Category Archives: Молдова

День Победы 2016 / יום הניצחון 2016

Материалы собраны из воспоминаний, опубликованных в эти праздничные дни на стр. в фейсбуке – А. Ш.
Михаил Вейцман 
Я внук двух дедов фронтовиков, внук гвардейца майора минометчика Михаила Вейцмана и сержанта Льва Львовича и это мой день не меньше, чем агрессивных и бряцающих оружием пропагандистов.

Пожалуйста, не мешайте классическое “никогда больше” на плюгавенькое “можем повторить”.

Цвет победы он красный, красный от крови, усилий и воли советского, американского, английского и десятка других народов. Победа общая, одна на всех над единым врагом. Не ведитесь на пропаганду, гордитесь дедами без лент и военных парадов. Поздравьте ветерана и старика вместо цепляния запятнавших себя лент.

С Днем Победы, друзья!

Вейцман_К_дню_Победы

Михаил Эпштейн 
Похоронка, или “Ну ничего”

Примерно через полгода после начала войны моя тетя Софья Михайловна Эпштейн получила похоронку на своего мужа Михаила Михайловича Глазова.
Она была в эвакуации с пятилетним сыном, и можно представить, что она испытала, открыв письмо. Привожу текст в оригинальном написании, только расставив точки.

6/XII 41 г.

Привет
Тов. Эпштейн София Михайловна
Сообщаю вам что много приходилось встречаться с вашими письмами и сегодня я решил написать. Верно это неочень Вас обрадует. Ну ничего. Ваш отец или муж Михаил Михайлович пал смертью храбрых в бою защищая родину. Вот что я могу вам сообщить. Ну ничего, мы за него отомстим в тройне. Так что наше дело правое и победа будет за нами.
С приветом к вам

Вот и всё, оно же “ну ничего”.

А рядом на похоронке красной ленточкой приклеено фото дяди Миши с такой надписью:

Тов. Глазов М. М.
За славную службу в Красной армии и создание благоприятных условий для дела победы.
Награждаетесь Вашей личной фотографией.
Командир полка
/СУВОРОВ/

Слава Богу, оказалось, что дядя Миша не был убит. Это была ложная похоронка. Он был ранен, попал в плен, провел там несколько месяцев, потом ему удалось бежать – и много тяжелого испытать на родине, которая охотнее хоронила своих сыновей, чем принимала назад из плена. Об этих мытарствах он не рассказывал, в отличие от истории своего побега от немцев.

Дядя Миша был одним из самых жизнерадостных людей, каких я знал, — и доставлять радость людям стало его профессией. Он работал массовиком-затейником (ныне говорят “аниматором”) в домах отдыха, санаториях, пионерлагерях. Разложив свой инвентарь из каких-то загнутых трубочек, он учил меня немудреным фокусам. Ниже одна из немногих его сохранившихся фотографий — “парадная”, со всеми наградами, среди которых и почетный орден Красной Звезды. Снимков дяди Миши сохранилось немного, потому что сам он и был главным семейным фотографом, его место было за, а не перед объективом. На последнем фото дядя Миша на работе, среди отдыхающих. Он стоит внизу справа, я слева, мне 10 лет.

Дядя Миша дожил до 86 лет, а сын его, мой двоюродный брат Эдик умер от рака в 34 года. Тетя Соня дожила до 91 года и до последних дней легко сбегала по ступенькам с третьего этажа многоквартирного московского дома. Когда в сентябре 2004 случился Беслан, тетя Соня сидела перед телевизором. Ей стало плохо, с инфарктом ее отвезли в больницу, где она вскоре умерла, – еще одна, неучтенная жертва Беслана.

М_Эпштейн1  М_Эпштейн2

М_Эпштейн3

 
Leonid Rein 
Для меня и для нашей семьи День Победы – это не фанфары, не марши, не песни и пляски, а День Памяти павших. В этот день я вспоминаю обоих моих дедов, рядового Шевеля Рейна пропавшего без вести в боях в Польше в 1944 г.; гвардии рядового 101-го стрелкового полка, 1-й гвардейской армии Лазаря Розенталя, умершего от ран полученных в боях за Воронеж в новогоднюю ночь 1943 г. ; брата моего деда со стороны мамы, рядового 259-го стрелкового полка Якова Розенталя, пропавшего без вести в сентябре 1941 г; брата моей бабушки со стороны мамы, рядового 372-й стрелковой дивизии, Льва Малинковича погибшего в январе 1943 г. в боях за прорыв ленинградской блокады. יהיה זכרם ברוך Также в этот день мы отдаем дань уважения тем, кто вернулся с той войны (некоторых из них уже тоже нет с нами) – сестре моего деда с маминой стороны, старшему сержанту Анне Розенталь, одной из легендарных девушек-снайперов; брату моей бабушки с маминой стороны, капитану артиллеристско-технической службы, Семену Малинковичу (ז”ל) и еще многим другим кого я не знаю, кто не отсиживался в Ташкенте (как утверждали поганые антисемиты-полицайские дети и внуки) а был на самой что ни есть передовой. http://lyonka72.livejournal.com/345231.html

 

Роберт Розбаш 

На этих фотографиях мой дед Яков Абрамович Розбаш и его брат Аркадий. Оба начали войну кадровыми военными. На западной Украине
Аркадий погиб в первые же дни. Пропала и его семья. Дед прошел с первых дней , через отступления, страшные бои под Киевом. Битву под Сталинградом (то, что он мне о ней рассказал я не перескажу никому). И вышибла его война уже в дни приближения победы. Под Кенинсбергом. Оторвав правую руку и воткнув в голову кусок снаряда. Но он выжил. И выжила моя семья.. Выжили родители всех тех, кто читает эти строки. Иначе бы они просто не появились на свет. И строки и их читатели..
Я безмерно благодарен за такой подарок, как жизнь всем тем, кто воевал и не вернулся..и тем, кто вернулся, оставив свои кровь, слезы и пот на бескрайних полях смерти 39/45гг
Р_Разбаш1  Р_Разбаш2

Р_Разбаш3  Р_Разбаш4

Р_Разбаш5

Михаил Алтерман 

9 Мая, день Скорби и Памяти!
Сегодня пост чисто семейный. Мои мама и папа были младшими в своих семьях, воевали их старшие братья. Все три моих дяди прошли войну. У всех судьба сложилась по-разному. 
Дядя Моисей (папин старший брат) начинал войну на Западном Фронте в 41 году, был ранен, а затем был начальником санслужбы 162 танковой бригады, военврач 2 ранга, в боях за Воронеж был представлен к Красной Звезде за личное участие и организацию эвакуации раненых под огнём (из 760 раненых ни один не погиб), но дали только медаль За боевые заслуги. Во время Харьковской операции, когда немцы перешли в контрнаступление, погиб в бою обороняя госпиталь 8 марта 1943. Где могила, и есть ли она неизвестно. 
Мамин старший брат, дядя Зюня, тоже начинал войну на Западном фронте, а закончил в Манчжурии, в 1945, разгром Квантунской армии. Под постом их фотографии.
Мамин средний брат, до войны его звали Шуня Брандес, после войны и до его смерти – Александр Левицкий. Его военных фото не будет, поймёте в конце почему. Когда всё повалилось в июне-июле 41 он лесами вышел в родное местечко. Все мои родились на Волыни, в местечке Вчерайше (сейчас Житомирская область), там ещё жили его бабушка с дедушкой. Потом он оттуда ушёл каким-то образом после организации гетто. Я это вычислил, когда нашёл его имя (Шуня Брандес) в Книге Памяти Яд ва-Шем вместе с именами моих прабабушки и прадедушки. Насколько я знаю, он долго скитался, смог сменить документы на Александра Левицкого, украинца. В конце концов его поймали немцы и он оказался в концлагере. Медосмотр он прошёл, поскольку единственный в семье был необрезанный (в такое время родился). В 45 их освободили советские войска, и весь освобождённый лагерь целиком отправили в Сибирь за добавкой, ещё на 4 года. Естественно о своём настоящем имени он не упоминал. Никто в семье о нём ничего не знал (искали Брандеса, а не Левицкого), тем более что все родственники во Вчерайше легли в один ров, и до 49 года о его судьбе никто в семье не знал. 
В 49 году дядю Сашу выпустили из лагеря. Ничего о своей семье он не знает. Запросы делать не может. И он едет в Одессу, где они жили до войны. По дороге он решает сойти с поезда в Москве и разыскать моего отца. Они в детстве дружили, пока семьи жили в одном местечке, а потом все разъехались. Это отдельная история, которая началась арестом моих дедов ЧК, а закончилась в Голодомор. Примерным поведением оба не отличались, апогеем было, когда они, пацанами, сожгли синагогу и потом скрывались в лесу, пока всё более не менее успокоилось. В 49 году мама с папой уже были год как женаты, о чём естественно он не имел понятия. Разыскал он папу, ну и естественно они взяли бутылку водки и отмечают это дело. Приходит мама из института, и что она видит. Да, жили мы в деревянном доме/бараке и вход из сеней, был прямо на кухню. Сидит какой-то мужик (а дядя Саша сел спиной к двери, и когда она вошла, прикрыл лицо ладонью). На столе бутылка водки, уже почти пустая, молодой муж сильно поддамши (зная дядю Сашу и папу, я сильно подозреваю, что бутылка была не одна). Реакция естественная, гордо подняв подбородок, пройти мимо и сообщить мужу, что он пьянь. Что она и сделала, а когда она прошла, дядя Саша, ей в спину – А брату здрасти сказать? Она обернулась и тут же упала в обморок (единственный в её жизни). Вот так. А фотографий его в 40е нет. Ни в немецком, ни в советском лагерях фотографирование не практиковалось (кроме лагерной охраны естественно). 
С праздником 9 Мая! С Днём Памяти! 

М_Альтерман1  М_Альтерман2

Andrei Roman Bessmertny-Anzimirov 

Мой отец, кинорежиссёр-документалист майор Роман Григорьев, начальник киногрупп Юго-Западного и Западного фронтов. Отец дошёл до Будапешта (второе фото) и Вены (третье фото)
Андр_Роман_Бессмертный1  Андр_Роман_Бессмертный2
Андр_Роман_Бессмертный3

Ирина Черкасова 

Это мой самый любимый праздник, потому что это победа не дурных политиков, а моего деда и моей бабушки! Бабушка рассказывала, что она очень плакала в этот день, потому что она очень хотела попасть на фронт, но её не пустили, т.к. она была передовиком тыла. Она работала на военном заводе, а вечерами ездила по железной дороге на товарнике в соседний город, учится на медсестру. У меня до сих пор сохранился диплом с её оценками, она очень хотела попасть на фронт. Когда началась война ей было 17 лет, я не могу себе представить, как эта хрупкая девушка работала на заводе за нескольких человек, самый большой процент её нормы был – 512% за смену. За пятерых….
А дед о войне говорить не любил, зато в детстве всегда водил меня на парад.
Ир_Черкасова1  Ир_Черкасова2

Ilana Baird 
Мой самый любимый и родной дедушка Бенцион (Борис) Моисеевич Мейлах уже 20 лет как не с нами. 9 мая – единственный майский праздник, который он любил.У него была невероятная способность предвидеть события. Он называл это – “интуиция”. Только сейчас я нашла на сайте описание подвигов, которые он совершал на войне. Но нам он не любил рассказывать о войне. И не рассказывал о подвигах. Только одну историю я помню. Он полз по лесу с заданием восстановить прервавшуюся связь, под выстрелы немецкого снайпера, который видел его как на ладоне и стрелял в него, чтобы посмеяться. Подстрелил ягодицу. Дед просто встал, на глазах у снайпера, оторвал и привязал окровавленную штанину на ветку и, выпрямившись, пошёл по лесу, развевая красное кровавое знамя. Снайпер перестал стрелять по непонятным деду причинам, и дал ему дойти до места, где он благополучно починил связь. Обыкновенное чудо! Потом дедушка поменяет билеты на самолет и прилетит домой с отдыха на неделю раньше под странным предлогом “соскучился”, а его самолет (которым он должен был лететь) разобьётся через неделю… И ыообще было много всего… А май он не любил. Никогда. И говорил об этом нам. И умер он 1 мая:-( Самый светлый и добрый человек на свете. А с войны он принес три ранения и раздробленную руку. И любовь к жизни, легкий характер и морозоустойчивость (ходил без шарфа в мороз минус 40, ведь на войне они спали на снегу, укрывшись шинелькой…
Любим тебя и всегда будем любить! С праздником, дедушка! С твоим праздником!

Илана_Баирд

Gennady Korban 
Во времена СССР часть нашей семьи проживала в Риге. Латвию тогда называли советским западом.

У моего отца был отчим, которого я звал дед Димка. Это был одновременно очень позитивный и язвительный человек.

Во время войны он был ранен в горло, поэтому говорил дед не голосом, а звонким хрипом. Он частенько подкалывал домочадцев своим едким хриплым юморком.

Дед Димка научил меня играть в шахматы, и лишь, однажды проиграв, был вынужден показать мне свои награды и личную грамоту от Сталина – за взятие Берлина.

В то время дед Димка крутился, как все советские люди. Спекулировал запчастями для жигулей. На вырученные деньги он всегда доставал несколько ящиков бананов. И поэтому в нашей рижской квартире часто стоял аромат свежих бананов, которые в то время считались деликатесом. Во всем Союзе их можно было почему то достать или в Риге или в Москве.

Сегодня праздник Победы многие пытаются отождествлять с какими-то лозунгами, флагами и другой пафосной политической атрибутикой.

А у меня этот день ассоциируется с запахом бананов, которые дед Димка тащил в дом разыгрывая их со мной за партией в шахматы.

 

Roman Yanushevsky 

Иосиф Львович Хвенкин, брат моей покойной бабушки Анны Львовны Янушевской. Молодой лейтенант, командир пулеметного взвода. Погиб в апреле 1942 года под Ленинградом. Это цена, которую наша семья заплатила за победу. Другой родственник, дальний, вернулся с фронта живым, повоевав в танковых войсках, но я еще был слишком мал, чтобы понимать, насколько важно было поговорить с дядей Ваней. А потом он умер. С днем Победы! Мы живы.
Р_Янушевский1  Р_Янушевский2

Р_Янушевский3

Darina Privalko 
Это военный билет моего дедушки Зямы. Пятно внизу – не кола и не кетчуп.. Дедушка был ранен, но вернулся на фронт и прошел всю войну, своим примером бросая вызов тем, кто верит стереотипу о евреях, как “тыловых крысах “.. Хотя я уверена, что дедушка в те дни не думал о мнениях обывателей, а просто делал все возможное, чтобы защитить Родину и свою семью. Всех не удалось… Как у многих киевских евреев, и у меня есть родные, чей путь прервался в Бабьем Яру… Но дедушка Зяма и бабушка Зина (Зельда) выжили! Это они до и после войны.. Мои тети Неля и Ната родились в 1937 и 1938, а мамочка Ada Tinyanova- в дни послевоенной разрухи, в 1947. Если бы они решили “остановиться” на тете Неле и тете Нате , то не было бы ни меня, ни моей сестры Машки Мария Мартынюк, ни наших с ней чудных Игорехи Игорь Мартынюк и Даника Siamskiy Kot! Как здорово, что в самые страшные дни люди не боялись влюбляться и давать новую жизнь.. А может боялись – но все равно давали нам, внукам и правнукам, шанс жить – и верили, что мы будем жить в мире .. Make Love Not War…

Дарина_Привако1

Дарина_Привако2  Дарина_Привако3

Gali-Dana Singer 
Похоронка на моего деда Гиллеля Лейбовича Мазья. Дед никогда не менял свои “неудобные” имя-отчество-фамилию (хотя на работе его и звали Ильей), но стоило пасть на поле боя, как тут-то его и русифицировали. Похоронку бабушка получила, когда война уже кончилась, так что ни о какой пенсии речи уже быть не могло

Гали_Дана_Сингер1

Мой дед Гиллель Лейбович Мазья (1909-1941) перед войной у станка на заводе “Словолитня”.

Гали_Дана_Сингер2
Из воспоминаний моего отца:
“Гиля был старшим сыном и должен был помогать отцу содержать семью. Получить высшее образование он не мог как сын лишенца и с 1930г. работал слесарем, a с 1934г. – механиком на ленинградском заводе “Словолитня”, где изготавливали оборудование для типографий. 

В последний раз я увидел своего отца в середине июля 1941г. Как ни напрягаюсь, сколько-нибудь отчётливо вспомнить его живым не могу. На моё собственное, не стёршееся до сих пор, детское ощущение кого–то большого, улыбающегося и ласкового наложились его изображения на нескольких фотографиях и рассказы матери. Она говорила, он любил шутить. С увеличенного снимка 1941г., висящего в моём домашнем кабинете, на меня смотрит симпатичный, серьёзный молодой человек, но неужели это – мой папа? Два моих сына выглядят старше.

Мама рассказывала мне, что в тот год они строили радужные планы. Зарплату папы увеличили, и он купил ей беличью шубку, которую, уже сильно истёршуюся, она донашивала через несколько лет после войны.
Между прочим, на заводе отца звали Ильёй, а не Гилелем, как в паспорте, и это обьясняет выбор моего имени. Наивные родители полагали, что, именуясь “Владимир Ильич”, как Ленин, я смогу легче вписаться в окружающую среду.
В начале войны на “Словолитне” налаживалось производство военной техники. Отец имел право на бронь, но отказался, сказав жене, что ему стыдно по улицам ходить, когда другие воюют. Отправившись в военкомат в начале июля, он записался добровольцем.

Мой отец погиб под Ленинградом 21 декабря 1941 года. В “похоронке” сказано, что он убит у деревни Венерязи вблизи Пулкова (ныне не существующей), а недавно я прочитал на сайте “Мемориал” в графе “Где похоронен”, что он был “оставлен на поле боя после отхода наших частей””.

Мой дед Гиллель Лейбович Мазья. Погиб на фронте.

My grandfather Hillel Maz’ya

Гали_Дана_Сингер3

Григорий Лейбович Мазья. Погиб на фронте.
My grandfather’s younger brother Hirsh.

Гали_Дана_Сингер4

Шимон Левин
Мой дед Гвардии старший лейтенант Левин Хаим Залманович
Скончался от ран в 1944 году

шимон_левин

***

БОЙЦУ

Бойцу сто грамм не повредят,
Пусть даже символических:
Боец свой праздник встретить рад
Отнюдь не прозаически!

Раз День Победы, праздник свой
Боец встречать готов,
Дай Бог ему живой настрой,
И чтоб он был здоров!

***

ПАТРОН

Вдвоём остались на один патрон.
Они шагают — скоро будут рядом.
В плен оба не хотим, ни я, ни он:
Замучают … От нас досталось гадам.

На пальцах бросили… Вот так, патрон его.
Прощай, приятель, не тяни резину.
Обнялись. Выстрел. Всё теперь для одного,
Воюй, как хочешь, хоть кидайся глиной.

Не скроешь наши славные дела:
Они приметили, а может, догадались,
Что пуст подсумок, что фортуна подвела,
Что мы ни с чем под занавес остались.

Теперь идут уже не торопясь,
Бесстрашные, раз у меня запас истрачен.
Ещё чуть-чуть и за меня возьмётся мразь,
А у меня нет ничего, чтоб дать ей сдачи.

Завидую приятелю: лежит,
Плевать ему на всё — с него не взыщут.
Как жаль, что не был я с утра убит!
Какие дуры пули — только мимо свищут.

Какой-то сзади шум и вдруг разрыв,
Они попятились и двинулись обратно.
Смотрю на них, не двигаясь, застыв:
Бегут назад? Зачем? — Мне непонятно.

Два наших танка — чудо из чудес:
Как видно, я у бога на примете!
Кричат, чтоб на броню скорей залез,
Мол, торопись, пока тебе удача светит!

Что если б он на пальцах проиграл? —
Патрон тогда бы у меня остался,
И всё, уже бы я отвоевал,
А он на танке по полям мотался.

                    Автор стихов – Леонид Шустер, прислал их специально для сайта.

Если кто-то еще хочет поделиться воспоминаниями, присылайте на адрес сайта, указанный на главной стр. В дальнейшем они будут добавлены в этот материал, либо в его продолжении. 

А здесь можно увидеть большой материал Этот День Победы, опубликованный год назад.

Подготовлено и размещено 9 мая 2016

Этот День Победы

Настоящий праздник. О победителях и мародерах

Андрей Мовчан Руководитель экономической программы Московского центра Карнеги

Обсуждая Войну и Победу, все время упираешься в очевидную подлинность предмета – в отличие от огромного количества предлагаемых нам сегодня идеологических и социальных кадавров. Действительно – была Война, и был Подвиг. И была Победа, и был уничтожен страшный враг. Тем не менее, переносить сегодняшний пафос, видеть лица тех, кто сегодня зовет Россию праздновать, повязать черно-оранжевую ленту на зеркало своей машины – не так-то просто. Это не парадокс – это стандартная история: о настоящей победе и о последующем мародерстве. Но сначала история о победе – про моих дедов, чья жизнь прошла в контексте разгрома фашизма.

Потомок гвардейцев

Отец моего отца. Александр Андреевич Мовчан. Выходец из известного запорожского казачьего рода, по легенде основанного близким соратником Хмельницкого, породнившегося еще в XVIII веке с Вышневецкими (каприз истории!), из семьи куренных атаманов – полковники Екатерининской эпохи, фамильный герб с тех времен, девиз «Козацкому роду нема переводу»…

Андрей Васильевич, его отец, сразу встал на сторону красных. Был облечен доверием партии – первый секретарь обкома. Все, что осталось о нем из воспоминаний, – был «железным», честным и прямым, как стрела с его фамильного герба. В 1938 году арестован и расстрелян. «За что?» – когда-то спросил я своего отца. «Как за что? Он был китайским шпионом, создавшим преступную группу из домработницы, дворника, кузнеца и пары крестьян.»

В 1942 году мой дед был мобилизован в штрафной батальон как сын врага народа. Батальон отступал к Ленинграду и оказался в блокаде. Блестящие стратеги, командовавшие фронтом, в условиях нехватки продовольствия решили – штрафникам, оказавшимся «в тылу» (в резерве первого эшелона), еды не выделять вообще. Часть стояла (на фронте затишье), люди умирали с голоду – зимой подножного корма тоже не было. Дед рассказывал, что ему и его другу пришла в голову идея не ложиться, а двигаться – не хотелось умирать лежа. Так они и двигались (ковыляли?) днями. «Те, кто лег, умирали. Почти все умерли.»

Месяца через два у того же командования возникла идея прорыва блокады. В часть приехал офицер, приказал построиться. Горстка из числа оставшихся в живых сумела встать. Офицер приказал сделать пять шагов вперед. Мой дед (он же был казак, железный, как и его отец) сумел. Те, кто сумел (сколько их было – пять, десять?), были «годны» для того, чтобы идти в прорыв. Кто прошел четыре шага или меньше – нет. Последних оставили подыхать, первых – забрали в расположение другого штрафбата, подкормить и подготовить. Там кормили. Как? Не знаю. Вот еще одна история: «Перед наступлением [кажется, через недели три] приехал в часть генерал, лощеный, толстый, на лошадях, с ординарцами. Ушел в блиндаж, лошадям повесили на морды мешки с овсом. Нас несколько человек, пока ординарцы отошли покурить и отлить, бросились к лошадям и отсыпали в шапки и карманы овса сколько успели. Несколько дней жевали его все». Овес у лошадей. Несколько дней жевали. Потомок гвардейских полковников.

Дед рассказывал, что ему и его другу пришла в голову идея не ложиться, а двигаться – не хотелось умирать лежа

Потом штрафбаты бросили на минные поля, разминировать собой. Не до саперов было, просто послать батальоны вперед на минное поле, а сзади поставить заградотряд было быстрее и надежнее. Потом была попытка прорыва, отступление, бегство. Деда ранило сильно (огромный шрам остался на всю жизнь). Идти не мог. Приказ по части – раненых не выносить. Конец. Попросил положить его у дороги (не в траншее же казаку помирать), кто-то подложил ему под голову рваный танкистский шлем, ушли. Часа через два по дороге отступала танковая рота. Мимо трупов, раненых – не до них. Но у танкистов закон – своих не бросать. Солдата в танкистском шлеме, без сознания, затащили в танк и довезли до полевого госпиталя. Остальных (сколько их было?) оставили умирать. Моему деду 19-ти лет еще не было.

Пока снова стал в строй, война уже ушла на запад. Но штрафбаты никто не отменял. Правда теперь они воевали более организованно и даже кормили солдат регулярно. А дед вину своего рождения почти уже искупил – получил полуторку, стал возить на ней боеприпасы. Но война есть война – все равно организация хромает. Уехал он (дело уже у Одера, и война уже к концу) за снарядами, возвращается обратно в часть, въезжает в деревню – а его встречают немцы. Часть отступила, мобильных тогда не было, его не предупредили. Я, когда об этой ситуации применительно к себе думал, надеялся, что у меня хватило бы смелости не сдаться, а протаранить ближайший танк или орудие. Потому что ума и твердости у меня явно не хватило бы. А у него – хватило. Пока немцы думали, что делать, он рванул улицами, развернулся и выскочил из деревни. Конечно, за ним гнались – на мотоциклах, на машине. «Я от них не отрывался, держался сразу перед. У меня же снаряды, они это видели, стрелять боялись». Не стали стрелять – себя пожалели, европейцы. Так и доехали до зоны, простреливаемой артиллерией, там немцы отстали.

Уникальная ситуация. За эту машину со снарядами его не просто перевели в регулярные части – ему дали орден Красной Звезды. В наградном листе так и написали – про машину, снаряды, немцев.

Он так и не погиб, он же был железным. Вернулся в августе 1945-го. Поступил на мехмат МГУ. Женился на дочке еврейского учителя из Полтавы, расстрелянного тоже в 1938 году (Израиль Аркаве, ее папа, в революцию оставил своих богатых и уважаемых родителей в Польше, чтобы помочь трудовому народу, уехал в Полтаву, создал школу, женился, завел пятерых детей. Он, кажется, был немецким шпионом, но могу ошибаться).

Мой железный дед родил троих детей. Рисовал. Сочинял музыку, был членом союза композиторов. Стал крупным ученым. Создал теорию флаттера, которая позволила конструировать безопасные самолеты. Он много лет учил студентов в Московском университете. По его книгам и сейчас учат в университетах. Дожил он до середины нулевых. Слава богу не дожил до портретов Сталина поперек фасадов.

Замнаркома

Отец моей матери. Иосиф Израилевич Гольденблат. Он родился раньше, еще в 1907-м. Его отец, оставшийся на фотографиях с пышными усами, как французский дворянин, действительно был потомком французских евреев-банкиров, гордо носивших приставку Де к фамилии с еще латинским корнем. Пращур приехал в молодую Одессу «руководить филиалом», остался, родил сына и умер от холеры. Мальчика взяла на воспитание семья немецких евреев, отсюда – Гольденблат. Но ни прадед, ни дед банкирами не были. Мой дед в 10 лет стоял рядом со своим отцом у двери их квартиры на Жуковского, держал топор в руке и ждал, когда пьяные матросы и лабазники ворвутся к ним во время очередного еврейского погрома, во время очередной смены власти. «Ты все равно умрешь, но должен убить хоть кого-то», – вот такое напутствие отца. Пронесло – сколько было погромов, не ворвались ни разу. Может потому, что Израиль был учителем, а учителей и врачей уважали?”

Для прочтения всего материала, кликнуть на приведенный выше текст.

День Победы. Рейдерский захват

Считанные дни до 9 мая. В моем телефоне три предложения от банков сделать вклад или взять кредитную карту в честь Дня Победы. Одно – от фитнес клуба – тоже карта в честь. Пять от магазинов одежды, обуви, косметики – все предлагают что-то купить со скидкой в честь все того же. Захожу в книжный магазин – вздрагиваю: вокруг люди в гимнастерках и пилотках. Захожу в поезд – уже не вздрагиваю: у проводников прицеплены на груди типаордена, из пластика или картона.

С каждой витрины…

Из каждого утюга…

В общем, приходится констатировать, что с Днем Победы случилосьнеладное. Власть сделала из него бренд, она стремится всеми способами неразрывно связать себя в глазах населения с великой Победой, поскольку своих-то негусто, если не считать отжатого Крыма. Натягивает его на себя, как фальшивые гимнастерки с фальшивыми орденами, стремится слиться с ним, поблестеть его отраженным светом, конвертируя подвиги и жертвы предков в мелкий пропагандистский профит. И само по себе это было бы ладно, в конце концов на любом великом событии много кто паразитирует, с Победой это уже в свое время проделывал дорогой Леонид Ильич. Но, увы, при этом происходит и обратный процесс – сам праздник со слезами на глазах «заляпывается» их сальными пальцами.

Все визитные карточки сегодняшней российской действительности явлены в нынешнем «деньпобедном» разгуле, как на подбор.

Пошлость. Всепроникающая, не знающая никаких границ. Торты с марципановыми партизанами, голые студенты, раскрасившие тела в военные сюжеты, «Ночные волки» с косметичками, тапочки из георгиевских лент – весь этот трэш и угар, о котором, надо отдать должное, и помыслить невозможно было в советские времена. Победа была тогда пропагандистским материалом, но материалом для тапочек – нет, не была. И вещал про нее что-то пропагандистское безукоризненный Игорь Кириллов с мхатовской речью, а не, прости Господи, Залдостанов.

Невежество и халтура. Плакаты, листовки и лозунги с нереальным количеством исторических ошибок, не говоря уже об орфографических. Все тяп-ляп, все левой ногой. Лишь бы отвязаться, лишь бы скорей попилить бюджетную монетку, выделенную на «оформление к празднику». Зачем перечитывать подписи под упертыми из архивов фотографиями? И так сойдет. Идейно близких за это не посадят, и даже деньги вернуть не заставят, достаточно будет быстренько убрать и скороговоркой извиниться.

Цинизм. То ветеранам скидку на кремацию предложат. То какие-то попсовые песнопевцы ордена нацепят и прессе позируют. Ачотакова?

Кафкианский сюр. Ищут солдатиков-фрицев. Допрашивают продавцов. Сажают девчонок за танец на поляне неподалеку от мемориала. Штрафуют за размещение архивных фото – там, мол, на флаге свастика. Надо же, не ромашка.

Истерическое требование лояльности. Несчастные второклашки, которых ругают за забытую георгиевскую ленточку. Принудительные мероприятия. Даже на почту ИРСУ пришло: обеспечить явку приемных родителей на праздничный концерт (Как, интересно, они себе это представляют?)

Бренд положено защищать – и его защищают. Победу защищают от «ложных» – то есть неудобных для брендодержателя – интерпретаций аж с помощью Уголовного кодекса. В результате на сегодня фактически уничтожена сама возможность анализа, исследований этой трагической и важной темы. Поди-ка скажи, поди-ка напиши. Не угадаешь, что именно вдруг окажется «противоречащим решениям Нюрнбергского трибунала».

Бренд монетизируют по-разному. Купоны могут быть не обязательно в виде прямого пиления бюджета. Можно использовать возможность выслужиться. Придумать что-то этакое (см. пункты про пошлость, невежество и цинизм). Уличить кого-то в недостаточном благоговении. Вовремя снять. Вовремя спеть.

Ну, а самые массовые купоны – моральные. Навязал ленточку, наклеил наклейку – и ты уже как бы тоже герой и победитель.

К сожалению, все это означает, что процесс осмысления исторического опыта нашего народа, одной из самых трагичных и судьбоносных страниц его истории, опять прерван и искажен. Уже в третий раз.

Первый был сразу после войны, когда память была почти табуирована Сталиным, панически боявшемся, что вернувшиеся с фронта наведут резкость, кто погибал за Родину, а кто людей как пушечное мясо расходовал.

Второй – при Брежневе, когда появился весь этот пафос и хрестоматийный глянец, когда цензурировались стихи и книги, чтобы было «попобеднее».

Я помню спецкурс по современной советской поэзии, на котором Лидия Иосифовна Левина дала нам прочесть два стихотворения: «Реквием» Рождественского и Винокурова, про Сережку с Малой Бронной и Витьку с Моховой (в авторской редакции, без последней строфы). И просто спросила, в чем разница. А разница очень бросалась в глаза.

У Рождественского были и другие стихи, живые. Но вот это было мертвое. Врущее, что они, конечно, погибли, но ничего, мы, мол¸ за них доживем, достроим и допоем. И будем помнить, сквозь года, тра-та-та, и все в этом духе. Отрывок из него читали во время Минуты молчания, и там оно как-то иначе звучало, в сочетании с траурной музыкой и вечным огнем. А вот на бумаге выглядело искусственно-пафосным. Мертвое стихотворение про то, что погибшие на самом деле живы.

А стихи Винокурова были тихими, теплыми и от них было больно. Потому что им не встать. Потому что матери не спят одни в пустой квартире. Потому что молодая жизнь оборвалась – ее не вернуть, не заменить, не прожить за них никому. Живые стихи про то, что умершие на самом деле умерли и эта боль никуда не денется.

А потом Левина рассказала, что автора заставили приписать строфу. «И помнит мир спасенный, мир вечный, мир живой…». Тошнотворно фальшивую, наспех сляпанную. А без нее не печатали.

Вот таким был второй раз.

А теперь, значит, третий.

И теперь, кроме пошлости и цинизма, он стал отягощен подлостью. Леониду Ильичу не приходило в голову отжимать под лозунгами победы над фашизмом территории у соседей – у тех самых соседей, с кем вместе сражались и умирали.

Мало того, что российская власть фактически отжала победу у всех остальных сражавшихся с фашизмом стран – теперь уже Украина и Грузия «сами фашисты», а всем прочим полагается лишь приехать постоять рядом с Путиным на трибуне. Победа и память о войне отжимается у части россиян – у тех, кто не готов ради подвига предков принять и поддержать сегодняшнюю подлость. Мы видим в истории с «Новороссией», как намеренно идет увязка символов той войны и нынешнего беспредела: украинские города захватывались под «Священную войну» и с георгиевскими ленточками, наши СМИ настойчиво врали, что Украина отменяет День Победы, что там теперь правят бандеровцы, воевавшие за Гитлера. Нам навязывается противопоставление: либо ты против фашизма и чтишь жертвенный подвиг дедов, и тогда ты должен поддерживать всю имперскую подлость по отношению к соседям, либо ты против нее – но тогда ты сам пособник фашистов и Победа для тебя чужая.

К сожалению, эта игра была принята – многие авторы «с другой стороны» начали отвечать на нее обесцениванием Победы, они словно сами согласны, что георгиевские ленточки на ура-патриотах отменяют все, что было, что теперь это не наш праздник, что он «не такой», «фальшивый», «испорченный».

Несколько лет назад я писала, что нет ничего страшного в том, что молодежь не смотрит сегодня военных фильмов, не хочет «грузиться», что великое событие Победы становится историей, как становятся в конце концов историей все войны и все победы. И что дедам, которые воевали, наверное, было бы приятно, что их внуки и правнуки в прекрасный майский день просто гуляют в парках, носятся на великах, едят мороженое и танцуют на полянах. За то и воевали, вроде.

Но с тех пор кое-что изменилось. Молодежь по прежнему не читала «Сотникова» и не смотрела «А зори здесь тихие» (даже новый глянцевый вариант вряд ли посмотрит). Но теперь ей показали, более того – прямо обучили юзать Победу, не прикладывая никакого душевного труда, «помнить», ничего не зная, «гордиться», не грузясь. Год за годом не решать сегодняшние проблемы и создавать новые, утешая себя величием подвига дедов.

А те молодые, у кого аллергия на пошлость и глупость, начинают уже дистанцироваться от праздника как такового. На самом деле они хотят держаться подальше от следов сальных пальцев. Но получается – от памяти тоже.

По сути, произошел рейдерский захват Дня Победы. Как и многое другое, входящее в национальное достояние, он был присвоен определенной группой людей и используется ею в своих интересах для извлечения прямой и непрямой выгоды.

Все это очень горько, ведь День Победы долгие годы был единственным нашим национальным праздником, который объединял всех: и левых и правых, консерваторов и жаждущих перемен, и государственников, и либералов. Он был нашим общим. Мы могли разное думать про Сталина и про Катынь, про роль союзников и про тактику Жукова, но сам по себе День Победы был – один на всех. Минута молчания – одна на всех, песни, фильмы, память. День национальной гордости и национальной трагедии. А теперь одни отрицают гордость, а другие – трагедию, одни обесценивают победу, другие ее монетизируют.

Очень хочется верить, что все это временно, что подлая шелуха слетит, сальные следы ототрутся и процесс осознания и принятия в национальную память того, чем была для страны эта война и эта победа – восстановится. Принятие всего целиком, всего великого, всего ужасного, всего трогательного, всего постыдного – без пропусков.

А пока давайте не подыгрывать рейдерам. Ленточки ленточками. а Победа – Победой.

С праздником всех!

ЛЮДМИЛА ПЕТРАНОВСКАЯ  07 МАЯ, 21:05  Спектр

Ниже подборка материалов из фейсбука ко Дню Победы.
Алексей Фридман разместил фото и информацию:
 
Фридман Захар Львович (1945)          Фридман Абрам Львович (1945)
 
Зайчик Николай Семенович (1945)                Козлов Петр Васильевич (1980)

Зинаида Майзелис:

Мои тети – вдовы войны.

Эйдлина Хана Семеновна (1898-1968)

Chana_Eidlina

Муж – Эйдлин Залман Менделевич умер в блокаду.
Хана Семеновна вместе с дочерью Марией всю блокаду прожила в Ленинграде,работала на Балтийском заводе. Дочь Мария стала работать на военном заводе с 15 лет.

Якобсон Стера Соломоновна (1901-1976)

Stera_Yakobson

Муж – Майзелис Моисей Семенович умер в блокаду.
Стера Соломоновна – подполковник медицинской службы, всю войну работала в ленинградском госпитале. Воспитала сына.

Майзелис Вера Осиповна (1906-1990)

Vera_Mayzelis

Муж – Майзелис Иосиф Семенович, боец ополчения, пропал без вести в 1941.
Работала экономистом. Воспитала дочь.

Майзелис Тамара Ефимовна (1914-2005)

Tamara_Mayzelis

Муж – Майзелис Бенциан Семенович попал без вести в районе Стрельны в 1942.
Тамара Ефимовна в 1942 году , в возрасте 28 лет, была назначена директором детского дома. Вывезла детский дом в Ярославскую область. После войны каждый год организовывала встречи бывших воспитанников (эти проводятся до сих пор 9 мая, в прошлом году пришел один человек). Работала учителем немецкого языка. Воспитала дочь и сына.

Проходят годы, я все чаще обращаюсь к их памяти. Как бы сложилась их жизнь, если бы не было войны…

Родной дядя – Майзелис Абрам Семенович. Пропал без вести.

Abram_Maizelis
Родной дядя – Майзелис Иосиф Семенович. Пропал без вести.
Iosif_Maizellis
Родной дядя – Майзелис Бенциан Семенович. Пропал без вести.
Benzian_Maizelis
Двоюродный дядя – Зеликсон Борис Самуилович. Пропал без вести.
Boris_Zelikson


Татьяна Вовк:
Это родной дядя моей мамы, Невельштейн Абрам Давидович. Призывался в Днепре (до войны был простым бухгалтером). Погиб в мясорубке Севастополя в 1942. Считался пропавшим без вести.

Abram_Nevelshtein

Nella Groysman:

Оба дедушки-офицеры, пропавшие без вести в первые дни войны защищая Киев. Мы даже не знаем где их могилы и нет их фотографий в военной форме…Бабушки, оставшиеся вдовами на всю жизнь, под бомбежкой спасавшие своих детей от Бабьего Яра…Папа дошедший до Берлина…вы наши герои! Мы вас помним и благодарим!

Naum Talesnik  Haim and Rachel Averbach

Naum Talesnik                                             Haim and Rachel Averbach

Polina Talesnik   Boris_Talesnik

Polina Talesnik                                                Boris Talesnik

Елена Ошалык с Yulia Oshalik :

Сегодня,когда мы поздравляем друг друга с Днем победы каждый из нас, конечно вспоминает тех , кто в его семье воевал в эти годы на фронтах Великой Отечественной войны. В моей семье это был мой дед Рабинович Рувим Борисович, никогда в жизни не рассказывавший о войне, никогда не смотревший фильмов о войне, его нельзя было уговорить прийти в школу хоть что-то рассказать о войне и вообще глядя на этого мирного человека просто не верилось что он прошел войну с первого дня в звании лейтенанта и закончил войну в 1945 в звании майора, был тяжело ранен в самом конце войны и был инвалидом войны. Пока он был жив мы поздравляли его, а после его смерти мы достаем его награды и он как будто присутствует с нами.

Ruvim_Rabinovich

Gennady Korban:

Оба моих деда воевали. Одного помню, другого – нет. Один умер когда мне было лет 10, второй – в 1972 году. Один дошёл до Берлина, другой в 1945 освободился из концлагеря.
Ребенком я часто гостил у бабушек в Риге, и дед Дима учил играть меня в шахматы. Иногда за партией своим хриплым голосом он мог рассказать какую-то военную историю. Но надо было по-детски выпрашивать.
В советской Риге он крутился, как мог. “Спекулировал” какими-то автозапчастями и еще чем-то. Поэтому дома иногда стоял терпкий запах бананов. Купить их было можно в Москве, отстояв очередь, а в Риге – только “достать по блату”.
Дед Дима расписался на Рейхстаге. Тогда это казалось мне какой-то легендой.
А в Днепре в школьные годы меня растила бабушка Бетя. Она рассказывала про деда Мишу, которого я почти не застал – мне было всего 2 года, когда его не стало.
В 1942 году в составе 2-й ударной армии генерала Власова он попал в плен к оккупантам. Пробыв в концлагере три года, спасся чудом. В детстве, в детском доме в Узбекистане он выучил узбекский. Мусульмане, если кто не знает, тоже обрезаны – как и евреи. Короче говоря, деда “закосил” под узбека.
В 45 из концлагеря их спасли американцы. Бабушка говорила, что в этот момент он весил 32 кг. Не знаю, как такое возможно.
После освобождения он прошёл проверку – нашлись порядочные люди, которые подтвердили, что предателем он не был. Правда, евреи в той войне предателями не могли быть в принципе – немцы их сразу расстреливали.
Поэтому в сталинском лагере дед Миша отсидел всего четыре года – просто за плен.
Бабушка Бетя рассказывала, что он сильно меня любил. Когда-нибудь и у меня будут внуки, и мне тоже будет что им рассказать: и о войне, и об оккупантах, о предательстве и пленных, о героизме всех украинцев.
В общем, спасибо моим дедам – Диме и Мише. Они выжили – я родился.
Они победили – и мы победим.

Светлана Эпштейн:

Дед Эпштейн Иосиф Янкелевич. Капитан. Командовал штрафбатом. Убит в 36 лет в Украине. Похоронен в братской могиле под Лисичанском на хуторе Приволье.

Iosif_Epshtein

Инна Радаева:

“Праздник со слезами на глазах…” День Победы! Низкий поклон всем, кто ценой жизни, здоровья, в условиях нечеловеческих испытаний,- выстояли и победили. Герои нашей семьи, Чернышева Зинаида Семеновна, Андреев Анатолий Евгеньевич, Казак Максим Андреевич, Шаметкин Михаил Семенович – любим, помним, гордимся!

Anat_AndreevMaksim_Kazak

Андреев Анатолий Евгеньевич, дедушка мужа.    Казак Максим Андреевич, мой дедушка по папе.

Mich_Shametkin      Zin_Chernishova

Шаметкин Михаил Семенович,  мой дедушка по маме.                                                               Чернышева Зинаида Семеновна, бабушка мужа.

Darina Privalko:

Это военный билет моего дедушки Зямы. Пятно внизу – не кола и не кетчуп. Дедушка был ранен, но вернулся на фронт и прошел всю войну, своим примером бросая вызов стереотипу о евреях, “тыловых крысах “. Хотя я уверена, что дедушка в те дни думал о мнениях обывателей, а просто делал все возможное, чтобы защитить Родину и свою семью. Всех не удалось. Как у многих киевских евреев, и у меня есть родные, чей путь прервался в Бабьем Яру. Но дедушка Зяма и бабушка Зина (Зельда) выжили! Это они до и после войны. Мои тети Неля и Ната родились в 1937 и 1938, а мама – в дни послевоенной разрухи, в 1947. Если бы они решили “остановиться” на тете Неле и тете Нате , то не было бы ни меня, ни моей сестры Машки, ни наших с ней чудных Игорехи и Даника! Как здорово, что в самые страшные дни люди не боялись влюбляться и давать новую жизнь. А может боялись – но все равно давали нам, внукам и правнукам, шанс жить – и верили, что мы будем жить в мире. Make Love Not War.

Darina_Privalko_1

Darina_Privalko_2

Darina_Privalko_3

Наталья Решетина:

Мой дед Лев Яков Львович прошел всю войну, командовал танковыми войсками, был дважды ранен.

Natalya_Reshetina

Татьяна Максимкина: Мой дед долго рвался на фронт, его не пускали – нужен был в тылу. Наконец-то вырвался в 44-м, и чуть ли не в первом бою погиб. И это его и многих других победа: и тех кто погиб, и тех кто выжил, и тех кто как то выживал или не выживал в тылу, в оккупации, в окружении, в блокаде, в лагерях с разных сторон, но никак не тех, кто уже сегодня будет стоять на трибуне на Красной площади, а до этого решать кто может из ветеранов попасть на эту самую площадь, а кто – нет.

Isabella Buniyatova: У меня тоже погиб дядя с материнской стороны. После оккупации (когда война началась ему было 14) его взяли в штрафбат, и он погиб в Румынии. Родители ушли на фронт добровольцами, там и познакомились.

Зинаида Данилова: мой дед не воевал…
Год рождения 1897 Ратин Абрам Матвеевич Национальность еврей, Уроженец местечка Хомск Гродненской губ.
Место проживания г. Москва, ул. Старое Коптево, д.29, корп.2, кв.4 Абрам Матвеевич Ратин

Образование высшее
Партийность член ВКП(б)
Род занятий заместитель начальника
Арестован 28 апреля 1938 года
Осужден Военной коллегией Верховного суда СССР
По обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации
Приговорен к расстрелу 16 сентября 1938 года
Приговор приведен
в исполнение 16 сентября 1938 года
Реабилитирован 28 сентября 1957 года, определением Военной коллегии Верховного суда СССР
Место захоронения Бутово-Коммунарка
Место хранения дела Центральный архив ФСБ России

Avigdor Frenklakh:

Родной брат моей матери, его звали Фая Пекаровский, был очень любознательный он много читал. От него эта любовь перешла к сестре, а потом и мне досталась по наследству. Он попал на фронт в первый год войны. И не вернулся. Через много лет после войны в дом к моему деду пришел однополчанин и рассказал, что во время атаки Фая встретил земляка и они остановились на минуту. В это время подошел заградотряд НКВД и без слов его расстреляли. Мой дедушка Абрам Пекаровский, когда узнал это всю ночь сидел возле окна и курил. Моя мама решилась рассказать мне эту историю только сегодня.

Avigdor_Frenklakh_1 Avigdor_Frenklakh_2 Avigdor_Frenklakh_3

Sergey Auslender:

Знаете, кто на фото? Это братья Салливан. Джозеф, Фрэнсис, Альберт, Мэдисон и Джордж. Их было пятеро, все вместе служили в экипаже зенитного крейсера “Джуно” и все пятеро погибли, когда корабль потопили японцы в битве при острове Саво. Их родители узнали о гибели сыновей лишь спустя год. Эта история вдохновила создателей фильма “Спасение рядового Райана”. Вот такую цену заплатила семья Салливан во Второй мировой войне. И еще миллионы других семей из Новой Зеландии и Австралии, Америки и Британии и множества других стран, которые вместе с нашими солдатами воевали с общим врагом. Они не отсиделись, как модно ныне говорить, за спинами русских. Те, кто погиб на Тихом океане, кто форсировал Иравади, опрокинул самураев в болотах Кокоды, карабкался по отвесным скалам Нормандии, дрался под Бастонью, горел в танке под Эль-Аламейном, отбивал атаки японской пехоты на Гендерсон-Филд, вел караваны ленд-лиза, кто каждый день вместе с нами приближал победу. Общую, одну на всех и помнить надо тоже всех.

А я сегодня выпью за Давида Нафтуловича и Александра Иосифовича. Своих двоюродных дедов, сгинувших в том страшном лихолетье. Я даже не знаю где и как они погибли. Но помнить буду всегда.

bratya_Sallivan

Оксана Репина:

45(46)й год. Урал. Моя бабуля (светлая ей память), торгует на станционном базарчике, (двоих деток как то нужно было прокормить, маму и её младшего братика.Третий ребёнок умер ещё в начале войны. Дед мой (26 лет!) пропал без вести в первые дни войны. А мама моя каждый день после школы проводила на ж/д станции, папу ждала. А эшелоны шли с пленными. А моя еврейская мама, светловолосая, с голубыми глазами. Из вагона её увидел немец, стал рыдать, объяснял на пальцах сколько у него kinder (4,5), мама уже не помнит. Он подарил маме салфетку,вышитую его дочкой. Мама побежала к бабуле на базарчик. Бабуля расплакалась, завернула в тряпицу кусок хлеба,сказала: “Иди, покорми фашиста, может твоему отцу тоже кто-то кусок хлеба даст”. Мама так бежала, упала, разбила в кровь колени. А эшелон ушёл. А дедулю моего 26 лет нашла в Книге памяти.

Oksana_Repina

Борис Яновер:

Мой дед Коган Борис Самойлович погиб в сентябре 1941 во время обороны Киева. Мой дед Яновер Давид Захарович прошел всю войну. Помним и гордимся! Спасибо дедам за Победу!

 

Topaller Journal:

Ровно год назад я поставил этот текст. Мне нечего добавить. Разве только то, что нынешняя уголовная власть России умудрилась испакостить и этот святой праздник. Достаточно посмотреть на всю эту самодовольную сволочь, обвесившуюся неизвестно откуда взявшимися цацками. Помните старый анекдот? Встречаются две собаки.
– Ну, как ты?
– Да вот, от хозяина ушла.
– А что так?
– Когда он меня забывая кормить – я терпела, когда он меня забывал выгуливать, я терпела. Но когда он, падла, на День Победы надел мои медали — не выдержала…
Хорошо хоть у лидеров большинства стран хватило совести не приезжать в Москву на этот мерзкий шабаш. И шпана, находящаяся у власти и поставившая праздник себе на службу, превратившая его в помпезную дешевку, отметила этот день с вьетнамцами, монголами и африканцами, а не с англичанами и американцами, без которых (как бы ни лгали!) победа была бы попросту невозможной…

Вокруг Второй мировой войны, как и вокруг всех исторических событий наворочена масса вранья, дурацких лозунгов и заклинаний. Мы знаем о преступном сговоре Сталина и Гитлера, знаем о секретных договоренностях между двумя фашисткими государствами, знаем о миллионах напрасных жертв, знаем о предательстве и подлости, знаем о СМЕРШе, знаем о заградотрядах, которые расстреливали своих, знаем об особистах – советских гестаповцах, знаем о русских концлагерях, в которые прямиком отправлялись солдаты, освобожденные из немецких концлагерей. Нагромождение грязи, крови, лжи… Но все это не имеет никакого отношения к людям, прошедшим адовую мясорубку войны. Людям, для которых война навсегда останется главным событием жизни, точкой отсчета… Их становится все меньше среди нас. Время безжалостно.
Я не сентиментальный человек, но когда я вижу на улицах Москвы, Тель-Авива, Нью-Йорка, наших ветеранов с медалями и орденами на груди (настоящих, а не ряженную сволочь), то испытываю особое чувство. Чувство, возникающее всегда в финале блестящего смирновского фильма «Белорусский вокзал» – хроникальные кадры возвращения победителей и звуки марша Окуджавы и Шнитке…
Наши старики совершили подвиг. В жутких, неимоверных, невозможных условиях. Это они, а не сталинская банда, сломали хребет нацистам. Сломали не благодаря советской власти, а вопреки ей. И это был не просто подвиг, это было чудо, как был чудом разгром фашистов на окраинах Москвы. О войне написано много отличных книг, стихов, сняты прекрасные картины. Но эта страшная война все дальше и дальше уходит от нас, а для наших детей, которые ощущают себя американцами, канадцами, израильтянами, она вообще что-то абстрактное, скучно-далеко-историческое. А их деды и прадеды надевают сегодня ордена, привезенные с собой гимнастерки, перебирают фотографии, на которых они такие молодые…
Низкий вам поклон от всех нас. За то, что победили, за то, что всю жизнь вкалывали как сумасшедшие, за то, что у вас хватило мужества уехать из России вместе с вашими детьми и внуками, а ведь вам это было несравненно труднее. Спасибо, что сегодня помогаете нам, терпеливо сносите нашу невнимательность, раздражение, равнодушие. Вы нас простите. Мы знаем, что очень многим обязаны вам, знаем, что если бы не вы, не довелось бы нам на днях отмечать еще один святой праздник – День независимости Израиля. Мы вас очень любим. С праздником Победы вас, наши дорогие! Низкий вам поклон и вечная благодарность. И, как сказали бы в Одессе, будьте нам здоровы!

Андрей Плесанов:

Мой отец Михаил Никанорович Плесанов. Прошел Финскую, Отечественную и Японскую.

Andrey_Plesanov_1 Andrey_Plesanov_2 Andrey_Plesanov_3 Andrey_Plesanov_4 Andrey_Plesanov_5

 Бачо Корчилава:

Мой дед, Абесалом Давидович Корчилава. На фото он в середине. С 1941 по 1945 танкист. Всего лишь капитан. Он очень любил 9 мая, и свою Родину – Грузию. За время войны он получил 16 ранений. Принимал участие в Сталинградской битве, в операции по форсированию Днепра, брал Берлин. Имел огромное количество орденов и медалей, но страшно не любил их надевать… Никогда не любил рассказывать, всегда говорил – было очень страшно, но опозорится было страшнее… После войны его оценили, назначили генеральным директором Ленинградского завода шампанских вин… Моя мама и моя тетя родились в Ленинграде. Однако в начале 60 дед не выдержал и перебрался назад в Грузию, в Сухуми. Когда я спрашивал почему, дед отвечал – тут люди лучше, Родина она такая, всегда тянет тебя… Он нас и научил всех в семье, быть принципиальными во всем. Часто говорил – если бы я мог быть подонком, был бы генералом, но меня и так все устраивает, потому что я не боюсь если мне ночью постучат в двери, это могут быть только гости…
В общем Победа большая, далеко не Путина, или России, она вот таких принципиальных дедов…

Abesalom_Korchilava

Аркадий Монастырский:

Мой отец – Монастырский Илья Исаевич – инвалид Великой Отечественной
войны , участник обороны Киева, участник сражения на Курской Дуге.
Воевал с 1941 по 1943 год в составе 17 Армии. Это единственная фото –
графия с времен войны. Папа на фотографии справа – осуществляет ремонт
самолета Лавочкин-1. В 1943 году под Курсом был тяжело ранен и после
лечения в госпитале был отправлен в запас состава Советской Армии.
В январе 1944 года вернулся в освобожденный Киев . Отец был награжден Орденом Отечественной Войны 1 степени, медалями и почетными
знаками. Всегда помним и гордимся нашим отцом и дедом!

 

А это на параде в Минске. 11-ти летний Коленька также был в форме главнокомандующего с колорадскими ленточками.

Luka_parad_vMiske

 

Luka_parad_vMiske1

Игорь Эйдман:

Религия халявщиков и мародеров

Культ победы в Великой Отечественной войне (ВОВ) давно начал приобретать характер новой религии. Его наиболее фанатичные приверженцы напоминают исламистов, по аналогии с которыми их можно назвать “ВОВистами” или “ВОВанами”. Основная догма ВОВизма: “Мы спасли весь мир: и подлых евреев, и тупых америкосов, и коварных англичан, и хитрозадых хохлов (хотя, вообще-то, всех их гадов лучше было бы и не спасать). А теперь нам все должны. Те, кто в этом сомневается — неблагодарные фашисты”.

ВОВаны даже не задумываются о том; что самого государства, которое победило в ВОВ (СССР) давно нет, а современные россияне в подавляющем большинстве никакого отношения к событиям семидесятилетней давности вообще не имеют.

Вообще культ ВОВ – религия халявщиков, примазывающихся к чужим победам. Типичный ВОВан напоминает внучка-захребетника, шикующего перед дружками на пенсию деда и ощущающего при этом себя крутым и богатым.

Приверженцы религии ВОВ поступают по отношению к реальным ветеранам войны как мародеры, обворовывающие погибших на поле брани. ВОВаны присваивают себе эмоциональной удовлетворение от чужих подвигов, за которые другие заплатили жизнями. Деды воевали и погибали. А внуки их обобрали: присвоили себе чужую славу и рады по уши.

Религия победы в ВОВ постепенно приобретает характер навязываемого обществу тоталитарного культа, ставшего важной частью формирующейся шовинистической государственной идеологии. Вся эта ВОВ-истерия — свидетельство того, что государство в России становится все более идеологизированным, движется от авторитаризма к тоталитаризму.

Игорь Свинаренко:

Тоска. А может, и скорбь. Такой праздник. Сколько народу убило. Сколько мучилось потом из выживших. Чтоб сбить пафос, дам историю из своей книжки “Донбасс до…”. Не про дедов, один убит под Сталинградом а другой пришел инвалидом – а про дядю Володю.

“ФАРЦА

Мой старший дядя, Владимир Иванович, в свое время был самым знаменитым фарцовщиком шахтерского города Макеевка.
Правда, джинсами и Marlboro ему не довелось поторговать, ему выпала другая масть: в 1942 году он с дружками воровал с немецких складов тушенку, шоколад, сигареты Juno и шнапс, и неплохо на этом зарабатывал. Парень содержал семью – мать, двух братьев и сестру – и еще на развлечения оставалось. Из добычи особенно хорош был шоколад, далеко не все в те годы знали, что это за фрукт такой. Иные его попробовали только благодаря патриотической инициативе моего дяди.

Жизнь, короче, вполне удавалась. Но как-то при облаве на базаре немцы взяли одного хлопца из Володькиной команды с поличными, во время осуществления незаконной бартерной сделки: он менял казенное имущество Вермахта на хлеб! Куча статей. Пойманного связали и повезли на машине по городу, он должен был показать, где живут сообщники, ну, и показал, хотя, теоретически, мог бы пожертвовать собой заради братвы.
Группа захвата приехала в наш старый фамильный дом на Капитальной, но Володьку дома не застали. Он был уже в курсе и спрятался у соседей через две улицы, – так что вместо него забрали бабку Марью, его мать. Дело шилось серьезное: ее муж, который после пришелся мне дедом, был партийный и в то время геройски воевал и пух от голода под Питером. А пацаны усугубили свою вину тем, что по дурости вышли за рамки обычного ларькового ассортимента и унесли со склада винтовку, – а это, сами понимаете, уже другая статья. Хрен с ним, с шоколадом, но оружие задержанная не могла сдать правоохранительным органам, она ж не знала, что пацаны замотали ствол в тряпки и спрятали в подвале школы, в углу, под кучей золы.
– Плохи твои дела, старая ведьма, – сказал переводчик. – Чувствую, шлепнут тебя. Ну, так сама виновата.
Бабка все поняла и сделала последнюю попытку, после всех рыданий и вырывания волос, и причитаний, она хлопнула себя по лбу, вспомнила самое главное – воскликнула:
– Та вiн же не мiй син! Це ж не мiй син!
– Що ти брешеш!
– Тю, коли це я брехала? Нехай он люди скажуть.

Привели людей, то бишь соседей, те стали сотрудничать с фашистами и охотно дали показания: Марьин Иван точно воюет, в Красной Армии, но он зато не жид, не москаль и не комиссар, а рядовой, даром что партийный. А Володька – сын Ивана от первой жены, давно покойной, да не сам ли он ее, кстати, и грохнул? Парень горячий, ему под руку лучше не попадаться…
Короче получился красивый такой happy end: кровавые немецко-фашистские захватчики выпустили многодетную мать под подписку, Володька сбежал в Мелитополь, немцев из Макеевки выгнали, дед вернулся из госпиталя, пусть инвалид, главное живой. И Володька тоже вернулся из бегов целый и невредимый. Его уже обыскались военкоматовские, думали, косит от армии – но быстро разобрались и вместо лагеря отправили парня в учебку. И это было счастьем: кого призвали сразу после освобождения города, тех кинули в ополчение, на передовую, и скоро все эти «серые пиджаки», как их называли, поименно были упомянуты в похоронках. Володька отправлялся в армию в состоянии некоторой депрессии. Когда соседи стали ему рассказывать подробности про арест мачехи, он удивился: какой такой мачехи? А ты что, большой мальчик и не знал? Он пошел к Марье, та призналась, винилась, что как-то все недосуг было рассказать, тем более, что история с гибелью родной матери была так не очень ясная…

Он даже плакал и попрекал мать… Володька так и продолжил ее называть, и все так же на «вы», как у них было заведено, и после слал ей треугольниками максимально теплые письма, которые только мог сочинить. Но до самой смерти попрекал ее, непонятно в шутку ли, тем, что она от него оказалась:
– Я ж не твiй син, – и дальше продолжал по-русски:
– Ты, получилось, меня предала.
– А что мне оставалось делать? У меня ж было еще трое детей. А если б меня расстреляли? Что б с ним было? А так, он глянь, я просто спасла Колю (это, кстати, мой отец) и Леню, и Раю…
По-русски она говорила, только когда что-то было не так, ну, казенные какие-то беседы, с чужими; а когда свои, то зачем же по-русски с ними? Зачем людей обижать? (С переводчиком в гестапо она заговорила под конец по-украински просто от нервов, забывшись и потеряв над собой контроль, как радистка Кэт). Разговоры с Володькой про то, что она от него отказалась, были как бы продолжением дачи показаний, шла вроде та же тема отношений с правоохранительными органами, которые все – фашистские, коммунистические или белогвардейские – были, что так, что этак, репрессивными. Белых она тоже замечательно помнила, на ее девичьих глазах казаки пороли нагайками так называемых красножопых, аж шкура слезала со спин и с этих самых жоп. А насчет НКВД она иногда подумывала, что вряд ли б ее отпустили так легко за детскую кражу шоколада, – не говоря уж про винтовку.

Кстати, история с фарцой немцам пошла на пользу, они сделали выводы, приняли меры, подтянули дисциплинку. Часовые после того случая уж не бросали склад на произвол судьбы, а то, бывало, пили чай в караулке по 15 минут кряду. Улучшилось и снабжение бойцов Вермахта бахчевыми культурами: то все военные арбузы разворовывались, а как поставили по краям поля виселицы – неважно, что пустые – воровство прекратилось. А то немцы поначалу расслабились как-то…

Воевал Володька в артиллерии. Что у них там было и как, Бог весть. Остались какие-то его письма того времени, но чего там тогда можно было написать? Так, только изредка попадались бессмертные строки:

«…Мама ты пишеш Леня спрашивает с какой я пушки стреляю, пушка моя не очень завидная, противотанковое орудие 57 мм. Папа должен знать, что это за орудие, вчерашний день отбивали контратаку пехоты противника.
Мама час победы близок, так что, в скором времени, ждите нас победителями домой. Иду на выполнение боевого задания».

Леня – это самый меньший брат, про которого уже была речь.
Или так.

«…я дал клятву что в 1945 г. буду бить фрицев еще крепче. Сейчас пока стоим в обороне открыт счет мести фрицам. 2/1-45 г. я убил одного фрица и сегодня одного, в общем на моем счету уже есть два гада, 1945 год только начался.
Мама сегодня получил письмо из Мелитополя от своей любимой Надички, она пишет, что написала тебе письмо но ответа от вас еще не получила. Мама если получила письмо то прошу дай не плохой ответ вообще имейте с моей дорогушей переписку. Очень хорошая девушка, это учти не та которая есть на фото, то была временная жена которая кормила меня в тяжелое для меня время. А Надежда Шматко учится в гор. Мелитополе на курсах инженеров-механиков, и она меня несколько раз выручала из крутого положения в то время.
Привет всем родным и знакомым. Примите привет от моих друзей. Письмо писал в 2 ч ночи. С тем до свиданья. Ваш сын Вовка. Жду ответа».

Это было новогоднее поздравление, 1944-1945…
А вот апрель 45-го.

«Привет из Курляндии.
Здравствуйте дорогие родители. Шлю вам свой горячий боевой привет и крепко жму ваши руки.
…я хочу написать вам немного об жизни латышей которые живут в этой местности.
Живут они очень хорошо, имеют свои имения, по несколько штук коров, лошадей, овец десятка по два а то и больше свиней по десятку вообщем всего много.
И вот во время когда штурмуем эти имения бывают случаи что даже хозяева этих имений стреляют с пулеметов по нам. Но уж когда овладеваем хуторами тогда у нас всего вдоволь и выпивка и закуска все есть. Правда фрицы жестоко обороняются но все же все их старания удержать наши войска не под силу, хотя на нашем фронте продвижение маленькое, но пленных и трофеев очень много».

Самое замечательное в этом правдивом простодушном письме это штамп:
«Просмотрено военной цензурой 08981».
Вот уж точно просмотрено, все всех смыслах…
Действительно, что ж бойцам, уже не выпить и не закусить? Тем более, что Володькин командир допускал факты вопиющей дедовщины: забирал у молодых бойцов наркомовские и все выпивал лично… (Это уже из поздних устных рассказов).
А там и война кончилась, – но молодежь долго еще дослуживала. Письма шли уже не с войны, а из тыловой части, которая жила вполне себе беззаботной жизнью:

«…погода неблагоприятная, целый день идет дождь, вообще уже последние дни августа месяца пошли дожди, ночи стали холодные, раздетый не пойдешь к латышке».

С войны и от латышек Володька пришел сержантом и орденоносцем.
– А за что у тебя Орден Славы 3 степени? – спрашивали его, ожидая пафосных рассказов про подвиги и героизм.
– Да так… Наш взвод отстал от полка, а тут немцы, ну мы и стали отстреливаться, у нас была пушка. Хватились взвода, когда вспомнили, что у нас полковое знамя. Послали за нами роту, та отбила нас. Всем дали по ордену, ну, и мне тоже… Так получилось.
Еще у него был Орден Красного знамени, связь которого с фактами героизма он тоже отрицал. И медаль «За оборону Ленинграда», про которую он после говорил детям:
– В любой Ленинградский вуз устрою, я как участник обороны города имею льготы!
В Латвии тоже полно вузов, но их он сыновьям не рекомендовал…

Уйдя на дембель, Володька быстро женился – но не на одной из своих подруг, каким писал из армии, а на серьезной девушке Тане из планового отдела шахты «Капитальная». Она, несмотря на всеобщую нищету, очень тщательно подбирала гардероб и как-то так его дизайнировала, что выглядела просто дамой, к тому ж она медленно поворачивала голову, когда ее окликали, и смолоду требовала, чтоб к ней обращались по имени-отчеству. Володька – тогда непьющий, и ТВ еще не было – завел себе хобби: голубей. Он их целовал, кидал вверх камнем, гонял с шестом, менял на базаре – короче, любил. Полет, свобода, – наверно, дело было в этом, простейшие символы. Молодая жена, само собой, осуждала это детство и пыталась загнать своего геройского мужа в вечерний институт. Он отшучивался, но голуби ж, и правда, веселей.
Однажды Володька вернулся с работы, а голубей нет. Ни одного. Что такое? Оказалось, пришел парень, говорит, к вам, мой голубь вроде залетел, а нельзя ли посмотреть. Да чего тут смотреть, забирай их хоть всех, сказала Татьяна. Он унес с собой два мешка птиц. Ей было смешно смотреть, как они ворковали и трепыхались, связанные. Он был вне себя и странно, что не убил ее.
Может, именно с того вечера жизнь их начала разлаживаться, он полюбил выпивать и завел вполне взрослое, не детское уже хобби: девок.
– Что, тебе опять не нравится? Да тебе просто не угодишь, – говорил он полу в шутку, прикидываясь удивленным.
Но жена таки вынудила его пойти учиться – правда, всего лишь в техникум. Конспекты и курсовые пришлось за него писать самой, «тебе надо, ты и занимайся». Диплом, тем не менее, выписали на него…

Без высшего образования он смог дослужиться только до начальника профкома, что, впрочем, тоже неплохо. Вместо того, чтоб слепнуть в мрачных угольных подземельях и забивать легкие убийственной пылью, он проводил время на свежем воздухе: дружил с подшефным колхозом, отправлял детей в лагеря (пионерские), командовал похоронами убитых на производстве шахтеров, – и еще ж распределял квартиры! Одну из которых превратил в базу отдыха, где руководство дружило с девушками, и все у них получалось здорово, – а раньше нелегальная любовь протекала исключительно в лесопосадках! Какой прогресс…
Что касается личной жизни, то Володьку на шахте называли «Дважды герой». Потому что одна его постоянная подружка – после развода с Татьяной, которой он не простил голубей, а она ему – бл.дей, – была дочка Героя Советского Союза, а у второй – у Людки – папаша был герой Соцтруда. Стало быть, девушки из хороших семей засматривались на него. Старший сын подкалывал старика-отца, беспримерного ходока:
– А мне как, Люду мамой называть?
Мальчик был ее всего на четыре года младше…

Ирония судьбы: человек любил поорать про ненависть и презрение к спекулянтам, хвалил работяг, но как-то получалось, что жил он весело и красиво, и всегда был при делах, там, где делят что-нибудь радостное. А убытки его страшно раздражали. Он не мог забыть про обиду, которую фронтовикам нанесли в оттепель: перестали доплачивать за ордена, а деньги это были серьезные.
– Я орденами, значит, гордился, а теперь это что ж – просто значки? – вопрошал он.
Была, была в нем коммерческая жилка, но он в этом боялся даже себе признаться; ну а что, такое было время и такое воспитание. Но вот эту сметку он своему потомству передал, сам того, вроде, не желая – но хромосомы ж не спрашивают, как им быть. Младший сын в 90-е внезапно прыгнул из инженеров в бизнес, торговал металлом, в долю попросились бандиты, слово за слово, ну и пуля в голову, широко пожить не успел, все нажитое вкладывал в пропащее, как оказалось, дело. Старший сын кончил мореходку, думал – «навезу колониальных товаров и буду гулять!» Так оно и получалось, долго, потом «профессия моряка стала не престижной, а даже позорной», но это уже другая история. Это сыновья; а у внука – МВА, он с головой ушел в инвестиционный банк, растет, катается на лыжах, улучшает жилищные условия, все ж таки гены у парня сильные…

Володька умер в 66 лет, в 1993-м, а про то, что скоро помрет, знал заранее, он был в курсе, отчего высох и как будто стал меньше ростом: рак. По Макеевке всегда ходили разговоры про то, что от терриконов фонит, и все, что вытащено из-под земли, из глубины – то хуже Чернобыля. А дальше, как кому повезет: на одних не действует, у других внутренности гниют, а у третьих стоит так, что аж человеку самому страшно. Дядя, кстати, до самых последних недель дружил с девчонками, которые по старой памяти, помня его профсоюзную борьбу за права трудящихся и широкие банкеты в шахтной столовой, давали старику из уважения.

Дай Бог всякому такого послесловия – да к тому ж ко вполне продолжительной, полезной для страны и, несмотря на это, веселой жизни”.

Игорь Свинаренко:

Как мой дед вернулся с войны домой, после всех госпиталей. Из той же книжки “Донбасс до…”

И про Кирюшку очень зубодробительно, отец на фронте а мать загуляла, пацану больно, он хочет про это написать отцу — а надо ли? У Платонова есть рассказ на ту же ужасающую тему.

“…А потом деда достало из миномета, ударило осколком в ногу, когда шли в атаку, по снегу. На волокуше его притащили в землянку медсанбата, налили спирту – и на стол. Ступня раздроблена, пяточная кость расколота (позже похожее ранение получил на съемках телеведущий Парфенов, когда под ним проломился помост), обе голени переломаны. Два дня дед орал: «Бл…, ё… вашу мать, вперед, за Родину, за Сталина, – за мной!» Дальше его отправили в госпиталь на Селигер. А после в Вышний Волочек, в госпиталь, и там положили в углу на носилках. И говорят:
– Вы не в этот госпиталь попали! Вас в другой надо.
– Да куда ж мне в таком виде в метель?
– Ничего не знаем.
Дед тогда достал пистолет с такой мыслью: «Если что – убью». Добрым словом и пистолетом можно добиться многого! Оставили раненого в госпитале и принялись лечить. С ногой было много мучений, она дико болела, дед умолял ему эту несчастную ногу уж отрезать, раз уж он все равно не боец. Но его не послушали. Может, военврачи боялись уголовки, после всех тех историй с самострелами.
Вот из его записей:
«В первые дни у меня была высокая температура и слабость от большой потери крови. От пищи я отказывался, состояние было угнетенное и безразличное. Думаю – а, все равно! Ноги нет, руки тоже нет (это я так думал тогда), – зачем мне жить? Об этом медсестра доложила главврачу госпиталя. Он подошел ко мне как-то и спросил, почему я ничего не ем. Стал меня убеждать, что для скорейшего выздоровления нужно питаться. Я категорически отказался:
– Зачем и для чего я нужен в таком состоянии? Оставьте меня в покое!
Главврач – участник финской войны, и на груди у него был Орден Красной звезды. Когда я увидел орден, мне стало просто стыдно, что такой заслуженный человек уделяет мне столько внимания.
Он вторично подошел ко мне и спросил:
– Что бы Вы ели? У нас для раненых все есть.
Я сказал, что хочу свежее яблоко красное и меду. Откуда, думаю, они возьмут… Красное яблоко на фронте! Врач ушел, я подумал, что он оставит меня в покое.
Однако через несколько минут он подошел снова с медсестрой, которая несла на тарелке два красивых свежих яблока, мед и две банки – тех, что на спину лепят – красного вина. Уговаривать не стал, а приказал:
– Выпить вино и съесть то, что просили! Я приказываю!
Выпил он вино – и я выпил. И съел яблоко. Медсестре он приказал, чтоб перед едой давали мне по стопке вина или водки.
И вот как утро, надо завтракать – кормили хорошо – стопочку приносят, выпил – хорошо.
А как-то консервированной крови моей группы не оказалось, тогда вызвали донора – молодую девушку-комсомолку, и она согласилась дать мне свою кровью. Я отказывался: зачем ее мучить? Но она категорически настаивала, и мне пришлось согласиться. Она оставила мне свой адрес, но он затерялся потом в переездах, а вспомнить не смог. И не смог еще раз поблагодарить ее письменно за благородный поступок.
Это написал, чтобы знали, какое чуткое внимание было к раненым».
Рана была тяжелая, сложная, его долго мотало по госпиталям, от Селигера до Горького через Подмосковье и Москву, — с декабря 42-го по осень 44-го.
Наконец он выписался и поехал – не домой, хотя немцев из города уже выбили – а на Урал. Дед что-то объяснял про документы, про то, что его оттуда призвали, значит, надо и вернуться, хоть заехать… Но после до самой смерти бабка ему при случае, когда они орали и ругались, высказывала:
– А, не нравится? Так никто не держит! Езжай к своей уралочке!
Больше никакой информации про амуры деда до потомства не дошло.
Короче, отправился он на Урал. И там заехал в село Чебаркуль, где жила семья пулеметчика из его взвода. У деда пытались выспросить, как там сейчас их Кирюшка, но дед его уж года два не видел, с того последнего боя. Сын Кирюшки, подросток, поехал провожать деда на станцию. И там, когда они сидели вдвоем в ожидании поезда, мальчишка горько заплакал.
Ему было очень обидно, что отец сражается на фронте с фашистами, а мать спуталась с шофером, который у них живет на квартире, спит с ним. Пацан хотел про это написать отцу, да бабка запретила: жив останется, придет, пусть сам разбирается. Дед подумал тогда: «Такое дело приходит на баб иногда». А мальчишке сказал:
– Да, верно, не пиши, это правильно бабка сказала. Это тяжело ему будет. Что ж он может сделать? Ничего ж не сделает… А напишешь, настроение какое у человека будет?
Дед посмотрел на эти детские страдания – и в тот самый момент, может, решил вернуться на Украину, к семье. Легко себе представить, что тогда он подумал про своих четверых детей. Как они там жили без него? Чего боялись? Над чем жалобно плакали?
И вот он поездами, на перекладных, с костылями и пересадками, долго-долго ехал и проехал полстраны, и вернулся в родной город. Который стоял почти совсем пустой. По пути дед остановился в парикмахерской, где его умыли и побрили, — чтоб предстать перед своими в приличном виде.
Он вошел в домишко… Тощие его дети, бритые наголо, вши же, сверкали голодными глазами, они были полуголые — из вещей почти ничего не осталось: что можно было, все пошло на менку, на харчи. И в доме была холодина, топить нечем. В углу на кровати больная жена… Она по такому случаю встала. Дед привез с собой две пачки пшенного концентрата, из них сварили похлебку, и дед перепугался, когда увидел, как его дети кинулись на эту кашу. Все это было моментально съедено. Он тогда подумал: «Ребята голодные как собаки». Может, и Урал вспомнил, на котором чуть не остался…
Еще оставались деньги на полевой книжке, и на следующий день он с дочкой Раей, моей будущей теткой, пошел на базар. Буханка хлеба стоила 140 рублей, кило сала — 300. Деду запомнилась милиция, которая всех ловила: и кто покупает, и кто продает. Купили еды, Рая несла покупки домой, а дед тащился за ней на костылях… Вечером он выдал детям хлеба по куску, сала, покрошил цибули. И спать, тогда как попало спали, кто под кроватью, кто где.
Бабка на ночь рассказала ему ужасное: она побывала в гестапо, думала, что все, конец. И дети без нее пропадут. Забрали ее из дома, после того провели обыск. Искали немцы краденое. Старший сын, Володька, воровал с товарищами с немецких складов сигареты, тушенку, шоколад и прочее. Потом товар продавал на базаре знакомый фарцовщик. Немцы его взяли, он испугался, водил их по городу и показывал, где кто живет из этой компании. Володька успел сбежать из города в какую-то деревню под Мелитополем и там жил до ухода немцев.
В гестапо (что там с ней бедной делали?) несчастная сказала, что Володька ей не родной сын, он от первого дедовского брака. Это подтвердилось, ее выпустили. Беглец объявился дома в сентябре 43-го, когда выгнали немцев, и добровольцем ушел на фронт, попал в артиллерию. Вернулся из армии поздно, в 51-м, с орденами. И до самой материной смерти – мачехой он ее не считал – попрекал, что она от него отказалась. Она каждый раз принималась объяснять, что иначе было не спастись, дети б пропали без нее, и он выслушивал ее ответ молча.
Дня через три дед поехал с женой и свояченицей Настей в Днепропетровскую область, в село недалеко от станции Пятихатки — выменять продуктов. Собрали все, что имелось еще из пожитков, и еще отрез ткани, начальник ОРСа дал фронтовику. Еды за это дали так мало, что пришлось отдать еще и бритву; деду было досадно, что он бритву променял, что бриться нечем. А потом он еще гимнастерку снял с себя и белье, остался в бушлате теплом на голое тело.
Они остановились у одной молодой хозяйки. Женщины помогали хозяйке копать огород, а дед сидел в хате и чистил кукурузу, выдирал зерна из кочанов. За этот труд они получили сколько-то картошки, кукурузы и пшеницы. С этим багажом, что наменяли и заработали, на коровах доехали до станции, а там удалось залезть в товарный вагон, им повезло – как раз эшелон порожняка следовал в Донецк. На первый случай семья была обеспечена питанием. Из привезенного зерна они пекли хлеб. Такая терка была, железная, и на ней перемалывали пшеницу два раза, пекли хлеб и несли на базар. Хлеб был нарасхват.
А потом, когда после немцев жизнь наладилась, им дали хлебные карточки. И зажили они…”

Дорога к Яме  АВТОР

Завтра в полдень, как и каждый год на 9 мая, я пойду на Яму. И, как всегда в этот день, там соберутся сотни минчан. Я буду бродить по кромке уходящего в землю конуса и всматриваться в лица. Буду останавливаться, узнавая знакомых, вскрикивать и обниматься: кого-то не видел год, а кого-то десятки лет. Буду с горечью узнавать, кого за минувший год не стало, кто болеет и не смог прийти…

Яма — сердце старого Минска. Здесь 2 марта 1942 года были зверски убиты нацистами пять тысяч минских евреев. Поэтому и собирались в День Победы на краю обрыва, отделяющего жизнь от смерти, в основном евреи. Но с годами их в Минске становилось все меньше, и места на площадке над Черным обелиском стали занимать люди самых разных национальностей. Это был не зов крови, а жажда настоящего.

Яма — настоящая. Она возникла в Минске не по указу начальства, а вопреки ему. И Черный обелиск — настоящий. Его защищали — и защитили! — от советской власти минчане. И день Победы не как повод поиграть мускулами, а как возможность вспомнить о погибших и поблагодарить тех, кто не жалел своей жизни, защищая других, — он тоже настоящий! Настоящий день Победы у настоящего памятника… (Для прочтения всего материала, нажать на название)

Геннадий Несис:

Отец – Ефим Израилевич Несис после тяжелого ранения под Будапештом в апреле 1945 года провел в госпитале более восьми месяцев. ( Более полугода – в гипсовом панцире). И вот первая мирная весна 1946 года.

Gen_Nesis_1 Gen_Nesis_2

На этой фотографии моей маме – Наталии Иосифовне Несис ( Альтшулер) всего 26 лет, а отец, и того моложе, а сколько уже пережито!

Лена Щирова (Lena Trayberman):

Фрейдины.

Дедушка, Самуил Иосифович – капитан второго ранга, прошедший эту войну как три: на море – офицером десантного катера, на суше – в пехоте, и снова на море – в команде кораблей-тральщиков, освобождавших бухты Черного моря от мин.

Бабуля –Тавифа Тимофеевна, герой трудового тыла.
16 было ей, когда началась война.
Она работала на заводе по выпечке хлеба для фронта – по 10 часов таскала мешки с мукой, стояла у раскаленных печей. А после смены они с подругами шли… на танцы. Молодежь собиралась у уцелевшего граммофона, когда звучала сирена воздушной тревоги – все прятались, а после продолжали танцевать. На эти танцы приходили матросы Черноморского флота – так они встретились, чтобы больше не расставаться.

После освобождения Севастополя дедушку направили туда очищать море от мин – только в Севастопольской бухте их было по 3-4 штуки на квадратный метр, и море выносит их до сих пор.
Город был разрушен до основания, в нем осталось только 7 зданий. Жители ютились в землянках, но каждый день выходили на восстановления города – по камушку, по деревцу…
Это была очень тяжелая работа, но была работа еще тяжелее.
Севастополь – город на краю Крыма, тупик железнодорожной ветки, дальше – только море.
Бабушка никогда не разрешала мне рвать цветы возле берега – а как шикарно они там растут!, приносить домой красивые камушки оттуда.
А потом я подросла и на уроках истории узнала, почему.

Когда фашисты занимали город, все оставшиеся защитники были прижаты к мысу Херсонес – оттуда уходили последние корабли к берегам Кавказа. И тех, кому не нашлось там места – расстреляли на берегу, скинули в море.
А в 1944 на этом же берегу немецкие солдаты пытались пробиться к своим судам… И не нашли их в море.
Город штурмовали со всех сторон, тысячи, десятки тысяч человек погибли.
И этих погибших нужно было опознать и похоронить.
И это заняло не день, и не два.
И земля была на три метра пропитана кровью.
И поэтому там так великолепно растут цветы – желтые, синие, белые, и густые поля красных маков, до самого края берега, и красное море сливается с синим.

Дедушки уже нет с нами.
Бабуле в этом году 90 лет.
Она воспитывает уже правнучку.
Меня учит слушаться мужа, быть нежной и скромной, присылает ткань на платье.
Она никогда не выбрасывает еду, не любит красные поля маков и не может смотреть фильмы про войну.

Дай нам Всевышний хоть половину силы того поколения.

Lena_Schirova_1

Lena_Schirova_2

 Tamri Makhniashvili:

Старая фотография. Одна из трех сохранившихся…потертая и истрепанная, как жизнь, напоминанием о которой является. Дед, Михаил Александрович. Я его никогда не видела. Богатырь,огромного роста. Говорят, мог выпить ведро вина, без напряжения и ущерба для себя и других…Добряк. Жили в старом тбилисском доме и мама рассказывала, что когда привозил подарки детям, то не только своим, но и всем соседским ребятишкам во дворе. Имел бронь от института, в котором занимал высокую должность, но ушел на фронт добровольцем. Считал, что иначе нельзя. Последнее письмо пришло из Сталинграда, в сорок втором…И больше ничего. Никогда…Бабушка осталась одна с двумя детьми. Долгие годы писала письма во все инстанции, искала…Ничего. Как будто и не было человека. Несколько строчек со скупыми данными из архива- родился тогда-то, призван, пропал без вести. И все. Она ждала его всю жизнь. Через 46 лет, когда уже не вставала с постели, сказала маме : «Когда Миша вернется,скажи ему..» Не «если», а «когда»…Всю жизнь верила,что он живой и вернется…За эти годы появилось много архивных данных, сайтов,где выложены сведения о пропавших в те годы.Я искала везде, где только можно…и опять ничего.И мне всю жизнь очень больно, что мы так и не смогли отыскать могилу, чтобы положить цветы, даже никаких следов не нашли…
А жизнь продолжается. Выросли дети, внуки. Растут правнуки, которых ему не суждено было увидеть. Потому что война. Страшная и беспощадная. Пусть их не будет никогда. Нигде. Светлая память тебе, Миша. Мы тебя помним. Светлая память всем, кто не вернулся с той проклятой войны…

Tamri_Makhniashvili

 Josef Gelston:

Справа на фото ст. сержант, исполнявший обязаности старшины отдельного батальона химической защиты, Исаак Иосифович Гельстон, 1909 г. р. Мой отец. Фото сделано в Германии, летом 1945 г. На груди у отца едиственная боевая награда, медаль “За оборону Кавказа”. Фотография с той войны тоже единственная. Отца призвали повторно в армию накануне больших манёвров, которые проводились в 1940 г. на Украине. Таким образом, он встретил войну находясь в армии. Первые недели войны он служил во взводе личной охраны маршала Будённого. Вскоре Будённого отозвали с фронта, а батальон химзащиты перебрасывали каждый раз в новое место, где немцы, несмотря на конвенцию о неприменении химического оружия, то гранату газовую подбросят, то какие-то колодцы или водоемы отравят. В непосредственное соприкосновение с противником их батальон вступил в 1942 году на Кавказе, где им был отведён участок обороны на перевале. Помню долгое время у нас дома хранилась малая книжечка-инструкция “Ведение боевых действий в горах”, которую отец привёз с войны. Там в горах отец получил контузию при обстреле и был награждён медалью “За оборону Кавказа”. Во время летних наступлений 1943 и зимнего 1944 гг. их батальон использовался для постановки дымзавесы при переправах рек. Осенью, как правило, дул западный ветер и для постановк дымовой завесы было необходимо переправиться незаметно на вражеский берег, завязать бой и под его прикрытиием ставить над реком дым. Оба раза, на Днепре осенью 1943-го и на Одере в феврале 1945 г. отцу пришлось искупаться в ледяной воде. Но он выжил. Демобилизовался осенью 1945 года во Львове. В 1946 году женился повторно, т. к. первую семью в Херсоне, жену и 2-их детей немцы растреляли в местном гетто. А в 1948 г. родился я.

Josef_Gelston

Tatiana Zaitseva:

Весь этот милитаристический угар, праздник торжества ярости в который превратили этот День Великой скорби для всех нас, вспоминаю и поминаю своего деда. Зайцев Федор Павлович, урожденный Орловской губернии, был угнан в Германию нацистами, в возрасте 17-ти лет. Побывал в нескольких концлагерях, бежал в Польше из поезда при перевозке, но поляки сдали его обратно нацистам. Был освобожден из Бухенвальда, но в СССР вернулся только через 2 года, работал переводчиком у коменданта г.Торсо. Он умер когда мне было 12-ть лет, но я до сих пор помню его номер на руке и буду помнить всегда! Какой же он был длинный этот номер…

Гай Франкович:

Еще один аспект, всегда омрачавший советско-российскую версию Дня победы над нацистской Германией. Это антисемитский душок, который, в общем-то, был характерен для режима и страны в целом, но 9-го мая воняло особенно. И болело. В детстве и юности, будучи полностью индоктринированным совидеологией, лишенный правдивой информации, я не особенно задумывался над этим – понимание стало приходить во второй половине 80-х, в период гласности.

Речь идет о табу на еврейскую тему в послевоенном СССР. Как следствие – полное замалчивание истории гитлеровского геноцида европейских евреев (половина из уничтоженных, почти 3 миллиона – были советскими гражданами). Молчание о том, что 500 тысяч советских евреев воевали в рядах Красной армии – третья по численности после русских, украинцев и белоруссов национальная группа, более 300 генералов и адмиралов Красной Армии в период ВОВ были евреями, о более полутора сотен евреев-героев Советского Союза и пр.

Борис Слуцкий

Про евреев

Евреи хлеба не сеют,
Евреи в лавках торгуют,
Евреи раньше лысеют,
Евреи больше воруют.

Евреи – люди лихие,
Они солдаты плохие:
Иван воюет в окопе,
Абрам торгует в рабкопе.

Я все это слышал с детства,
Скоро совсем постарею,
Но все никуда не деться
От крика: “Евреи, евреи!”

Не торговавши ни разу,
Не воровавши ни разу,
Ношу в себе, как заразу,
Проклятую эту расу.

Пуля меня миновала,
Чтоб говорили нелживо:
“Евреев не убивало!
Все воротились живы!”

Михаил Алтерман:

Сегодня пост чисто семейный. Мои мама и папа были младшими в своих семьях, воевали их старшие братья. Все три моих дяди прошли войну. У всех судьба сложилась по-разному.
Дядя Моисей (папин старший брат) начинал войну на Западном Фронте в 41 году, был ранен, а затем был начальником санслужбы 162 танковой бригады, военврач 2 ранга, в боях за Воронеж был представлен к Красной Звезде за личное участие и организацию эвакуации раненых под огнём (из 760 раненых ни один не погиб), но дали только медаль За боевые заслуги. Во время Харьковской операции, когда немцы перешли в контрнаступление, погиб в бою обороняя госпиталь 8 марта 1943. Где могила, и есть ли она неизвестно.
Мамин старший брат, дядя Зюня, тоже начинал войну на Западном фронте, а закончил в Манчжурии, в 1945, разгром Квантунской армии. Под постом их фотографии.
Подробней сегодня расскажу о мамином среднем брате, до войны его звали Шуня Брандес, после войны и до его смерти – Александр Левицкий. Его военных фото не будет, поймёте в конце почему. Когда всё повалилось в июне-июле 41 он лесами вышел в родное местечко. Все мои родились на Волыни, в местечке Вчерайше (сейчас Житомирская область), там ещё жили его бабушка с дедушкой (моей бабушки родители). Потом он оттуда ушёл каким-то образом после организации гетто. Я это вычислил, когда в прошлом году нашёл его имя (Шуня Брандес) в Книге Памяти Яд ва-Шем. Насколько я знаю, он долго скитался, смог сменить документы на Александра Левицкого, украинца. В конце концов его поймали немцы и он оказался в концлагере. Медосмотр он прошёл, поскольку единственный в семье был необрезанный (в такое время родился). В 45 их освободили советские войска, и весь освобождённый лагерь целиком отправили в Сибирь за добавкой, ещё на 4 года. Естественно о своём настоящем имени он не упоминал. Никто в семье о нём ничего не знал (искали Брандеса, а не Левицкого), тем более что все родственники во Вчерайше легли в один ров, и до 49 года о его судьбе никто в семье не знал.
Дальнейший рассказ о моей любимой теме (idee fix), роли случайности в судьбах моей семьи. Первый случай, я уже рассказывал в мамин день рождения. Это 41 год, история её эвакуации. Теперь возвращаемся в 49 год. Дядю Сашу выпустили из лагеря. Ничего о своей семье он не знает. Запросы делать не может. И он едет в Одессу, где они жили до войны. По дороге он решает сойти с поезда в Москве и разыскать моего отца. Они в детстве дружили, пока семьи жили в одном местечке, а потом все разъехались. Это отдельная история, которая началась арестом моих дедов ЧК, а закончилась в Голодомор. Примерным поведением оба не отличались, апогеем было, когда они, пацанами, сожгли синагогу и потом скрывались в лесу, пока всё более не менее успокоилось. К 49 году мама с папой уже были год как женаты, о чём естественно он не имел понятия. Вот она случайность опять в полный рост. Разыскал он папу, ну и естественно они взяли бутылку водки и отмечают это дело. Приходит мама из института, и что она видит. Да, жили мы в деревянном доме/бараке и вход из сеней, был прямо на кухню. Сидит какой-то мужик (а дядя Саша сел спиной к двери, и когда она вошла, прикрыл лицо ладонью). На столе бутылка водки, уже почти пустая, молодой муж сильно поддамши (зная дядю Сашу и папу, я сильно подозреваю, что бутылка была не одна). Реакция естественная, гордо подняв подбородок, пройти мимо и сообщить мужу, что он пьянь. Что она и сделала, а когда она прошла, дядя Саша, ей в спину – А брату здрасти сказать? Она обернулась и тут же упала в обморок (единственный в её жизни). Вот так. А фотографий его в 40е нет. Ни в немецком, ни в советском лагерях фотографирование не практиковалось (кроме лагерной охраны естественно).
С праздником 9 Мая! С Днём Памяти!

Mich_Alterman_1 Mich_Alterman_2

Кирилл Лятс:

Так получилось, что мне почти ничего не известно о моих воевавших предках.
Знаю только об одном прадеде, – Степане Иванове , который погиб в июле 1941 года, выходя из окружения в Литве.
Как он оказался в Литве в 1941 году, могу только предполагать. Никто ничего мне уже не расскажет.
Оба моих деда работали на заводах в Москве. Один делал самолеты, другой танки.
Обе мои бабушки, которые живы до сих пор, слава богу, тоже были тружениками тыла. Одна, Ия Иванова, дочь погибшего в Литве солдата, всю жизнь была поваром, и в войну возила полевую кухню на фронт под Москвой. Сама водила полуторку.
Другая работала на заводе, рыла окопы, сплавляла плоты, тушила фугасы.
Но Победа создавалась и их делами, как и трудом миллионов людей, которые ковали оружие и готовили одежду и еду для наших воинов. Спасибо им огромное. И, конечно, с днем Победы!

Михаил Бейзерман:

Вот как-то очень гадко, мерзко и склизко, от всего этого вычурного чествования победы. Глядя на призеров межгалактического конкурса “тупой еще тупее”, задаешься только одним вопросом – ну что эти поцы еще отмочат в своем победоносном порыве? К чему это я… Мой папа, и мой тесть воевали. Более того, они воевали вместе в 7 мех. Новоукраинско-Хинганском ордена Ленина, Краснознаменном, ордена Суворова корпусе, о чем мы с Талкой узнали в тот момент, когда решили познакомить родителей перед свадьбой. Они дружили давно и просто не предполагали, что судьба так забавно сведет их отпрысков. Войну они закончили глубокой осенью, далеко на востоке, под порт-Артуром.
9 мая, в наших семьях, всегда был святым праздником. Наших пап уже нет, но каждый год, 9 мая мы наливаем две рюмки водки, и кладем на них по кусочку черного хлеба.
И, честно говоря, у меня дикая ненависть и бешенство по отношению к ублюдкам, устроившим клоунаду и дешевое шапито из великого праздника. Надеюсь сдохните вы не быстро, и очень мучительно…
P.S. Ниже фотографии моего папы. С 17 до 20 лет. Мальчишка, от офицерской школы, до старлея – артиллериста. Командовал батареей “Катюш”.

Michail_Beyzerman_1 Michail_Beyzerman_2 Michail_Beyzerman_3 Michail_Beyzerman_4 Michail_Beyzerman_5 Michail_Beyzerman_6 Michail_Beyzerman_7 Michail_Beyzerman_8 Michail_Beyzerman_9 Michail_Beyzerman_10

Михаил Черняховский:

С болью в сердце я встречаю этот День Победы. До сих пор все было ясно. Мой дедушка встретил войну в самом начале, 22 июня 1941 года. Провоевал до 1944, когда был ранен и стал инвалидом, пробыв в госпиталях почти до конца войны. Вроде, все понятно. Нет, говорят мне, не все. Не в 1941 году вступил СССР в войну, а в 1939. На стороне Германии. Делил Европу вместе с ней. Что делал твой дедушка до 1941 года? А, в 1940-м вошёл в румынскую Бессарабию и присоединил её к СССР. В рамках передела Европы. Что мне ответить? Да, вошёл. Да, присоединил. Более того, в результате, параллельная часть моей семьи оказалась в Сибири, а мой прадедушка умер в сталинском лагере. Могу ли я винить своего дедушку в этих ужасах? Нет. Он искренне освобождал братский молдавский народ от порабощения теми, кто был союзником нацистов. Для него 1940-ой не противоречил 1941-му. И я сейчас не хочу копаться в противоречиях. Я поздравляю всех ветеранов той войны в победе, которую они одержали над страшным злом. И я желаю нам, их потомкам, помнить, что зло начинается в противопоставлении одних людей другим. В этом суть фашизма, а одежды могут быть разными. Мы, дети и внуки тех, кто победил в той войне, не должны забывать, что фашизм был преодолен совместными усилиями людей разных стран и разных национальностей. Зло разобщения может быть преодолено лишь общим единством. Это главный урок той войны. С Победой вас, дорогие ветераны. И с грядущей победой всех нас!

Марина Шостак

Мой дедушка. Ефим Аронович Гриншпон. Очень горжусь. Помню всегда.

Efim_Grinshpon

 И я хорошо помню своего калинковичского земляка. 

Сергей Ваганов:

40-е. Бацька… Матуля…

Sergey_Vaganov_1 Sergey_Vaganov_2

Sergey_Vaganov_3   Sergey_Vaganov_4

Нахим Шифрин:

На этих снимках – два родных моих дяди.
Один – со стороны отца. Другой – со стороны матери.
Оба погибли в первые дни войны.
Поздравляю всех с Днем Победы!
Желаю вам мира и добра!

Nachim_Shifrin_1 Nachim_Shifrin_2

Николай Ткаченко:

Сегодня ровно 18 лет как умер дед. Жесткий был дед. Сказывал мне, что ему повезло, что до начала ВОВ он успел уже год послужить в армии, иначе вероятность гибели была бы выше. Был ранен на Днепре. Затем снова в строю уже артиллеристом и так до самого Берлина. Брал Зееловские высоты. Затем ещё пару лет в восточной Германнии, где родилась одна из моих теток. Затем академия. Затем годы постоянной ротации по Украине. Затем разжалование. Затем осел в Виннице. Затем запойный алкоголизм. Затем инфаркт. Затем ни капли спиртного. Это ещё до моего рождения. Затем воспитание внуков. Нам с двоюродным хорошо досталось, благо мы ещё с ним одного возраста были. По утрам зарядка, если летом и теплой весной то на Бугу, с обязательными водными процедурами и бегом босяком по росе. Зимой обязательно лыжи. Обязательные акробатические и гимнастические упражнения, борьба. Шахматы. Двоюродному брату дед заменил отца, который его с матерью бросил. Потому братец затем таки пошел и на акробатику и на шахматы (я правда тоже на шахматы пошел и даже имел кое какой успех, но братец был успешнее, ибо меня мать отдала на народные танцы, а отец в художественную школу, так что шахматам пришлось уделять меньше внимания). У деда был набор детских энциклопедий, десятитомник вроде. С детства любил эти книги. Дед же, нам прививал украинский язык ибо наши семьи общались на русском и мы все (его родные внуки) воспитаны на русском языке. Но дед меня с братом стал учить украинскому, а “Заповіт” Шевченка я уже декламировал ещё задолго до школы. Он же нам рассказывал о запорожских козаках и об украинском казачестве. А незадолго до смерти(я уже давно жил отдельно от деда) я пару недель ходил к нему и он мне многое рассказал о своей жизни, о довоенном времени (как он играл за Тираспольскую сборную по футболу, как ухаживал за бабушкой), войне и немного о послевоенных похождениях, об охоте в Германии и в наших краях. Дед как чувствовал, что скоро, он не сможет подняться с раскладушки на даче. Врачи сказали, что он умер мгновенно, что на лице не было мучительной гримассы. Так что для когото 9 мая праздник, а для меня, с конца девяностых, это день памяти о моём деде.

Nikilay_Tkachenko

Victor Yasmann:

Мой отец, Яков Вениаминович Ясман. Прошел всю войну и закончил ее в Праге. Трое его его братьев с войны не вернулись. Вечная слава!

Victor_Yasmann_1  Vic_Yasmam

Размещено 9 мая 2015

Аркадий Монастырский:

Мой отец – Монастырский Илья Исаевич – инвалид Великой Отечественной
войны , участник обороны Киева. участник сражения на Курской Дуге .
Воевал с 1941 по 1943 год в составе 17 Армии. Это единственная фото-
графия с времен войны..Папа на фотографии справа – осуществляет ремонт
самолета Лавочкин-1. В 1943 году под Курсом был тяжело ранен и после
лечения в госпитале был отправлен в запас состава Советской Армии.
В январе 1944 года вернулся в освобожденный Киев. Отец был награжден Орденом Отечественной Войны 1 степени, медалями и почетными
знаками. Всегда помним и гордимся нашим отцом и дедом !

Ark_Monastirskiy_3

Это единственная фотография моего дяди – Эйдельзона Моисея Ароновича–офицера Красной Армии , интенданта 2 ранга..Рядом с
фотографией – извещение в адрес моего деда – Эйдельзона Арона
Иссаковича о том , что он находясь на фронте 10 июля 1941 года
пропал без вести…Шел семнадцатый день войны…
Мы к сожалению до сих пор не знаем , где он принял последний
бой или был растрелян фашистами или их пособниками. А.И,Эйдельзон..
Вечная ему память….

Ark_Monastirskiy_1 Ark_Monastirskiy_2

Татьяна Комкова:

Воспоминания моей бабушки о немецкой оккупации (часть 5). Освобождение Бобруйска.

Добавлено 11 мая 2005 

Обновлено 27.03.2017  10:28

Холокост бессарабских евреев

Холокост бессарабских евреев: новое исследование Клары Жигни

11.12.10 22:03
27-28 июня 1941 года в Яссах фашистами было уничтожено от 13 до 20 тысяч
румынских евреев

 
О Холокосте пишут много – воспоминания, романы, стихи, публицистические очерки, серьезные научные исследования. Специальный курс по изучению Холокоста включен в учебные программы школ и вузов многих стран. В последние годы немало публикуется и в СНГ – в России, Украине, Белоруссии.

К сожалению, в Молдове сложилась особая ситуация. За исключением давней статьи И. Левита, двух его маленьких брошюр, дайджеста “Не забудем!”, книжки Москалевой, да отдельных воспоминаний бывших узников лагерей гетто на страницах еврейских газет за период более десятилетия ничего опубликовано не было. Даже эти жалкие крохи можно найти только в нашей еврейской библиотеке. Никакой литературы о Холокосте в Молдове на прилавках магазинов не имеется, в городских библиотеках найти ничего невозможно. Широкая публика черпает сведения из легко доступных работ местных историков, ориентированных на националистическую румынскую историографию, которая либо вообще отрицает Холокост, либо кардинальным образом преуменьшает количество жертв.

 

Не являясь специалистом в области изучения истории Холокоста, я, тем не менее, взяла на себя смелость сделать краткий обзор того, что произошло с евреями нашей страны в 1941-1944 годах, выявить самые главные моменты в истории уничтожения евреев, показать его причины и назвать главных виновников. Я буду опираться на архивные документы, переданные в мое распоряжение И. Левитом, опубликованные за рубежом документы и на исследования тех румынских историков, большая часть которых сегодня работает в США и Израиле – Ж. Анчела, П. Шапиро, Р. Иоанида и Л. Бенжамин.

Истоки того, что произошло с бессарабскими евреями, уходят еще в XIX век, и далее к положению в Румынии в годы до первой мировой войны, когда подавляющее большинство евреев в этой стране было лишено многих гражданских прав. После первой мировой войны Румыния была последней страной в Европе, которая предоставила своим евреям полное равенство в правах, которое, впрочем, оказалось очень недолгим. Уже тогда, рассматривая еврейство как угрозу независимости и процветанию страны и даже биологическому выживанию румынской нации, правящие круги Румынии постоянно бились над так называемой “еврейской проблемой”.

Оказавшись в 1918 году в составе Великой Румынии, бессарабское еврейство разделяло все, что выпадало на долю румынских евреев и даже больше. Хотя оно и получило относительную религиозную и культурную автономию, но уже в 1924 году бессарабцы испытали на себе действие закона о румынском гражданстве – закона, который лишил гражданства 100,000 евреев. Первый расистский закон в Румынии, касавшийся принятия на работу персонала частных предприятий, был принят в 1934 году – на год раньше знаменитых Нюренбергских законов 1935 года. В 1938 году власти вновь лишили гражданства 200,000 румынских евреев.

В целом же генеральной линией румынской политики в отношении евреев всегда было желание избавиться от еврейской общины. До начала второй мировой войны правящие круги, подталкиваемые протестами мировой общественности против притеснения евреев в Румынии, видели решение еврейской проблемы в создании внутренних и внешних предпосылок для вынужденной, но пока еще ненасильственной эмиграции евреев за пределы страны. По мере фашизации страны подходы к этой проблеме стали меняться. Осенью 1940 года государственная политика в отношении евреев претерпела кардинальные изменения.

Хотя с 28 июня 1940 года бессарабские евреи уже не находились в составе Румынии, то, что происходило там, имело прямое отношение к их дальнейшей судьбе. Как известно, в сентябре 1940 года к власти пришел военно-фашистский режим Иона Антонеску. Краеугольными камнями внутренней политики Антонеску стали румынизация и очищение нации от инородных элементов. Это был новый путь решения еврейской проблемы. И румынизация, и пурификация были политикой ярого воинствующего государственного антисемитизма и положили начало геноциду еврейского народа румынской государственной машиной.

Румынизация нашла свое выражение в целом ряде законов, которые привели к изгнанию евреев из государственных и частных коммерческих, индустриальных, финансовых предприятий Румынии, к конфискации их собственности и запрету заниматься культурной и просветительской деятельностью. Пурификация была нацелена на выявление всех лиц с еврейской кровью и полное очищение от евреев румынского общества.

“Если мы не используем возможность для очищения румынской нации, – говорил Антонеску, – данную нам внутренними и внешними обстоятельствами, мы пропустим последний шанс, данный нам историей: Я могу вернуть нам Бессарабию и Трансильванию, но я ничего не достигну, если я не очищу румынскую нацию. Не границы, а однородность и чистота расы дают силу нации: такова моя высшая цель”.

Как считает румынский исследователь Лия Бенжамин, политика румынизации не была продиктована новыми условиями международной обстановки или навязана Третьим Рейхом, она выросла из собственной, годами развивавшейся расистской концепции этнической однородности. С приходом к власти режима Антонеску и вступлением Румынии в союзе с фашистской Германией в войну против СССР появились благоприятные условия для ее реализации.

Теперь речь шла уже не об эмиграции, к которой следовало всячески подталкивать евреев. Речь шла об изгнании и уничтожении. Румынизация и полная пурификация румынской нации предусматривала различные этапы и методы. Евреи Бессарабии и Буковины должны были стать первым объектом чистки. Что касается евреев Старого королевства, то от них собирались избавиться в течение 5-10 лет.

22 июня 1941 года настало время для начала этнической чистки на бывших румынских территориях Бессарабии и Северной Буковины, которые предстояло вернуть в ходе войны против СССР. Первоначальный план заключался в полном удалении евреев с этих территорий. В Директивах для представителей новых румынских властей, которые направлялись в Бессарабию и Буковину, говорилось, что евреям нечего делать в этих провинциях “в момент реставрации навечно наших национальных прав на этой территории”. 8 июля 1941 года Ион Антонеску объявил: “Рискуя быть не понятым теми, кто придерживается традиционных взглядов, я выступаю за насильственную миграцию всего еврейского населения из Бессарабии и Буковины, которое должно быть выброшено за границу страны… меня не волнует, что история нас запомнит как варваров: в истории более не будет благоприятных моментов. Если необходимо, стреляйте из пулеметов”.

И пулеметы применялись. Сразу и повсеместно. Первыми жертвами стали евреи местечка Скулень на севере Бессарабии. Местность, где было расположено это местечко, имела стратегическое значение, для захвата его были сосредоточены большие воинские силы. Уже 23 июня тут шли кровопролитные бои, местечко несколько раз переходило из рук в руки. Румынские офицеры поспешили обвинить в своих неудачах евреев Скулень, которые якобы помогали Красной Армии.

Когда румыны окончательно завладели местечком, они переправили всех жителей на румынский берег, отделили евреев от христиан и расстреляли их из пулеметов как предателей и пособников противника: 19 детей в возрасте до 6 лет, столько же детей в возрасте до 12 лет, 46 – в возрасте до 18 лет. Была расстреляна 61 женщина. А всего румынские офицеры расстреляли 311 евреев.

И далее можно продолжать село за селом, местечко за местечком, город за городом, всюду без исключения в первый же день вступления в них румынских и немецких войск происходила “показательная” казнь евреев – от нескольких человек до нескольких сотен людей. Архивные документы хранят свидетельства страшных издевательств, избиений, глумления над евреями перед их расстрелом. Трупы не всегда закапывались сразу, по несколько дней валялись на месте расстрела, их растаскивали по кускам одичавшие собаки.

Казни эти совершались румынскими воинскими отрядами совместно со специально созданными для уничтожения евреев немецкими эсэсовскими отрядами Айнзацгруппы Д. Впервые эти совместные действия были опробованы в Яссах во время еврейского погрома 28-29 июня 1941 года, когда было уничтожено от 13 до 20 тысяч евреев. (Это, между прочим, дало основание румынскому исследователю Раду Флориану назвать трагедию в Яссах не погромом, а первым актом геноцида, осуществлявшегося режимом Антонеску в годы войны).

17 июля Антонеску прибыл в Бельцы, собрал представителей румынской администрации в Бессарабии и приказал: “Ни одного еврея не оставлять в селах и городах, интернировать их в лагеря”. В случае побега полагалась казнь.

Начался новый этап. В процессе сбора евреев во временные лагеря, колонны перегоняли с одного места на другое, морили голодом, многих на местах расстреливали. Пурификация шла полным ходом.

К середине августа лагеря были в основном укомплектованы. И. Левит нашел сведения о 49 лагерях и гетто на территории Бессарабии. Наиболее крупными среди них были лагеря: в Вертюженах – 23 тысячи евреев, в Маркулештах – 11 тысяч, в Единцах – 13 тысяч, в Секуренах – 20 тысяч, в Рубленице – 5 с половиной тысяч и т.д.

22 июля было принято решение создать в Кишиневе гетто, выделив для него район, примыкающий к Вистерниченам и ограниченный улицами Харлампиевской, Кожухарской, Вознесенской и Павловской. Сюда было согнано 11 с половиной тысяч евреев. До этого румынскими и немецкими специальными отрядами в саду сельхозинститута на Садовой улице было уничтожено 400 евреев, 6 евреев было убито по обвинению в поджогах, 16 под предлогом того, что они стреляли в румынских солдат, еще несколько десятков расстреляли как заложников.

Хорошо известны условия жизни во временных лагерях и гетто – голод, инфекционные болезни, изнурительный труд, которые уносили тысячи жизней. В августе начались массовые казни. 1 августа 411 узников кишиневского гетто было расстреляно возле ст. Вистерничены, 7 августа 325 евреев было казнено в Гидигиче. Массовые расстрелы проводились на 5-м километре Оргеевского шоссе, у конного завода.

Такая практика применялась во многих местах. В Косоуцком лесу впоследствии после освобождения Сорокского района были найдены 2 могилы, в которых на глубине 3 метров были уложены рядами трупы общей численностью около 6 тысяч человек. В лагере Вертюжены было обнаружено 105 могил с общим количеством 7560 трупов. В Дубоссарах было расстреляно 12 тысяч, но эта цифра, кажется, в результате последних исследований еще возросла.

Пребывание евреев во временных лагерях и гетто Бессарабии было недолгим. 19 августа на территории между Днестром и Бугом было образовано губернаторство Транснистрия, а уже 30 августа Антонеску принял решение начать депортацию бессарабских и буковинских евреев в Транснистрию. Как писал в своих воспоминаниях личный секретарь Антонеску Барбул, конечным пунктом депортации должен был стать район к северу от Азовского моря. По замыслу Гитлера, там должно было возникнуть огромное гетто, в котором бы евреи жили в полной изоляции от остального мира.

Не существует документального подтверждения этого плана, но существуют реальные документы – план депортации от лагерей в Бессарабии до лагерей на берегу Буга. Предполагалось, что евреи Бессарабии будут находиться и работать в этих лагерях до тех пор, пока не возникнет возможность переправить выживших дальше на восток, т.е. через Буг к немцам. 7 сентября начальникам лагерей была разослана специальная инструкция о том, как проводить депортацию. Евреев следовало собирать в “конвои” и вести по специально разработанным маршрутам к специальным переправам на Днестре. Вдоль дорог через каждые 10 км следовало выкопать яму из расчета на 100 человек, для тех, кто не сможет идти и будет расстрелян.

После убийства евреев в ходе наступления румынских и немецких войск летом 1941 года, гибели и расстрелов в лагерях и гетто, депортация стала очередным этапом уничтожения евреев и пурификации румынской нации. Вырытых заранее в соответствии с инструкцией ям не хватало, обессиленных и умиравших пристреливали и бросали на дорогах. Трупы подвергались ограблению, с них снимали даже одежду. Евреи из следующих конвоев, которых гнали по тем же дорогам, видели лежавшие вдоль дорог обнаженные трупы. Не будет преувеличением сказать, что можно с полным основанием ставить памятники жертвам Холокоста в любой точке на основных дорогах Молдовы.

Предотвратить гибель своих соплеменников попытался Президент Союза еврейских общин Румынии Вильгельм Фильдерман, который трижды обращался к Антонеску с просьбой остановить депортацию. “Практически все, покинувшие кишиневское гетто в первом конвое, – писал он, – усыпают своими трупами дорогу между Оргеевом и Резиной: это смерть, смерть, смерть безвинных людей только за то, что они евреи”.

Антонеску не оставил обращения без ответа. Более того, свой ответ он напечатал в газетах. Антонеску нашел вину десятков тысяч бессарабских стариков, женщин и малолетних детей, за которую их следовало уничтожить. Эти несчастные должны были ответить за проявленную бессарабскими евреями в 1940 году радость по поводу присоединения Бессарабии к СССР, за коммунистические настроения левой молодежи и даже за потери румынских армий в боях под Одессой и в Крыму. “В соответствии с традицией, – публично обличал весь еврейский народ кондукэтор, – вы хотите превратиться из обвиняемых в обвинители, как будто вы забыли причины, вызвавшие нынешнюю ситуацию:. неблагодарные скоты отвергли дружескую руку, которая была протянута им в течение 20 лет… Если у вас действительно есть душа, – посоветовал Антонеску, – не жалейте тех, кто не достоин жалости”.

17 ноября последний конвой евреев пересек Днестр, 9 декабря кондукэтору доложили, что депортация евреев из Бессарабии и Северной Буковины в основном завершена.

Попробуем подвести некоторые итоги. Накануне войны еврейское население Бессарабии и Северной Буковины составляло более 300 тысяч человек. Когда началась война, эвакуировалось и ушло в Красную Армию примерно 100 тысяч, т.е. осталось 200 тысяч евреев. По румынским данным на февраль 1942 года, из Бессарабии и Северной Буковины в Транснистрию было депортировано 118,5 тысяч. Следовательно, на территории Бессарабии и Буковины было “вычищено”, т.е. уничтожено 80,5 тысяч евреев. Но депортации продолжались за счет евреев из внутренних районов Румынии и района Черновцов, и к концу 1942 года число депортированных достигло 190-200 тысяч человек.

Как уже указывалось, евреи Бессарабии должны были попасть на берег Буга, там быть использованы как рабская сила, а затем либо отправлены к немцам, либо уничтожены. Как сообщал один из представителей Германии в Бухаресте Густав Гюнтер, в середине октября сразу же после начала депортации Антонеску приказал уничтожить на берегу Буга 110 тысяч евреев из Бессарабии и Буковины. Раздраженный большими потерями в боях под Одессой, взрывом военной комендатуры в этом городе, Антонеску объявил о переходе к политике уничтожения еврейского населения: “Загоните их в катакомбы, сбросьте в Черное море! Мне все равно – погибнет ли 100, погибнет ли 1000, погибнут ли все”. Именно тогда по его приказу было уничтожено более 25 тысяч бессарабских евреев, находившихся в Одессе.

Однако реализовать свои планы в полной мере румынам не удавалось. К тому времени, когда в Транснистрию были депортированы бессарабские и буковинские евреи, местные украинские евреи уже были согнаны в лагеря и гетто, и огромные массы людей перегонялись с места на место в более крупные лагеря. Еврейское население Транснистрии тоже составляло примерно 300 тысяч человек. К ним присоединились конвои из Бессарабии. Румынские власти оказались неспособными справиться с такими массами народа. Трудовые лагеря не были заранее подготовлены, румынские офицеры и жандармы, сопровождавшие конвои, не знали местности, конвои сбивались с пути и блуждали в лесах и болотах. И теперь уже дороги Транснистрии, как раньше Бессарабии, были усыпаны трупами, которых не успевали хоронить.

Румыны поняли, что им не удастся переправить все депортированное население на Буг, тем более, оказалось, что немцы не желают принимать евреев из Транснистрии в свои концентрационные лагеря. По мнению Ж. Анчела, одной из причин того, что румыны гоняли сотни тысяч евреев по дорогам Транснистрии с осени 1941 по лето 1943 года, было отсутствие у румынского государства машины массового уничтожения людей, такой, какая была у немцев, и они надеялись на умерщвление евреев “естественным” путем – голодом, болезнями, изнеможением, непосильным трудом.

Поэтому румынам вновь приходилось менять планы. По мнению Анчела, новые архивные данные могут свидетельствовать о том, что режим Антонеску принял решение убить зимой 1941-1942 годов более 200 тысяч евреев.

В целом в Транснистрии возникло 4 основных района, где были расположены лагеря и гетто – Могилев, Тигина, Балта и Голта. Ближе всех к Бугу была Голта. Именно туда попала значительная часть бессарабских и одесских евреев. И тогда Антонеску принимает новый план – вместо убийства 110 тысяч бессарабских и буковинских евреев уничтожить в районе Голты имевшихся там 25 тысяч депортированных из Бессарабии и Буковины и 85 тысяч евреев из Одессы и Южной Транснистрии.

В соответствии с этими указаниями одним из крупнейших лагерей смерти стал лагерь в Богдановке. По сообщению префекта уезда Голты, на 13 ноября 1941 года в лагере находилось 28 тысяч евреев из них 18 тысяч живых и 10 тысяч умерших, но не захороненных. Все живые были больны тифом и туберкулезом. Сюда же направлялось еще 40 тысяч с юга Транснистрии и Одессы, хотя никаких строений, где их можно было расположить, не имелось.

К середине декабря на протяжении 3 км на берегу Буга при температуре – 30 градусов лежало, ползало, умирало от голода, холода и болезней огромное количество евреев. Трупы смерзлись таким образом, что их невозможно было разъединить. Так их и сжигали. Трупы складывали в пирамиды послойно с дровами, но замерзшие трупы горели трудно.

Всех живых было решено собрать в Богдановке. 21 декабря 1941 года в последний день Хануки в Богдановке 5 тысяч живых скелетов были загнаны в несколько коровников и заживо сожжены. Затем остальных партиями стали гнать на берег Буга и расстреливать возле рвов и высохших русел ручьев, летом бежавших в Буг. Это происходило каждый день до 9 января 1942 года с перерывом на Рождество и новогодние праздники.

В лагере Доманевка поначалу находилось только 12 тысяч, и там тоже было огромное количество замороженных трупов. Затем сюда стали привозить евреев из Бессарабии и Одессы. В декабре 1941- январе 1942 гг. там оказалось 20 тысяч евреев. Каждый день прибавлял сотни умерших. Хоронить их в замерзшей земле не было никакой возможности. Убийства тут начались после того, как были уничтожены все евреи Богдановки. В Доманевке все было закончено 18 марта.

По данным Ильи Эренбурга, в Богдановке было уничтожено 54 тысячи, в Доманевке – 15 тысяч. В близлежащем лагере Акмачетка погибло 14 тысяч, в лагере села Мостовое – 32,600 евреев. Район Голты был назван “королевством смерти”.

Но лагеря смерти были устроены румынами не только в районе Голты. В лагере смерти Печора нашли смерть 18 тысяч человек. Полностью было уничтожено еврейское население в Рашкове, Шпикове, Ладыжине, Любашевке, Кодыме, Ананьеве и в других местах. Подсчеты Анчела показывают, что румынское государство и его режим в Транснистрии несут ответственность за уничтожение по крайней мери четверти миллионов евреев в течение страшной зимы 1941-1942 годов.

К сожалению, не существует выверенных общих данных о количестве жертв Холокоста в Бессарабии и Транснистрии. Известно, что когда в районы лагерей в Транснистрии вернулись советские войска, там оставалось примерно 50 с половиной тысяч евреев Бессарабии, Буковины и самой Румынии. Румынские авторы пишут о том, что режим Антонеску уничтожил 270 тысяч румынских, бессарабских и буковинских евреев. По данным И. Левита геноцид, осуществленный румынскими фашистами, унес жизнь 330-350 тысяч евреев, в том числе украинских.

Таковы страшные цифры. Таковы уроки Холокоста. И нельзя допустить, чтобы за красивыми словами о жертвах фашизма в разных странах забывали о том, какой народ стал главной жертвой фашизма. Наш долг сделать так, чтобы этот урок выучили не только евреи, а они его выучили и сделали надлежащие выводы, но и те люди, в среде которых сегодня живут евреи.

Оригинал здесь

Размещено на обновленном сайте 25 ноября 2014

ИСТОРИЯ ЕВРЕЕВ МОЛДОВЫ

Введение.

Люди переезжают в большие города, уезжают в другие страны и зачастую теряют нити со своим прошлым. И вот уже следующее поколение ничего не знает о том, как и где жили его предки.

Еврейское местечко (а идише штетл) – самобытная неповторимая культура ашкеназских евреев Восточной Европы насчитывала несколько столетий. Это было время сапожников и молочников, кузнецов и скорняков. Здесь в густой жизненной закваске, наполненной тяжкими сомнениями и непоколебимой верой, в жестокой среде преследований и нелюбви плелись нити миллионов еврейских судеб.

Уникальность местечкового бытия родила своеобразие мелодий и песен, особенную сочность языка идиш, специфические архитектурные элементы. В этих проявле-ниях культуры выражались мысли, чаяния, чувства людей, порой безысходно грустные, порой бесшабашно веселые, а подчас трепетно романтические.

И если Вы всмотритесь в стены старых синагог, зачастую безымянные надгробные плиты, возможно, Вы услышите ноты ностальгии по ушедшему миру, который еще застали наши бабушки и дедушки, узнаете что-то необычайно близкое, зовущее, родное. Как узнавали и слышали мы, когда ходили по разбитым улочкам Рашкова, Бричан или Згурицы. Мы вспоминали рассказы наших родителей об этих местечках, видели то, что в детстве казалось необыкновенно далеким, сказочным, небывалым. [1]

Для прочтения всего материала, кликнуть на текст.

Размещено на обновляющийся сайт 1 ноября 2014