия были не напрасны! В декабре 2007 г. Алексею Денисову было присвоено звание «Праведник Народов Мира», посмертно.

Однако обо всем по порядку. Начали мы с того, что решили восстановить историю спасения. Наш городок небольшой. В нем и сейчас-то всего 34 тысячи жителей, а до войны проживало чуть более 10 тысяч человек. Город делился железной дорогой на две части: южную и северную. В южной – в основном проживали евреи. Согласно переписи населения 1926 г., они составляли 28% от общего числа горожан.

22 июня 1941 г. стало трагическим днем для всех жителей г. Осиповичи и Осиповичского района, но в первую очередь для еврейского населения. С приходом фашистов была проведена его регистрация и создано гетто. Сарра Григорьевна, как и многие другие, не успела эвакуироваться, и вместе с тремя маленькими детьми тоже оказалась там.

Татьяна Комиссарчик.

Жена Алексея Денисова
Татьяна Комиссарчик.
Довоенное фото.

Наверное, ей было суждено выжить. Бывали минуты, когда Сарра висела на волоске, но все заканчивалось благополучно. Первая ее встреча со смертью состоялась, когда она уже была в гетто. Тогда ей помогла жена врача Денисова Татьяна и старуха, жившая с Саррой Григорьевной. Таня пришла к Утевской в дом и говорит: «Сарра, ведь евреев выгоняют! Чего вы так спокойно стоите!». Сарра Григорьевна посмотрела в окно, и, действительно, идут полицаи. Она спряталась за дверь. Полицаи вошли в дом, начали искать, кричали: «Где жидовка?». А старуха говорит, что нет таких. Немцы все просмотрели, а дверь, за которой стояла Утевская, не открыли. Так она в первый раз избежала смерти.

Сарра Григорьевна на протяжении всей войны спасалась разными путями. Из воспоминаний Самсоновой Софьи Ивановны нам стало известно, что осенью 1941 года Сарра Григорьевна и ее муж Иван Разумов венчались в церкви. Ей сделали фату из марли. То, что Утевская крестилась во время венчания, очень удивило Софью Ивановну. Однако, что здесь удивительного? Люди хотели жить.

11 октября 1941 г. фашисты провели в гетто первые массовые расстрелы. В этот день увели только еврейских мужчин. В своих воспоминаниях Сарра Григорьевна написала, что «под предлогом на работу» все более взрослое, трудоспособное еврейское население города было загнано в военный городок (южный) и расстреляно. Ямы были заготовлены заранее».

Поскольку муж Сарры Иван был белорусом, их этот расстрел не затронул. Но все понимали, что каждый день можно ждать смерти. Работая бухгалтером в управлении немецкого бургомистра, Иван подделал паспорт жены. Имя Сарра он исправил на Александра и написал, что она не еврейка, а белоруска. Семья Разумовых дружила с Денисовыми. Татьяна Яковлевна тоже была родом из Калинковичей, работала до войны учительницей химии, а ее муж Леонид – ветврачом. Татьяна была еврейкой. Благодаря своим связям Иван и в ее паспорте поменял национальность, она стала русской. У Денисовых было двое детей, мальчик и девочка. Во время войны Леонид продолжал работать ветеринарным врачом в Осиповичах.

Но в небольшом городе все всех знали, поэтому здесь они оставаться не могли. Денисов добился от немецких властей перевода в Старые Дороги. Ему выдали пропуск на пять человек (кроме жены и детей, с ним жила его старая мать). Однако вместо матери Денисов берет с собой подругу жены – Сарру Утевскую. Вот что пишет об этом в своем дневнике Сарра Григорьевна: «Ваня в комендатуре узнал, что 5 февраля 1942 г. в Осиповичи должен приехать карательный отряд. Поэтому Лёня 4 февраля взял грузовую машину, и вместо его матери в Старые Дороги уезжаю я. Так как у меня чисто еврейская картавая речь, то, чтобы мне ни с кем чужим не общаться, мы придумали и всем говорили такую версию: я сестра Денисова по матери (поэтому у нас разные отчества и фамилии), умственно отсталая. Живу у них на правах домработницы». В письме в Яд Вашем Сарра Григорьевна писала, что все это время она находилась на иждивении Денисова. «Это был честный, бескорыстный человек, который хотел спасти свою семью. Ни о каком денежном или другом вознаграждении он не думал, и речи не было».

Казалось, самое страшное позади. Особенно после получения известия о ликвидации гетто в Осиповичах 5 февраля 1942 г. Задержись они в городе на один день – и никого бы уже не было в живых. Относительно спокойно прошли две недели. И вдруг всех вызывают к коменданту. Оказывается, один из ветфельдшеров узнал жену Денисова и доложил главному врачу о том, что она еврейка. Вот как описывает этот ужасный день Сарра Григорьевна:

«Когда мы пришли в комендатуру, меня, как слабоумную, к коменданту не допустили, а оставили в коридоре. К коменданту вошли Леня, Таня и дети. Он проверил у них документы и отпустил. Но после этого оставаться в Старых Дорогах мы не могли. Леня забрал детей и отвез в Осиповичи, где оставалась его мать, а я с Таней решили пробиваться в партизанские зоны за Глуском, чтобы попасть в партизанский отряд».

Это было в конце февраля 1942 г. Но, не дойдя до Глуска 12 км, они узнали, что в город пришли каратели, и решили изменить маршрут. Оставался только один путь: к родственникам мужей. Судьба Сарры оказалась счастливой. К вечеру того же дня она добралась в Быхов к родителям мужа. И хоть еще много бед и мучений ждало ее впереди, она осталась жива.

Лиля Денисова.

Дочь Алексея Денисова
Лиля. Довоенное фото.

Другая участь ожидала Татьяну. Об этом сама Сарра узнала уже после освобождения Белоруссии от фашистских захватчиков. В августе 1944 г. к ней приезжала мать А. Денисова и поведала печальную историю. В воспоминаниях С. Г. Утевской об этом написано следующее: «В 1943 г. в Толочине Таню (Тайбу), ее мужа Лёню и их дочь Лилю расстреляли фашисты. В живых остался маленький сын. Фашисты не стали тратить на него пулю, а просто швырнули ребенка на камни. Но он выжил. Его забрала мать Денисова и выходила. Средств к существованию не было и в совершенном отчаянии эта старая, больная женщина пошла на железнодорожные пути, села на рельсы и стала ждать неминуемой смерти. В это время близко проходил какой-то мужчина и, крикнув: «Что ты, баба, делаешь», стянул ее с рельсов. Таким образом, они с ребенком остались живых».В октябре 1944 г. в Осиповичи приехали мать и брат Тани Комиссарчик, и от Утевской узнали о трагедии семьи Денисовых. Они поехали в Толочин и застали мать Леонида в тяжелейшем состоянии. Она уже не могла ухаживать за ребенком, поэтому его забрали в семью брата Татьяны Михаила. Через очень короткое время старая женщина умерла.

Начиная поиск, мы знали только то, о чем написали выше. Нам не было известно:

– полностью ли достоверны свидетельства С. Г. Утевской;

– точное место рождения Алексея;

– имя оставшегося в живых ребенка;

– есть ли у Денисова или его жены родственники в Беларуси;

– годы рождений Алексея, Татьяны и их детей и многое другое.

Мы решили обратиться в Осиповичский ЗАГС (возможно, дети родились в Осиповичах?). Ответы оказались неутешительными.

Валерий Денисов.

Сын Алексея Денисова
Валерий. Послевоенное фото.

Попробовали обратиться в СМИ. И вот здесь нас действительно ожидала удача! С помощью сотрудников газеты «Калінкавіцкія навіны» мы нашли родного племянника Татьяны – Яна Михайловича Комиссарчика. Как оказалось, из всей большой семьи он один остался в Беларуси, остальные уехали в Израиль. Но, к счастью, сейчас есть электронная почта. Почти каждый день на протяжении полугода (с июля по декабрь 2007 г.) шли письма из Беларуси в Израиль и обратно. Мы познакомились с родным братом Яна Романом Комиссарчиком и их двоюродной сестрой Светланой Миготиной. Они не только ответили на многие наши вопросы (например, мы узнали годы рождений Татьяны, Лили и Валериявот имя уцелевшего ребенка, место учебы и историю знакомства Тани и Лёни, и многое другое о семье Комиссарчик), но и прислали фотографии! Да, это была серьезная удача. Все, о чем нам стало известно, мы сообщили в Яд Вашем.

Томительно тянулись дни, недели… Вот уже и месяцы ожидания… День 17 декабря 2007 г. нам не забыть никогда! Мы получили письмо из Яд Вашем, в котором говорилось, что А. Денисову (посмертно) присвоено звание Праведник Народов Мира.

Казалось, Сарра Григорьевна улыбается нам: через 20 лет её мечта, наконец, сбылась.

Но мы не испытывали полного удовлетворения. Ведь так и не удалось найти родственников Алексея. Узнать, как он погиб. В семье Комиссарчик уже не было никого, кто лично знал бы Денисовых, и подробности гибели они рассказать не могли. Все надежды были связаны с газетой «Наша Талачыншчына». К этому времени благодаря активной помощи главного редактора В. Н. Бирюкова были опубликованы две статьи про А. Денисова и напечатаны присланные нами фотографии.

2008 год принес долгожданную весть. Нашлась родная племянница Алексея, дочь его брата Дмитрия – Алина Жарская. Оказалось, многие известные нам факты были неточны. В первую очередь это касалось гибели семьи Денисовых. Сейчас, наконец, стали известны достоверные факты.

О событиях тех далеких лет рассказала В. Н. Бирюкову А. Д. Жарская. Страшную трагедию пережила в том военном 1943 г. семья Денисовых. Столько нелепых случайностей выстроилось в один черный ряд бед, что даже и сейчас еще не верится, как могло это все произойти. Ведь знали же, что евреев фашисты не пощадят, знали, поэтому Татьяна и находилась в глухой деревушке в Толочинском районе, в Барашах. А Леонид с детьми и матерью жил в Круглом. В какой-то момент Таня успокоила себя: не трогают, значит и дальше так будет. Собралась и направилась в Круглое к мужу и детям. Там и была схвачена палачами. Леонида не взяли, заведомо рассчитав, каково ему будет без них. Но не мог бросить Алексей (дома его все называли Лёня) любимую жену и детей: пошел и сдался фашистам сам. На глазах матери Леонида – бабушки Фроси, и расстреляли их. Она так рыдала и кричала, что палачи не выдержали и бросили годовалого ребенка ей в руки. Так Валера остался жить.

Очень надеялась Алина Дмитриевна на встречу с Валиком (так они дома называли Валерия), да опять оказалась судьба жестокой. От Яна Комиссарчика уже было известно, что умер он молодым, едва отметив 50- летний юбилей. Все же война его не отпустила.

Сегодня мы можем сказать, что жизнь и судьба А. Денисова хоть и была трагической, но не напрасной. Он выполнил свое предназначение – спас человека и навсегда остался в памяти людской. А мы очень рады, что смогли убрать «белые» пятна истории и восстановить истинную картину произошедшего. Вот что нам удалось узнать:

Родом А. Денисов не из Толочина, а из Смоленской области, по национальности русский; в семье у них было трое детей: Алексей, Дмитрий и Антонина. Отца звали Афанасий, мать – Ефросинья. Алексей окончил в г. Ленинграде ветеринарный институт, его жена Таня – там же педагогический. В городе на Неве они познакомились и полюбили друг друга. Сына Алексея и Татьяны звали Валерий, он родился в 1941 г., окончил школу в Калинковичах, затем Гомельский институт инженеров железнодорожного транспорта. Жил в г. Сланцы под Ленинградом, работал инженером. Расстреляли Денисовых не в Толочине, а в Круглом Могилёвской области, сегодня уже известны подробности этой ужасной трагедии. Бабушка Фрося не умерла сразу после отъезда Валерия к своему дяде Михаилу в Калинковичи. Она очень тяжело болела (на нервной почве началась болезнь Паркинсона), но умерла в Москве на руках дочери Антонины (точный год смерти ее родные не помнят) через много лет после войны.

Мы познакомились и подружились с замечательными людьми, помогавшими нам в поиске, и сами помогли восстановить родственные связи, ведь более 60 лет ни Алина Дмитриевна Жарская, ни Ян и Роман Комиссарчик не знали о существовании друг друга. Но самое главное, подвиг Алексея (Леонида) Денисова оценен по достоинству: его имя навечно занесено в списки Праведников Народов Мира.

Н. Л. Цыганок,
В. Зайцева,
В. Новик
http://shtetle.co.il/shtetls_mog/osipovichi/denisov.html

 

Жизнь Праведника

Леонид Коваль, Юрмала, Латвия

Передо мной – двухсотстраничная рукопись автобиографической книги. Жизнь человека с уникальной судьбой. «Много познания – много скорби», – так называется рукопись. Но предоставлю слово автору…

«Моими предками были русские люди, бежавшие из России от преследований за свою древне-православную веру ещё в XVII веке, во времена царствования Алексея Михайловича Романова и патриарха Никона, которые задумали исправить церковные книги, писаные со времён крещения Руси Владимиром Великим.

Родился я 26 марта 1903 года по старому стилю. Имя мне дали Амфиан, это имя греческого святого, которое по святцам совпало с моим днём рождения…

Мои духовные искания были прерваны призывом на службу. Служил я полтора года в Двинске. В конце 1925 года, придя со службы домой, я нашёл, что моё место в канцелярии общины занято. В Латвии всё ещё продолжалась безработица… Я подал прошение и был принят на работу почтальоном на главную почту, так как не имел никакой специальности. Какое-то время поработал по удлинению трамвайной колеи в Риге.

А самый счастливый день выпал у меня на 25 декабря 1925 года, когда я купил первую Библию и тут же начал ее читать…

Вскоре я нашёл комнату с кухней на Заячьем острове, по ул. Набережной, 22. Здесь был рыбачий посёлок с двумя небольшими лесопильными фабриками… Здесь, на Заячьем острове, или, как мы называли, на Зайчике, в моей семье родились все шестеро детей: Михаил – в 1932-м, Гавриил – в 1933-м, дочери Лоида – в 1935-м, Лия – в 1938-м, Ева – в 1939-м и сын Даниил – в 1941 году. Всем нам пришлось тесниться в одной 18-метровой комнате. Только в 1940 году мы переехали в другую, просторную квартиру… Я успевал и работать, и детьми заниматься, и помогать жене по хозяйству, и заготавливать дрова на зиму, и вскопать свой огородик в 400 кв. м. Трудно было, но на душе и в семье царили мир, дружба и взаимопонимание. В этом была воля и помощь Всевышнего.

В 1936 году я познакомился с одной старушкой, интеллигентной латышкой, воспитанницей царской гимназии. Она хорошо говорила по-русски. Фамилия её была Калныня. Жила она со своей семьёй в Задвинье, в собственном доме. Была она тоже из верующих одиночек, но её муж и дети, уже взрослые, даже иронизировали над её проеврейским мировоззрением, которое она совмещала с учением Христа. Целый год с женой и детьми я ездил к тёте Калныни. Беседы с этой умной, образованной женщиной направили моё мышление по новому руслу.

Через год после нашего знакомства тётя Калныня умерла и завещала мне все еврейские книги. Зёрна, посеянные в моей душе этой мудрой и доброй женщиной, дали всходы. И я стал искать среди своих знакомых людей, которые исповедуют Закон Божий, на языке оригинала называемый Торой. Я твёрдо решил овладеть языком, чтобы прочесть эту книгу в оригинале. Своей учительницы я лишился, а никто из знакомых заменить её не соглашался, хотя я им доказывал, что согласно 23-й главе из Книги Левит, древнееврейский язык должны изучить все верующие, так как ни один перевод Библии не может передать всей красоты, мудрости и познавательного значения текста. Я остался самоучкой, без учителя язык мне не давался. К тому же наступали грозные времена…

Пришёл 1939 год… Немцы Риги отозвались на призыв Гитлера и уезжали в Германию… Наступило лето 1940 года, и в Латвию хлынули советские войска… Летом 1941 года в Риге начался хаос… Немцы стали бомбить Ригу с воздуха, а советские войска отступать… Я увидел на улице танки с чёрными крестами.. В Риге начались аресты, убийства ни в чём не повинных людей…

Во второй половине 1941 года в доме на Заячьем острове, где я жил со своей семьёй, творилось что-то для нас непонятное. Хозяйки дома, старушки Брилль, не стало ещё в 1940 году, когда её, как буржуйку, советские власти угнали в Сибирь. Теперь, когда пришли немцы, они этой семье тоже не дали покоя. И только за то, что это была еврейская семья.

Верхний этаж над моей квартирой заняли со своими семьями две дочери старушки Брилль… Моя жена и я с удивлением узнали, что немцы изгнали их из собственных домов, которые они занимали в центре Риги. Старшая дочь, Лиля, была замужем за Исааком Мизрахом, отец которого был главным акционером большого спирто-водочного завода. У Лили Мизрах было двое детей – дочери Виви и Эви. Вторая дочь Брилль, Дора, была замужем за двоюродным братом, у неё тоже были две дочери – Санна и Джеси. Имя мужа Доры не помню… Пришло время, и немцы приказали всем евреям переселиться в гетто, что располагалось в трущобах Московского предместья Риги.

Выезжая из квартиры, дочери Брилль оставили на хранение в моей семье несколько чемоданов, но намного больше чемоданов они оставили старому фабричному дворнику Скрупскому, который жил тут же, в нашем дворе…

Между тем, район гетто был окружён высоким забором из колючей проволоки. Посещать узников стало невозможно. До этого мы с женой и сыном часто наведывались в район гетто, приносили сёстрам их вещи, которые они обменивали на продукты. Теперь, согласуясь договорённости, мы стали ждать письменных вестей. Когда я получал такие вести, мы с женой ходили в определённое место и там передавали очередной пакет из содержимого чемоданов.

Делалось это так. После захода солнца мы ждали сопровождаемую охраной колонну евреев, шедших с работы с жёлтыми звёздами на спине и груди. Мы с женой прятались в темноте тротуара, пока купленный нами конвоир уходил вперёд, а из задних рядов узники давали нам знак рукой. Мы на короткое время смешивались с заключёнными и передавали им вещи, еду – всё, что удавалось достать в то страшное время. Так проходили месяцы.

Но однажды наступила трагическая ночь. Всех, кто работал вне гетто, ночевать домой не пустили. За пределами гетто оказались Исаак Мизраз, его жена Лиля, их дочери и муж Доры… Вскоре разнеслась страшная весть: Дора и её дочери оказались среди тех десятков тысяч евреев, в основном женщин и детей, стариков, которые в ночь на 30 ноября 1941 года были зверски убиты в Румбуле…

Связь моей семьи с Исааком Мизрахом и его женой не прерывалась. Мы стали встречаться в потайных местах. Когда кончились их вещи, я приносил от нас всё, что мы могли с женой приобрести для спасения этих людей, обречённых на смерть расовой ненавистью. Исаак Мизрах не раз жаловался мне, что дворник Скрупский не отзывается на приглашения и не приходит на встречу. Однажды Исаак не пришёл в указанное место. Вскоре мне дала знать о себе Лиля. Она сказала, что Исаака отправили в Даугавпилс, где он погиб. Отныне будет встречаться со мной только она. Она добавила, что старшая дочь Иветта вышла замуж за парня, которого зовут Гарри Нисс. Возможно, он явится ко мне в случае острой необходимости.

До изгнания фашистов оставалось три недели, когда ко мне на квартиру поздним вечером постучался какой-то молодой человек, весь в саже, с чёрным лицом трубочиста. Он сказал, что его зовут Гарри Нисс. Он сказал, что его жену вместе с матерью и сестрой отправили в Германию. Ему удалось бежать. Прятаться ему негде…Я оставил его у себя…Прятал в тёмном коридоре, за сложенными дровами или под кроватью… Не один раз мы были на волоске от смерти. Перед уходом, а вернее, бегством из Риги немцы особенно свирепствовали, устраивали облавы, искали, убивали на месте каждого подозрительного человека. Это был подлинный разгул людоедства, некий сатанинский дух вгнездился в тела людей, ослеплённых ненавистью…

Через пару месяцев после изгнания немцев на мой адрес пришла телеграмма – кажется, из Польши, в которой Виви просила сообщить о Гарри. Я ей ответил, что он жив. Через некоторое время она сама приехала в Ригу и рассказала, что её, маму и сестру спасли англичане…

В 1948 году, читая газеты, я узнал, что на земле образовалось новое государство – Израиль. Предо мною вновь предстали все те пророчества, которые я изучал в 1936 году, посещая старушку Калныню. Я увидел, что мечта тысячелетий начинает превращаться в действительность…

С большим трудом освоив азбуку иврита, я подошёл к чтению текстов, стал сравнивать оригинал с переводом… Стал посещать синагогу, беседовать с верующими евреями… Многие из них разочаровали меня, они плохо знали историю своего народа, на многие их вопросы приходилось отвечать мне…

Я никогда не делил людей по национальному признаку. И ещё я уяснил, что неисполнение заповедей, заложенных в Торе, вызывает гнев Божий против народа Израилева… И решил стать частью этого народа, чтобы помочь ему осознать себя как носителя Божественной веры.

(Существует такое понятие – гиюр, переход в еврейство. Гер – нееврей, принявший иудаизм по собственной воле и выбору. Согласно Закону, гера заранее предупреждают о тяжести принимаемого на себя бремени религиозных предписаний. После нелёгкого круга испытаний и учёбы гер проходит обряд обрезания. – Л.К.).

Обрезание, конечно, было для меня вопросом. Я стал искать в Торе место, где должно быть указано, что эта заповедь отменяется, но найти хотя бы слово о том, что именно Бог отменил обрезание, я не мог… Словом, я согласился с принятием этой заповеди… Мне исполнилось в то время 65 лет. Пройдя гиюр, я решил уехать в Иерусалим и навсегда поселиться там.

И вот 6 февраля 1974 года после долгих мытарств в ОВИРе я уезжал на Землю Обетованную.

В первом письме из Риги, которое я получил в Иерусалиме от дочери моей Евы, говорилось: «Папа, после того, как твоего поезда не стало уже видно, люди долго стояли молча. Кто-то спросил: «Все люди уезжали в Москву с провожающими. А с кем поехал Герасимов?». И один еврей ответил: «С ним Бог».

* * *

Среди многих тысяч деревьев, высаженных на Аллее Праведников народов Мира в музее «Яд ва-Шем» в Иерусалиме, растет вечнозеленое дерево Амфиана Герасимова. На еврейском кладбище Вечного города находится заботливо ухоженная могила этого человека, посвятившего жизнь служению Добру и Свету, который снизошел на него и указал дорогу к истине”.

сентябрь 2010 г.

Книга о дипломатах, спасавших евреев

24 января в манхэттенской синагоге у Центрального Парка собрались гости. Многие из них пришли послушать, как посол Ричард Холбрук (Richard Holbrooke) рассуждает о проблеме выбора между соображениями нравственного порядка и государственным долгом. И хотя Холбрук, на протяжении более четырех десятков лет представлявший США на дипломатической службе во Вьетнаме, Франции, Алжире, Германии и при ООН, сам по себе – фигура неординарная и интересная, героем вечера был не он, а книга, которую он представлял.

 


Аристократ Аристид де Суза Мендес
(Aristides de Sousa Mendes) был генеральным консулом Португалии во французской провинции Бордо. Когда после начала вторжения немецких войск во Францию в мае 1940 года в Бордо хлынул поток беженцев, консул столкнулся с серьезной проблемой. С одной стороны, тысячи людей обратились к нему с просьбой о выдаче виз, и он понимал, что для многих из них выезд в Португалию – это единственный шанс на выживание. С другой стороны, португальский диктатор Антонио Оливейра Салазар категорически запретил выдачу транзитных виз беженцам и особенно евреям. В этой сложной ситуации Суза Мендес решил обеспечить визами всех желающих, вне зависимости от национальности, гражданства или вероисповедания. Он лично уговаривал испанских пограничников впустить беженцев и подписывал визы днем и ночью. Португальские власти спохватились только в конце июня, и дипломат лишился своей должности. Оставшись без средств к существованию, отец 12 детей был вынужден продать свое поместье и в конце концов умер в нищете, поддерживаемый после войны усилиями Лиссабонской еврейской общины. Только в 1987 году Португалия признала, насколько важную миссию выполнил Суза Мендес в те несколько недель.



Презентация книги «Дипломаты – герои Холокоста» (Diplomat Heroes of the Holocaust) стала настоящим чествованием 29 дипломатов, которые, зачастую нарушая предписания своих начальников, помогли десяткам тысяч евреев избежать Холокоста во время второй мировой войны. Автор книги — Мордехай Палдиел (Mordecai Paldiel), директор израильского Музея Холокоста (Yad Vashem), ведущий эксперт и автор множества исследований по истории этого периода. Издателем стал Центр Международных Отношений раввина Артура Шнейера (Arthur Schneier) при Университете Ешива (Yeshiva University) в Нью-Йорке.

 

Как отметил Холбрук, написавший введение, размер этой небольшой книги красноречивее всяких слов. Лишь немногие дипломаты решались отойти от протокола во имя спасения жизней.

Некоторые истории хорошо известны. Шведский дипломат Рауль Валленберг (Raoul Wallenberg) стал настоящей легендой. В 1944 году он выдавал так называемые «охраняющие» паспорта (Schutz-Pass) и фальшивые документы и предоставлял убежище десяткам тысяч венгерских евреев.

Имена других героев стали известны только относительно недавно.

 

Аристид де Суза Мендес с семьей

Аристид де Суза Мендес с семьей

 

 

Китайский коллега Рауля Валленберга и Суза Мендеса генеральный консул Китая в Вене Фенг Шан Хо (Feng Shan Ho) помог более вывезти более 18 000 евреев из Австрии. Многие из тех, кому он помог с документами, попали в Шанхай, СССР, Палестину или Филиппины. Поступая по совести и пойдя против предписаний своего начальства, Фенг Шан Хо потерял свою должность.

 

Чюн Сегихара с женой

Чюн Сегихара с женой


Другим экзотическим пунктом назначения для некоторых еврейских беженцев стал карибский остров Кюрасао. Два дипломата в Каунасе — Ян Цвартендийк (Jan Zwartendijk), почетный генеральный консул Голландии, и Чюн Сегихара (Chiune Sugihara), возглавлявший японское консульство, — снабжали документами евреев, направляя их на находящийся под голландским покровительством остров Кюрасао. В то время как Голландия уже была занята немецкими войсками, ее колонии оставались свободными. Единственным способом добраться из Литвы в Кюрасао было в то время путешествие на поезде во Владивосток, а потом через Японию морем до Кюрасао. Установлено, что Цвартендийк обеспечивал въездные документы на территорию колонии, а Сегихара подписывал транзитные японские визы. Однако до сих пор не известно, кто из советских официальных лиц давал добро на проезд по территории Советского Союза. Как бы то ни было, примерно 2 200 человек, в основном польские евреи, въехали в Японию в 1941 году. Никто из них так и не попал на Кюрасао, но все они избежали систематического истребления на территории, занятой вскоре фашистами.

 

Среди историй 29 героев-дипломатов из Китая, Испании, Португалии, Румынии, Швейцарии, Бразилии, Голландии, Турции, Италии, Югославии, Японии и Германии есть и линия, связанная с позицией Ватикана во время войны. Выбранная Папой Пием XII позиция нейтралитета зачастую истолковывается как нежелание остановить Холокост, и только недавно начала появляться информация об активном участии ватиканских официальных лиц в спасении евреев.

Существует несколько версий того, как и когда «Протоколы» попали в Ватикан. До обнародования документов Ронкалли наиболее популярной была версия о том, что их передал ватиканский посланник в Братиславе Джузеппе Бурцио (Giuseppe Burzio). Посланные 22 мая, они попали в Рим только во второй половине октября. Сценарий с участием Ронкалли помогает восстановить хронологический порядок, поясняя связь между прочтением «Протоколов» Папой и его телеграммой Хорти.

Так, например, в январе 2007 года были обнародованы документы, свидетельствующие о том, что Анджело Ронкалли (Angelo Roncalli), который стал Папой Иоанном XXIII в 1958 году и причислен к лику блаженных в 2000 году, тесно сотрудничал с Хаимом Барласом (Chaim Barlas), представителем Еврейского Агентства по Спасению. Его многочисленные встречи с епископом Ронкалли, который был в то время апостольским делегатом в Турции, происходили в ватиканском консульстве в Стамбуле в 1943 и 1944 годах, а переписка продолжалась до конца войны.

Эксперты определили авторство Ронкалли и Барласа в письмах к Папе Пию XII о судьбе венгерских евреев. Епископ Ронкалли неоднократно посылал телеграммы о политике фашистов по отношению к евреям в Ватикан, но не получал официального ответа. Он также писал католическому архиепископу Тиссо с просьбой прекратить отправку словацких евреев в концлагерь Освенцим. Кроме того, Ронкалли непосредственно участвовал в спасении людей от геноцида. Документы указывают на то, что епископ обеспечил около 12 000 венгерских евреев поддельными проездными разрешениями и свидетельствами о крещении.

Весной 1944 года Барлас получил так называемые «Протоколы Освенцима», которые являются первыми документальными свидетельствами об ужасах Холокоста. Они были записаны Рудольфом Врба и Альфредом Вецлером после их побега из концентрационного лагеря в апреле 1944 года. Судя по документам, Барлас лично передал «Протоколы» Ронкалли в июне 1944 года. Ронкалли, в свою очередь, немедленно переправил свидетельства своим начальникам в Ватикан.

После прочтения «Протоколов» Папа Пий XII принял решение открыто вмешаться. Уже 25 июня он послал телеграмму главе Венгрии М. Хорти, призывая его «уменьшить и смягчить людские страдания». К 7 июля очередная волна запланированных депортаций 800 000 евреев из Венгрии была приостановлена.

И если новые сведения о роли Ронкалли появились уже тогда, когда книга «Дипломаты – герои Холокоста» была готова к печати, другой эпизод, связанный с дипломатическими представителями католической церкви, вошел в текст. Епископ Анжело Ротта (Angelo Rotta) был посланником Ватикана сначала в Болгарии, а затем в Венгрии. За время войны он по своей инициативе выдал более 15 000 сопроводительных документов для евреев из Болгарии и Венгрии.

 

 

Книга переполнена именами и датами, а по стилю изложения напоминает, скорее юридический документ. Тем не менее, именно такой подход в полной мере передает трагический дух времени и одновременно позволяет раскрыть противоречивую суть работы дипломата, вынужденного постоянно балансировать между необходимостью следовать инструкции и желанием действовать по совести. Этот сюжет универсален. Не случайно во введении Холбрук упоминает проблемы беженцев из Вьетнама и из Дарфура, а первая партия книги отправилась не в книжную лавку при университете Ешива или в синагогу раввина Шнейера, а в книжный магазин при ООН.


Наталья Байер из Хьюстона

 

12 февраля 2007