Category Archives: Статьи об антисемитизме и еврейских погромах

В санаториях у Сталина

28 Март 2017

Валентин Барышников

Марина Бергельсон – о семейной истории и казнях

“У меня была с собой кукла, каждому из нас полагалось четыре солдата, и я помню, как – между двумя какими-то уральскими тюрьмами – я со своей куклой тащусь по глубокому снегу, который мне выше колен, а вокруг четким каре через этот снег топают четыре солдата с ружьями, с некоторым недоумением глядя на меня, но стараясь не смотреть”.

Марина Бергельсон родилась в 1943 году. Когда ей было пять лет, ее деда, писателя Давида Бергельсона, арестовали по делу Еврейского антифашистского комитета. Зимой 53-го Марину вместе с родителями отправили в ссылку. Сообщение о смерти Сталина она услышала в больнице. Из пересыльной тюрьмы в Казахстане девочку выкупила бабушка, дав взятку коменданту. В Москве, пока не вернулись из ссылки родители, Марина жила в семье другого деда, писателя Леона Островера. Стала филологом. В 1973 году, накануне своего тридцатилетия, вместе с мужем эмигрировала из Советского Союза. Сейчас живет в Америке. В интервью Радио Свобода Марина Бергельсон рассказывает об истории своей семьи, погружаясь в прошлое на сотни лет, вспоминает детство в сталинские времена и размышляет над тем, почему в современной России Сталин вновь популярен.

Давид Бергельсон, дед Марины по отцовской линии, был расстрелян 12 августа 1952 года, в свой 68-й день рождения. Его, выросшего на Украине, в 1921-м уехавшего с семьей в Берлин, от нацизма бежавшего в Данию, по словам Марины, “обманом заманили” в Советский Союз в середине 30-х. В этом история его возвращения частично была похожа на историю возвращения Прокофьева, Цветаевой, Куприна и других, добавляет Марина.

Евреи весело пашут пшеницу

Он писал на идиш и хотел сохранить эту культуру. В межвоенные годы он ездил из Берлина в Польшу “посмотреть, что там происходит с литературой и евреями”, нашел – еще до немцев и холокоста – местный антисемитизм и решил, что там нельзя будет выжить. Потом поехал в Америку, где увидел, что американские евреи удачно ассимилируются и что идиш исчезнет в течение одного поколения. “Как все порядочные люди в 20–30-х годах, он был, естественно, человек левый, хотя никогда не был в партии”, – говорит Марина о деде. В Америке он встретился с “интенсивными коммунистами”, которые требовали: “У тебя есть право на русское гражданство, ты должен строить коммунизм”.

После Европы и Америки “осталась одна Россия”. В это время в СССР началось создание автономной еврейской области в Биробиджане. Советское правительство почему-то решило, что имя Бергельсона, одного из самых интересных еврейских писателей этого поколения, им необходимо, чтобы евреи поверили в Биробиджан и в то, что там может быть что-то положительное: “К нему стали присылать людей, которые рассказывали о прекрасном месте, где цветут цветы, евреи весело пашут пшеницу. И он полностью купился”.

Много лет спустя, уже в Израиле, говорит Марина, ее нашел человек, который был приставлен к Давиду Бергельсону во время его приезда в Россию и поездки в Биробиджан. По его словам, там они увидели страшную грязь, “по улицам без тротуаров ходили какие-то потерянные люди”. Ночью, рассказывал тот человек, дед Марины ушел бродить по страшному городу, вернулся в до колен забрызганным грязью костюме, абсолютно белый – по лицу текли слезы, дрожали руки. Все утро он говорил: “Как нас обманули”, и следующим поездом они уехали обратно.

Бергельсон с семьей осел в Москве, в 1936-м на скопившиеся в России гонорары купил квартиру в писательском доме в Лаврушинском переулке (“потом из кооператива дом сделали обычными государственными квартирами и, как всегда в моей семье, деньги пропали – но это неважно”). В этой квартире Марина выросла, и она помнит, как пришли за ее дедом.

Из текста Марины Бергельсон к чтениям “Ночь убитых поэтов” в одном из американских научных обществ:

Помни обо мне

“Январской ночью в нарушение строгого распорядка моей хорошо отрегулированной жизни меня разбудила мама (папы не было, он работал по ночам). Горел свет. Снаружи было темно и холодно – шторы не были задернуты, вопреки обыкновению, и с запотевших окон текло на подоконник над раскаленным московским радиатором. Стоял грохот, топот, стук, затем моя бабушка Циля вошла и, не глядя на меня, подошла к огромному белому шкафу, где хранилось белье. Два молодых человека в кожаных пальто вошли следом. Они что-то взяли с полки, и тогда она сказала, ломая руки: “Пожалуйста, пожалуйста, возьмите теплое белье”. Они вышли и появился дед. Он подошел к моей кроватке, глядя только на меня, поцеловал и сказал: “Спокойной ночи”.

– Пришли ночью, как они всегда приходили, – рассказывает Марина, когда просишь ее снова вспомнить события того дня. – В кожаных куртках и кожаных пальто. Гладкие лица с мертвыми глазами, очень на Путина все похожи, такие блондины склизкие. Дед, одетый в один из своих лучших, немецких костюмов, коричневый в полоску, – цвет костюма, рубашки, галстука я помню до сих пор, – подошел ко мне. Хотел что-то сказать, но у него было такое сведенное лицо, он на меня смотрел, держась за спинку моей кровати, и кроме “спокойной ночи” так ничего и не сказал. Мы смотрели друг на друга долго-долго, пока стоящий за ним человек со склизким лицом не сказал: “Пошли”. Дед повернулся и ушел, дверь в нашу спальню закрылась. В нашей комнате начался обыск, меня унесли в другую комнату, где я лежала, завернутая в одеяло на диване, вокруг летал пух, а у стола сидела и тихо плакала бабушка. Утром, когда я встала, – я обычно приходила к нему в кабинет сказать “доброе утро” и мы вместе шли завтракать в столовую, где они пили кофе, а я свой чай с молоком, – я подошла к его кабинету, но он был закрыт и на ручке висела коричневая блямба. Оказалось, половина нашей квартиры опечатана. Я спросила маму, что происходит и почему. Она сказала, что лопнула батарея, залило комнаты, поэтому их закрыли.

Из текста к чтениям “Ночь убитых поэтов”:

“Когда мама отправилась за покупками, домработница Настя была занята, а моя французская “мадам” ушла, я протащила через коридор тяжелый стул, забралась на него и, стоя на цыпочках, попыталась заглянуть через стекло в верхней части двери в одну из опечатанных комнат. Я ожидала увидеть комнату, заполненную до потолка зеленой водой, с чем-то плавающим внутри, со своей странной тихой жизнью, но не увидела ничего. Я боялась, что однажды двери откроются, вода выплеснется и смоет нас всех. Но двери никогда не открылись, и дедушка никогда не вернулся. Мне сказали, что он в санатории – этого слова я не знала, – и все, что осталось от его присутствия в доме, – халат в красно-черную полоску в ванной, пахнувший его табаком и его руками. Я росла и старалась не думать о странных комнатах, заполненных водой, и о людях в кожаных пальто. Но минуло четыре года, и они пришли за нами. Теперь я знаю, что говорило лицо деда. Оно говорило: “Прости”. Оно говорило: “Помни обо мне”.

"Это наша последняя фотография, сделанная в 1949 году. Вскоре его арестуют, и это станет концом его жизни и моего детства. Но пока мы играем и строим рожи".

“Это наша последняя фотография, сделанная в 1949 году. Вскоре его арестуют, и это станет концом его жизни и моего детства. Но пока мы играем и строим рожи”.

При аресте из дома Бергельсона забрали – в мешках, волоком – коллекцию еврейских инкунабул, которую он собирал всю жизнь, и его рукописи. Их потом так никогда и не нашли:

Не советский я человек

– Он, как многие хорошие писатели в то время, писал что-то для печати – что-то типа советского реализма, хотя у него не очень получалось, – и что-то для себя, настоящие вещи. Он изначально был модернист, был частью Серебряного века, с той разницей, что он писал на идиш. Его друзья оттуда, вкусы оттуда. Все, что он написал до Берлина и в Берлине, – изысканно модернистская литература. Он был такой немножко не от мира сего.

“Не советский я человек”, – цитирует Марина протоколы допроса ее деда. Еврейский антифашистский комитет был создан во время войны советским правительством в надежде получить международную помощь по “еврейской” линии. Комитет был составлен из известных советских евреев, представителей творческой и научной интеллигенции, которые должны были наладить контакты с зарубежными еврейскими организациями. Эти же контакты после войны – когда расчет Сталина на создание Израиля как социалистического, тяготеющего к СССР государства, провалился – были объявлены связями с еврейскими националистами. Членов комитета обвинили в шпионаже в пользу США и в том, что они планировали отторгнуть от СССР Крым, создав там еврейское государство. В 1949 году многие члены комитета были арестованы, подвергнуты пыткам. 12 августа 1952 года по делу ЕАК были расстреляны 13 человек, в том числе Давид Бергельсон.

Внучка врага народа

– После ареста деда, – продолжает Марина, – мы остались жить в наполовину опечатанной квартире в Лаврушинском, бабушка – в столовой, где стоял диван, а мы втроем – папа, мама и я – в том, что когда-то было спальней. Так мы жили до ареста. Мы как семья “врага народа” были арестованы в начале 1953 года, зимой, и отправлены в пожизненную ссылку в Казахстан, в место, где были оловянные рудники, оно называлось Тургай. Мы не знали, жив ли дед. Будучи, наверное, очень глупыми людьми, мы думали: то, что нас арестовали, – знак того, что он еще жив. Официально я называлась “внучка врага народа”, мне было девять. Взрослых предупредили, что будут арестовывать. Вызвали в отделение милиции и сказали, что завтра придут, показали бумаги на ссылку. Маме предложили немедленно развестись с отцом, тогда, сказали, оставят в покое ее и меня. Мама, историк по образованию, всегда очень любила жен декабристов и тут почувствовала себя женой-декабристкой и сказала, что не оставит отца. Родители решили, что перехитрят МГБ и спрячут меня, выздоравливавшую от ангины, у маминых родителей. Сами бабушка с дедушкой весь день и ночь накануне нашего ареста были в Лаврушинском, помогая маме с папой и бабушке Циле паковаться, а я была спрятана в огромной дедушкиной кровати в их квартире в Дмитровском переулке, где они поселились, еще когда дедушка практиковал медицину.

Меня, естественно, быстро нашли, заставили надеть какую-то одежду – прямо на ночную рубашку, теплую, фланелевую, специально заведенную, чтобы в ней болеть, – и отвезли в Лаврушинский, где на полу стояли чемоданы. Это было рано утром, день был безумно холодный. Нас погрузили в автобус, обычный городской, только без номера, с полосой на боку, – бабушку, маму, папу, меня, чемоданы. Я спросила маму с папой, куда мы едем. Они мне сказали – в санаторий. Почему-то все называлось санаторием. Сначала мы попали в тюрьму на Красной Пресне – пересыльная тюрьма для политических в то время, где мы провели несколько ужасных месяцев. Нас, конечно, сразу разделили с папой. По-моему, мама не очень понимала, куда нас везут, несмотря на то что ее предупредили об этом. Когда за нами со скрипом закрыли огромную железную дверь, мы оказались в страшной камере без окон, абсолютно пустой. Мама стала биться об эту дверь и кричать, чтобы ее выпустили. Это продолжалось долго. Я пыталась оттащить ее от двери, естественно, не очень понимая, что происходит. Потом нас отвели в камеру с двойными деревянными нарами, где мы оказались с необыкновенно приятными интеллигентными дамами, которые помогли нам устроиться. Я попала в больницу, затем вернулась обратно, а потом мы отправились по этапу в Казахстан через Урал. Пока мы были в тюрьме, умер Сталин.

Воспоминания об этом дне Марина записала для проекта 05/03/1953, где собраны свидетельства о смерти и похоронах Сталина:

Детки в клетке

“В день, когда умер Сталин, я лежала в детской больнице, выздоравливая от дифтерита и голода. В коридоре из черной “тарелки” лилась печальная музыка и что-то говорил бархатный голос.

Мне было девять лет, и в больницу меня привезли из пересыльной тюрьмы на Красной Пресне – в “черном вороне” с четырьмя серьезными солдатами с ружьями в кузове и вооруженным офицером в кабине. В тюрьме началась эпидемия дифтерита, убыстренная тюремной врачихой. Двигаясь от одной скрипучей железной двери камеры к другой, она проверяла всем горло деревянными палочками, которые опять и опять возвращались на ее медицинскую тележку. Моя мама упросила врачиху положить меня в изолятор в надежде, что там меня подкормят, но в изоляторе от мороза прорвало отопление, и я проснулась в кровати, вросшей в лед на полу. В больнице из-за радио дети не могли спать, и самые маленькие начали тихо плакать. В середине дня вдруг принесли неположенный крепкий и сладкий черный чай в стаканах.

Через день меня увозили обратно в тюрьму. На этот раз солдат было только двое, и они были какие-то растерянные. Около “черного ворона” стояли мои обожаемые бабушка с дедушкой. Щедро раздав всем нянечкам “на чай”, им удалось узнать день и час, когда меня будут забирать. Они пришли со мной прощаться, второй раз после ареста, и на мои страстные просьбы – пожалуйста, принесите мне что-нибудь почитать – принесли детские книги моего дяди Алюши. Алюша (Александр Островер) погиб под Кенигсбергом через две недели после своего двадцатилетия. Маленький Алюша любил Сетона-Томпсона и книги про зверей. Бабушка с дедушкой стояли сбоку от тюремной машины в грязном мартовском снегу. Дедушка, опираясь на палку, держал в руках стопку книг в темных кожаных переплетах. У бабушки в руках был термос моего любимого душистого чая и пакет с домашним печеньем. Обнимать их было нельзя. “Нам только посмотреть на тебя, только посмотреть”, – говорила бабушка, пытаясь тут же объяснить, что книжные магазины были вчера недоступны. “Передача не положена”, – сказал один солдат. Я уже держала, как спасение, книги, и мы все молча смотрели на него. “А, – сказал другой. – Пускай их!”

Когда меня привели обратно в камеру, моя мама сидела на нижних нарах и методично билась головой о железную палку с петлей для ноги, соединяющую верхние и нижние нары. На ней было то же красивое платье из мягкой серой английской шерсти, в котором она была, когда нас забрали, только за зиму в тюрьме у платья исчез белый пикейный воротник. Мама билась головой о железную палку и негромко приговаривала своим хорошо поставленным интеллигентным голосом: “Что же теперь с нами будет? Кто же нас защитит?” Я села рядом с ней со своими книжками. Через некоторое время она затихла, и я, устроившись в глубине нар, взяла верхнюю книжку из стопки, открыла ее и прочла на титульном листе: “Детки в клетке”. Книга была про зоопарк, радио в тюрьме не было, и про похороны мы ничего не знали”.

Ваше превосходительство, опять жид

Бабушка и дедушка, пришедшие к тюремной больнице, – родители матери Марины. Дед по материнской линии – Леон Островер, писатель и врач, прошедший две мировые войны, – был потомком знаменитой еврейской семьи, происходившей от Исаака Абарбанеля, которой в пятнадцатом веке, во времена гонений на евреев в Испании, сначала предложил королю выкуп, чтобы их не трогали, а потом, в 1492 году, возглавил исход части евреев в Неаполь. К девятнадцатому веку семья обеднела, но фамилия была столь известна, что один из живших в Польше потомков Абарбанеля отдал замуж в благополучные еврейские семьи пятерых дочерей, хотя у них “на всех была только одна пара туфель”, говорит Марина. Одна из этих дочерей – мать Леона Островера. Он вырос в богатой семье, получил прекрасное образование – по настоянию деда, раввина, считавшего, что образование – главное на свете. Еще в лицее издал первую книгу стихов, изучал философию в Краковском университете, диссертацию по Иосифу Флавию писал в Ватикане. Вернулся, чтобы получить в Германии медицинское образование – кормить будущую семью. Когда началась первая мировая война, Островера направили врачом в гусарский полк в составе русской армии:

– Он был с хорошей фигурой, голубоглазый и светловолосый. Когда он пришел к гусарскому полковнику, тот сказал: “Новый врач, как хорошо, а то как кого ни пришлют, это жиды”. Мой дедушка щелкнул каблуками и сказал: “Не повезло, ваше превосходительство, опять жид” – и стал любимцем полковника. Они дошли до западных границ империи, когда произошла революция. Однажды дед проснулся, вошел денщик и сказал, что ему надо выйти поговорить с солдатами. Солдаты сообщили, что повесили всех офицеров, но его не будут, поскольку он единственный, кто обращался с ними как с людьми. И назначили его временно комендантом маленького города, в котором они находились.

Писал про приличных людей

Потом, продолжает Марина, был заключен мир, дедушка уехал в Одессу, где встретился с будущей женой. Бабушка Марины, Рита, родилась в Одессе. Ее мать была из семьи Пастернаков: “Бабушкин брат Даниил был на одно лицо с Борисом Леонидовичем (Пастернаком), только красивее, но издали они были очень похожи”. Несколько лет Островер прожил в Одессе, говорит Марина, подружившись со многими обитавшими и бывавшими там в то время писателями, в том числе с Волошиным: “К нему дедушка с бабушкой позже приезжали каждое лето в Коктебель, в дом, который дедушка помог сохранить от национализации большевиками”. Из Одессы Леон Островер уехал – вместе с женой – бороться со вспышкой тифа в какую-то украинскую губернию и затем перебрался в Москву. Марина рассказывает, что ее дед принимал участие в создании Литфонда, издательства “Советский писатель”, но “очень рано понял, что дело идет не туда, куда надо”. Его старший брат жил в Америке, стал успешным офтальмологом, одним из первых, кто оперировал катаракту:

– Он прислал всей семье вызов. Бабушка отказалась уехать, потому что у нее на руках были старые, больные родители, тоже переехавшие в Москву из Одессы. Дедушка постепенно стал отходить от публичной жизни. Написал несколько книг, одна из моих самых любимых называется “Когда караван входит в город” – об Эразме Роттердамском, подходящая тема для России 20–30-х годов. После войны он стал писать для серии “Жизнь замечательных людей”, выискивая среди будущих революционеров приличных людей – он всегда писал про приличных людей. Во Вторую мировую войну он сначала заведовал госпиталем где-то в Ульяновске, потом – в Сызрани, на Волге. Это был очень большой госпиталь. Дед предвидел, что будет голод, и заставил городских жителей к зиме выкопать ямы и сделать огромные запасы квашеной капусты, которая потом спасала и госпиталь, и город от авитаминоза. Я родилась в Сызрани в его госпитале.

Девять лет спустя Марину вместе с семьей отправили по пересыльным тюрьмам через Урал в Казахстан:

Я с куклой тащусь по снегу

– Долго это было. Арестовали нас зимой, в Казахстане мы оказались поздней весной. На Урале тюрьмы перестали быть только политическими, они стали смешанными, для политических и уголовников. Уголовников становилось все больше, политических – все меньше. Тюрьмы были очень разные. В некоторых можно было существовать, другие были совершенно ужасные. На этапах нас порой везли, порой надо было идти пешком. У меня была с собой кукла, и я помню, как на пересылке между двумя какими-то уральскими тюрьмами – каждому из нас полагалось по четыре солдата – я со своей куклой тащусь по безумно глубокому снегу, который мне выше колен, а вокруг четким каре через этот снег топают четыре солдата с ружьями, с некоторым недоумением глядя на меня, но стараясь не смотреть. На предпоследней остановке в Казахстане уголовники, шедшие в обратную сторону, говорили, что возвращаются из Сибири, где в зоне вечной мерзлоты “для вас, евреев, строят лагеря”. Объясняли, как нас туда привезут, а потом разберут железную дорогу, чтобы мы – евреи – не могли оттуда убежать.

Марина Бергельсон рассказывает историю о том, как ее выкупили – буквально – из казахстанской тюрьмы:

Никакой девочки нет

– Мы оказались в Казахстане, в последней пересыльной тюрьме, а бабушка с дедушкой в Москве в это время продали дедушкин письменный стол времен Людовика XV, за которым он всегда работал, кресло, канделябры и письменный прибор, который у него стоял на столе. У них был прекрасный вкус, они собирали антикварную мебель, картины, особенно “малых” голландцев, и у них была дивная огромная библиотека. Продали часть библиотеки, самые ценные вещи, и моя необыкновенно храбрая бабушка надела свою нэповскую шляпку на одно ухо и с этими деньгами приехала на поезде в Казахстан. Нашла нашу тюрьму, коменданта, жившего в отдельной халупке. Пришла к нему, открыла сумочку, в которой было старыми деньгами 20 тысяч рублей – все, что они собрали за проданные вещи и часть библиотеки, – поставила на стол и сказала, что хочет получить свою внучку. Комендант был уже сильно пьян – все эти тюремные, лагерные люди к этому времени начали бояться, и он, наверное от страха, беспробудно пил. Он смахнул деньги из сумочки в стол, достал наше дело, вынул оттуда папку “внучки врага народа” и сунул ее в буржуйку. Велел привести меня и сказал: “Какая девочка? Никакой девочки нет. Уходите”. Бабушка взяла меня за руку, мы повернулись к двери, и он добавил: “Если я вас через два дня увижу в городе, обеих арестую, больше вы никогда неба не увидите”. Через день мы сели на поезд и уехали. Она привезла меня в Москву, домой к себе и дедушке. Дедушка пошел в районное отделение милиции, где его знали, и сказал: я нашел девочку, ей 9 лет, зовут Марина, документов нет. Я хочу ее усыновить и прописать. Милиционер помолчал, посмотрел на дедушку и все подписал. Так я стала дочкой моих бабушки и дедушки.

В книге “Скатерть Лидии Либединской” есть воспоминания ее дочери, Таты Либединской, дружившей с Мариной Бергельсон:

“Как-то Мариша позвала меня к себе в гости, и первое, что бросилось в глаза, – это дверь, на которой красовалась большая печать. “Это кабинет моего деда”… Маришка очень любила родителей мамы, но про дедушку, отца папы, я никогда не слышала. О нем я узнала от нашей общей подруги, она мне шепотом сказала: “А ты знаешь, Маришкин дед – враг народа!..” Но однажды вдруг вся семья Бергельсонов исчезла. Из их квартиры была сделана коммуналка… Позже я узнала, что всю семью выслали в Казахстан, а Маришку удалось отстоять, ее сняли прямо с этапа. Старики Островеры, родители ее матери, достали убедительную медицинскую справку, что Маришка является бациллоносителем дифтерита, и таким образом получили свою обожаемую внучку. Помню их просторные комнаты где-то на Петровке… Это был 1953 год, нам было по десять лет, а она мне рассказывала, как по дороге в Казахстан папа на ночлеге клал ее себе на грудь, чтобы ее не загрызли крысы, а на полу хлюпала вода”.

Марина так комментирует эти воспоминания:

Мадам Ворошилова была еврейка

– Татка перепутала. Это было на Красной Пресне, и мы не были вместе, папа был отдельно в мужской камере, в полуподвале – это его история. Их затопило, и когда он утром проснулся, в его ботинках сидели мыши. А то, что папа меня куда-то клал, – Тата тоже перепутала, это было в другой тюрьме, на Урале. Он меня прятал от уголовников, которые по ночам дрались. А справка – это миф. Давайте я расскажу историю лучше, чем про мышей. Моя бабушка ходила каждый день куда-то, пытаясь меня достать из тюрьмы. Бабушка и дедушка были чудесные люди, интересные, щедрые, добрые и прекрасно образованные, я их обожала. Они меня очень любили, а кроме того, у них погиб любимый сын, я была как бы его заместитель, и тут меня тоже забрали. Для них это был двойной ужас и двойное горе. Бабушка записывалась на прием, сидела в бесконечных очередях, просила неизвестно чего и получала отказы. Ей кто-то сказал, что жена Ворошилова – депутат какого-то московского района, недалеко от Пушкинского музея, – помогает людям. Бабушка в отчаянии решила пойти к ней, хотя это был не ее район. Она отсидела очередь и стала просить мадам Ворошилову – помогите спасти девочку. Мадам Ворошилова была еврейка. Она смотрела на мою бабушку, слушала и все время говорила: “Я ничего не могу для вас сделать”. Моя бабушка встала на колени: “Сделайте что-нибудь, помогите мне забрать мою внучку”. Мадам Ворошилова, ломая руки, встала из-за стола и сказала: “Ну почему вы меня просите и зачем вы ко мне пришли, вы же не из моего района?” Моя бабушка хотела ей сказать: потому что ты – еврейка, я надеялась, что ты поймешь. Но, естественно, не сказала, встала и ушла.

Погибший в 44-м году под Кенигсбергом сын Островеров был танкистом. В бумагах о представлении его к ордену Красной звезды говорится: “Командир танка “ИС” гвардии младший лейтенант Островер в боях 17.10.44 на подступах к государственной границе с Восточной Пруссией… огнем уничтожил 2 ПТО, один шестиствольный миномет, 1 ДОТ, 3 пулемета, до 15 солдат и офицеров противника…” Он собирался стать художником и архитектором, говорит Марина:

– Он был чудесный мальчик. Его любили солдаты, я читала письма, которые они написали бабушке с дедушкой после его смерти. Какой-то Вася, деревенский мальчик, писал: “Я не знал, что на свете такие люди бывают, как ваш Александр”. В Москве в его школе висит доска погибших, там есть его имя. Но могилы нет. После войны дедушка поехал под Кенигсберг, Калининград, пытался найти его могилу, но не нашел.

"Сегодня 70-я годовщина смерти моего дяди Алика… Мы встретились лишь однажды. Он писал письма мне и обо мне. Я скучаю без него всю мою жизнь. Вот мы втроем в 42-м году: Алик и моя мама, беременная мной".

“Сегодня 70-я годовщина смерти моего дяди Алика… Мы встретились лишь однажды. Он писал письма мне и обо мне. Я скучаю без него всю мою жизнь. Вот мы втроем в 42-м году: Алик и моя мама, беременная мной”.

Марина, когда спрашиваешь об отношении к Сталину в ее семье, о том, когда она поняла, в какой стране живет, отвечает, что ее родители после возвращения из ссылки эти темы не обсуждали, ее бабушке Циле, вдове Бергельсона, было запрещено об этом говорить, но в доме Островеров было иначе:

Усатый”, мерзость

– Я ходила в школу, училась, снаружи была такая полунормальная советская жизнь. Дома было абсолютное молчание, но бабушка с дедушкой Островеры говорили обо всем, о чем не говорили родители. Дедушка был мудрый, он нашел способ объяснить мне, что происходит, не называя все своими именами. Когда мне было еще лет 12–13, он вдруг рассказал историю убийства Николая Второго, как в него стреляли солдаты, а у него на коленях сидел его сын. Для меня, вернувшейся из тюрьмы, это была страшная история, как бы катарсис, я до сих пор помню ужас, с которым слушала. Почему-то именно это поставило точку надо всем. Его друзья говаривали о Сталине с большой ненавистью. Дедушка был картежник. В 20-х – начале 30-х годов по выходным в их доме собиралась компания: Фраерман, хороший детский писатель, Мандельштам, особенно до того, как женился на Надежде Яковлевне, Живов, переводчик стихов с польского. Они играли, по-моему, в преферанс или вист. Были еще приятные люди – это был такой постоянный вечер у Островеров. После нашего ареста, естественно, многие боялись с ними разговаривать, многие к этому времени умерли. Тот, кто еще оставался жив и оставался другом, как, например, Осип Черный, писавший о русских композиторах, говорили о Сталине, что это “усатый”, что это мерзость, – в их доме все было совершенно понятно.

Марина объясняет, почему в доме ее родителей о Сталине и политике не говорили, хотя “было ясно, что все его ненавидят, это висело в воздухе”: “Когда родители вернулись в 1954 году, они вернулись тяжело травмированными людьми, очень испуганными, судя по тому, как они вели себя потом”. Отец Марины – Лев Бергельсон – воевал, был награжден и, видимо, не был пугливым человеком:

Ночами делал галоши

– Его родным языком был немецкий, он вырос в Берлине, его привезли в Москву, когда ему было 17 лет, – все мое детство папа говорил еще с тяжелым немецким акцентом, – и он заканчивал школу для немецких эмигрантов – коммунистов, бежавших от Гитлера в Россию строить коммунизм: почти все они погибли потом в сталинских лагерях. Преподавали в школе уехавшие из Германии профессора, известные ученые. У моего папы был интерес и к гуманитарным предметам, и к спорту – он был спортсмен, но попал в школе к известному химику и влюбился в эту науку. Пошел в университет на химический факультет. Во время войны из-за своего немецкого был в разведке, переводчиком. Он прошел почти всю Европу – через Болгарию, Венгрию, закончил войну в Вене. Вернулся в 1946 году в Москву, пошел в аспирантуру. Но по ее окончании из-за ареста деда на работу его никуда не взяли, и он, защитивший диссертацию, работал ночами в резиновой артели, где делали галоши, а потом мячи для детей. После возвращения из лагеря опять начал работать и в конце концов стал членом-корреспондентом Академии наук, где после голосования к нему подошел академик Энгельгардт и сказал: “Я хочу, чтобы вы знали, что проголосовал против вас – не потому, что вы плохой химик, вы один из наших талантливых биохимиков, – а потому что вы еврей, и я считаю, что в русской академии нет места евреям”. Это произнес академик Энгельгардт, что слегка иронично.

Марина Бергельсон окончила английское отделение филологического факультета. Говорит, что и она сама, и ее друзья не принимали советской действительности. На вопрос, какой след на ней самой оставили пережитые в детстве тюрьма и ссылка, отвечает:

Уехать отсюда нельзя

– Мне разрушили здоровье. Полностью. Я была тихим и жизнерадостным ребенком, а стала больным ребенком и всю жизнь прожила довольно больной. Моя дочка говорит, что я человек бешеной храбрости. Я не вижу этого в себе, но она видит. Я не боялась, я была полна отторжением того мира. До 1968 года я и мои друзья жили с надеждой, что оттепель станет более теплой и все как-то улучшится. Что “Тарусские страницы”, “Литературная Москва” – это начало, а не конец. Но когда русские вошли в Прагу – я помню этот день очень хорошо, мы были в Коктебеле и слушали последнюю передачу пражского радио, я до сих пор помню голос женщины, которая говорит, что сейчас сломают дверь и войдут, – я поняла, что ничего хорошего никогда не будет. Я шутила с друзьями, что надо научиться лучше плавать и из Коктебеля переплыть в Турцию. Для меня в 1968 году надежда умерла, что в России что-то может наладиться когда-нибудь. Когда с моим будущим мужем, который долго вокруг меня ходил, мы дошли до разговоров о том, что поженимся, я выдвинула одно условие – я здесь жить не буду. Я думала, на этом наш роман и кончится, но он весело сказал: “Конечно, уедем при первой возможности”.

Мы начали “уезжать” в 1971 году, были “в отказе” около года, уехали в 1973-м. Хотели взять с собой бабушку – мамину маму, но она отказалась, сказала, что хочет быть похороненной рядом с дедушкой. Помогла мне уехать, но не поехала с нами. И мои родители отказались с нами уехать. Они очень боялись моего отъезда и мешали ему. Отец с большой твердостью сказал мне, что я сумасшедшая, что уехать отсюда нельзя, что я и мой муж кончим в Сибири, сгнием там, и я буду виновата. Эти разговоры мы вели с ним в 1971 году. Мы уехали без их согласия. Нужно было иметь разрешение родителей, которые должны были подписать возмутительную кагэбэшную бумагу о том, что у них нет материальных претензий, специально созданную, чтобы ссорить людей, делать несчастье более тяжелым. Без этой бумаги не принимали документы в ОВИР. Но мои родители были до такой степени испуганы событиями 1953 года, что в 1973 году мой отец категорически отказался подписать эту бумагу. Мы обошли это, но это сделало наш отъезд еще более трудным.

Марина Бергельсон и ее муж, известный лингвист Виктор Раскин, уехали в Израиль, а в 1978 году перебрались в США. Теперь, спустя 40 лет, когда просишь Марину прокомментировать ренессанс Сталина в России, она делает это с неохотой: “Я не в России, уехала в 1973 году и с тех пор там не была, хотя, естественно, знаю, что там происходит”:

Евреи первые жертвы, но никогда не последние

– Приличные люди все время вытекают оттуда, что очевидно означает, что остается их все меньше и меньше. Когда Путин воцарился второй раз, я сказала, что будет опричнина, наверное. Я говорила, что сначала будет НЭП, потом начнется время военного коммунизма, а затем мне показалось, что идет Иван Грозный с опричниной. Я смотрю на это как на разные виды повторения русской истории.

– Ваша семья была жертвой и Сталина, и Гитлера. Нынешнее возрождение Сталина в России поженено с антифашизмом, то есть, мол, что это благодаря ему был побежден фашизм. Мне кажется, судьба вашей семьи, члены которой воевали с нацизмом и были репрессированы сталинизмом, – возражение против этого.

– На самом деле фашизм и русский вариант коммунизма объединяет одна вещь – они оба интенсивно антисемитские режимы. Если смотреть на это с точки зрения моей еврейской истории, они ничем друг от друга не отличаются. Пока режим или культура не изживут из себя антисемитизма, они неизбежно будут скатываться в один или другой вид такого человеческого безобразия. Надо сказать, что немцы сделали героическую попытку изжить это и просить прощения за свой ХХ век. Но в России, к сожалению, не дошло до этого, за исключением тонкого слоя интеллигенции. Это никого не интересует, никто не переварил это, не встал на колени и не попросил прощения у жертв, в том числе и у погибших русских, у голодных обокраденных крестьян, у интеллигенции, измученной враньем, у военных инвалидов. Знаете страшную историю, как Сталин очистил Москву от инвалидов? Они исчезли в один день. Мне мама всегда, когда мы с ней шли из Лаврушинского переулка на базар на Пятницкую, давала в ладошку кучу монет, чтобы я всем клала в шапку по одной. Там сидели эти несчастные люди без ног на деревянных колясочках. И как-то раз мы с ней пошли на базар, и их не было. Никого. А теперь мы знаем, что их выслали и они погибли. А евреи, у которых отняли язык и историю? Причем это не только советская власть была, это была и русская, и украинская культура. Вокруг Бабьего Яра стояли украинцы, не только немцы. В лесах убивали тех, кого не добили немцы, даже в партизанских отрядах. Антисемитизм съедал людей, не давал им расцвести, если у них были способности, не давал им жить. Евреи обычно первые жертвы, но никогда не последние. Все это надо России переварить каким-то образом. Пока этого не произойдет, я думаю, никакой надежды на приличный строй нет.

Родители Марины Бергельсон уехали в Израиль после падения Советского Союза. Три года назад они умерли там, с разницей в две недели.

"Это первый официальный снимок меня с мамой. На мне – платье, в котором еще моему отцу делали обрезание, из крепкого белого сукна с голубой вышивкой. Когда я выросла, оно стало платьем моей куклы и позже было потеряно на тюремном этапе. Плюшевый мишка принадлежал фотографу. Моя мать умерла прошлой ночью в своей постели. Ей было 92".

“Это первый официальный снимок меня с мамой. На мне – платье, в котором еще моему отцу делали обрезание, из крепкого белого сукна с голубой вышивкой. Когда я выросла, оно стало платьем моей куклы и позже было потеряно на тюремном этапе. Плюшевый мишка принадлежал фотографу. Моя мать умерла прошлой ночью в своей постели. Ей было 92”.

Дочь Марины Бергельсон Сара – историк, как и ее бабушка Ноэми, докторант Колумбийского университета, занимается историей ереси. Ее диссертация – про начало протестантизма, XV–XVI век.

Оригинал

Опубликовано 28.03.2017  15:56

А. Санотенко и «еврейский вопрос»

Сегодня, 26 марта, в Бобруйске задержали нашего коллегу Анатолия Санотенко (на снимке), редактора газеты «Бобруйский курьер», который пришёл освещать народную акцию протеста.

Надеемся, беспредел последних недель прекратится в Беларуси, и Анатолия выпустят, как и всех других незаконно задержанных. А пока предлагаем его текст о «еврейском вопросе», опубликованный здесь в 2016 г.

Принцип и еврейский вопрос

(Девятая глава из романа-трансформера)

Все проблемы в Бобруйске начались с того, что из него уехали евреи.

– Таки уехали? – спросите вы.

– Таки – да, – ответим мы.

Уехали… Когда-то было более 80 процентов (при русских царях ещё, которые ввели «черту оседлости»), стало – меньше одного. Процента. (Но пока мы это писали – может, и ещё уменьшилось…).

В общем, дебет с кредитом не сводится. Нет, не сводится.

А ведь было, было! Сотни лавочек, 42 синагоги, свои типографии, где печатали Тору. Выходила газета – «Предпоследние новости» (возглавить которую, в возобновленном виде, через 90 лет угораздило Вацлава Сигизмундовича Принципа). Был свой театр, свои синема.

Даже цирк свой был, бобруйский.

Бизнес – процветал, государство тогдашнее в него не вмешивалось: плати подати – и работай.

Весь старый «кирпичный» Бобруйск и был построен именно в те времена. За десять лет с небольшим. С 1902 по 1914 год.

Ну, а потом… Потом – Первая мировая, и всё такое…

За ней – явилась (не запылилась) советская власть.

Оставшиеся (в смысле – не эмигрировавшие) граждане еврейской национальности в первое время даже были рады: все вокруг – свои, революционно или просто – по-доброму настроенные. Это те так думали (уточним), которые «встроились» в новые порядки. Ну а другие…

Другим (тем, которые не эмигрировали) было совсем нехорошо: синагоги, еврейские общины, – закрыли, имущество – забрали. Обучение в хедерах и иешивах – запретили. Даже иврит был запрещён! Что уж тут (и на чём!) говорить…

Большевики – чтоб им света белого больше никогда не видеть и такого же хлеба – разрушили хозяйственную структуру в местечках; еврейские ремесленники и торговцы потеряли работу, их лишили гражданских прав, приклеили (задолго до бесноватого Адольфа) бирку: «лишенец»…

«Лишенцам» нельзя было всё! И то, и то, и ещё – вот это…

Правда, чуть позже случился краткий передых – НЭП, Новая экономическая политика… Кто был посмелее, поопытнее в коммерческих вопросах, открыл свое дело – мастерскую, лавочку, магазин…

Но – ненадолго, потому что потом…

Потом наступили вообще «райские» времена.

ЧК-ОГПУ… Ну, вы поняли.

«Репрессии, репрессии – живут евреи весело», – грустно шутили в Бобруйске его «коренные жители».

«Тварь я дрожащая или право имею?» – между тем грозно размышляло молодое советское государство, плотоядно облизываясь на своих ничего не подозревающих граждан.

И решило – что имеет.

А в «твари дрожащие», стало быть, «занесло» всех его граждан, без разбору на национальности.

Отступление – касательно «права». Вот, скажем, убил кто-то человека – как мы его назовем? Правильно – убийцей.

А если государство убило 200000 из девяти миллионов жителей республики и ещё около 700000 – в лагеря отправило (многие там сами умерли, без «подсказки»), причём, невинных людей – просто под руку подвернувшихся, в общем-то…

Как это назвать?

Подвигом во имя будущих поколений?

Чтобы, так сказать, будущие поколения могли вкусно кушать и сладко спать, заложим в государственный «бюджет», – на уничтожение, – десять процентов населения? Почистим, проредим, на всякий случай, доставшийся нам от царей народец?

Так вот, называется это, если быть юридически точным, геноцидом, преступлением против человечности.

Евреев тогда тоже изрядно «почистили». Особенно – интеллигенцию, купечество. Чтоб не высовывалась и т. д.

И это ещё до немецких национал-социалистов. Свои постарались. Со-граждане! Как говорится, из Торы слов не выкинешь: что есть – то и есть.

Ну, а уж потом… Вот потом и пришли фашиствующие «немецкие товарищи», с которыми до того, до самого, последнего момента, Ёся Сталин шибко дружил – аж до не могу… Составление списков еврейского народа… жёлтую звезду на одежду… массовые расстрелы в Каменке, что под Бобруйском…

После войны евреев репрессировать вроде перестали (рассказывают, Сталин собирался, но «скоропостижно» не дожил). А вот «пятая графа», всякого рода тайные ограничения по национальному признаку, бытовой антисемитизм – никуда ни делись.

В общем, им – хватило. И как только приоткрылось окошко – они поехали… Кто – в Америку, кто в Австралию, кто – в Израиль. Так сказать, спасибо за всё, но больше – не надо.

Лет пятнадцать уезжали из Бобруйска евреи. С 70-х до начала 90-х. И – таки уехали…

Между тем Вацлав Сигизмундович всегда с ними ладил. С теми, кто остался. И они с ним – тоже.

В те недавние ещё времена, когда коммунисты не только коммунитствовали, но и антисемитствовали от души (хоть и исподтишка), Принцип – тогда совсем ещё молодой человек – сделал «граду и миру» «официальное заявление» (было это в другом населенном пункте – не в Бобруйске): раз вы так, – считайте, мол, и меня евреем.

Но – не вышло. Принципа продолжали считать Вацлавом Сигизмундовичем.

Наступили другие времена. На белых конях пронеслась Перестройка. Пятую графу отменили, границы – открыли, антисемитизм как идеологию (с временно свернутых знамен коммунистического режима) – убрали. И, как уже было сказано, «коренные жители» Бобруйска воспользовались «исторической возможностью» – поехали, поехали, поехали…

Сотнями, тысячами!

Но! – и в этом загадка Бобруйска – численность города при этом «исходе» еврейского народа не уменьшилась. А – если по арифметике, то должна бы.

Нет, как было 220 тысяч – так и осталось. Что за чудеса?

Ну, в общем, признаемся мы, в чём тут дело: место еврейских граждан в городе заняли окрестные жители, из деревень и прочих там сёл.

И тут «дебет с кредитом» тоже не сходится: было великое множество культурных, образованных, вежливых людей – приехало такое же количество сельских жителей. Горожан в первом, так сказать, поколении.

Ну, теперь вы понимаете, с чего начались все проблемы в Бобруйске?.. Так и мы об этом!

Санаценка Анатоль Казіміравіч, нар. 2.10.1969 г. у Бабруйску. У 1985-1989 гг. вучыўся ў Мастацкай вучэльні, з 1992 г. працуе ў журналістыцы, на цяперашні час выдавец і галоўны рэдактар газеты “Бабруйскі кур’ер”. Аўтар кніг вершаў “Пранізлівае быццё” (2001), “Праклятыя вершы” (2007), “Постскрыптум” (2013). Як паэт, празаік і драматург публікаваўся ў мясцовым, рэспубліканскім, а таксама расійскім друку.

Апублiкавана 26.03.2017  22:29

UPD. Пасля гутаркі ў міліцыі Святлану Галоўкіну, Аляксандра Чугуева, Змітра Суслава, а потым і Анатоля Санаценку адпусцілі без складання пратаколаў.

Дапоўнена 27.03.2017  10:37

***

Еще одна статья Анатолия, Бобруйск – дело тонкое… (28.03.2017)

Добавлено 28 марта в 20:12

Еврейский раскол: господа против товарищей

Первый век Голливуда: 1947 год часть вторая

Валерий Рокотов, 11 марта 2017, 01:46 — REGNUM

«ДЖЕНТЛЬМЕНСКОЕ СОГЛАШЕНИЕ» /

GENTLEMAN’S AGREEMENT

В 1947 году киномагнаты показали, что готовы выполнить любое указание власти и терпеть её бесцеремонное вмешательство в свои дела, но есть черта, которую государевы люди переступать не должны. Эту черту провел фильм «Джентльменское соглашение», вышедший за две недели до оглашения приговора «голливудской десятке» и слёта ведущих продюсеров. Киномагнаты хотели донести до властей, что «красная истерия» не должна превратиться в еврейский погром. А то, что она превращалась, было уже очевидно.

Ещё во время первой атаки на «красных», остановленной Рузвельтом, конгрессмен Джон Ранкин обозвал «жидком» известного журналиста и сорвал аплодисменты коллег. После войны антисемитизм резко усилился. Слова «коммунист» и «еврей» становились синонимичны.

Евреи, ведущие крупный бизнес, не могли не понимать, что антикоммунизм — это флаг, под которым к ним приближается нечто родственное нацизму. Оно сначала разберётся с товарищами, а потом возьмётся и за господ. И ясным указанием на это стало нежелание власти действовать по прецеденту. То есть позволить голливудской верхушке разобраться со своими «красными» самостоятельно. Они бы с этим отлично справились — очистились от коммунистов так, как в своё время очистились от безнравственности. Но их поставили перед фактом грядущих зачисток силами государства.

3 / 9 Сцена в ресторане, куда пришёл пьяный антисемит

Цитата из к/ф «Джентльменское соглашение». реж Элиа Казан. 1947. США

Сцена в ресторане, куда пришёл пьяный антисемит

Магнаты провели черту, при этом (что довольно забавно) прячась за спину Дэррила Занука, имевшего швейцарские корни. Был распространён слух, объясняющий появление фильма и отводящий подозрение от других руководителей кинофабрики, не имевших швейцарских корней. Якобы Дэррил Занук попытался вступить в элитный «Кантри клаб» Лос-Анджелеса, чтобы поиграть в гольф на его лужайках, но в нём заподозрили еврея и не обрадовались. Продюсер, оскорблённый отказом, рассвирепел и посчитался с обидчиками. Он купил права на роман Лоры Хобсон «Джентльменское соглашение», громящий антисемитизм, и оперативно спродюсировал фильм с огромным бюджетом и суперзвездой в главной роли. Занука не смогли отговорить даже вышестоящие боссы. Горячего швейцарца убеждали не трогать опасную тему, просто держали за руки, но он был так зол, что никого не послушал.

История критики не выдерживает. Во-первых, у киномагнатов имелся свой закрытый роскошный гольф-клуб — «Хиллкрест». Его создали в пику «джентльменским», снобистским клубам. Здесь сразу вспоминается эпизод из фильма «Проект 281», где газетный магнат Уильям Хёрст издевательски предлагает Луису Майеру: «Может, съездим в загородный клуб и сыграем в гольф? Может, нам составят компанию мистер Уорнэр, мистер Кон, мистер Сэлзник и мистер Голдвин?» «Это закрытый клуб», — нехотя признаётся Майер.

Зачем было Зануку соваться по другому адресу, да ещё создавая себе проблемы? Если бы его приняли, он бы неизбежно испортил отношения с коллегами-миллионерами. Он бы мало что приобрёл в чужом сообществе и многое утратил в своём. Значит, Занук мог ломиться туда, зная о результате на сто процентов. Если, конечно, этот факт вообще имел место.

Во-вторых, Занук не мог перечить нью-йоркским боссам и не мог действовать, не получив санкцию. В-третьих, под сомнительный проект не выделялся бюджет, в четыре раза превышающий средний.

5 / 9 Энн Ривер в роли матери

Цитата из к/ф «Джентльменское соглашение». реж Элиа Казан. 1947. США

Энн Ривер в роли матери

И наконец, сам роман подоспел очень вовремя — перед самым началом «охоты на ведьм». Его пять месяцев печатали в «Космополитене», делая суперсобытием, а по окончании публикации, в феврале 1947-го, выпустили отдельным изданием и стали активно распространять. За считаные месяцы было продано за миллион копий. Роман был частью компании противодействия антисемитизму. Он был обречён на экранизацию.

Целью киномагнатов было стереть знак равенства между коммунистами и евреями и, скормив крокодилу товарищей, заставить его отползти. А поэтому и кино вышло соответствующее — приторно-пафосное и лицемерное.

По сюжету, журналист-англосакс, получивший задание написать цикл статей об антисемитизме, два месяца выдавал себя за еврея. Прямолинейный парень не думал, что проблема настолько остра. Он хлебнул унижения и стал свидетелем отвратительных сцен. Его ребёнок стал изгоем — его задразнили мальчишки. Журналист чуть не распрощался со своей невестой, которая по иронии судьбы подкинула идею этих статей. Оказалось, что девушка не борется с проявлениями антисемитизма, не негодует, а ограничивается тихими вздохами. Она не желает усложнять себе жизнь.

Герой Грегори Пэка старался вести себя образцово. Он защищал свою секретаршу, изменившую имя, чтобы получить работу, а потом строго выговаривал ей за то, что она сама подвержена предрассудкам. Жалуясь на дискриминацию, дама не ожидала, что её начальник добьётся равноправия при приёме на работу в редакцию. Она представила, как отовсюду набежали её соплеменники, и пришла от этого в ужас. Она заявила, что не желает становиться «козлом отпущения среди жидов», и услышала гневную отповедь.

6 / 9 Джон Гарфилд в роли лучшего друга

Цитата из к/ф «Джентльменское соглашение». реж Элиа Казан. 1947. США

Джон Гарфилд в роли лучшего друга

В финале герой сдал в печать свои сенсационные очерки, а его друг-еврей соединил рассорившихся влюблённых.

Картина напоминала американцам об идеалах. Она изливала в мир свет гуманизма и взывала к переменам и обновлениям. Она показывала, что антисемитизм — это мерзость, которая должна быть устранена, что было благородно и правильно. Только вот рядом творилась мерзость во сто крат большая, и ни герой, ни создатели фильма этого почему-то не замечали. Можно представить, какие чувства испытывали, к примеру, чернокожие зрители. У них не возникало проблем с получением работы в известном журнале или с поселением в элитной гостинице, потому что не возникало мысли туда сунуть нос. Они были просто людьми второго сорта, не имевшими шансов ни продвинуться в бизнесе, ни поступить в вуз, ни участвовать в выборах. Даже перед тем, как сесть на скамеечку в парке, им следовало убедиться в отсутствии таблички «Только для белых». И при этом в благородной картине ни один афроамериканец не попал в кадр.

Сам Голливуд был местом, где процветала такая милая штучка, как этнический протекционизм. И главы студий от него совершенно не собирались отказываться в угоду американским идеалам. Как ни собирались и волком выгрызать свой расизм. Нил Гэблер в книге «Собственная империя» пишет о том, что у Гарри Кона были дружеские отношения с его чёрным водителем. Но это было удивительным исключением, свидетельством эксцентричности Кона. А правила были иными. Голливуд был городом расовой чистоты, и это неприятно поражало его чернокожих гостей. «Что делает этот ниггер на моей студии?» — однажды, стоя у окна, проорал Джэк Уорнэр.

Поэтому считать, что фильм лечил социальный недуг, наивно. Он отбивал нападение и отбивал его осторожно, прикрываясь пафосными речами. Слово «англосакс» не произносилось, хотя именно об англосаксонском антисемитизме шла речь. Об этом говорило само название — «Джентльменское соглашение». Неудобное слово заменили словом более подходящим и общим — «христианин».

9 / 9 Комиссия Конгресса, судьи сонно ломают жизни

Цитата из к/ф «Джентльменское соглашение». реж Элиа Казан. 1947. США

Комиссия Конгресса, судьи сонно ломают жизни

Элиа Казан, грек, назначенный постановщиком, не любил этот фильм. Он говорил, что не сработался с Грегори Пэком. Но, скорее всего, причина была в том, что он чувствовал фальшь — разрыв между тем, что проповедовалось в картине, и тем, что имелось в реальности.

Он получил «Оскар» за «Джентльменское соглашение» как лучший режиссёр года, но награда не уберегла его от вызова на судилище.

Фильм взбесил многих в Конгрессе. В нём назывались имена конкретных антисемитов, включая республиканца Джона Ранкина. В 1952 году Казан получил повестку от Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и был демонстративно растоптан. Его заставили донести на своих коллег. Оправдываясь за своё былое членство в компартии и выпрашивая снисхождение, он донёс на своих коллег — назвал восемь имён. Как сказал Орсон Уэллс, «Казан променял свою совесть на плавательный бассейн».

Тогда же были допрошены Энн Ривер, сыгравшая мать журналиста, и Джон Гарфилд, сыгравший его друга-еврея. Оба отказались сотрудничать с комиссией и угодили в чёрные списки. Энн Ривер перебралась в Нью-Йорк и устроилась в театр на Бродвее. По настоянию конгрессменов из фильма «Место под солнцем», вышедшего в 1951 году, были вырезаны все эпизоды с её участием. А Джон Гарфилд скончался от инфаркта, получив очередной вызов на слушания.

Оригинал

Читайте ранее в этом сюжете: Чисто американское безумие: как начиналась «красная истерия»

Читайте развитие сюжета: Чарли Чаплин между тюрьмой и гильотиной
Опубликовано 21.03.2017  12:20

Анатолий Рубин. Страницы пережитого (продолжение)

Начало / בהתחלה – English and Hebrew text @ video

Страницы пережитого C

Страницы пережитого D

Опубликовано 16.03.2017  22:07

А. Рубин. Страницы пережитого (начало) / (אנטולי רובין (ז”ל

(English and Hebrew text @ video is below)
Умер Анатолий Рубин – друг, узник Сиона, первый сионистский боец в Минске 50-60-х годов.

К концу 50-х, в эпоху хрущевского “позднего реабилитанса” святое место не пустовало. И в лагерях Мордовии советская власть собрала своих извечных врагов – сионистов из разных концов коммунистической империи: Риги, Ленинграда, Москвы, Киева, Минска, Одессы, Кавказа. Эти люди отсидели отмеренные им сроки, вернулись домой и продолжили сионистскую деятельность, сохраняя свои лагерные связи. Вокруг них собрались новые поколения сионистов. В конце 60-х эти группы объединились в Национальное Еврейское движение, боровшееся за свободный выезд в Израиль.

Личное дело одного из заключенных было перечеркнуто двумя красными полосами – склонен к побегам. Лагерное начальство разъяснило – бежал из гетто. Имя этого заключённого Анатолий Рубин. Родился в 1928 году в Минске. Отец пытался сохранить в семье еврейские традиции. Начинается война. Старший брат пропадает на фронте. Евреи Минска согнаны в гетто. Погибает отец. Старшая сестра Тамара связана с подпольем, её арестовывают и казнят.    

Анатолий работает, разгружает уголь. Иногда приходит друг отца, местный немец, приносит овощи с огорода. Как-то он сказал Анатолию, что их переселяют в Германию, и предложил Толе ехать с ними. Но план сорвался: перед отправкой нужно было пройти проверку на чистоту расы. Сын немца отдаёт Анатолию где-то найденные документы на имя русского Степанова, фотография очень не чёткая, а год рождения 1924 легко исправить на 1929. Эти документы выручают его в трудных ситуациях.

Гетто уничтожается. Последние акции, Анатолия вместе с матерью и сестрой Бетти  ведут к машинам. Использовав момент, когда полицейские оказались далеко, прыжок под забор и бег через огороды, под пулями. Срывает жёлтую нашивку, прячется. Случайно встречает уборщицу из его школы. У неё заботы, хотят угнать её 18-летнюю дочь в Германию. Узнав о его “русских” документах, она  соглашается взять его вместе с дочерью к родственникам мужа в деревню в Западной Белоруссии. Четыре дня и ночи они шли по лесам и болотам и, наконец, добрались до места. В деревне, конечно, никто не знал, что паренек – еврей, и, подивившись его худобе, решили оставить Толю работать на хуторе. Там он и находился вплоть до прихода Советской Армии.
Возвращается в Минск, ни дома, ни родных, все погибли. В армию не берут, слишком молод. Но совсем случайно Толя увидел объявление о наборе в ФЗУ и о том, что поступивших обеспечивают общежитием и питанием.

Начинает заниматься спортом. После пережитого в гетто – только бокс. Еврею надо быть сильным в этом мире. После ФЗУ работа на военном заводе. Первые успехи в спорте. Война кончилась, но антисемитизм остался и кулаками наказываются осмелившиеся оскорбить евреев. 
Анатолий решил продолжить учебу, и в качестве будущей профессии выбрал спортивную медицину. Директор завода пожелал ему успехов, дал хорошую характеристику. Но вот парторг завода был начеку: завел дело на Рубина, обвинив его в уходе с производства, что подлежит суровому наказанию в условиях военного времени.

Спустя три года после окончания войны его судила печально известная в народе «тройка». Приговор: пять лет. Его амнистируют после двух лет лагерей. Возращается в Минск. Кончает учёбу. Преподавательская работа в Политехническом институте. Судейская и тренерская работа в спорте. И поиски всего, связанного с еврейской жизнью, историей. Всё пережитое помогло Анатолию осознать, что он находится в СССР на правах непрошенного гостя и что каждому еврею, который хочет оставаться евреем, надо иметь свой дом. А единственным домом может быть только Израиль. С тех пор Рубин направляет свою энергию на достижение этой цели.

В 1957 году он отправляется в Москву на Фестиваль молодёжи и студентов, встречается там с израильтянами и представителями израильского посольства. Начинает получать через Польшу сионистскую литературу, распространяет её. Всё это не остаётся без внимания КГБ. Анатолия арестовывают, в обвинение, кроме антисоветской пропаганды, включают и подготовку покушения на Хрущёва. Приговор – 6 лет лагерей. Там Анатолий встретил сионистов со всех концов СССР. А после освобождения в 1964 году он продолжил сионистскую деятельность. Вокруг него образовался круг молодёжи, через Анатолия налаживались связи с сионистами в других городах.

В 1968 году Анатолий опять становится целью КГБ. Опыт и стойкость спасают его и других. В 1969 году Анатолий прибывает в Израиль. Его женой стала доктор Карни Жаботински, внучка Зеэва Жаботинского. Их дом был открыт для всех, в нем всегда были готовы помочь советом и делом.

О своей жизни А. Рубин написал книгу “Коричневые и красные сапоги”
16 января 2017 Анатолия Рубина не стало 
יהי זכרו ברוך. 

Для belisrael.info Ицхак Житницкий

Для прочтения необходим Acrobat Reader.
***

Holocaust Survivor Testimony: Anatoly Rubin

Arutz Sheva Staff, 19/04/12 05:46

Anatoly Yitzchak Rubin is one of the six Holocaust survivors who lit a torch at the central Yom Hashoah ceremony.

Anatoly Yitzchak Rubin is one of six Holocaust survivors who lit a flame on Wednesday night at the central Yom Hashoah (Holocaust Memorial Day) ceremony, in memory of the six million Jews murdered by the Nazis and their allies.

Yad Vashem, The Holocaust Martyrs’ and Heroes’ Remembrance Authority, presents his story.

Published 02/27/2017  23:46

Опубликовано 27.02.2017  23:46

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (13)

За 9 месяцаў дапаўзлі мы паціху да 13-й серыі… Калі ж, як не на «чортавым тузіне», звярнуцца да брыдкіх непрыемных з’яў нашай рэчаіснасці?

Не ведаю, чым кіравалася знаная культуралагіня, рыхтуючы матэрыял пра антысемітызм у СССР для аднаго з буйнейшых парталаў Беларусі. Магчыма, шчыра жадала, каб прагучалі «галасы эпохі». Яны-та прагучалі, але неяк не надта пераканаўча – без выхаду ў цяпершчыну, адрозна ад галасоў ізраільцаў у нядаўнім цыкле той жа аўтаркі. Да таго ж карціна жыцця яўрэяў у Савецкім Саюзе выйшла… ну, скажам, непазбежна аднабаковая. Без гіпербалізацыі не абышлося, напрыклад, тут: «Яўрэйскі антыфашысцкі камітэт пакаралі смерцю цалкам (за выключэннем акадэміка Ліны Штэрн)». Вікіпедыя сведчыць, што «пасля вайны членамі Яўрэйскага антыфашысцкага камітэта былі 70 чалавек… Іх працу забяспечвалі 18 штатных супрацоўнікаў апарата». Тая ж крыніца кажа, што расстраляны былі 23 чалавекі і 6 памерлі ў час следства. Усё ж ацалела не адна Л. Штэрн…

Імаверна, публікацыя разглядалася і як зандаж грамадскай думкі – нармальных сацыялагічных доследаў, дзе задаваліся б «нязручныя» пытанні (такія, што могуць падарваць вобраз сінявокай краіны, мілай для ўсіх) у Беларусі амаль не ладзіцца. Калі ж яны і ладзяцца, то іх вынікі маладаступныя для шырокай публікі.

Колькасць «лайкаў» і «дыслайкаў» у каментах да артыкула Ю. Чарняўскай «Евреи, евреи, кругом одни евреи…» – па стане на вечар 08.05.2016 яго прачыталі больш за 10000 чалавек – ускосна гаворыць пра настроі «звычайных беларусаў». Так, пераважная большасць (+68-2) падтрымала рэпліку «А цяпер муслімы, муслімы, вакол адны муслімы». З чаго можна зрабіць папярэднюю выснову: у бліжэйшы час ісламафобія будзе ў Беларусі мацнейшай за юдафобію.

Атрымалі падтрымку, хоць і не такую істотную, тэзісы аб тым, што «яўрэі, дзе б яны ні працавалі, ПРАСОЎВАЮЦЬ і БЯРУЦЬ на РАБОТУ толькі сваіх – ЯЎРЭЯЎ… Сёння яны займаюць амаль усе кіроўныя пасады ў дзяржавы, а апараты адміністрацыі, саўміна амаль поўнасцю складаюцца з богамабранай нацыі. Амаль другі Ізраіль» (+11-5); «нікуды яны не з’ехалі, дагэтуль сядзяць тут на кіруючых пасадах» (+35-15). І ў побыце я не раз сутыкаўся з думкай, што ў беларускай «эліце» замнога яўрэяў. Падобна, гэтая думка аднекуль «зверху» і спускаецца, тым болей што прозвішчы Шапіра ды Якубовіч сапраўды на слыху. Раней важныя ролі ў адміністрацыі Лукашэнкі гралі Абрамовіч, Шэйман, і якая абывацелям розніца, што гэтыя людзі не маюць дачынення да нашага народу? Прозвішчы ж «падобныя». Напэўна, так «купіўся» і паэт Н., «светач беларускай дэмакратыі», які шчэ год таму аб’явіў польскаму тэлеканалу, што «нашым войскам кіруюць расейцы, а сілавымі структурамі – жыды». Заява засталася без наступстваў для Н. – канал перапісаў скандальную цытату на сваім сайце, а «незалежныя» СМІ вырашылі зрабіць выгляд, што нічога не здарылася.

Падлівае масла ў агонь недалёкі «сусветны яўрэйскі партал», дзе ўсім прапануецца шукаць адпаведныя карані: «Таксама яўрэйскімі будуць прозвішчы з назвамі жывёлаў і прафесій: Дрозд, Скляраў. Калі Вашага дзеда звалі Якаў, Барыс, Ісак, Іосіф, Сямён, то, хутчэй за ўсё, ён таксама быў яўрэй». Ісак Ньютан і Іосіф Джугашвілі нервова кураць бамбук на тым свеце. І сее ж гэткую бздуру не прыватная асоба, а прадстаўнік «прагрэсіўнага іўдаізму»…

Ідэя «засілля яўрэяў» у сённяшняй Беларусі, зважаючы на каменты, усё ж не такая папулярная (нават дурні разумеюць, што нас тут ужо вельмі мала), як меркаванне аб тым, што рэвалюцыю 1917 г. зрабілі яўрэі для саміх сябе. «Абедзве рэвалюцыі ў Расіі былі справай рук пераважна яўрэяў», каментуе нехта (+28-8). «У першым савецкім палітбюро з 12 чалавек толькі адзін не быў яўрэем па пашпарце – як ні дзіўна, Луначарскі», піша нейкі Уладзімір Кандраценка і збірае масавыя «апладысменты» (+42-3). Такой бяды, што наркам асветы Луначарскі ў Палітбюро (дзе рэй вялі Ленін і Сталін) і не ўваходзіў ніколі…

Cпекуляцыі наконт ролі яўрэяў у пачатку ХХ ст. пачаліся не сёння: cпробы вытлумачыць паслярэвалюцыйныя беды змовай масонаў, сіяністаў і г. д. рабіліся ў познім СССР. Ю. Чарняўская чамусьці вырашыла зрабіць «тварам» плыні, з якой вырасла таварыства «Памяць», мастака Глазунова, хоць хапала ў 1980-х больш злосных блытанікаў. Цяпер у РБ выходзяць вучэбныя выданні, дзе названыя спекуляцыі так ці іначай маюць месца, і гэта, бадай, значна горш ад маечкі з парадыйным надпісам «Holocoste», на якую tut.by абрынуўся ў лютым.

Раскажу пра адзін «вучэбны дапаможнік» «Гісторыя Беларусі. Ад старажытных часоў – па 2008 год». Ён выйшаў у 2009 г. і адразу мне ў рукі не трапіў, бо ў 2009-2011 гг. я быў заняты «пранікненнем ва ўладу» цягаў жыхарам г. Мінска газеты і пісьмы. Ну, сёлета пазнаёміўся-такі з творам Я. Новіка, І. Качалава, Н. Новік. Асноўны аўтар – першы, ён жа і рэдактар (доктар навук, ВАКавец і г. д.). У савецкую эпоху – пясняр Ленінскага камсамола, у лукашэнскую «праславіўся» тым, што выгнаў з працы выкладчыка па палітычных матывах. У кнізе пра гісторыю Беларусі не адну старонку (с. 291-293) аддаў на канцэпцыю сіянісцка-масонскай змовы як рухавіка рэвалюцый 1917 г…

Хоць у дапаможніку ад выдавецтва «Вышэйшая школа» гэтая канцэпцыя і аспрэчваецца (словамі нябожчыка Вадзіма Кожынава), аўтары настойліва прасоўваюць думку пра адказнасць яўрэяў за свае і чужыя беды: «менавіта непрапарцыйны ўдзел яўрэяў у органах улады і кіравання нараджаў у краіне антысеміцкія настроі, аб чым з горыччу і не аднойчы гаварыў Л. Д. Троцкі». Падкрэсліваецца, што сярод кіраўнікоў НКУС у 1935 г. «больш за палову складалі яўрэі», а ў 1937-м «на пасаду начальніка палітупра замест яўрэя Я. Гамарніка быў прызначаны член яўрэйскай нацыянальнай партыі “Рабочыя Сіона” Л. З. Мехліс». Так і бачацца сіяністы, што падабраліся да «чырвонай кнопкі»… Насамрэч Леў Мехліс належаў да «Паалей-Цыёна» толькі ў ранняй маладосці (1907-1910 гг.), а пасля 1918 г. быў фанатычным бальшавіком, які мала дбаў пра сваё яўрэйства.

Пасля Другой сусветнай барацьба з «касмапалітызмам, ці нізкапаклонствам перад Захадам», калі верыць Новіку і кумпаніі, не мела ў БССР антыяўрэйскага аспекту. Сярод пацярпелых ад рэпрэсій названы толькі акадэмік Жэбрак, наркам асветы Саевіч, пісьменнікі Дубоўка, Грахоўскі, Александровіч.

У прынцыпе, пазіцыя аўтарскага калектыва ясная: Беларусь развівалася-развівалася і пры Лукашэнку нарэшце стала «грамадствам сацыяльнай справядлівасці». Напэўна, дзеля гэтай самай справядлівасці нам-такі кінулі падачку, напісаўшы ў раздзеле пра «нацменаў» (с. 485): «Значнай падзеяй у жыцці беларускіх яўрэяў стала стварэнне ў 1998 г. Цэнтра яўрэйскай культуры, які ўспрымаецца як цэнтр адраджэння нацыянальнай культуры з адпаведнымі атрыбутамі (рэстаран нацыянальнай кухні, магазін кашэрных прадуктаў і прадметаў рэлігійнага культу, курсы па вывучэнні іўрыта, гісторыі і традыцый яўрэйскага народа». Вось толькі не адкрывалася ў тым годзе на Беларусі ніякага Цэнтра з рэстаранам і крамай – яго і ў 2016-м няма 🙁

Ёсць затое меркаванне, што ў беларускай сталіцы яўрэем цяпер быць модна. Некалі мінскі, а цяпер нью-ёркскі ідыш-клезмер Зміцер Сляповіч засумняваўся ва ўнікальнасці яўрэяў: «Так, яўрэйскі кампанент даўно і трывала ўвайшоў у беларускую культуру, але ў жывым і натуральным выглядзе ні той, ні другой ужо няма. Гэтак сама і беларусам быць модна. Небяспечна, але модна. Акурат як яўрэем. Проста ёсць асобныя людзі – іх дужа мала – якім сумна і крыўдна, калі нічога не адбываецца». І я схільны з ім пагадзіцца.

Зразумела, што сутыкаўся сп. Сляповіч у «каляпатрыятычных колах» з ідэямі кшталту «Беларусь – для [этнічных] беларусаў». «Гэта фашызм! Гэта гульні ў салдацікаў людзей, якія не сфармаваліся, як асобы, якія не адказныя ані за сваю сям’ю, ані за сваю зямлю, ані за свой народ! Калі я ўпершыню такое пачуў, то падумаў: “Ды нашто мне гэта ўсё трэба?!”» –выгукнуў ён у інтэрв’ю. Можа, таму цяпер і прапагандуе беларушчыну пераважна ў ЗША…

Не здзівілі мяне расповеды пра тое, што выдатнаму беларускаму мовазнаўцу Змітру Саўку (1965-2016, меў «семіцкую» знешнасць) яшчэ ў 1980-х «на нацыянальных тусоўках нехта старэйшы ў вышыванцы запраста казаў, бліскаючы дзіўным радасным шалам уваччу: ой, а ты што тут робіш, ідзі ты, братка, адсюль… Чаму і ён размаўляе па-беларуску? Ён дыскрэдытуе наш рух!..» І пазней у гэтых «тусоўках» трапляліся розныя… Алесь А., таксама доктар навук, быў адным з лідараў БНФ да пачатку 2000-х і пазней аставаўся «аўтарытэтам» нацыянальнага руху, асабліва на Гарадзеншчыне. У канцы красавіка 2016 г. на сваім сайце дапісаўся да таго, што «габрэі, якія 600 гадоў карысталіся гасьціннасьцю беларускага народу – мірным жыцьцём на нашай зямлі (перад гэтым зьведаўшы шмат разоў пагромы ды татальныя выгнаньні з боку іншых еўрапейскіх народаў), дасёньня так і не наважыліся паўдзячыць нам — дапамагчы беларусам пазбавіцца ад этнацыднай прамаскоўскай дыктатуры. Хаця маглі б… (дарэчы, калі ацаніць гасьцяваньне габрэяў на нашай зямлі па самым мізэрным кошце (усяго толькі ў 100 мільёнаў даляраў за год) і выразіць гэты кошт у золаце па яго сёньняшнім курсе (40 $ за 1 гр. – 40.000.000 $ за 1 тону), атрымаецца, што габрэйскі народ вінны беларускаму народу 600х100.000.000 / 40х1000.000 = 1500 тон золата!)» No comments. Хіба што прывяду цытату з Лявона Баршчэўскага (svaboda.org, 2014 г.): «Алесь… – адна з самых сьветлых галоў у сёньняшняй Горадні». Праўда, гэта было сказана быццам бы ў суцяшэнне, пасля таго, як А. зволілі з універсітэта (дапускаю, што несправядліва).

У свой час прафесійныя «змагары з антысемітызмам» любілі разважаць пра тое, што ён сілкуецца перадусім «з Масквы». Жыццё паказвае, што ёсць уплывы і з Польшчы, і з Украіны, дый ці мала дамарослых юдафобаў? Баюся, што рэцэпты, якія я выпісваў 13 год таму ў «Мы яшчэ тут!» («Осторожно, “Неман”!»), ужо наўрад ці дзейсныя, і нічога маштабнага раіць не стану. Спадзяюся, усё яшчэ актуальныя думкі Уладзіміра Караткевіча («Галоўнае ў нашым характары — гасціннасць добрага да добрых») і Паўла Севярынца («Беларусы ўнікаюць любое рэзкасьці, катэгарычнасьці, радыкалізму»). Усё ж і ў каментах да артыкула Ю. Чарняўскай на tut.by меркаванне «Юдафобія… Гэта сумотна, як і любая іншая нацысцкая праява. Нельга ненавідзець людзей толькі за тое, што яны такімі нарадзіліся» сабрало куды больш «плюсоў», ніж «мінусаў» (+48-24). Неанацызм не пройдзе! (?)

«Пройдзе», хутчэй за ўсё, Астравецкая АЭС, менеджары якой не знайшлі нічога лепшага, як перакласці дакументы для літоўскіх партнёраў праз «гугл-транслэйт» натуральна, з процьмай памылак. Што нямала гаворыць пра якасць будоўлі і будучую бяспеку ўсяго рэгіёна… Зрэшты, у РБ з этыкай працы почасту праблемы. Не кажу, што сам ідэал, але нядаўна натрапіў на «пераклад» вядомага нарыса Змітрака Бядулі на рускую. За пераклад узяла на сябе адказнасць «цэлая дацэнтка» акадэміі кіравання пры прэзідэнце РБ, вядучая навуковая супрацоўніца, вучоная сакратарка і г. д. – а ўражанне, што тупы комп рабіў… Поўны абзац: «Взять еврейских писателей из Беларуси – то в их произведениях всегда чувствуется белорусская природа – «родные образы». Больше всех это выражается в произведениях еврейского классика Абрамовича (МэндэлеМойхэрСфорым) из Копыля». Асабліва «пашанцавала» яўрэйскаму класіку, прадстаўленаму ў рускамоўных даведніках як Менделе Мойхер-Сфорим… (часам Мохер Сфарим).

* * *

І ўсё ж завяршу гэтую серыю на «аптымістычнай спартыўнай ноце». У мінскіх крамах зноў паказаўся «Шалом»… не, не раман Артура Клінава, а алей з Бабруйска (сертыфікат кашэрнасці № 1404).

13-1  13-2  Klinov_Shalom

Зусім скора ў горадзе з’явіцца і «Арава»… не, не антырэўматычны прэпарат, а гурт ізраільскіх музыкаў, якія 11 траўня дадуць канцэрт у аднэй з гімназій ды застануцца ў Беларусі на Ём-Ацмаут. Тым часам 6 траўня ў Рышане прайшоў Сабантуй, прысвечаны 10-годдзю Татарскага культурнага цэнтра ў Ізраілі. Татары, ша… лом-алэйхем! Башкіры, ша… лом-алэйхем!

Вольф Рубінчык

г. Мінск, 10.05.2016

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 10 мая 2016

Вениамин Смехов о себе, о евреях и еврействе

Всю жизнь я уверенно врал, что живу без комплексов. Нету никаких комплексов: я сильный, независимый, высокий, здоровый, я нравлюсь людям, и я ни разу не слышал призывов бить меня, чтобы спасать Россию… На эту же милую тему помню свой собственный крик-скандал, который поднял на бывшую жену 21 год назад… Собрали в школе родителей: дочь шла в первый класс, и вот учитель-старичок просит заполнять анкеты… Ясно даже младенцу, что советский народ завтра откажется строить свой любимый коммунизм, если я сегодня откажусь назвать национальность моего ребенка. Скандал я поднял из-за жены. Она требовала писать “русская”, хотя наши родители, кроме ее мамы, были евреи. Мне стыдно не того, что мы написали неправду. Мне стыдно сегодня, что я не настоял на своем 21 год назад, потому что я втайне радовался за дочку. Как говорили истинно верующие: “Не мы, так хоть дети детей наших”…

Отец рассказывает… “В 1952 году, в разгар “дела врачей”, – срочное собрание в издательстве. Директор по-деловому опрашивает всех завредов: сколько у нас евреев? “Наверху” требуют отчета, вы понимаете. И я, единственный еврей из зав. редакциями, тоже киваю. Тоже понимаю. И спокойно отвечаю: 33 и 3 десятых процента евреев в моей редакции. А представь себе, что я, как честный человек, стал бы кричать, возмущаться, вышел бы из партии, вышел бы из себя – глупо, самоубийство! Что было делать?.. ” Что было делать…

Мы все, повязаны особым видом независимости: мы не зависим от культуры. А чем выше забрался – тем больше независимости. А если уж начальник – скрытый еврей… пиши пропало. В киностудии “Экран”, где делали телефильмы, все сотни, тысячи работников знали, что главный редактор – скрытый еврей. Фамилия вроде на “ин” кончается, но с этого все и начинается… Вдвойне подхалим перед высшими чинами, вдвойне суров со своими, вдвойне хитер и осторожен, а уж как бдителен в национальном вопросе – это я и на своей шкуре познал. Режиссеры жаловались по секрету: лопнул наш роман, не дают мне тебя на главную роль, говорят, главный запретил… ты меня не выдавай, но это не мы зарубили твое участие в фильме (то есть не киногруппы в Москве, в Киеве, в Молдове, в Свердловске) это он, главный… но если ты меня выдать – сам знаешь, что мне будет… Вдвойне советским был А. Чаковский – особенно когда его газета “Литературка” выступала против мифологического “сионизма” или утопической “израильской агрессии”. Прелестный анекдот был на тему лицемерия евреев-начальников. Валентин Зорин как-то в Вашингтоне, отдыхая от гневных трудов по разоблачению дяди Сэма, беседует с большим человеком – Генри Киссинджером. Слово за слово, заговорили о национальном вопросе в СССР. “А вы кто по национальности?” – спрашивает Киссинджер у Зорина.

“Я – русский. А вы?” – “А я – американский”, – ответил нескрытный госсекретарь. … Была зима застойного времени. Где-то 75 – 77-й год, допустим. В Переделкине – огромные белые сугробы. Мы гуляем по узкой тропинке. Андрей Вознесенский полушутя перечисляет великих поэтов XX века и подводит весело итог: мол, из настоящих гениев России чистокровных осталось только двое я и Володя Высоцкий. Тут он услышал мое возражение (“огорчу тебя, Андрей, – ты в полном одиночестве”) и от изумления упал в сугроб. Я рассказал тогда же этот анекдот Высоцкому, он не засмеялся, только улыбнулся… Но всерьез выразился абсолютно согласно и с моим тогдашним правилом: я не могу себя считать никем другим, я только русский – по языку, по чувствам, по работе, по мыслям и по всему. Если бы мы жили в нормальной стране, а не в “стране рабов, стране господ”, вопрос этот считался бы идиотским или сволочным: “Кто вы по национальности?”…

Я искренне, до глубины души ощущал себя до недавнего времени русским (а если и евреем, то примерно настолько же, насколько и татарином, армянином, цыганом). Но вот мой приятель физик Саша Филиппов из-за своих смуглых черт лица и из-за повышенной нервозности строителей коммунизма в Обнинске был кем-то назван евреем. И Саша, зависимый от культуры человек, устыдился отрицать заведомую неправду. “Да, я еврей. А что?” И Виктор Некрасов, истинно русский интеллигент, не отрицал, когда его “обвиняли” в еврействе. “Зачем, Виктор Платонович, – спросил я еще в Киеве в 1971 году, – ведь это неправда?” (По известной традиции диаспоры, я втайне льстил себя надеждой прибавить к “нашему полку” еще одного великого человека.) “А при чем здесь, скажи мне, правда или неправда, если я еврей для них за мою речь у Бабьего Яра? Если они евреем называют любого, кто против них? Любого, кто на них не похож?”

И Виктор Платонович был тысячу раз прав, ибо когда антисемитизм вылез из подтекста в речи наших самодеятельных фашистов, там сразу зазвенели имена приговоренных к еврейству Сахарова, Лихачева, Евтушенко, Черниченко, Карякина, Старовойтовой… Видный советский антисемит С.Лапин, самодержец телевидения, удивлял “интеллигентов” своим многолетним пристрастием к режиссеру А.Эфросу. “Как это так – Лапин, и вдруг такая любовь к еврею?” Но в этой паршивой игре Эфрос для Лапина не был евреем, для него как раз Любимов, Высоцкий,Визбор, Окуджава, Галич – эти да, эти евреи, “невзирая на лица”… Георгий Товстоногов отлично знал, по каким случаям он был для них “евреем”, а по каким – “русским”. И Олег Ефремов знал, за что и когда впадал в “еврейство”, а за что – подымался до “высокого” звания “свой”… Мой друг, художник, в тяжкие дни таганской сумятицы, выразил свое потрясение А. В. Эфросом особым образом: “Как же он мог, будучи евреем, дать себя так провести? Ведь он кинул кость антисемитам!” И я лишний раз поразился мудрости художника, когда через месяц после моей мрачной речи в день “коронации” нового главрежа мне пришло вдруг по почте письмо. Авторы письма в грязных выражениях, хотя и белым доморощенным стихом, сообщали, что я – герой ордена Георгия Победоносца, чтобы я ничего не боялся отныне, ибо Бог Руси Великой – с нами, и он поможет нам в борьбе с… жидовским поросенком… топчущим своими… словом, мерзейшая галиматья.

Так сомкнулись верхний и нижний уровни. Властители партии и народа даровали, кому хотели, титулы “своих” и “чужих”, а теперь и самые низы черносотенного дна объявляли “чужого” меня – “своим”, по прихоти паршивых игрищ.

Мне стыдно за мой стыд – называть имена дедов: Моисей Яковлевич и Лев Аронович. Я был рад услышать от коллеги коего (своего – А.Ш.) отца, что, когда в институте, на совете, кто-то из кураторов “сверху” подчеркнуто произнес одобрение “профессору Смехову Борису Михайловивичу”, отец резко отозвался с места: “Моисеевичу!” Я помню, на закрытом обсуждении караемого спектакля “Послушайте” начальство испытывало затруднения ввиду внепрограммного присутствия на стороне обвиняемого маститых писателей В.Шкловского, С.Кирсанова, Л.Кассиля. И два ляпсуса в речах того дня. Первый. Лев Кассиль, забыв, с кем имеет дело, вместо принятого за правило условия – только хвалить, только оборонять, оставляя критику для “своего круга”, вдруг к 2000 слов в защиту спектакля прибавил два слова сожаления: мол, а вот тут бы лучше не в темных красках, а посветлее… Боже, что случилось с начальниками! Один за другим вставали и кляли, поносили премьеру – уже не от своего, а от имени “классика советской литературы”… И тут вскипела, вскочила Зина Славина, импульсивная актриса: “Эх-х!!!” И все замолкли от трагического вскрика.

“Эх! – повторила Зинаида и прожгла взглядом классика. – Эх, Лев Абрамович, Лев Абрамович! А я думала, вы – Кассиль… ” На эту игру слов ответить было нечем, поэтому объявили перерыв. А второй ляпсус случился после перекура, когда, призывая себе в помощники писателей, круглая, бодрая начальница обратилась было с нежностью к Кирсанову: “Ну вот вы скажите, вас ведь так уважают советские читатели, Семен Александрович… ” Ее перебил не крик, а визг Кирсанова: “Исаакович! Исаакович я, гражданка!” И “гражданку” выбросил, подчеркнуто картавя, и сдвоенное “а” в отчестве раскатил, как учетверенное – тут и села чиновница, потеряв надежду сделать “чужого” – “своим”. Теперь мне не страшно – и молю Бога, что навсегда: теперь я могу громко сообщить, что бабушку мою звали Рахиль Яковлевна. И когда в 1949 – 1950 годах вся семья теснилась за столом у деда и все старшие переходили на шепот или на идиш, и мы с двоюродным братцем раздражались на их чересчур активные перебранки, совсем не вникая в секретные глупости взрослых, из этих времен врезается в память громкая фраза бабушки: “Господи! Дети мои, будем молиться за несчастных идн! Я не верю, чтобы после Гитлера опять такое повторилось!

Будем молиться, у нас есть один, на кого надо молиться: это Сталин. Нет, он не даст нас в обиду, он услышит, что нас опять хотят уничтожить, он узнает, он накажет, другого у нас нет: он любит идн, у него Лазарь – из самых близких друзей… ” Для непонявших: это был пик “космополитизма”, то есть “борьба с инородцами”, слово “идн” (так я его слышал) – означает как раз этих инородцев: а слово Лазарь – не из Библии, а из преисподней, ибо так звали Кагановича. Каганович, Сталин, Берия, Суслов, Маленков, Жданов – все они одной национальности – бандиты, а кем по вероисповеданию были их предки, глупо и смешно брать в расчет. Впрочем, все равно берут, но не из соображений интернациональных, а исключительно – из антисемитских. “Евреи, евреи – кругом одни евреи… ”

Комплекс аллергии к начальству, боюсь, никогда не пройдет. Жизни не хватит. А вот еврейский вопрос, кажется, получил в моей душе окончательный ответ. Признаюсь, я изжил мою болезнь – в Израиле. Я был там дважды, и этим все сказано. Пелена страха и вранья спадает сразу, как только ты восходишь к Иерусалиму. Если Бог внушил тебе разум – ничего другого не требуется. Это такой город, это такая земля. Кстати, я вот что слышал в Израиле о евреях. Эта тема никого здесь не трогает. Израильтяне говорят: это ваши проблемы – тех, кто в диаспоре. Израильских зрителей нельзя привлечь в театре ни анекдотами, ни новеллами на “проклятую” тему. Нет такого вопроса – есть прекрасная страна с тысячей собственных проблем. В том числе – как обустроить русских. Здесь называют себя как раз “по Киссинджеру”: русские, американцы, марокканцы, голландцы… в Израиле такое тепло между людьми и такая красивая игра пейзажей, храмов, пустынь и гор – я вернулся в Москву и не заметил, что меня обокрали: я остался без комплекса еврейской неполноценности. Правда, у меня взамен не возникло особого гонора или, как пишут, “чувства национальной исключительности”. У меня только укрепилась вера в то, что хороший или плохой человек, добро и зло, талант и бездарность, щедрость или жадность – все эти понятия никаким пунктам никакой анкеты не отвечают, как не имеют национальной (или географической) окраски ни жизнь, ни смерть. (Из статьи ”Комплексы мои дорогие” в «Независимой газете» 163, 18.12.1991 – А.З.)

Это очень непростой для меня вопрос. С одной стороны, меня лично это долгое время не касалось, поскольку (как мне объяснили совсем недавно) для слуха антисемитов моя фамилия звучала как-то ублажающе. С другой стороны, бьют не по паспорту, а по морде. Потому носом меня попрекали тоже. Но чего-то острого и страшного все же не было — Б-г наше семейство миловал.

Мой папа, которому 10 января будет 92 года, работал в Госплане, был ученым — экономистом и математиком. В этой связи очень и очень интересным представляется его обращение к иудаизму — он даже написал книгу «Коль нидрей» [молитва, с которой начинается Йом Кипур и которая позволяет грешникам молиться вместе с праведниками, — А.З.], само название которой во многом символизирует и объясняет его возвращение к вере отцов. А начиналось все в Гомеле — почти все Смеховы оттуда. Вокруг было религиозное еврейство и хедер, который отец посещал в раннем детстве. Потом закрутился сюжет уже советской истории, и отец оказался вписанным в заглавные строчки этого сюжета: Госплан СССР, война, возвращение с войны, должность заведующего сектором Госплана… а в это время уводят в ссылку людей даже с нашего этажа на 2-й Мещанской… И все это — еврейский вопрос. Но его все время, когда мудро, а когда наивно, старшие заглушали перед младшими.

Потом уже, когда стал постарше, стал свидетелем самостоятельных «разборок». Мой собственный характер, наверное, не шибко защищен премудростью, знанием и умом, и потому я как-то воспринимал происходящее в благополучном свете. То есть то, что я видел в театре на Таганке (казалось бы, в таком театре!) и, по идее, должно было меня ранить, будто бы и не замечалось мною. Понимал я это только задним умом. Абсолютно русская черта — быть крепким задним умом. Вот и я каким-то образом подцепил эту «бациллу». И то, что меня окружали антисемиты, понял гораздо позже. Ведь предполагалось, что это культурное заведение…

Особенность репертуара и могучий дар любимовской школы собирали людей не по национальному признаку. И любимыми друзьями театра были, в равной мере, и Карякин, и Давид Самойлов. Высоций и Окуджава тоже различий не видели. Как и мы. Антисемитизм существовал, но в неком приглушенном виде. Разумеется, я знаю кто есть кто, но почему-то на этом не зацикливаюсь.

Недавно я поздравил в газете одного замечательного артиста с юбилеем. А когда на одном застолье предложил выпить за его здоровье, половина стола отказалась. Эти отказавшиеся, среди которых были и русские, сказали: «Мы знаем, что он — антисемит». А в наших с ним отношениях это никогда не сквозило… Не знаю… Еврейский вопрос — это масса слухов, обилие поворотов и буйство красок. Существует и такая огромная составляющая этой проблемы, как «еврейский антисемитизм». Но это уже тема для другой беседы. (Из выступления на творческом вечере в израильском культурном центре 2.12. 2003 – А.З.)

Я осознавал себя, понимал себя, когда в 47 – 48 году вся семья, все детишки собирались на еврейские праздники, и мой дед Лев Аронович Шварцберг делал вид, что не видит, как я ворую мацу. И я выпивал кагор, который использовали как вино для кидуша. Все это мое, со мной. А потом, когда слушали новости по радио, бабушка громко говорила дедушке: «Лазарь Каганович не даст нам пропасть!» Потом выяснилось, что надежды на злодея были напрасны. Я – еврей, и это пожизненно. Мое образование в области антисемитизма все время развивается. Оно не ослабевает, не останавливается. Антисемитизм – большой университет. Я хорошо знаю, что в старом кавказском анекдоте про «берегите евреев» есть большой смысл. И еще знаю, что антисемитизм может приглушать свой звук, но никогда не остынет, не иссякнет окончательно. Он бывает немодным, но забыть о нем нам не дадут. Вернут его с того света. Дадут нам его почувствовать. Один знаменитый режиссер, когда в Москву приехала израильская делегация, сказал: «Мы же с вами родные». А я ответил: «Пожалуйста, не примазывайтесь! Я – коренной еврей, вы – коренной антисемит!» Я многому научился. Оголтелый антисемитизм «половинок», наполовину евреев, – вот еще одна ступень образования, еще одна классная комната, еще один феномен… Я дважды изгой – как актер театра на Таганке и как еврей.

Источник

Размещено 12 марта 2016

 

Посол Израиля во Франции о репатриации евреев

Ализа Бен-Нун: “Страх не должен быть причиной репатриации евреев” (видео)

01/02 19:15 CET | updated at 02/02 – 16:50

После окончания Второй мировой войны прошло уже более 70 лет, но во Франции для евреев вновь наступили тяжелые времена. В последние годы члены еврейской общины во Франции неоднократно становились мишенью радикальных исламистов: в еврейской школе были расстреляны дети, в магазине кошерных продуктов покупатели стали жертвами религиозного экстремизма. В результате этих событий растет число французских евреев, которые решили принять приглашение Биньямина Нетаньяху и переехать в Израиль.

Лесли Александр, “евроньюс”: “С нами посол Израиля во Франции Ализа Бен-Нун. Спасибо, госпожа посол, что согласились на интервью с “евроньюс”.

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Спасибо вам за приглашение”.

Лесли Александр, “евроньюс”: “Вы приступили к своей работе в Париже примерно полгода назад. Вы служите послом Израиля в стране, где сегодня солдаты охраняют синагоги, а за то, что ты еврей, на тебя могут напасть и даже убить. Как вы ощущаете себя в этой должности?”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Во первых, я очень рада работать послом во Франции; впервые эта должность посла Израиля во Франции досталась женщине. Для меня это мечта, которая стала реальностью. Видеть повсюду военных, знать, что люди не чувствуют себя в безопасности — это не самые приятные ощущения. Но для израильтян это далеко не новая ситуация. К сожалению, мы к этому уже привыкли. Относительно недавних событий я могу сказать, что, конечно же, очень жаль, что через два или три месяца после моего прибытия мы вдруг стали свидетелями ужасных терактов во Франции”.

Лесли Александр, “евроньюс”: “В Париже погибли 130 человек. Ваш муж чуть не стал жертвой насилия, не так ли?”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Да, он уже направлялся на стадион, к счастью его планы изменились в самый последний момент. Но я была в ужасе, я была дома и смотрела эпизод сериала “Родина” и когда поступили первые сообщения о терактах я даже растерялась и не могла понять — это часть сериала либо реальность. К сожалению, все оказалось реальностью”.

Лесли Александр, “евроньюс”: “В еврейской общине после нападения с мачете на учителя еврейской школы начались дискуссии. Сегодня, спустя столько лет после Холокоста, евреи Франции задумываются о своей безопасности, о том, стоит ли им проявлять свои религиозные убеждения на публике, носить кипу Что вы думаете об этом?”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Такое решение каждый принимает лично для себя. И я думаю, что решение носить кипу каждый принимает самостоятельно. Но к сожалению, очень грустно осознавать, что евреи должны вообще задумываться об этом, что они должны рассматривать проявление веры как рискованный поступок. Власти Франции делают все возможное, чтобы обеспечить безопасность еврейского сообщества. Школы, детские сады, синагоги охраняют полицейские и солдаты. Мы очень ценим усилия, которые предпринимает правительство Франции”.

Лесли Александр, “евроньюс”: “В этом контексте приглашение Биньямина Нетаньяху, обещание “с распростёртыми объятиями” принять в Израиле евреев Франции вызвало большой резонанс. Несколько тысяч человек уже уехали в Израиль. Вы бы посоветовали и другим поступить также?”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Решение о репатриации также зависит лично от каждого человека. Каждый еврей сам решает, где он хочет жить. Израиль, конечно же, еврейское государство. Израиль готов принять всех евреев, которые хотят переехать, потому что это единственное еврейское государство в мире. Плохо то, что евреи хотят переехать в Израиль, потому что не чувствуют себя в безопасности в других странах. Страх не должен быть причиной такого решения”.

Лесли Александр, “евроньюс”: “Ранее вы служили послом Израиля в Венгрии. В этой стране антисемитизм не исчез просле войны. Для вас работа в этой стране было особенно сложной, не так ли?”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Да, это так. У меня венгерские корни, мои дедушка и бабушка были убиты во время Холокоста. Мой отец выжил, но мои бабушка и дедушка были депортированы в Освенцим из Венгрии, поэтому для меня эта работа была также сопряжена с тяжелым личным опытом. Поэтому для меня так важно сделать все возможное, чтобы бороться антисемитизмом и привлекать к этому образование”.

Лесли Александр, “евроньюс”: “Стоит отметить, что Франция стала домом для самых многочисленных еврейских и мусульманских общин Европы. Но в прошлом году число антисемитских нападений превысило 800, действия исламофобского характера возросли в три раза и достигли 400. Как вы думаете, обе эти общины достаточно работают вместе, чтобы противостоять проявлениям ненависти?”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Думаю, что для этого многое делается. Межрелигиозный диалог существует, как здесь, так и повсюду. Нужно делать еще больше. Очень важно, чтобы различные общины узнавали больше друг о друге, мирно сосуществовали и сотрудничали вместе против всех угроз, ненависти, антисемитизма, исламофобии, выступали против всех людей, которые подрывают демократию и не соблюдают права человека.”

Лесли Александр, “евроньюс”: “Сегодня Израиль выражает недовольство тем, что ЕС принял решение о маркировке продукции из еврейских поселений. Многие в мире считают поселенческую деятельность Израиля незаконной, поэтому европейские потребители должны получить право выбора, разве не так?”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Я полагаю, что дискриминировать Израиль по этому вопросу несправедливо. В мире сегодня существует свыше 200 территориальных споров такого характера, но ЕС почему-то решил обратить внимание на Израиль и округ Иудея и Самария. Все хорошо знают о нашем конфликте с палестинцами и единственный, подчеркиваю, единственный способ попробовать решить его — это обсуждение за столом переговоров. И тот факт, что палестинцы отказываются приехать — а наш премьер-министр в течении последних месяцев уже несколько раз призывал их к этому — показывает, что для этого нет настоящего желания. К тому же, Махмуд Аббас принял два или три года назад стратегическое решение — оказать давление на Израиль через международное сообщество в надежде, что из-за этого давления израильское правительство пойдет на уступки. Но израильтяне не поддаются давлению, мы доказали это в прошлом. Когда мы готовы пойти на территориальные уступки — как с Египтом или Иорданией — это должно произойти из-за того, что население Израиля видит дружеские намерения другой стороны. А когда нет признаков соблюдения условий другой стороной, то шансы на уступки с нашей стороны очень низкие”.

Лесли Александр, “евроньюс”: “Очевидно, что так видит ситуацию Израиль, …”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Конечно, я представляю правительство Израиля …”

Лесли Александр, “евроньюс”: “У палестинцев совсем другой взгляд. Они бы сказали, что прогресса в мирных переговорах нет из-за несгибаемости Израиля. После того, как Швеция признала государственность Палестины, отношения между Израилем и Швецией стали чрезвычайно сложными. А теперь глава МИД Швеции требует независимого расследования убийств более полутора сотен палестинцев на фоне ряда нападений с ножами на израильтян. Что в этом плохого? Почему мы не должны узнать о том, могли ли службы безопасности Израиля проявить большую сдержанность?”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Потому что я считаю это возмутительным. Я думаю, что стремление или желание приехать и вмешиваться во внутренние дела другой страны — а ведь такое никогда не происходит где-то в Европе — это, на мой взгляд, возмутительно”.

Лесли Александр, “евроньюс”: “Даже несмотря на все, что происходит в Израиле, мир не имеет права знать?”

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Все имеют право на все, но существует предел в отношении нападок на Израиль, который является демократической страной и борется за свои демократические ценности. Это единственная демократическая страна на Ближнем Востоке. Вызывает тревогу контекст, в котором все это происходит. Ситуация на Ближнем Востоке ухудшается. Израиль окружен врагами. Поэтому просить Израиль открыть международное расследование, потому что нет доверия или недостаточно веры в нашу демократическую систему — я думаю, что это оскорбление, настоящее оскорбление”.

Лесли Александр, “евроньюс”: “Спасибо за очень интересный разговор, госпожа посол Израиля во Франции Ализа Бен-Нун”.

Ализа Бен-Нун, посол Израиля во Франции: “Спасибо вам большое”.

Еще по теме:

В среду, 3 февраля, на заседании комиссии Кнессета по вопросам алии, абсорбции и диаспоры было отмечено, что минувший 2015 год стал рекордным за последние десятилетия по числу репатриантов: в страну прибыло более 30 тысяч новых граждан.

Во время заседания был озвучен прогноз на 2016 год, согласно которому в течение этого года, на фоне роста антисемитизма в Европе, экономического кризиса в России и Украине и продолжающихся боевых действий на востоке Украины, ожидается прибытие в Израиль примерно 10 тысяч репатриантов из Франции (в 2015-м их было около 7,5 тыс.), 7 тыс. репатриантов из России (в 2015-м около 6 тыс.), 7 тыс. репатриантов из Украины (примерно столько же, сколько и в прошлом году), а также 3 тыс. репатриантов из США.

В сообщении пресс-службы Кнессета по поводу приведенной на этом заседании статистике отмечается, что лишь 21% репатриантов из Франции в 2015 году были пожилыми людьми, в основном из этой страны приезжали молодые семьи с детьми.

Размещено 3.02.2016

Лучше вы к нам

Почему европейские евреи вряд ли примут приглашение Владимира Путина

«Газета.Ru» 20.01.2016, 19:57
Владимир Любаров, «Адам и Ева»

Владимир Путин в разговоре с представителями Европейского еврейского конгресса предложил западным евреям спасаться от растущего антисемитизма, переезжая в Россию. Сделанное c улыбкой, улыбками это предложение было и встречено. Но, очевидно, мало кто, включая самого Путина, верит в реальную возможность массового возвращения евреев, как, впрочем, и представителей любой другой национальности, в Россию.

«Пусть к нам едут. В Советском Союзе выезжали, пусть вернутся», — с улыбкой ответил Владимир Путин на слова президента Европейского еврейского конгресса Вячеслава Кантора о том, что положение европейских евреев сегодня «худшее со времен Второй мировой войны».

«Вот это принципиально новая фундаментальная идея, — не растерялся Кантор. — Мы ее обсудим на конгрессе обязательно. И надеюсь, мы вас поддержим».

Вроде как посмеялись, но приглашение президента уже подхватил глава Еврейской автономной области Александр Левинталь, который сообщил, что Дальневосточный регион готов принять пострадавших от антисемитизма европейских евреев.

Впрочем, что ему оставалось? Спорить с президентом у нас не принято, хотя даже скупые на описание эмоций информагентства подчеркнули: предложение глава государства делал «с улыбкой» на лице. Тут и традиционный президентский юмор, который в этом случае кому-то может показаться сомнительным и даже неуместным: из СССР евреи уезжали вовсе не от хорошей жизни, а от пятой графы в паспорте, негласного запрета на поступление в целый ряд вузов, занятие определенных должностей и прочих проявлений политики ползучего государственного антисемитизма. Да и в район Биробиджана, по некоторым данным, готовилась массовая депортация на исходе сталинского правления.

Но в этой же улыбке, похоже, и понимание даже самим президентом, что едва ли европейские евреи поспешат воспользоваться его «любезным» приглашением. Дружной улыбкой ему и ответили.

Хотя, казалось бы,

в сегодняшней России положение евреев как национальной группы едва ли не самое стабильное и устойчивое за всю историю страны.

Даже Антидиффамационная лига, которая была создана столетие назад для отслеживания уровня антисемитизма в мире и которую трудно заподозрить в занижении соответствующих показателей, констатирует, что многие годы в России отношение к евреям остается вполне позитивным по европейским стандартам и даже лучше, чем во многих соседних странах.

Уровень антисемитизма они оценивают в 30% (этот показатель отражает согласие с наиболее устойчивыми негативными стереотипами о евреях, вроде того, что «они оказывают слишком большое влияние на политику и бизнес») — это чуть выше, чем в Германии (27%), Латвии (28%) и Эстонии (22%), но заметно ниже, чем на Украине и в Белоруссии (по 38%), Литве (36%) и Франции (37%).

Полный текст статьи

Дмитрий Быков, выступая в Кливленде 21 января 2016, во время концерта написал злободневный стих в стиле Сергея Есенина о призыве Путина к европейским евреям возвращаться в Россию.

Ты жива ещё, моя Россия,
Часть седьмая суши и воды?
Как ни кинь, а мы твои родные,
Как ты называешь нас, жиды.

Слух прошёл, что твой суровый лидер,
Чуя бакс по 85,
Как-то вдруг возможности увидел
Нас позвать в Отечество опять.

Верит он – с чего б это, ей-Богу? –
Что по встарь протоптанной тропе
Мы придём назад, тая тревогу,
В старомодных пейсах и кипе.

Обалдеют пресса и наружка,
Выставят кошерную еду…
Родина! С чего бы ты, старушка,
Загрустила шибко по жиду?

Видно, до того уже раскрали,
Вплоть до мегавольт и киловатт, –
Что совсем воды не стало в кране,
И притом никто не виноват.

Не своих же близких я уволю,
Подойдя к трагическому дню!
Teddy Диму, Патрушева Колю,
Славу ли Суркова прогоню?

Вас-то, крайних, мне теперь и надо.
Говорят, что кризис на пять лет.
Вы одни мне помощь и отрада,
Вы одни мне – несказанный свет.

Приезжайте радостно, как заи,
С детками, с имуществом своим…

– Ну чего? – жиды ему сказали. –
– Сделаем тебе Ерусалим.

Выстроим теплицы и кибуцы,
Как повсюду делают жиды.
Где без толку местные скребутся –
Расцветут фруктовые сады!

Средний век российский будет долог,
Ведь за медицину мы горой:
Тут же каждый третий – стоматолог,
Гинеколог, кажется, второй…

Выстроим комфортные палаты,
Безработным дело подберем –
И при этом будем виноваты.
Можно даже изредка погром.

Рай тебе построим вместо ада,
Можно будет выдохнуть стране…

– Нет! – воскликнул Путин. – Нет! Не надо.
Лучше я как прежде. В шушуне.

Размещено 23.01.2016

 

115 лет назад еврея Гилснера обвинили в ритуальном убийстве

115 лет назад, в сентябре 1899 года, в чешском городе Кутна-Гора начался процесс по обвинению в ритуальном убийстве юной девушки еврея Леопольда Гилснера. Разбирательство по делу Гилснера затянулось на два года. Обвиняемому дважды выносился смертный приговор, но он все-таки остался жив.

Размещено на обновляющемся сайте 31 октября 2014