Category Archives: Материалы на разные темы

Биробиджан глазами блогера / Birobidzhan as seen by a blogger

ZAVODFOTO.RU

Город Биробиджан – это столица Еврейской автономной области. Между прочим, единственной автономной области в России. Добраться сюда, скорее всего, сможет далеко не каждый, от Москвы он находится более чем в 8 300 км и поездом будет сильно долго, собственного аэропорта в городе тоже нет, ближайший за 200 км в Хабаровске, куда я и прилетел. Я давно мечтал здесь побывать, и вот судьба мне дала шанс. Поэтому сегодня я и предлагаю вместе со мной прогуляться по этому городу.

Своё название город получил по национальному образованию Биро-Биджан: так называли пространство между реками (от эвенк. бира – река + биджан, биджен – постоянное стойбище), которое было предназначено для заселения евреями с 1928 года.

2. Железнодорожный вокзал Биробиджана. Строили вокзал в основном заключенные. Его строительство было закончено в 1935 году. Между прочим, это было первое каменное здание в городе.

Памятник первым переселенцам Биробиджана. Он установлен на привокзальной площади города, в память о его необычной истории. Всё дело в том, что в 30-ых годах прошлого века властью в эти места были выселены десятки тысяч советских евреев, кроме того, сюда стали съезжаться люди еврейской национальности и из других стран: США и Аргентины, стран Европы и Израиля. В 1928 году на станцию рабочего поселка Тихонькая (раньше Биробиджан назывался именно так) прибыли первые переселенцы. Именно им и посвящена эта скульптурная композиция. Скульптура выполнена по проекту биробиджанского художника Владислава Абрамовича Цапа. Она изображает простую деревянную повозку, впряженную в лошадь, на которой с одним мешком вещей и самоваром едет семья. Они двигаются на новые, необжитые места в надежде на лучшую жизнь. Жители города называют памятник по-разному: некоторые зовут скульптуру памятником неизвестному таксисту, другие – памятником искателям счастья.

3.

В отличие от большинства других российских городов, Биробиджан не является древним поселением. История города начинается с 1912 года, когда Правительством было принято решение о заселении территорий вдоль железнодорожной полосы Амурской железной дороги. Первоначально была открыта станция Тихонькая, получившая своё название по существовавшей на этом месте заимке – Сопка Тихонького. В результате при станции был основан посёлок, который в 1928 году был преобразован в рабочий посёлок Тихонькая-Станция. Решение советского правительства избрать станцию Тихонькую для еврейского заселения определялось множеством факторов, основным было намерение укрепить границы советского Дальнего Востока ввиду близости Японии и возможного вторжения китайцев. Заселение данного региона стало особенно важным для СССР после советско-китайского конфликта 1929 года и оккупации японцами в 1931 году Маньчжурии. Кроме этого в конце 1920-х и начале 1930-х гг. правительство СССР пыталось улучшить отношения с Западом, и Биробиджанский проект мог повлиять на еврейское и проеврейское общественное мнение в Европе и Америке. Включение евреев в проект заселения Дальнего Востока имело также целью получение финансовой помощи от богатых евреев, живших за рубежом. Хотя первоначально для трудящихся евреев рассматривался вариант направить их в Крым или в Поволжье.

4. Город особой высотностью не блещет, в основном тут стоят вот такие пятиэтажки. А чем дальше к окраинам – тем этажей ещё меньше.

В апреле 1928 года сюда начинают прибывать первые переселенцы, всего в течение года прибыло 856 человек. Однако, в связи с тяжёлыми бытовыми условиями и из-за тяжёлого климата этот процесс протекал неравномерно. В первые годы прибыло сравнительно большое число евреев-поселенцев, однако более половины поселенцев, прибывших в 1928-33 гг., покинули область. Всего за первые шесть лет колонизации прибыло 19 635 евреев, а уехало 11 450, то есть осталось только 8 185 человек. Постановлением Президиума ВЦИК от 10 октября 1931 года селение Тихонькое было отнесено к категории рабочих посёлков и ему присвоено наименование Биро-Биджан. А 2 марта 1937 года согласно постановлению Президиума ВЦИК, Рабочий посёлок Биробиджан получает статус города. Во второй половине 1930-х гг. построены общественные здания: Дом Советов, педагогическое училище, библиотека, Дворец культуры, т.е. постепенно Биробиджан и визуально начинает походить на город. В конце 30-х годов население Биробиджана значительно выросло после прибытия 1 400 евреев, проживавших в других странах. В частности, это были граждане Аргентины, Соединённых Штатов и Палестины. Сегодня в городе проживает 74,1 тысячи человек.

5. Здесь работает Правительство Еврейской Автономной области.

6. Памятник Владимиру Ленину есть практически в каждом нашем городе, Биробиджан тоже не стал исключением. Он стоит на одноименной площади. Торжественное открытие этого памятника состоялось 7 октября 1978 года.

7. Здание мэрии

В этом здании располагается Биробиджанская еврейская религиозная община “Фрейд”. Она была создана в июле 1997 года. В ноябре 2000 года был открыт общинный центр, в котором расположились зал для молитв, библиотека, компьютерный класс, а также благотворительная служба, занимающаяся сбором помощи для малообеспеченных жителей области. При религиозной общине действует Биробиджанский еврейский народный университет – единственный в своем роде на Дальнем Востоке. Это учебное заведение помогает сохранить традиционную национальную культуру евреев.

8.

9. У синагоги стоит вот такой Хасид с огромным рогом (шофаром).

10. Осенью 2004 года здесь же была открыта и синагога.

11. Памятник “Нашим землякам – ветеранам локальных войн и военных конфликтов”.

12. Указатели улиц в Биробиджане подписаны на двух языках: русском и идиш.

Памятник Дружбы в Биробиджане. Он установлен в сквере на одноименной площади неподалеку от городской мэрии и открыт 14 сентября 2002 года. Памятник символизирует давнюю дружбу, уважение и сотрудничество Еврейской автономной области и Китайской Народной Республики, а также теплые отношения Биробиджана и его города-побратима в Китае – Хэгана. Монумент был спроектирован и сооружен с помощью скульпторов и дизайнеров из Китая, материалы также были использованы китайские. Памятник представляет собой высокий каменный монумент в виде двух протянутых вверх рук, которые держат в ладонях позолоченный металлический шар. Шар обвивают траектории ракет, украшенные золотыми звездами.

13.

Биробиджанский Благовещенский кафедральный собор, который был возведен в 2003-2005 году и освящен 21 сентября 2005 года. До этого биробиджанский приход ютился в здании бывшего народного суда. Позднее, с 1999 по 2005 года кафедральным собором был храм Святителя Николая в Биробиджане.

14.

15. Биробиджанская областная филармония и Театральная площадь города.

16. Здание филармонии было построено в 1984 году. Концертный зал филармонии рассчитан на 674 зрительских места.

17. Скульптура “Скрипач” на театральной площади. Она здесь установлена в 2004 году. Кстати, у него постоянно воруют смычок и поэтому его выдают ему только по праздникам, а потом снова отбирают :).

18.

19. Местная набережная и река Бира, на которой и расположен город Биробиджан.

Река Бира, являющаяся левым притоком реки Амур, образована слиянием двух рек – Сутары и Кульдура, которые стекают с Сутарского хребта и хребта Малый Хинган. Общая длина реки составляет около 261 километра, площадь бассейна составляет более 9,5 тысяч квадратных километров. Кроме Биробиджана на реке Бира стоят ещё несколько десятков различных сел и городов. В основном поселения располагаются по левому берегу реки.

20.

21. Памятник неизвестному художнику, рисующему невидимую картину, невидимой кистью. Кисть тоже стыбрили, как и смычок у скрипача.

Опубликовано 01.11.2017  22:18

МЭІР ШАЛЕЎ ПА-БЕЛАРУСКУ! (ІІІ)

Мэір Шалеў

Дом вечнасці для першапраходцаў

Урывак з раманa. Раней друкаваліся два ўрыўкі – тут і тут.

Трэці раздзел

Мешулам Цыркін хітаў галавой пры канцы кожнага сказу, а чупрына яго сівых валасоў цягнулася следам, нібыта шлейф. Горкія зморшчыны на шчаках сабраліся ў столкі. Змалку не любіў я гэтага гультая, што жыў на другім канцы вёскі. Заўжды ён ляпаў мяне па плячы і казаў:

– Чаму так мала мазгоў і так шмат мяса? – і тонка смяяўся.

Мешулам быў сынам Цыркіна-Мандаліны, які разам з дзедам, бабуляй Фейгай і Эліезэрам Ліберзонам заснавалі “Працоўную сябрыну імя Фейгі”. Цыркін-Мандаліна – руплівы селянін, першарадны музыка, і сёння ён пахаваны ў мяне.

Песя Цыркіна, мама Мешулама, была грамадскай дзяячкай і рэдка сядзела дома. Мешулам пад’ядаўся ў літасцівых суседак, праў уласную і бацьковую бялізну, але багоміў маму і ганарыўся яе ўнёскам у дабрабыт працоўнага руху. Яна адведвала яго раз-два на месяц, прыязджаючы са сваімі вялікімі грудзьмі і важнымі гасцямі. Гэта былі “таварышы з цэнтральнага камітэта”. Толькі нам, дзецям, якія гойсалі па вёсцы без справы, выпадала іх бачыць. Заўважаўшы шэры “кайзер”, што паркаваўся ля дзялкі Цыркіна, мой стрыечны брат Уры паведамляў, што “гэтыя прыехалі зноў: панюхаць гной і пафоткацца з цялятамі і пучком радыскі”.

У свеце, дзе мама – сыходзячая натура, Мешулам шукаў печкі-лавачкі ў іншых месцах. Ён не аддаваўся звычайным дзіцячым мроям. Паколькі ён валодаў чэпкай памяццю і магутнай прагай ведаў, дык старыя першапраходцы аплялі яго павутай, што адрознівалася ад той, якую яны спавілі вакол мяне, – і ён прыпаў да даследванняў, калецыянавання і дакументацыі. Мешулам вывучаў старыя статуты, расшыфроўваў лісты, прагортваў паперы, нагэтулькі старыя, што рассыпаліся падчас гартання, і гэтак суцяшаўся.

Ужо ў юнацтве ў яго атрымалася сабраць колькі экспанатаў, і ля кожнага ён пакінуў цыдулку, напісаную ад рукі.

“Матыка Ліберзона”, “Малочны бідон, 1923 г.”, “Першы плуг – выраб кузні братоў Гольдман”, і, вядома ж, “Першая мандаліна майго бацькі”. Калі вырас, ён дастаў са старога барака іржавыя дыскі з культыватара і старыя апырсквальнікі свайго бацькі, паправіў страху і запоўніў два малыя пакоікі дзіравым посудам і спарахнелай мэбляй. Гэтак паўстаў “Барак Першых”. Мешулам зрабіў рэвізію на падворках і па хатах, сабраў паедзеныя шашалем рэшаты для мукі, пральныя дошкі, медзяныя рондалі, якія ўжо пазелянелі. Нават адкапаў санкі, што ездзілі па балотнай твані.

– Трэба, каб ведалі, што тут было, – казаў ён. – Каб ведалі, што колісь, да таго як тут праклалі дарогу, тут узімку топлі вазы, і таварышы вязлі малако на малачарню балотнымі санкамі.

Асабліва ён ганарыўся нехлямяжым пудзілам Хагіт, каровай Эліезэра Ліберзона, бейруцка-галандскіх крывей, якая ў свой час зрабілася чэмпіёнкай краіны ў надоях і працэнтах тлушчу. Калі Хагіт састарылася, і Даніэль, сын Ліберзона, надумаў здаць яе на клейстар, Мешулам выскачыў, як піліп з канапель. Запатрабаваў тэрміновага сходу рады, дзе выказаў думку, што “нашу працавітую рагатую таварышку нельга пускаць на кілбасу і жэлацін”.

– Хагіт не ёсць банальным сельскагаспадарчым феноменам, яна колісь паслужыла важкім доказам кіраўніцтву габрэйскага паселішча, што ва ўмовах Блізкага Ўсходу не варта рабіць стаўку на чыстакроўных гальдштэйнаўскіх кароваў.

Камітэт кампенсаваў Ліберзону перадачу старой каровы Мешуламу, і нават паабяцаў узяць на сябе частку выдаткаў па яе ўтрыманні. Але Мешулам неўзабаве ўмярцвіў “працавітую таварышку” ладнай дозай мыш’яка, і пры дапамозе вэтэрынара набіў з вялізнага трупа пудзіла.

Цяпер Хагіт, з рота якой тырчалі сцябліны люцэрны, каторы год стаяла, наладаваная смярдзючымі сродкамі муміфікавання, на пярэдняй верандзе дома Цыркіна. Сa смочкаў яе славутага вымені тачыўся фармалін. Мешулам паліраваў яе поўсць, дзе мышыная атрута пакінула свой след у выглядзе вялікіх праплешын. Чысціў яе здзіўленыя вочы-шкельцы і зашываў разрывы ў скуры, бо вераб’і павыцягвалі адтуль саломінкі і вату для пабудовы гнёздаў.

Пудзіла наганяла жуду на ўсё паселішча, а асабліва засмучала старога Зайцэра, які вельмі сябраваў з Хагіт, і бачыў у аб’ёмах яе малака сімвал “узварушэння духу народнага”. Каб пабачыць яе, ён калі-нікалі прабіраўся з нашага падворка. Штораз як ён апынаўся перад ёй, дык, паводле ягоных словаў, у ім прачыналася мяшанка “агіды і ашаломленасці”.

– Горкая гарота наша Хагіт! – мармытаў ён сабе пад нос. – Пасля смерці ў Мешулама Цыркіна ёй давялося праглынуць сена больш, чым ёй адшкадоўваў Ліберзон за ўсё яе жыццё.

Але мой стрыечны брат Уры, які пляваць хацеў на ўсіх з высокай вежы і паглядае на ўсё паселішча з птушынага палёту кпіны, высунуў версію, маўляў, у гісторыі з музеефікаванай каровай калекцыянерства Мешулама ды яго даследванні ні пры чым.

– Хоць вы рэжце мяне, смочкі Хагіт нагадалі Мешуламу матку, – пастанавіў ён. І стуль я глядзеў на яго так, як гляджу да сённяшніх дзён – з зайздрасцю і замілаваннем.

У нашу вёску прыязджае шмат наведнікаў. Аўтобусы набіткаваныя турыстамі, школьнікамі – усе хочуць пабачыць справу рук бацькоў-заснавальнікаў. Расчуленыя, турысты паволі едуць па вулках паселішча, захапляюцца кожнай грушкай і курыцай, удыхаюць пахі зямлі і малака. Сваю экскурсію яны заўжды заканцоўваюць у гаспадарцы Міркіна, на маіх могілках.

Мешулам выставіў патрабаванне, каб аўтобусам забаранілі заязджаць у вёску да “Дома вечнасці для першапраходцаў” пакуль яны спярша не наведаюць “Барак Першых”, карову-рэкардсменку, не ўбачаць медаль, што звісае цяпер з набітай сенам шыі, – медаль, якім уганараваў Хагіт брытанскі генерал-губернатар.

“Дом вечнасці для першапраходцаў” калоў вочы вёсцы і яе ўстановам, але асабліва ненавідзеў яго Мешулам Цыркін. Аўтобусы прыязджалі ў гаспадарку Міркіна, дзеці з шырока расплюшчанымі вачыма, уражаныя турысты як зачараваныя блукалі паміж памытымі помнікамі і ружовымі кустамі, шэптам чытаючы па бронзавых літарах легендарныя імёны і п’ючы халодны сок, які малодшы брат Бускілы прадаваў наведнікам ля брамы – усё гэта рабіла Мешулама злосці поўныя косці.

Мешулам Цыркін ненавідзеў мае могілкі, бо я адмовіўся хаваць побач з ягоным бацькам яго матку, ветэранку кібуцнага руху Песю Цыркіну. Я хаваў тут толькі дзедавых сяброў, прадстаўнікоў другой аліі⃰. Песя Цыркіна была з трэцяй.

– На жаль, – сказаў я Мешуламу, які махаў перад маім носам прафсаюзным штогоднікам, дзе пісалася пра справу ўсяго жыцця ягонай маці – узаемны крэдыт сеткі агульнаізраільскіх універсамаў. – Твая мама – не з другой аліі⃰.

———————————————————————————————————————-

⃰Алія – даслоўна “ўзыходжанне”. Тут – хваля рэпатрыяцыі габрэяў у Зямлю Ізраіля. Адрозніваюць першую (1882–1903), другую (1904–1914), трэцюю алію (1919–1924) і гэтак далей – заўв. перакл.

———————————————————————————————————————-

– Нябожчыца не адпавядае ўмовам прыёму, – патлумачыў яму Бускіла.

Мешулам стаў пагражаць, што звернецца ў вышэйшыя інстанцыі. Я нагадаў пра ягоную колішнюю скаргу, калі стары Ліберзон укладаў “Альбом першапраходцаў”. Той не пагадзіўся надрукаваць у ім Песін здымак з тае самае прычыны.

– І акрамя таго… – дадаў Бускіла. – Твой тата яшчэ пры жыцці не хацеў, каб Песя была поруч.

Больш за ўсё злавалі Мешулама цынкавыя дамавіны, якія я прывозіў з аэрапорта. Ён ведаў – кожная труна, якая прыбывала з Амерыкі, прыносіла мне некалькі дзясяткаў тысяч даляраў.

– Якім правам ты хаваеш тут гэтых здраднікаў, а маю маці – не? – Мешулам сышоўся на крык.

– Кожны, хто прыбыў сюды з другой аліёй, мае права купіць у нас магілу, – адказаў я.

– Кожнага альтэр-какера, які прыцёгся сюды з усходняй Еўропы, два тыдні памахаў тут матыкай і даў драпака ў Амерычку, цяпер хаваюць у нас як героя?!

– Калі ласка – Роза Мунькіна! – закрычаў Мэшулам і паказаў на адзін з помнікаў, – матка ўсіх грахоў!

Роза Мунькіна, якая пазнаёмілася з дзедам яшчэ ў Макараве, была маім першым гешэфтам.

– Я распавяду табе пра Розу Мунькіну, – прамовіў Мэшулам з пагардай у голасе, пасля таго як убачылі ружовы помнік ля дзедавай магілы.

– Роза Мунькіна рэпатрыявалася з Украіны. Пазавіхалася які тыдзень у мігдаловым садзе ля Рэховата і ўбачыла, што гэтыя ўвіханні дрэнна адбіваюцца на скуры яе далікатных пальчыкаў. Тады Роза закідала ўвесь свет сваімі крамзолямі, маўляў, каб яе нехта выбавіў з гэтай краіны. У яе быў брат, ювелір, які іміграваў у Амерыку. Гэты брат зрабіўся габрэйскім першапраходцам па крымінальнай лініі, іншымі словамі, бруклінскім гангстэрам. Ён і даслаў Розе квіток да Нью-Ёрку.

Мэшулам з пагардай і пачуццём маральнай вышэйшасці паставіў бот на ружовую пліту.

 

KIBBUTZ MEMBERS WORKING IN THE STONE QUARRY OF KIBBUTZ EIN HAROD.

Працаўніцы ў Палесціне, пачатак ХХ ст.

– Падчас Першай сусветнай вайны, калі твой дзед і бабуля, мой бацька і Эліезэр Ліберзон траха не памёрлі ад голаду, а Зайцэра гвалтоўна мабілізавалі ў войска султана, Роза Мунькіна ўжо набывала чацвёртую краму гарсетаў у Бронксе. Калі “Працоўная сябрына імя Фейгі” атабарылася на землях нашай вёскі, Роза Мунькіна навярнулася ў рэлігію, узяла ў Балтымары шлюб з тамтэйшым галоўным рабінам і стала друкаваць за свой кошт антысіянісцкія пашквілі. У часе Другой сусветнай, калі твайго гаротнага дзядзьку Эфраіма паранілі немцы падчас службы ў брытанскіх камандас, Роза Мунькіна аўдавела, пасялілася ў люксе маямскага гатэлю і стала адтуль кіраваць некалькімі казіно свайго брата. Дасёння ў тэчках ФБР яна фігуруе як “Чырвовая каралева”.

– І цяпер во яна пахаваная ў цябе! – збіўся на крык Мэшулам. – У зямлі легендарнай Даліны. Як першапраходніца, будаўніца, маці-заснавальніца!

– Хай ёй зямля будзе пухам, – адгукнуўся Бускіла. Падышоўшы да помніка, ён ветліва спіхнуў нагу Мешулама, дастаў фланелевую хустачку з кішэні і працёр літару “а” на імені “Роза”.

– Забі ты зяпу, Бускіла! – пабялеў Мешулам. – Гаўнюк! Стаяць “на зважай”, калі размаўляеш пра заснавальнікаў!

– Нябожчыца, між іншага, заплаціла сто тысяч даляраў, – сказаў Бускіла, якога падобныя абразы даўно ўжо не краналі.

– Грошы мафіі.

– Чаго ты хочаш, Мешулам? Яна таксама рэпатрыявалася падчас другой аліі, – заўважыў я.

– А Саламея? Яна таксама прыехала падчас другой аліі?!

– Э, не пераходзь край! – узлаваўся я. – Саламея – прыватная справа нашай сям’і.

Калі прыйшоў ліст ад Розы Мунькінай з Амерыкі, дзед і Саламея, – каханне яго старасьці, што рэпатрыявалася з Украіны пяцьдзясят гадоў пасля яго (“крымская шлёндра”, як менавала яе Фаня Ліберзон), – былі адзіныя, каго я пахаваў у садзе. Бускіла, які тады рабіў вясковым лістаношам, галопам прыскакаў на Зісе, паштовым асле, і загарлаў яшчэ з дарогі:

– Аэраграма, аэраграма, ліст з Амерыкі!

Я паліваў ружы Бербанка, што квітнеюць круглы год. Я пасадзіў іх вакол магілы дзеда і Саламеі.

Лютэр Бербанк таксама пакінуў дом праз засмучанае каханне. Дзед мне заўжды распавядаў пра пладовыя дрэвы Бербанка, ягоныя кактусы без калючак і светлую бульбу, але ўрыўкі, прысвечаныя каханцы Бербанка, дзед прачытаў чамусьці Уры і Ёсі, блізнюкам дзядзькі Абрагама. Маё сэрца напоўнілася страшэннай рэўнасцю – я ледзь не заплакаў.

Я пляснуў з сілай дзверы барака, выскачыў вонкі і праз вакно пабачыў, як дзед працягвае чытаць, нібыта ігнаруе мае пакуты:

“У тыя дні я з усёй юнацкай палкасцю закахаўся ў адную прыгожую маладзіцу, якая выявілася не такой узрушанай на пачуцці. Козачкі і козліка, што ўзяліся ў рожкі, сваркі, узмоцненай парай-тройкай крыўдных словаў, сказаных у гарачцы, было дастаткова, каб пераканаць мяне, што маё сэрца разбітае ўшчэнт. Выдае на тое, я шмат каму я ўжо казаў, маўляў, гісторыя гэтага кахання спрычынілася да маіх блуканняў і перасялення на заходняе ўзбярэжжа”.

– Не крычы! – загырчаў я. – Тут крычаць няможна.

Бускіла перадаў канверт і застаўся стаяць поплеч.

Бускіла прыехаў у паселішча на пачатку пяцідзесятых. Дзед быў яшчэ жывы, а я яшчэ хадзіў у “ягоных малятках-немаўлятках”. Бускіла зайшоў у сельскую краму і спыніўся ля касы, за якой сядзеў Шлёма Левін. Бускіла, абуты ў паўботы, на галаве – смешны блакітны берэт. Ён зазірнуў у рахункі і з голаснай асалодай сёрбнуў грэйпфрутавы сок. Левін пісаў на цыдулцы спіс пакупак кліенткі, што стаяла ля касы, і пачаў мармытаць, лічачы ў думках.

– Дзве ліры і пяцьдзясят грашэй, – прамовіў Бускіла цераз плячо, яшчэ да таго як Шлёма Левін ужыў аловак для напісання першых лічбаў.

Асабістая гісторыя рэпатрыяцыі зрабіла Левіна чуллівым да заўваг. Асабліва не любіў ён, калі ягоным дзеянням давалі ацэнку. Ён павярнуўся назад і ўтаропіўся ў някліканага госця лютым позіркам. Ліберзон адразу згледзеў, што чалавек прыйшоў з намётавага лагера для новых рэпатрыянтаў з арабскіх краін, які пабудавалі на пагорку па-за эўкаліптавым лесам. Лагер той узняў быў у паселішчы, населеным ашкеназамі, хвалю пагарды і літасці. Вяскоўцы выклікаліся апекавацца новымі рэпатрыянтамі: давалі ім збыткі і дапамагалі з прыладамі. Аднак па павароце дадому распавядалі, што нізкарослыя людзі ў сініх берэтах піячаць дзень навылёт, гуляюць у карты і нарды, “сумуюць па сваіх пячорах і выціраюць дупу камянямі”.

Ад нечуванага нахабства ў Левіна растуліўся рот, але, нічога не сказаўшы, ён звярнуўся да наступнага пакупніка.

– Ліра сямнаццаць, – учасна сказаў Бускіла. Левін занатоўваў цэны прадуктаў і яшчэ не паспеў накрэсліць выніковую рысу.

Шлёма Левін, які трымаў прадуктовую краму дваццаць гадоў, падняўся, зняў коркавы шалом і выказаў жаданне дазнацца, з кім ён мае гонар.

– Бускіла Мардэхай, – адказаў нягеглы чужаніца. З усяе моцы высмактаўшы парэшткі соку, ён дадаў:

– Новы рэпатрыянт з Марока. Шукаю працу.

– Гэта я бачу, – сказаў Шлёма Левін. – Тлумачыць не трэба.

У мараканскім Мекнэсе Бускіла быў настаўнікам арыфметыкі і пісаў лісты на трох мовах у суды ды іншыя ўстановы. Цяпер шукаў працу ў бухгалтэрыі, школе ці інкубатары.

– Я заўжды любіў цыплянят, грошы і дзетак, – сказаў ён.

Левін раз’юшыўся, але распавёў Ліберзону, які тады быў вясковым скарбнікам, пра гэтага рэпатрыянта. “Нахаба, але лічыць умее”.

Бускілаву просьбу ўзважылі з найвялікшай зычлівасцю, хоць грошалюбства большасць сяброў камітэта палічыла безумоўнай заганаю. “І гэта не кажучы пра берэт, – кажа Уры. – Толькі людзі без каштоўнасцяў носяць шапкі без казырка”.

– Мы абмеркавалі ягоную кандыдатуру, выходзячы з нашых прынцыпаў, увагі да патрэбаў новай аліі ўвогуле і да здольнасцяў Бускілы ў прыватнасці, – распавёў потым Ліберзон. – І ўрэшце размеркавалі хлопца на ўборку ссохлай цыбулі.

Два гады пасля гэтага, падчас якіх Бускіла вучыўся шанаваць гістарычную радзіму пры дапамозе самых утомных прац: апырсквання, праполкі, сяўбы і збору ўраджаю – вясковы паштар пачуў рогат гіены ў палях і з’ехаў з глузду. Купіў чорную туш і пачаў цэнзураваць усю пошту, якая выходзіла з вёскі. Камітэт адхіліў мужчынку ад працы, а Бускіла ўспадкаваў паштарову пасаду і асла. Бускіла пасадзіў бліскучыя хмызы па абводзе адзялення пошты, гатаваў гарбату, – чый водар даводзіў да шалу ўсіх, хто набліжаўся, – і ўбіўся ў ласку жыхароў тым, што стаў забіраць лісты проста з іхніх дамоў, што вызваліла іх ад патрэбы цягацца да будынка пошты.

Я адляпіў канверт. Стуль як рэпатрыявалася Саламея з Палесся, да нас з замежжа лісты не прыходзілі.

– Што пішуць, Барух? – лагодна запытаўся Бускіла.

– Гэта асабістае, – адказаў я.

Бускіла адышоўся колькі крокаў назад і прыхінуўся да помніка Саламеі. Ён чакаў, калі я папрашу перакласці мне ліст з ангельскай.

– Гэта старая кабета з Амерыкі, – сказаў ён, глянуўшы ў напісанае. – Клічуць яе Роза Мунькіна. Яна, гэтаксама як твой дзед з Палесся, жыла тут шмат гадоў назад, працавала з ім у Рышон-ле-Цыёне і Рэховаце, багоміла яго. Ёй напісалі з Ізраілю, што ты пахаваў дзеда ўдома, і яна хоча, калі памрэ, каб ты пахаваў яе тут, побач з дзедам.

Ён працягнуў мне канверт.

– Тут яшчэ сёе-тое ўкладзена, – дадаў ён.

Унутры ляжаў чэк на маё імя. На чатырохзначную суму ў далярах.

– Гэта задатак, – сказаў Бускіла, – вельмі хворая жанчына, ёй тры чвэрткі да смерткі, і тады адвакат прывязе яе цела разам з рэштай грошай.

– І што мне з гэтым рабіць? – збянтэжаны перапытаўся я. – Гэта ж чэк, а не грошы.

– Табе спатрэбіцца дапамога, Барух, – паволі вымавіў Бускіла. – тут справы з вялікімі грашыма, з іншаземцамі. Гэта ангельская мова, гэта юрыспрудэнцыя, гэта хаджэнні да сельскага камітэтa і падаткавай інспекцыі. Адзін ты не здужаеш.

За дзясяткі тысяч даляраў, падумаў я, можна пасадзіць прыгожыя дрэвы на магіле дзеда – каралеўскі дэлонікс, Юдава дрэва, алеандр. Я змагу выправіцца на пошук майго зніклага дзядзькі Эфраіма, вылекаваць брушную поласць старога Зайцэра.

– Нікому нічога не распавядай, Барух, – сказаў мне Бускіла. – Нікому! Нават стрыечнаму брату.

Увечары прыйшоў Бускіла ў барак, несучы друкарскую машынку, і напісаў мне ліст па-ангельску. Роза Мунькіна даслала адказ, і праз тры месяцы адной ноччу прыехала сама, у бліскучай дамавіне, якую суправаджаў кудлаты адвакат. Ён насіў гарнітур з адлівам і выліў быў на сябе нечуваныя для нашых мясцін аб’ёмы ласьёна пасля галення. Калі я капаў яму, адвакат стаяў наводдаль, выпраменьвачы самавітасць і агіду.

– Глянь на яго, – прамовіў Бускіла, – Ведаю я гэтых. Яўна не першы раз, што ён хавае чалавека сярод ночы.

Адвакат сеў на магіле дзеда, нашмараваныя штыблеты боўталіся па-над пылам. Ён жаваў саломінку і з пагардай ветрыў вясковыя пахі, які заляталі праз гарачае паветра ночы з кароўнікаў і куратнікаў. Мы спусцілі Розу Мунькіну ў зямлю Ізрээльскай даліны.

Амерыканец дастаў з кішэні цыдулку і ярмолку. Узнёс куртатую малітву на нечытэльным іўрыце. Пасля загадаў выліць на магіле бетонны куб. З задніх дзвярэй гіганцкага “стэйшэна” выцягнуў чорны кейс.

Бускіла палічыў купюры намочаным спрытным пальцам і паставіў подпіс пад квітанцыяй.

Праз колькі дзён адвакат вярнуўся, з ім – крыху такі цацачны помнік, ружовы і адшліфаваны. Дагэтуль сярод помнікаў, вычасаных з белых і шэрых мясцовых камянёў, вылучаецца помнік Розы Мунькінай, які нагадвае каробку цукерак.

Купюры я схаваў у кароўніку. Зайцэр спаў сном праведніка, ахінуты вайсковай коўдрай, якая засталася ад часоў першай сусветнай, а мяне і маіх маніпуляцый не чуў. Я пайшоў з Бускілам у барак. Мы паселі пры кухонным стале дзеда, папілі гарбаты і паелі хлеб з алівамі.

– Ты, ясная рэч, захочаш пагаварыць пра гэта з дзядзькам Абрагамам і Пінэсам. Не размаўляй пакуль што, крыху счакай і ўжо тады, – параіў ён.

Назаўтра Бускіла звольніўся з пошты і прыйшоў да мяне.

– Я буду весці твае справы, і ты будзеш плаціць мне, колькі палічыш належным, – вымавіў.

Так пачалася дзедава помста вёсцы. Прыспела помста, якую дзед напрарочыў з усёй грунтоўнасцю і скрупулёзнасцю, уласцівымі добраму садаўнічаму. Набіткоўваючы свае мяхі грашыма, я раніў вёску ва ўсе яе чуллівыя кропкі.

– Яны выгналі майго сына, Эфраіма, – паўтараў ён мне і Пінэсу перад смерцю. – А я нанясу ім удар у самае балючае месца. Па зямлі.

Але тады мы не разумелі, што ён мае на ўвазе.

Вясковы камітэт узважыў кандыдатуры на замену Бускіле, і ўрэшце выбар быў зроблены на карысць самаго Зіса. Асёл жа як след вывучыў усе адрасы, і калі пазбудзецца цяжару паклажы, дык зможа назад несці пасылкі. Зіс быў унукам легендарнага Качкэ, які рэпатрыяваўся разам з бацькамі-заснавальнікамі і насіў ваду з крыніцы, пакуль яго не забіў укус змяі.

Пасля двух месяцаў працы Зіса звольнілі.

– Таварышы з камітэта выявілі, што Зіс злізвае маркі з канвертаў, – кажа Уры, мой здзеклівы кузэн.

Камітэт звярнуўся да Бускілы, каб той павяртаўся на пошту. Аднак, надрукаваўшы сабе візітоўкі на іўрыце і па-ангельску, на якіх красавалася “Дом вечнасці для першапраходцаў, менеджэр”, мараканец “ужо пасвіў статак у сто нябожчыцкіх галоваў” (як любіў казаць з пагардай Ліберзон), – ажно пакуль каханне ўсяго жыцця Ліберзона, жонка Фаня, не выправілася ў лепшы свет і не зрабілася сто першай кліенткай Бускілы.

 

Пераклад з іўрыта ад Паўла Касцюкевіча

Апублiкавана 28.10.2017  17:29

 

МЭІР ШАЛЕЎ ПА-БЕЛАРУСКУ! (ІІ)

МЭІР ШАЛЕЎ ПА-БЕЛАРУСКУ! (ІІ)

Мэір Шалеў

Дом вечнасці для першапраходцаў

Урывак з рамана (працяг; пачатак тут)

Другі раздзел

Туга па дзеду, бы пялёнка, засціла вочы. Я падняўся з вялікага скуранога фатэлю і стаў бадзяцца па пакоях дома. Па вялікай віле, набытай пасля таго, як, пахаваўшы ў садзе дзеда і ягоных сяброў, я разбагацеў ды пакінуў вёску. Словы Пінэса “Толькі ты і Барух”, выбраўшыся на паверхню, не надта спяшаліся схавацца назад у сваю шуфлядку. Пачуўся пошум хваляў. Я выйшаў на падстрыжаны газон і распрастаўся ля берага.

Камяніцу з усімі прычындаламі я купіў у аднаго банкіра, які даваў драла з краіны. Не ведаю, з якое прычыны. Я ніколі не сустракаў падобных да яго і ніколі не завітваў у банк. Грошы, што плацілі мне сем’і нябожчыкаў, я пакідаў у кароўніку ў старых мяхах для адкідаў хімікалій, ля цыноўкі старога Зайцэра, для якога жыць побач з каровамі было справай прынцыпу.

– Нават у першых кібуцах я жыў у загончыку, – абвясціў ён.

Вялікія вушы Зайцэра вытыркаліся абапал старога шалома. Ён мог варушыць імі, і раз-пораз, калі перабываў у гуморы, адгукаючыся на просьбы дзятвы, дэманстраваў сваё ўмельства. У Зайцэра былі цвёрдыя прынцыпы і “праграма”, якая змінала рэальнасць, нібыта сцяблінку трылісніка.

“Зайцэр, – занатаваў дзед, – гэта адзіная працоўная партыя, якая не зведала ніводнага расколу, бо ў ёй налічваецца толькі адзін член”.

Бускіла, распарадчык на маіх могілках “Дом вечнасці для першапраходцаў”, прыехаў да майго новага дома ў грузавічку, на якім перавозіліся дамавіны з аэрапорта і з дамоў састарэлых, а таксама транспартаваліся помнікі ад старых каменячосаў з Галілеі.

Дом уяўляў з сябе прасторную белую камяніцу, аточаную жываплотам са смоланасенніка. Перш чым націснуць на кнопку ля брамы з электрычным замком, Бускіла задаволена агледзеўся. Калі я паведаміў яму, што першапраходцы ўсе да апошняга памёрлі, поле цалкам запоўнілася помнікамі, а я закрываю басту і з’язджаю з вёскі, дык Бускіла выправіўся на пошукі і знайшоў для мяне новае жытло. Ён заняўся купляй: таргаваўся з пасярэднікамі, ад’ядаючы адвакатам сэрца сваёй атрутнай прыязнасцю.

Стоячы з Бускілам перад гіганцкай брамай, я думаў, што мне ніколі не даводзілася жыць у сапраўдным доме. Раней я туліўся у дзедавай хаце, старым драўляным бараку; у большасці гаспадарак такія баракі даўно ператварылі ў каморы або паветкі.

Прыйшоў я ў сваёй сіняй спяцоўцы. Бускіла – у светлым ільняным гарнітуры, несучы мех у руцэ. Банкір, таўсмаценькі і ўвішны, кінуўся яму напярэймы. Мяккія цягліцы неслі яго цела па паліраваных гранітных плітках.

– А-а! – гукнуў ён. – Вось і далакопы.

Бускіла не азваўся. Гады заўзятай барацьбы з сельскімі інстанцыямі і кібуцнымі ўстановамі навучылі яго, што нашы могілкі гадуюць у сэрцах пагарду і зайздрасць усіх, акрамя пахаваных на іх нябожчыкаў. Ён развязаў горла меха ды вытрас запыленыя банкноты на дыван. Задушлівая сульфатная аблачына выпырхнула са стоса. Бускіла падышоў да банкіра, які закашляўся. Моцна ляпнуўшы па спіне адной рукой, працягнуў яму другую.

– Бускіла Мардэхай, распарадчык. Усё ў далярах, як дамаўляліся, калі ласка, палічыце.

Бускіла – мая правая рука. Старэйшы за мяне на цэлае пакаленне і мой добры сябра. Нізенькі, востры на язык, з вытанчаным станам і станчэлымі валасамі. Ад яго заўжды прыемна патыхае зялёным мылам.

עין חרוד

У Палесціне пачатку ХХ ст.Банкір лічыў купюры, а Бускіла тым часам павёў мяне па дому: паміж дарагімі крышталёвымі сервізамі і калекцыямі срэбных кубкаў, па роўнядзі тоўстых дываноў. Са сценак на мяне са здзіўленнем і дакорам глядзелі персанажы карцін і фотапартрэтаў.Вызірнуўшы з пакою-шатні, у якой віселі доўгія шэрагі гарнітураў, Бускіла жэстам знаўцы і ацэншчыка памацаў тканіны.

– Навошта табе гэта? – запытаўся. – На цябе нічога не налезе.

Я сказаў Бускіле, каб браў сабе, колькі душы заманецца. Ён паставіў кружэлку, і раскаты голасу опернай прымадонны скаланулі белую прастору. Банкір злосна кінуўся да нас:

– Можа, адкладзеце пагулянку да майго ад’езду?

– Хутка палічыш, хутка паедзеш, – усміхнуўся яму Бускіла. – Табе ж так лепей.

Ён абвіў рукой укормленыя сцёгны банкіра, у танцавальным руху развярнуў яго тулава і асцярожненька пхнуў у кірунку стоса з грашыма.

Праз каторы час прыйшлі адвакаты і прынеслі паперы на подпіс. Банкір напакаваў валізы і паспяшаўся да выхаду, а Бускіла, у чыёй руцэ бліснуў келішак, выйшаўшы на балкон, загукаў услед блаславенні на шчаслівую дарогу. Вярнуўшыся ў пакой, убачыў на маім твары прыгнечанасць.

– Можа, я тады паеду?

– Заставайся, – сказаў я яму, – пераначуеш, разам паснедаем, тады ўжо паедзеш.

Вялікі ложак банкіра быў першым ложкам, з якога не вытыркаліся мае ногі. Маё цела было не гатовае да пакорлівага матраца, да чорных дотыкаў ядвабу, які напойваў паветра духмянасцю і бязволлем у памяць аб усіх тых распластаных жанчынах, якія пакінулі барозны асалоды на ягоных прасцінах. Але муры, што ўзвялі вакол мяне Пінэс і дзед, стаялі непахісна. Загрубелая скура ступакоў выдзірала валокны з тканіны, а пахі натуральнай абіўкі і дрэва, бляск крышталя і хрому да мяне не ліплі.

Заснуў я за чвэртку гадзіны да світанку, на лічаныя хвіліны. Дзедаўскі расклад дня ўсё яшчэ смылее ўва мне… Дзед заўжды ўскручваўся першы. Пакінуўшы сняданак на стале, даваў мне востры штурхель і выпраўляўся на працу ў сад. “Грушы добра збіраць да таго, як яны прачнуліся”, – тлумачыў ён мне.

Бускіла яшчэ спаў. Я адсунуў вялікія шкляныя дзверы і выйшаў на двор. Як на мяне, дык банкіраў сад быў надта пахнючы, напоўнены знарочыста-дэкаратыўнымі кветкамі, якіх я раней і не бачыў. Пінэс зрабіў з нас знаўцаў выключна палявых кветак і гаспадарчых раслін.

– Вяргіні і фрэзы – гэта буржуазная флора, – абвесціў ён. – Нашы дэкаратыўныя кветкі – гэта зяновец і нарцыс. Нашы культурныя расліны – канюшына і вінаградная лаза. “Твой Бербанк заняўся хрызантэмамі”, – цвяліўся ён з дзеда.

Я паглядзеў – і ўпершыню ў жыцці ўбачыў мора. Яно заўжды хавалася за гарой… Менавіта па яго хвалях прыбылі дзед і бацька ў Зямлю Ізраіля. Мора сыпала аскабалкі на прыгожы твар майго зніклага дзядзькі Эфраіма, калі ён адплываў на поле бою.

Праз паўгадзіны на газоне паявіўся Бускіла, загорнуты ў халат. Ён нёс паднос, устаўлены падсмажанымі скібамі булкі-пляцёнкі і высокімі кубкамі з сокам.

Мы селі на краі кветніка, і вочы мае, блукаючы між хмызамі, адразу ж угледзелі павучыныя карункі. У гэтую пару сетка яшчэ зіхцела ад расы. Калі я падпоўз і стаў шукаць самаго павука, на твары Бускілы пашырыўся ашчэр. Павук стаіўся ў маленькім намёціку, звязаным ніткамі павуты з ссохлай лістоты. Схаваны ад вока, у чаканні сваёй ахвяры. Упершыню павука паказаў мне Пінэс у дзедавым садзе.

На пачатку лета ён почасту браў мяне ў “Акадэмію матухны-прыроды”, шукаць прусакоў і павукоў. Яго старэчая рука надзіва спрытна тарганулася. Злавіла муху, што замарудзілася была на адным з лісткоў, і шпурнула яе ў павуту.

– Глядзі! – сказаў Пінэс.

Павук подбегам выскачыў на павуту. Спавіў ахвяру ў белы саван, абгарнуў і абкруціў маленькую мумію паміж сваіх валахатых ножак. Потым далікатна даў атрутную буську і спрытна пацягнуў здабытак у хованку. Падняўшыся на ногі, я павярнуўся да Бускілы.

– Ну, ты шчаслівенькі? – запытаўся ён, узвяселены. – Віла – нармуль? Маім патрабаваннем да прадаўцоў было, каб у тваім новым садзе абавязкова корпалася прусаччо і чарвяччо.

Калі мне было пяць, дзед і Пінэс узялі мяне ў мігдаловы гай Эліезэра Ліберзона. Дзед падышоў да аднаго дрэва, пакопаўся ля карэння і паказаў мне сляды; нехта тачыў і грыз і паглыбіўся ад кары да сарцавіны. Ён паклаў пальцы на камель. Прыціснуў асцярожна, пакуль не знайшоў, што хацеў, а тады дастаў ножык-складанчык і выразаў у кары правільны квадрат. Інсекта, якую мы знайшлі, была даўжэзная, сантыметраў на дзесяць, блякла-жоўтая, з цёмнай галоўкай, шырокая і цвёрдая. Калі да яе дакрануліся сонечныя промні, яна пачала шалёна звівацца і голасна брыдкасловіць.

– Златка, – сказаў дзед. – Вораг міндаля, абрыкосу, слівы. Любога плода з косткай.

– “У цемры чыняць свае злачынствы”, – дадаў Пінэс.

Кончыкамі ляза дзед выкалупаў здаравячку з чырвяточыны і шпурнуў на зямлю. Я адчуў, як поўнюся агідай і гневам. Пінэс сказаў:

– Прывялі мы цябе сюды, бо ў дзедавым садзе ты вусеняў златкі не знойдзеш. Матка-златка ніколі не атакуе моцнае і дагледжанае дрэва. Яна будзе шукаць кволую авечку ў статку і менавіта ў ёй адкладзе свае яйкі. Убачыўшы пад зямлёй прышчэпленае дрэва, чые сокі бруяцца і шумяць, яна хутчэй скіруецца да зняверанага і засмучанага сухастоя. У яго закіне сумненні, а яе шчупальцы раздзяруць кволую душу.

Дзед адвярнуўся, каб не было відаць усмешкі. Пінэс спыніў мяне – не даў, каб я растаптаў вусеня.

– Кінь дурное, – сказаў ён. – Сойкі выбавяць яго ад пакутаў. “Калі хто застане злодзея, які падкопваецца, і ўдарыць яго так, што той памрэ, дык кроў не залічыцца на яго”.

Мы вярнуліся дадому. Адна мая рука была заціснутая ў дзедавай, а другая – у настаўніцкай. Абодвух клікалі Якаў. Якаў Міркін і Якаў Пінэс.

Падчас адной выправы паказаў мне Пінэс самую маман, жучка златкі, што гойсала па галінах дрэва.

– Жучок маскуецца пад мігдаловы арэх, які пачарнеў, – прашаптаў ён.

Калі я працягнуў да златкі руку, яна падціснула лапкі і бязвольна павалілася долу. Настаўнік нахінуўся і паклаў яе ў вядро.

– Такая цвёрдая, – патлумачыў ён. – Ажно каб загнаць у яе шпільку, патрабуецца маленечкі малаточак.

Дзяды на дваіх выпілі тузін шклянак гарбаты і струшчылі паўкіло аліваў. А трэцяй ранку Пінэс сказаў, што пойдзе дадому, і дадаў, што калі зловіць пералюбніка, дык таго чакае “незайздросны лёс і сумны фінал”.

Ён адчыніў дзверы, спыніўся насупраць цямрэчы, абярнуўся і сказаў дзеду, што яму жудасна, бо прыгадаў гіену.

– Гіена ўжо здохла, Якаў, – сказаў яму дзед. – І ты гэта ведаеш лепей за ўсіх. Можаш ужо супакоіцца.

– Кожнае пакаленне гадуе новых ворагаў, – змрочна адказаў Пінэс і выйшаў.

У гарачай начной тоўсці, па-над “тонкай плёнкай, з якой паўстала наша жыццё”, ён пацёгся дадому, разважаючы (я ведаў напэўна) пра матывы шкодніцтва і пагроз. Яны нараджаліся штохвіліны і пырхалі вакол, распускаліся ў цемры, як жахлівыя пухіры каламутнай і здзічэлай мінуўшчыны.

Пінэс пачуў ціхенечкія корпанні мангуста, убачыў ашчэраны твар дзікага ката, які ступіў сваімі шоўкавымі падушачкамі на сцежку забойстваў і рабункаў. На нівах палявыя мышкі ніштожылі плады сялянскае працы. Пад мазаічным слоем – галерэямі барознаў саду і ўжатай нівы – драмала найвялікшая легенда, балота. Яго колісь скарылі бацькі-заснавальнікі, яно стаілася і чакала першых прыкметаў іхняй слабізны. Калі настаўнік звярнуў твар на захад, ён убачыў аранжавае сяйво, не раўнуючы, Мілавіцу. Тое былі агні горада, што разлёгся па-за Сіняй Гарой, тое быў спакуслівы бляск эксплуататарства і маральнага гніцця, лёгкай нажывы, юрлівай плоці і пажадлівых падміргванняў.

Яшчэ колькі хвілін дзед прыбіраў кухонныя прылады, потым патушыў святло і зайшоў у спальню. Перш чым ён залез на сваё спальнае месца і прытуліўся да мяне, я заплюшчыў вочы, нібыта сплю.

– Маё малятка-немаўлятка, – прашаптаў, а яго губы шнаралі па маіх шчацэ і роце.

Было мне пятнаццаць гадоў. Сто дваццаць кілаграмаў мясістых цягліц і калючых чорных валос. Але дзед рупіўся нахінуць мяне кожную ноч. Гэтаксама зрабіў і ў тую ноч, калі прынёс мяне ў дом, гэтаксама зрабіў сёння. Потым падышоў да свайго ложка і са скрыні з прасцінамі дастаў піжаму. Я назіраў за ім, калі ён раздзяваўся. Гады не скурчылі і не заплямілі ягонай плоці. Нават калі я хаваў цела ў цемры ночы і зняў з дзеда новую піжаму, – паводле ягонай просьбы перад самай смерцю, – дык цела працягвала зіхцець таямнічай беллю, якая ахутвала яго пры жыцці. Усе яго сябры былі загарэлыя: іх скура абвуглілася і патрэскалася ад шматгадовага смажання на сонцы і працоўных высілкаў. Але ж дзед, абаронены даўгімі рукавамі, заўсёды пахаджваў па сваім садзе ў саламяным брылі. Яго твар не праціналі промні сонца, і ён застаўся бледны, нібы палатно.

Дзед адчыніў акно і, уздыхнуўшы, лёг у пасцель.

(пераклад з іўрыта Паўла Касцюкевіча; заканчэнне будзе)

Апублiкавана 22.10.2017  01:14

МЭІР ШАЛЕЎ ПА-БЕЛАРУСКУ! (І)

Маем гонар прапанаваць чытачам народнага ізраільскага-беларускага сайта фрагменты з вядомага твора ізраільца Мэіра Шалева, лаўрэата многіх пісьменніцкіх прэмій… Так, «Roman rusi» – не новая кніга (1988), да таго ж даступная ў перакладзе на рускую (напрыклад, тут), але мы ўпэўнены, што знойдуцца ахвотныя пачытаць яе і па-беларуску. Пагатоў яна не без гумару, а пагатоў працаваў перакладчык з вялікім стажам… 🙂

Вокладка кнігі, з якой рабіўся пераклад; сам М. Шалеў (фота А. Каламойскага); П. Касцюкевіч (фота В. Рубінчыка)

Мэір Шалеў

Дом вечнасці для першапраходцаў

(урывак з рамана)

Першы раздзел

Адной летняй ночкай Якаў Пінэс, настаўнік з вялікім стажам, прахапіўся ў жаху. Нехта крычаў на вуліцы: “Я пярдолю ўнучку Ліберзона!”

Крык – нахабны, голасны і выразны – заблытаўся між вершалінамі канарскіх хваін, што высіліся побач з воданапорнай вежай. Адно імгненне завіс у паветры, не раўнуючы курыца на брыючым палёце, але ўрэшце, разбіўшыся на асобныя словы, аблёг на вясковай зямлі. Жуда: колішняя, да болю знаёмая, – скаланула сэрца старога настаўніка. Яму зноў падалося, што гэты гнюсны вокліч чуе толькі ён.

Доўгія гады настаўнік кідаўся на замазванне расколін. Зрошчваў парэзы і ўпарта сцягваў разрывы. “Як той галандскі юнак, што заткнуў пальцам цеч у плаціне”, – зазвычай казаў Пінэс пра сябе пасля таго, як сустракаў чарговую пагрозу твар у твар. Каровіны кляшчы, трасцовыя камары, полчышчы саранчы і джаз-бэндаў разбіваліся ўдруз аб чорны хвалярэз ягонага сэрца, пакідаючы адно тонкую пену.

Пінэс усхапіўся з ложка. Выцер пальцы аб калматыя грудзі. Уззлаваны. Уражаны. Чаму гэта вясковае жыццё працягвацца як нічога ніякага, калі гэдакае буянства кідае голасны выклік грамадскаму парадку?

Усе вяскоўцы да апошняе душы, як кажуць тут у даліне, спалі што жыта прадаўшы. Аслюкі – у загоне, дойныя каровы – у кароўніку, нясушкі – у куратніку, а “свядомыя змагары за ўраджай” – у сваіх сціплых ложках. Бы ў старой машыне, чые дэталі дасканала прыцёрліся адна да адной, працягвалі жыхары вёскі сваю начную руціну. Вымёны напаўняліся малаком, грэйпфруты сачыліся сокам. На плячах вялікіх быкоў, якіх мусілі выправіць на разню, нарастала першарадная плоць. Спрытныя бактэрыі, “нашы аднаклеткавыя сябры”, як называў іх удзячны Пінэс на ўроках біялогіі, рупіліся данесці да карэння раслін вуглярод.

Аднак стары настаўнік, чалавек хоць і зычлівы, але педагог да шпіку косткі, да таго ж вядомы сваёй скрупулёзнасцю, не дазваліў бы нікому, пагатоў сабе, спачыць на лаўрах здзяйсненняў і рэзультатыўнасці. “Я злаўлю цябе, поскудзь!” раз’юшана прамармытаў ён і з цяжкасцю ўскруціўся з панцырнага ложка. Дрыготкімі рукамі зашпіліў старыя штаны колеру хакі, абуў працоўныя чобаты, што падвысілі ўзровень ягонай абароненасці аж да лытак, і вырушыў на бітву. Праз цемру і спяхоцце не знайшоў акуляраў, але месяцовае святло, што ўварвалася ў сярэдзіну дому праз шчыліны ў вушаку, асвятляла дарогу.

Знадворку ногі спатыкнуліся аб грудок, выкапаны кротам, які вёў у садзе сваю падрыўную дзейнасць. Пасля падзення настаўнік падняўся. Абтрэсіўшы сябе ад пылу, загукаў: “Хто тут? Хто тут?” і наструніў слых. Яго блізарукія вочы свідравалі цямрэчу перад сабою. Яго вялікая галава вагалася з боку ў бок, быццам галава начнога птаху, якая нібыта балансуе вакол нябачнай восі.

Паскудны вокрык не паўтарыўся.

“Як заўжды, – прамармытаў самому сабе, – крыкнуў раз, і канцы ў ваду”.

Пінэс устурбаваўся. Грубы выкрык былі яскравым сведчаннем, што нехта пацёгся крывой дарожкай пустапарожняга геданіста, паставіў асабістыя інтарэсы па-над грамадскімі. Карацей, яўны падрыў статутаў. Стары настаўнік, які выхоўваў у сваіх гадаванцах “любоў да працы і да сціплага ладу жыцця”, мімаволі ўспомніў Вялікае скраданне шакаладу, учыненае некалькімі яго вучнямі ў сельскай краме. Прыгадаў таксама кантэйнер Рыўкі Маргуліс, які колісь прыехаў з расійскай імперыі, і поўніўся збыткоўнасцямі, спакусамі ды ўсякімі “раскошнымі цацкамі-пецкамі”, які ўзварушылі ўсіх членаў ды іх прынцыпы. Таксама на думку настаўніку ўзлез шатанскі смех гіены, які колісь разносіўся па кібуцных палях, “енк здзеку і пыхі”.

Паколькі настаўнік успомніў пра гіену менавіта ў момант, калі акуляры адсутнічалі на носе, і вочы шнарылі невідушча, дык яго стурбаванасць ператварылася ў вусціш.

Ён амаль што сшэрх ад раптоўнае жуды.

Тая гіена раз-пораз адведвала вёску, мярзотная пасланка краёў, якія разлягліся па-за жытнімі палеткамі і Сіняй Гарой. Цягам тых доўгіх гадоў, што мінуліся з часу заснавання вёскі, чуў настаўнік колькі разоў яе здзеклівы брэх з цясніны: ясны, пранізлівы, шчымлівы.

Шкода ад гіены была вялікая. З’явіліся пакусаныя, чые навучэнне азам сельскай гаспадаркі пайшло сабаку пад хвост. Сеялі афрыканскае проса ўвосень і абціналі вінаграднік улетку. Іншых праз крык гіены пачалі тачыць сумненні, пыха, адчай. І яны пакінулі працу на зямлі: ўцяклі ў горад, аддалі Богу душу, эмігравалі за мяжу.

Ад хвалявання Пінэс не знаходзіў сабе месца. Ён ужо бачыў у сваім жыцці людзей, якія збочылі з простай дарогі – згорбленыя постаці ўцекачоў у порце, кашчаватыя самагубцы, якія знерухоміліся ў сваіх магілах. Бачыў ён невяртанцаў і збачэнцаў: “Ерусалімскіх дармаедаў з ешывы, які жывуць з ласкавага хлебу амерыканскіх габрэяў, цфацкіх кабалістаў, што бавяць жыццё ў вылічэнні прыходу Месіі, прыдуркаватых камуністаў: мічурынцаў і ленінцаў, якія разрывалі на часткі наш “Працоўны батальён”…”. Доўгія гады развагаў і ацэнкі чужых здольнасцяў навучылі яго, як лёгка можа змарнавацца чалавек, пазбаўлены гарту і маральнага стрыжня.

“Асабліва гэты крык паражае дзяцей, бо іх светагляд яшчэ не ўфармаваўся”, – папярэджваў ён вяскоўцаў пасля таго, як ля хат з’явіліся сляды тварыны. І настояў, каб арганізавалі варту ля школы. Уначы ён сам далучаўся да узброеных мужчын, сваіх былых вучняў, якія выходзілі ў поле знішчыць падбухторшчыка. Але гіена хітрыла – злавіць сябе не давала.

– Гэтаксама як кожны вядомы навуцы шкоднік, – сказаў Пінэс на вясковым сходзе.

Адной ночы, выйшаўшы лавіць землярыек і квакшаў-драўнянак для жывога кутка ў школе, Пінэс убачыў гіену, што перабягала пасевы праз канал, і набліжалася тым уласцівым дзікім жывёлам лёгкім трушком, які, здавалася, жэр адлегласць.

Пінэс спыніўся. Звяруга кінула на яго позірк сваіх іскрыстых аранжавых вачэй ды інтымна гыркнула. Пінэс убачыў магутную шыю, што пераходзіла ў шырокія плечы, жаўлакі сківічных цягліц, паласатую поўсць, якая зіхцела, стаўшы дубарам на канцы хрыбціны.

Гіена паскорыла хаду, растаптаўшы далікатныя парасткі мышынага гарошку. Перад адступленнем, за момант да знікнення ў жываплоце з арапкі, яна зноў глянула на настаўніка і, здзекліва ўсміхнуўшыся, адшчэрыла свае іклы. Пінэс не зразумеў сэнсу “гэтага паскуднага смяшочка”, пакуль урэшце да яго не дайшло, што ён забыў стрэльбу дома.

“Пінэс заўжды забывае стрэльбу дома”, – загаварылі вяскоўцы пасля таго, як стала вядома пра тую начную сустрэчу. І прыгадалі, як шмат гадоў даўней, калі бацькі-заснавальнікі заклалі вёску, памёрла ад трасцы яго жонка Лея. Яна і дзве дачкі-блізнючкі ва ўлонні. Пінэс уцёк ад цела каханай жонкі, якое сачылася зялёным потам нават пасля таго, як зшэрхла і схаладнела, і прыпусціў да вярбовага гаю, дзе ў тыя дні звычайна канчалі жыццё самагубствам. Некалькі таварышоў пабеглі ратаваць, і знайшлі яго ляжачым паміж хмызамі сунарыі, аблітага слязьмі. “Тады ён таксама забыў стрэльбу”.

Цяпер, калі памяць узвярэдзіла плямістая звяруга, калі ў думкі вярнуліся мёртвая жонка і сіняватыя “бязгрэшныя” дочачкі-народкі, Пінэс спыніў свае “хтотамы”, вярнуўся ў пакой, намацаў акуляры і паспяшаўся да майго дзеда.

Пінэс ведаў, што дзед амаль ніколі не спіць. Ён пастукаў у дзверы, і, не чакаючы адказу, зайшоў. Ляпанне драцяных дзвярэй па вушаку разбудзіла мяне. Я глянуў на дзедаў ложак. Ён быў, як заўжды, пусты, але пах дзедавай папяросы цягнуўся з кухні.

Было мне тады пятнаццаць. Большасць гэтых гадоў прамінулася ў дзедавым бараку. Яго рукі, рукі садаўнічага, выгадавалі мяне. Яго вочы ацэньвалі рост і рухі, яго вусны спавівалі мяне ў пальмавае валакно гісторыяў. “Сірата Якава Міркіна”, – менавалі мяне ў вёсцы, але ж ён, мой літасцівы, раўнівы і помслівы дзед, клікаў мяне “малятка”.

Быў стары і змрочны. Нібыта акунуўся ў бялілы, якімі мазаў увесну камлі ў садзе. Камлюкаваты, жылісты, вусаты і лысы. Гады ўтрамбавалі яго вочы назад у чэрап, пагасіўшы іхняе зіхценне. Толькі дзве лужыны шызага туману клубіліся ў зрэнках.

У летнія ночы дзед зазвычай сядзеў пры кухонным стале, у выцвілай спяцоўцы і ў сініх шортах, вывяргаючы дым ды салодкія пахі дрэва і малака. Варушачы перакручанымі – не раўнуючы вінаградная лаза – спрацаванымі нагамі, дзед бязгучна гартаў успаміны і падлічваў грахі. Заўжды пісаў сам сабе кароценькія сказы на паперках, і тыя пасля луналі ў пакоі, як чародкі бяляноў-капуснікаў. Ён штохвіліны чакаў вяртання усіх адсутных. “Хай стануць-паўстануць напроці маіх воч,” – знайшоў я напісанае на цыдулцы, што прыляцела проста мне ў рукі.

Аж да дня яго смерці я пастаянна пытаўся:

– Дзед, пра што ты ўвесь час думаеш?

І ён адказваў:

– Пра сябе і пра цябе, маё малятка.

Жылі мы ў старым бараку. Казуарынавыя яліны засыпалі яго дах шорсткімі дыванамі з ігліцы, і двойчы на год, на загад дзеда, я залазіў на верхатуру і зграбаў назапашаны слой. Падлога барака была трохі вышэйшая за ровень зямлі, каб вільгаць і прусакі не зжэрлі масніц. З прымглёнага і вузкага пралазу я заўжды чуў гукі вайны вожыкаў са змеямі і мяккі шоргат мядзянак. Аднойчы гіганцкая станожка, ускараскаўшыся праз парог, залезла туды. Узяўшы цагліны, дзед з усіх бакоў замураваў пралаз. Перадсмяротныя ўмольныя ўздыхі і румзанне, якія пачуліся адтуль, прымусіліся яго ўзламаць цэглу і больш ніколі не паўтараць свайго чыну.

На ілюстрацыях: яўрэйскія сяляне ў Палесціне пачатку ХХ ст.

Наш барак – ці не апошні, што застаўся ў вёсцы. Калі бацькі-заснавальнікі прыпалі да роднай зямлі, дык першы свой бюджэт уклалі ў будаўніцтва бетонных кароўнікаў, бо каровы менш прызвычаеныя да перападаў надвор’я, а пакаленні абсвойвання-прыручэння выпетрылі ў іх ахвоту вяртацца ў дзікую прыроду. Самі першапраходцы жылі ў намётах са шматоў матэрыі, потым – у драўляных бараках. Мінуў нейкі час, перш чым яны пераехалі ў цагляныя дамы. У доме, які быў пабудаваны ў нашай гаспадарцы, жыў дзядзька Абрагам, яго жонка Рыўка ды іх сыны – мае стрыечныя браты-блізнюкі, Ёсі і Уры.

Дзед пастанавіў застацца ў драўляным бараку. Садаўнічы, ён меў любасць да дрэва.

“Драўляны дом рухаецца і хістаецца, пацее і дыхае. Кожны, хто ступае па ім, набывае свой адметны рып”, – казаў ён мне, і з гонарам паказваў масіўную крокву па-над сваім ложкам, якая штовясну выпускала зялёны парастак.

У бараку было два пакоі і кухня. У адным пакоі я спаў з дзедам на панцырных ложках і калючых сенніках, званых “матрасы з водарасцяў”. Тутсама стаяла простая, вялікая шафа, а поруч камод, у якім мармуровая патрэсканая пліта была нашлёпнута над шуфлядкамі. У верхняй шуфлядцы дзед пакінуў вяроўкі з пальмавага мачула і ліпучую стужку. На цвіку па-за дзвярыма вісела яго скураная папруга ды садовыя нажніцы з чырвонымі ручкамі. Складанчыкі і цюбік “чорнай мазі” для лекавання абрубкаў галін, якую ён рабіў сам. Рэшта прыладаў – секатар, парашкі, лекі і атруты, рондалі, у якіх дзед гатаваў сваю “бурду” – пякельную мяшанку мыш’яковай суспензіі, нікатыны і пірэтру – ён захоўваў пад замком у сумежнай з кароўнікам прыбудове. У ёй запіраўся мой дзядзька Эфраім, да таго як сышоў і знік.

У другім пакоі шыхтаваліся кнігі, якія тады можна было знайсці ў любым вясковым доме. “Прусачыная кніга для селяніна” Будгаймера і Кляйна, брашуры “Гонь” і “Садаўнічы” ў блакітных вокладках, “Яўгеній Анегін” у светлым ільняным пераплёце, чорная Біблія, кнігі з серыі “Маяк” і “Штысель”, і бадай самая ўлюбёная яго кніга – два зеленаватыя тамы “Жніво майго жыцця”, кніга амерыканскага садаўнічага-чарадзея, Лютэра Бербанка. “Кату па пяту, худы, крыху згорблены, калені і суставы скарлючаныя ад цяжкае фізічнае працы”, – чытаў мне дзед апісанне Бербанка. Рыхтык дзед. Хіба ў Бербанка былі сінія вочы, а ў дзеда – шэрыя.

Поплеч з Бербанкам стаяў рад мемуараў, напісаных дзедавымі сябрамі. Некаторыя з назваў я па-ранейшаму памятаю: “На пуцявінах жыцця“, “Ад Дона да Ярдана”, “Шлях да Бацькаўшчыны”, “Мая зямля”. Гэтыя сябры былі героямі майго дзяцінства. Усе яны, апавядаў дзед, нарадзіліся ў далёкай краіне і, “прарваўшыся праз межы і кардоны”, рэпатрыяваліся шмат гадоў назад. Некаторыя ў запламбаваных вагонах для мужыкоў (я тады не ведаў значэння гэтага слова). Ехалі спасярод снягоў і дзікіх яблынь, уздоўж скалістых берагоў, салёных нішчымных азярын, паміж голых грудоў і пяшчаных віхур. Некаторыя – вярхом на паўночных белых гусях, седзячы на крылах шырынёю “як ад сіласнай ямы да майстэрні”, слізгаючы і віскочучы ад поўнае асалоды па-над шырокімі нівамі і Чорным морам. Іншыя сказалі чароўнае слова, ды іх – зачараваных і з заплюшчанымі вачыма – “перанесла з напірыстым вятрыскам на няблізкі Ўсход”. А яшчэ быў Шыфрыс.

– Калі мы стаялі на вакзале горада Макарава і кандуктар засвістаў, то мы ўсе палезлі ў вагоны, а Шыфрыс знянацку заявіў, што не едзе… Даясі памідор, Барух.

Я разявіў рот, і дзед увапнуў туды скрылік памідора, пасыпаны соллю грубага памолу.

– Шыфрыс сказаў нам: “Сябры! У Зямлю Ізраіля трэба вяртацца пехатой!” На вакзале ён з усімі намі развітаўся, напакаваў хатуль, памахаў рукой і знік у аблачыне пары. Да сённяшніх дзён ён крочыць у Зямлю Ізраіля, цярэбіць свой шлях, і некалі зробіцца апошнім першапраходцам”.

Дзед распавёў мне пра Шыфрыса, каб на зямлі застаўся прынамсі адзін чалавек, які чакае і рыхтуецца да яго прыходу. Я стаў чакаць Шыфрыса пасля таго, як ўсе яго сябры зняверыліся, і, не ўбачыўшы ягонага прыходу, плюнулі ды перасяліліся ў лепшы свет. Я хацеў быць менавіта тым чалавекам, які пабяжыць Шыфрысу напярэймы, калі ён урэшце дойдзе да вёскі. У кожным драбку на хрыбціне далёкай гары я бачыў постаць Шыфрыса, што набліжалася да нас. Купкі прыску, якія я знайшоў на мяжы поля, падаваліся астылым вогнішчам, на якім ён гатаваў гарбату. Ваўняныя ніткі на шыпах глогу паходзілі з ягоных анучаў. Чужыя сляды на пыльных дарогах выглядалі яго адціснутымі ступакамі.

Я папрасіў дзеда, каб ён паказваў мне на мапе маршрут руху Шыфрыса, межы і кардоны, праз якія ён прарываецца, рэкі, які ён фарсіруе. Толькі калі мне споўнілася чатырнаццаць, дзед загадаў: “Досыць ужо з Шыфрысам”.

– Ён сапраўды абвесціў, што прыйдзе пехатой, – сказаў ён. – Але пэўна, выбіўся з сілы і застаўся там, або нешта здарылася па дарозе – ён захварэў, закахаўся, аступіўся ці ўступіў у партыю… Хто яго ведае, маё малятка… Шмат чаго можа прыкуць чалавека да месца.

На адной з дробналітарных цыдулак знайшоў я такую фразу: “Квецень, а не плод, шпацыр, а не рух наперад”.

Кнігі прыціскаліся да вялікага радыёпрыймача “Філько”, які падпісчыкі “Гоні” куплялі, разбіўшы плату, як тады казалі, “на зручныя плацяжы”. Насупраць стаяла канапа і два фатэлі, якія мой дзядзька Абрагам з жонкай Рыўкай перанеслі ў барак пасля таго, як купілі ў дом новую мэблю. Гэты пакой дзед называў гасцёўняй, але сваіх гасцей заўжды прыймаў на кухні, ля вялікага стала.

Зайшоў Пінэс. Я адразу ж пазнаў ягоны голас, гучны голас, які выкладаў мне геаграфію і ТаНаХ.

– Міркін! – сказаў ён. – Ён зноў крычаў.

– Каго на гэты раз?

– Я пярдолю ўнучку Ліберзона! – выгукнуў Пінэс моцным голасам, націскаючы на кожнае слова, і адразу ж сумеўся. Зачыніўшы вакно, дадаў:

– У сэнсе не я, а той, што крычаў…

– Выдатна, выдатна, – сказаў дзед. – Хлопец яўна шматстаночнік. Запарыць табе гарбаты?

Я ўвесь ператварыўся ў слых. Мяне ўжо колькі разоў лавілі за падслухоўваннем пад адчыненымі вокнамі – я стаяў, развесіўшы вушы паміж пладовымі дрэвамі і сціртамі. Зазвычай я цярэбіўся з рук, да якіх я трапляўся ў хапку, і даваў драпака: выпрастаўшы тулава, рукі па швах, напятыя плечы, у поўнай моўкнасці. Пасля людзі прыходзілі паскардзіцца дзеду, але ён чужым ушчуванням веры не даваў.

Я пачуў, як старыя ногі ціснуць драўляную падлогу, цурчэнне вады і блямканне лыжачак па тонкім шкле, а пасля – голаснае сёрбанне. Здольнасць дзядоў трымаць у руках распаленыя шклянкі і спакойненька хлябтаць вар мяне к таму часу ўжо не здзіўляла.

– От жа нахабства! Крычыць і крычыць… – гарачыўся Пінэс. – Брыдкаслоў! Мацяршчыннік! Самасуй!

– Напэўна, нехта жартуе, – сказаў дзед.

– Што ж гэта робіцца! Што ж гэта… – выдыхнуў настаўнік са стажам, які ўбачыў у інцыдэнце асабісты недагляд. – Як цяпер людзям у вочы глядзець?

Ён падняўся і стаў няўрымсліва совацца. Я пачуў, як збянтэжана і роспачна ён храбусціць фалангамі пальцаў.

– Ды проста гармон грае, – сказаў дзед. – Дарэмна ты сэрца ад’ядаеш.

Усмешка, што пратачылася ў дзедавым голасе, раз’ятрыла Пінэса, які загаласіў:

– Крычаць такое? На ўсю аколіцу? Каб усе чулі?!

– Паслухай, Якаў, – дзед намагаўся супакоіць настаўніка. – Мы жывем у вёсцы. Калі некага панесла па ўхабе, яго ж зловяць вартаўнікі… Да справы далучыцца камітэт… Дык нашто так ад’ядаць сэрца?

– Я настаўнік, Міркін, настаўнік! – гарачыўся Пінэс. – Настаўнік, педагог! З прэтэнзіямі прыйдуць да мяне.

Да збору дакументаў Мешулама Цыркіна была падшытая вядомая заява Пінэса падчас канферэнцыі 5689 (1929) года:

“Біялагічная здатнасць нараджаць дзяцей не дае бацькам здольнасцяў іх выхоўваць”.

– Ніхто табе нічога не скажа праз нейкага юрлівага абэлтуха! – рэзануў дзед. – Ты выгадаваў для вёскі і для кібуцнага руху ўзорнае пакаленне.

– Гляджу я на іх, – растаяў Пінэс, – як яны прыходзяць у першую групу, далікатныя, як веснавыя ручаінкі, як кветачкі, якія я ўпляту ў грамадскі вянок.

Пінэс ніколі не казаў “клас”, а толькі “група”. Я пасміхнуўся ў цемры, бо ведаў, што будзе пасля. Пінэс любіў параўноўваць выхаванне з сельскай гаспадаркай. Апісваючы сваю працу, паслугоўваўся выразамі “некранутая глеба”, “маладыя лозы”, “насычэнне крыніц”. Вучні прыпадабняліся да пасеваў, а групы – да градаў.

– Міркін, – працягваў узрушаны Пінэс. – Я не селянін, як вы. Я нічога не сею і не жну. Яны – яны! – мой вінаграднік, мой сад. І адзін вырадак… – ён ужо амаль адыхаўся, бо роспач караскалася ўверх па горле. – Адзін такі… “Я спадзяваўся, што ён уродзіць добрыя гронкі, а ён урадзіў дзікія ягады…” Бач ты, пярдоліць ён! Чэлес да неба, а дурань як трэба!

Разам з іншымі ягонымі вучнямі я прызвычаіўся да біблійных цытат, якія выляталі з рота настаўніка, але ж апошні выраз гучаў упершыню, і я ціха-ціхенька вярнуўся ў ложак і сшэрх. Маснічыны пад вагой майго цела рыпелі, і дзяды на хвілю перапынілі гутарку. У тыя дні, калі мне споўнілася трынаццаць, я ўжо важыў за сто. Мог схапіць цяля за рогі і прыціснуць яму галаву да зямлі. У вёсцы мае габарыты і канстытуцыя рабілі моцнае ўражанне, ажно пракідваліся вяскоўцы ды пакеплівалі, маўляў, дзед поіць мяне калострумам, першаковым малаком, што гартуе і мацуе цяля-пярэзімка.

– Не падымай голасу, – сказаў дзед. – Малятка прачнецца.

Гэтак называў мяне да самай смерці – “малятка”. “Маё малятка-немаўлятка”. Нават пасля таго як чорныя валасы пакрылі ўсё цела, плечы абцягнуліся тоўстым слоем плоці, а голас загрубеў. Калі нашы галасы пачалі ламацца, стрыечны брат Уры пырснуў ад смеху, заўважыўшы, што я, відаць, адзінае немаўлятка ў вёсцы, чый голас памяняўся з фальцэту на бас.

Пінэс працадзіў колькі сказаў па-расійску, мовай, на якую пераходзілі ўсе бацькі-заснавальнікі кожны раз, калі паўставала патрэба ў абураных шушуканнях. Пасля гэтай расейшчыны пачуўся металічны скрыгат: азвалася накрыўка ад бочкі з душанымі алівамі, якую дзед адкаркаваў адкруткай. Цяпер ён ставіў перапоўнены алівамі сподак на стол. Пінэс, якога моцна цягнула да вострага, кіслага і салёнага, стаў трушчыць на ўсе застаўкі. Ягоны настрой палепшыўся ў імгненне вока.

– Памятаеш, Міркін, калі мы прыехалі, неапераныя местачкоўцы з Макарава, і елі чорныя гешмак маслінэс у яфскім рэстаране, дык прыгожая маладзіца, у сіняй хустцы, што ішла па вуліцы, памахала нам рукой?

Дзед не азваўся, выразы кшталту “ты памятаеш” заўжды затыкалі яму рот. Акрамя таго, я ведаў, што ён не ў стане размаўляць, бо трымае ў роце аліву, якую паціху-патроху смокча ў прыкуску з гарбатай.

– Зоймемся або ядой, або ўспамінамі, – сказаў ён аднойчы. – Нельга адначасова перажоўваць і гэтае, і гэнае.

Меў накшталт завядзёнкі: адсёрбваючы гарбату і трымаючы раздушаную аліву ў роце, далікатна адкусваў ад кубіка цукра, заціснутага ў кулаку. Цешыўся пяшчотнай мяшанкай слодычу і горычы. “Гарбата і алівы. Палессе і Ізраіль”.

– Добрыя алівы, – прамовіў Пінэс, чый голас трохі залагаднеў, – Смаката. Як жа мала засталося радасцяў, Міркін, як мала! І як мала таго, што хвалюе. Мне цяпер восемдзесят гадоў. “Ці спазнае раб твой смак у тым, што буду есці, і ў тым, што буду піць? І ці змагу чуць голас спевакоў і спявачак?”

– Мне падалося, што, калі ты забег сюды, дык быў усхваляваны, – заўважыў дзед.

– Гэдакі нахаба! – сплюнуў Пінэс.

Я пачуў, як з ягонага рота выскачыла костка, блямкнулася аб стол і зляцела ў чарупіну. Запанавала маўчанне. Я ведаў, што новая аліва расціскаецца паміж зубнымі пратэзамі дзеда, душыцца і точыцца сваім горка-лагодным сокам.

– А Эфраім? Ад Эфраіма нешта ёсць? – раптам запытаў Пінэс.

– Ні слыху, ні прадыху, – адказаў дзед з чаканым холадам.

– Толькі ты і Барух, га?

– Я і малятка.

Толькі я і дзед.

Нас было двое. Ад таго дня, у які ён перацягнуў мяне на руках з дому маіх бацькоў, да дня, калі я нёс яго на руках і пахаваў у садзе.

Толькі ён і я.

(пераклад з іўрыта Паўла Касцюкевіча; працяг будзе)

Апублiкавана 11.10.2017  14:52

Симхат-Тора в Москве 50 лет назад

(отрывок из книги А. Леви «Я вольная птица»)

 

Перед наступлением праздника Симхат-Тора я смастерила себе большой белый платок с огромным маген-Давидом, вышитым синим шнурком в одном из углов. Мы, молодежь, осведомленная о сталинских репрессиях лишь понаслышке, хотели публично продемонстрировать свою принадлежность к еврейскому народу. Мы вели себя вызывающе, переходили границы дозволенного и лишь постепенно постигали науку сдержанности и осторожности – становились умнее и осмотрительнее. Поколению родителей, в отличие от нас, следовало как раз научиться чувствовать себя более свободными и действовать смелей.

День Симхат-Торы в шестьдесят седьмом году выдался холодный и дождливый. Несмотря на это, я не стала надевать пальто, чтобы не мешало плясать. Хотя я вышла вовремя, но всю дорогу торопилась побыстрей добраться до места. Сердце отчаянно билось от волнения. Я ехала в центр города по ветке метро, ведущей к станции «Дзержинская». С каждой остановкой волнение мое возрастало, и когда поезд достиг наконец «Дзержинской», колени у меня дрожали от напряжения.

Рут [Александрович] ждала меня на перроне. Мы взглянули друг на друга и, не произнеся ни слова, направились к эскалатору. Поднимаясь вверх, я почувствовала облегчение: молодые парни и девушки поодиночке, парами и целыми группками стояли на ступенях, лица их были по-праздничному возбуждены. Они не разговаривали, но в их глазах я читала некий тайный пароль. Большие грустные карие глаза – еврейские глаза.

Мы поднялись на площадь Дзержинского, названную в честь Железного Феликса, носившего также гордое прозвище Рыцаря революции. В те дни я была еще не в курсе его революционных подвигов и размаха организованного им «красного террора», жертвами которого стали сотни тысяч ни в чем не повинных людей. Но что-то зловещее исходило и от его имени, и от огромной мрачной статуи в центре площади. На противоположной стороне возвышался особняк КГБ. Синагога находилась примерно в полукилометре от него.

Широкая площадь, в дневные часы всегда заполненная машинами, была погружена в полумрак и выглядела непривычно пустынной. Выходившие из метро, не глядя друг на друга, двигались в одном направлении, как будто их подталкивала какая-то невидимая сила. Я чувствовала, что герой моего детства, неумолимый Феликс Дзержинский, провожает меня взглядом, и впервые обратила внимание на деталь, которую прежде никогда не замечала: одна его рука опущена в карман долгополой военной шинели, словно готова в любой момент выхватить оттуда револьвер.

Мы обогнули тяжелую громадину КГБ и расположенное поблизости здание Центрального Комитета комсомола. В окнах КГБ горел свет. Что там происходит в эти часы? Работают следователи? Допрашивают заключенных? Проходят заседания, на которых определяются людские судьбы? Может, там уже обсуждают, какое наказание полагается мне, направляющейся в эти минуты к синагоге? Глупости! С какой стати – наказание? За что? Что я такого сделала? Я должна прекратить думать об этом.

Мы свернули с площади в боковую улицу. Уже невозможно было сдержать шаг, и мы, не сговариваясь, побежали. Все вокруг бежали. Достигнув второго переулка по правую сторону улицы, мы замерли, пораженные открывшимся зрелищем. Круто спускающаяся вниз улица Архипова, насколько можно было видеть, представляла собой море голов. Над толпой стоял гул голосов, напоминавший рев бурлящей лавы, готовой вырваться из жерла вулкана. «Слишком много евреев вместе – это нехорошо», пронеслось у меня в голове. Большое скопление евреев всегда ассоциируется с бедствием, с Катастрофой: шесть миллионов жертв, восемьдесят тысяч убитых в Бабьем Яре, сорок тысяч в овраге под Ригой… Я остановилась на мгновение, но Рут легонько подтолкнула меня, и, покрыв голову белым платком с синей шестиконечной звездой, я влилась в клокочущее людское море.

Мы с трудом проложили себе дорогу сквозь плотную толпу к середине улицы, где стоит Большая московская синагога. Слабый свет уличных фонарей освещал лица в толпе. Я знаю их! Где я их видела? Вытянутые бледные лица, изможденные черты, огромные угасшие глаза. Да, конечно, на фотографиях Варшавского гетто. Этот альбом, тайком доставленный из-за границы, был среди книг, которые открыли мне правду о моем народе. Лица за изгородью из колючей проволоки, лица людей на нарах, лица в длинной очереди к… Перелистывая страшные страницы, я почувствовала тогда, что не могу продолжать, не хочу видеть, и захлопнула альбом. И вот я вижу те же лица здесь, на этот раз взволнованные, улыбающиеся, излучающие свет, жадно впитывающие каждое слово, каждый звук, частью неуверенные, частью испуганные.

Мы присоединились к группе молодых, поющих на иврите. Давид [Хавкин] был среди них и руководил празднеством. Те, кого я еще не знала, представились: Мордехай, Йосеф, Дан, Моше… Имена привели меня в восторг, они звучали как пароль, как приказ к выступлению.

– А тебя как зовут?

– У меня как раз русское имя: Алла.

– Так возьми себе ивритское имя – израильское.

– С радостью. Вы знаете израильские имена, которые звучат похоже на Аллу?

– Аяла, серна. У нее глаза, как у тебя.

– Эла – фисташковое дерево, а также богиня.

– У меня есть идея получше, – вмешалась Рут. – Как ты смотришь на имя Алия?

Алия – это движение вверх, восхождение, возвращение евреев на родину, о котором так хорошо рассказано в книге [Леона Юриса] «Эксодус». Алия будет моим новым именем, и я сделаю всё, чтобы оправдать его.

Мы встали в круг. Большинство молодых были студентами и пришли к синагоге прямо с занятий. В центре грудились портфели с книгами и конспектами. Положив руки на плечи, мы принялись отплясывать «Хору» и распевать «Хава нагилу». Хоровод наш всё ширился. Люди разнимали цепочку танцующих и присоединялись к нам. С каждым новым участником росло веселье, мне хотелось подпрыгнуть до неба, петь как можно красивей в полный голос – так, чтобы отовсюду было слышно. Нужно признать, голос не подводил меня. Мои друзья начали покидать наш круг, чтобы организовать поблизости другие хороводы. Я вдруг обнаружила себя среди совершенно незнакомых людей. Вначале это смутило меня, но когда я увидела их жадные взгляды, продолжила петь с новой силой. Они хлопали в ладоши в такт песне и повторяли за мной слова. Когда иссяк весь запас известных мне песен, я начала сначала. Трудно было устоять на ногах, потому что со всех сторон напирала толпа. В какой-то момент я обнаружила себя в центре круга. Поющих и танцующих становилось всё больше и больше. Я пела и тут же переводила и объясняла слова, снова пела и снова переводила, потому что в хоровод вливались новые люди, и мы снова пели уже все вместе. Почувствовав, что теряю голос, я замолчала, но продолжала отплясывать.

Фрейлехс! Бурный, задорный танец, полный неудержимой радости. Будь счастлив и пляши! Танцуй, забудь про всё и танцуй, танцуй, несмотря ни на что, вопреки всему, танцуй именно потому, что всё плохо, всё ужасно, танцуй, пляши, пока не рухнешь! Я никогда не училась этому танцу, тело само плясало, словно подчиняясь памяти крови. Люди вокруг пели и хлопали в такт песне. В центр круга вдруг ворвался Давид. Тот, кто не видел Давида, танцующего фрейлехс, не знает, что такое настоящее еврейское веселье. Когда он подскакивал на месте и руки его сами собой взмывали ввысь, казалось, что он хочет коснуться звезд. Глаза Давида метали молнии, вонзавшиеся в темное небо Москвы – казалось, он видит там нечто скрытое от наших глаз. Он умолял о чем-то небеса, требовал от них ответа, исполнял перед ними магический танец. Вопли восторга вырывались из его горла, и я тоже не могла удержать криков радости. Я плясала перед Давидом в бешеном темпе, исполняла безумный огненный танец, и круг наполнялся скачущими в экстазе евреями. Совершенно измученная, я отступила назад. Вдруг кто-то позади меня схватил мою руку и поцеловал ее.

– Я никогда не забуду тебя, спасибо тебе!

Я увидела лицо пожилого человека, в глазах его стояли слезы. Он долго смотрел на меня, потом повернулся и исчез в толпе. Люди снова окружили меня, они прикасались к вышитому на моем платке маген-Давиду, пытались что-то сказать, но я была не в состоянии ни расслышать, ни осознать их слов. Потом до меня донесся голос Рут, стоявшей где-то рядом в толпе и обращающейся к окружающим на иврите:

– Кто ты?

И они выкрикивали ей в ответ:

– Израиль!

– Кто твоя мать?

– Израиль!

– Кто твой отец?

– Израиль! Израиль! Израиль!

Голоса гремели с такой силой, словно хотели, чтобы их услышал весь мир. Им мало того, что Недремлющий страж Революции на прилегающей площади слушает их с помощью десятков, а может, и сотен ушей, движущихся туда-сюда в гуще собравшихся. Почему евреи не боятся? Почему я не боюсь? Из-за темноты вокруг? Из-за того, что мы тут все вместе? Или, может быть, потому что не знаем еще горького вкуса расплаты? Вернутся ли эти люди сюда после того, как попадут на допрос? Вернусь ли я сюда, если меня вызовут в КГБ и будут угрожать?

Довольно вопросов! Не этой ночью.

Круг сплотился. Люди стоят плечом к плечу. Приложив палец к губам, показывают, что следующая песня будет исполняться без слов. Рука в руке, зубы стиснуты, тела раскачиваются – мелодия потихоньку поднимается над кругом. Еле слышная поначалу, она постепенно усиливается, будто стремится вырваться из сомкнутых уст. Поначалу спокойная и церемонная, она превращается в требовательную, угрожающую, что-то обещающую и в чем-то клянущуюся. Она разрывает наши сердца, пылает в наших глазах, заставляет руки крепче ухватиться за стоящих рядом. Мелодия без слов превращается в гимн над ночным городом. «Хатиква», «Надежда», гимн государства Израиль, плывет над Москвой…

Эта узкая улица сегодня для нас целый мир, мир, в котором мы свободны. Нет границ! Нет страха! Мы победим! Мы переходим с места на место, движемся среди толпы, пьяной от счастья и ощущения свободы. Здесь танцуют «Хору», там поют «Мы принесли вам мир!», то и дело раздаются взрывы хохота в ответ на удачную шутку.

– Дети, отправляйтесь по домам, – раздается встревоженный голос пожилого человека. – Уже поздно.

– Ой, дедушка! Наш дом так далеко…

Все вокруг дружно аплодируют. Правда, правда – очень далеко наш дом…

* * *

Мы снова в центре круга. Нет предела нашим силам и желанию веселиться и радоваться вместе с тысячами других евреев. Только «Хора» может выразить то, что бушует в наших душах и требует выхода. Круг ширится, новые люди вливаются в него, образуют малый хоровод внутри большого, потом еще один, третий. Вся вселенная вращается в ритме песни: «Хава нагила ве-нисмеха!» – «Давайте возликуем и возрадуемся!» Как прекрасно плясать так, среди совершенно незнакомых, но таких близких людей. Этой ночью тут нет чужих. Дорогие прекрасные лица! Где мы повстречаемся снова? В кружке изучения иврита? В тюремной камере? В Израиле?

Я снова пою и обучаю собравшихся словам песни.

– Это так просто, повторяйте за мной: «Ле-шана ха-баа, ле-шана ха-баа, ле-шана ха-баа б’Иерушалаим!

И еще:

– Ерушалаим шел захав…

– Где ты это выучила? Ты знаешь иврит? У тебя есть учебник? Я хочу встретиться с тобой. Позвони мне. – Рука протягивает мне записку поверх голов.

– И мне тоже! Давайте встретимся все вместе.

Но есть и такие, что стоят молча и только смотрят на меня горящими глазами. Что останавливает их? Робость? Страх?

Друзья уже несколько раз пытались увести меня домой, но я не желаю даже слышать об этом. Под конец они нашли способ вернуть меня к действительности: схватили за руки и за плечи и силой заставили стоять смирно и не двигаться. Через минуту почувствовала головокружение и такую слабость в коленях, что едва не упала. В течение целых шести часов я плясала и пела, не останавливаясь ни на мгновение.

По дороге домой я была не в состоянии говорить, только хриплые неясные звуки время от времени вырывались из горла. В квартиру ввалилась еле живая и безмерно счастливая. Теперь у меня было ради чего жить.

 

Яир, Алла и Гай Даниель Леви                      майор Гай Даниель Леви (Guy Daniel Levy)

Yair, Alla & Guy Daniel Levy

(снимки со стр. Аллы в фейсбуке)

Опубликовано 10.10.2017  21:21

 

Б. Гольдин. Путь-дорожка к голубому Дунаю

Борис Гольдин,

член международной ассоциации журналистов

 

ТРОПИНКА К  ГОЛУБОМУ ДУНАЮ

Замечталась красавица Вена
И дрожит, словно скрипка в руках.
Сквозь века она слышит Шопена,
Растворяясь в своих облаках.

Умывается в водах Дуная,
Красотой покоряет весь мир…
Тихо дремлет, конечно, не зная,
Что душа ее – наш сувенир.

В Венском вальсе кружатся тревоги,
В Венском вальсе кружится любовь…
Впереди города и дороги,
Впечатлений багаж вновь и вновь…
E.Солод 

СОЛО НА ФЛЕЙТЕ

Яркие огни концертного зала университета Санта Клары (Калифорния) .

– Композитор Чарльз Гриффис. Поэма для флейты и оркестра. Соло на флейте исполняет Анастасия Гольдина.

Отец Юрий Гольдин, младшая дочь Аля и член семьи “Принц” 

Нашу флейтистку пришла послушать вся семья, кроме «Принца», который  очень  «обиделся», что его не взяли с собой. Он любил слушать музыку, правда,  засыпал под нее или активно вертел хвостом.

Любители музыки  затаили дыхание. Но вот взмах волшебной палочки Яира Самета (Yair Samet), и …  зал заполнили приятные звуки флейты.

Скромна, изящна, невесома,
Но лишь услышишь первый звук,
Наполненный любви истомой,
И всё меняется вокруг.
Как будто с голубиной стаей
Паришь свободно в небесах,
Летишь, несбыточно мечтая,
С улыбкой лёгкой на устах.
Вот голос флейты тише, глуше…
И слышно лишь биенье крыл…
Её  чарующую  душу
Недаром  Моцарт полюбил.

E.Таранова

Чарлза Гриффиса не случайно называют «американским импрессионистом». Его произведения всегда воспринимаются с большой любовью. Пожалуй, нет таких музыкальных коллективов в крупных городах Америки, где не звучала бы музыка этого композитора.

Талантливый руководитель молодежного оркестра  в Сан Хосе Яир Самет создал  оригинальный…«хор» флейтистов, посвященный исключительно одному инструменту.

Если честно, я даже  себе представить не мог, что одна из моих внучек будет  солисткой такого известного оркестра. Но вот передо мной она стоит и играет соло на своей любимой флейте. Вот передо мной зал апплодирует ей, и любители музыки  несут яркие букеты цветов.

МИР МУЗЫКИ

…  Много лет тому назад в  детском садике отмечали какой-то праздник.  Cейчас  даже и  не помню какой – столько лет прошло. За  музыкальным инструментом сидела молодая  пианистка. Как она играла! Мои внучки и пели, и рассказывали стишки, и танцевали. Было очень весело. В  самом конце вечера маленькая Алечка, ей тогда было лет шесть, подошла к пианистке.

–  Вы можете научить меня и мою старшую сестренку играть на пианино?

–  Могу. Но все зависит от твоей мамы.

Алечка привела за руку маму и сестренку Настеньку.

– Если девочки хотят, то мы с мужем будем только рады, – сказала мама Вика, – в каждой семье музыка желанна.

Маленькая кудрявая Алечка, открыв дверь в мир музыки, даже представить себе  тогда не могла, что фактически она открыла старшей сестренке путь-дорогу в Австрию, в красавицу Вену.

Начались уроки музыки. Однажды девочки пришли со школы и очень обрадовались:  дома стоял новый инструмент.

До, ре, ми, фа, соль, ля, си.
Сколько клавиш посмотри:
Черные и белые –
По ним пальцы бегают.
Клавишный мой инструмент.
Пианино лучше нет!

Н.Мажирина

Игра на пианино – большой труд. Алечка и Настенька изучали теорию музыки, разучивали гаммы,  учились автоматически находить диезы и бемоли. Когда прозвучали простейшие мелодии в их исполнении, девочки почувствовали настоящее наслаждение. Они играли «Маленькие прелюдии и фуги» Иоганна Баха, «Детский  альбом»  Петра Чайковского, «Альбом для юношества»  Роберта Шумана. Музыка открыла им целый мир.

В этом возрасте хочется все познать. Вскоре  у девочек появилось желание попробовать себя в балете. Выступали в музыкальных спектаклях. Как жить, не умея плавать? Научились и освоили различные стили: кроль, брасс…

Родители были рады и поддерживали все начинания, тем более уроки игры на фортепиано оставались на первом месте. Казалось, что так будет всегда.

Но в один прекрасный день Алечка, когда из её медалей за успехи на голубых дорожках можно было бы cоздать целую выставку, чистосердечно призналась:

–  Что делать? Плавание  полностью захватило меня.

Бассейна гладь надежды мыла
Дорожка к подвигам звала
Вода надменно, гордо выла
Но тело в плен опять брала.

Один гребок, бросок к успеху
Вода, как пена, тут бурлит
Ты пал в спортивную утеху
Где сила воли не болит.

В.Московский

Правда, в ее душе музыка осталась навсегда. Научилась сама играть на гитаре. Взяла пример с папы Юры, который сам освоил этот инструмент и  никогда в кругу друзей не сидел молча в уголке.

– Трудно сочетать все. Прощаюсь с тренировками в бассейне, –   вскоре сделала «заявление» и Настенька, когда стала ведущей в школьном оркестре «Wind  Ensemble” .

Но она «далеко не уплыла». Её можно часто видеть на водных дорожках с Алечкой и Лизочкой.

«ДЕТСКИЕ” ДНИ

            …Был чудесный весенний вечер. Приятная мелодия и красивые слова  заполнили весь дом.

Шар земной быстрей кружится

От весенней кутерьмы,

И поют над нами птицы,

И поём, как птицы, мы.

Позабыто всё на свете,

Сердце замерло в груди,

Только небо, только ветер,

Только радость впереди.

Только небо, только ветер,

Только радость впереди.

«Крылатые качели»

Ю.Энтин.

Это был милый звонкий голос Настеньки, нашего «соловья» и музыканта. По воскресеньям у нас проходят «детские дни».  Они зародились очень давно, когда  внучки ещё ходили, держась за ручку папы или мамы. Нынче они уже  вышли из детского возраста и могут в трудную минуту сами подать руку помощи и бабушке, и дедушке. Но традиция живет. Часто в эти дни внучки организуют концерты: поют и танцуют. У них есть и свой режиссер, и свой постановщик – Настенька.

Однажды у старшего сына гостил друг детства. Он послушал, как играет Настенька, и коротко сказал:

–  Да, у нее есть талант.

У  него музыкальное образование и он преподает в одной из музыкальных школ.

–  Если хочешь, вместе поработаем над техникой игры и над техникой вокала, – предложил педагог.

И вскоре Настенька запела. А на очередной «детский день» принесла нам подарок –  свою первую запись лирической и задушевной песни.

Отчего так в России берёзы шумят,

Отчего белоствольные всё понимают.

У дорог прислонившись, по ветру стоят

И листву так печально кидают.

 

Я пойду по дороге, простору я рад,

Может, это лишь всё, что я в жизни узнаю.

Отчего так печальные листья летят,

Под рубахою душу лаская.

М.Андреев

Бабушка с внучками были влюблены в Балет Сан-Хосе. Они не пропустили, пожалуй, ни одной яркой балетной постановки. Не остались  в стороне и когда «гостили» коллективы Мариинского театра и Екатеринбургского балета, Московского театра классического балета.

Как-то после балета «Щелкунчик» Настенька с улыбкой сказала:

–  У меня появился  еще один музыкальный “друг”…

Все заулыбались. Было интересно.

Она продолжила:

– Кларнет.

Дело в том, что, когда  Настенька  перешла из  начальной школы ( Noddin Elementary School)  в среднюю  (Union Middle School), она была принята  в школьный маршевый оркестр.

– У нас есть только одно условие, – сказал руководитель.  – Пожалуйста, научись играть на любом духовом инструменте.

Тогда она и выбрала своим  новым “другом”  кларнет. Но и пианино она не оставила . Так  полюбила этот инструмент, что  продолжила и дальше совершенствовать свою игру.

А жанров в музыке полно,

И каждый сам чарует.

Люблю я музыку, люблю!

Меня она волнует!

А. Пишулина

Как мы  были горды , когда наша внучка торжественно прошла по центральным улицам города в составе духового оркестра. Это был День ветеранов – большой национальный праздник страны

Солнца луч заигрывает с медью,
Отражая золотистый блеск.
Четким шагом, через все столетья,
Марширует бодро духовой оркестр!

Эй, трубач, возьми повыше ноту,-
Пусть взлетает песня высоко!
В каждом сердце отзовется что-то,
Гулким эхом отзовется далеко.

Э.Муллер

ВОЛШЕБНАЯ ДУДОЧКА…

Весёлая птичка в орешнике пела,
Лесного ручья где–то струйка звенела,
А, может, в траве колокольчик звенел?
А, может, не птичка, а ветер свистел?
Весёлую, звонкую песенку лета
Пропела волшебная дудочка…
(Флейта)

Д.Рум

           Я читал, что археологи находят изображения флейтистов на фресках Древнего Египта и Греции. Возникшая из тростниковой дудки, флейта поначалу была простой деревянной трубкой с отверстиями. Раньше флейта была продольной, и держали ее в вертикальном положении. Затем появилась  поперечная флейта, которую  держат горизонтально.

Этот удивительный инструмент известный композитор Клод Дебюсси вывел на концертную эстраду без сопровождения. Тем самым положил начало сольно-флейтовой волне.

Активно флейта представлена в творчестве  композиторов  Мориса Равеля, Густава Малера, Рихарда Штрауса, Игоря Стравинского. Чем больше Настенька слушала чудесные звуки флейты в произведениях этих мастеров, тем больше эта музыка покоряла ее сердце.

Как-то Вика приехала с Алечкой на тренировку. Как бывает, пока дети покоряли голубые глади, родители разговаривали, делились самым сокровенным.

– Мой сын только начинает тренировки, – сказала Галина Ярошевская.

Сама она окончила Ташкентскую консерваторию и в Сан Хосе открыла  музыкальную школу.

– Кстати, – сказала Вика. – Моя  старшая дочь играет в школьном оркестре на кларнете. Вы могли бы помочь ей улучшить технику игры?

– Хорошая идея. Пусть приходит.

Так, случайно, в разговоре у  водных дорожек решилась судьба будущей флейтистки и не только ее.

Дело в том, что новый учитель музыки привила Настеньке любовь к игре на флейте. Уроки опытного педагога сделали доброе дело – позволили почувствовать  себя уверенно в новом музыкальном коллективе.

Настенька начала учиться в Leigh High School (завершающий этап среднего образования в США) и с первых же дней стала играть в духовом оркестре на флейте.

Однажды после репетиции руководитель коллектива музыкантов  сообщил:

– Молодежный симфонический оркестр Сан Хосе объявил конкурс. Кто хочет -попробуйте себя!

молодежный симфонический оркестр Сан Хосе (Калифорния)

ПИАНИНО ПО «НАСЛЕДСТВУ»

Старшую внучку Алисочку познакомила с азами музыки учительница Елена Хайдарова. Ей было тогда пять лет, и она уже начала ходить в школу. Лена только недавно получила музыкальное образование в Ташкенте и приехала на постоянное место жительства в Калифорнию. Но у молодого специалиста опыта работы с детьми еще не было, и  Наташа, заботливая мама, записала дочку в школу искусства по  классу фортепьяно.

Много лет прошло с тех пор. Алисочка уже студентка второго курса университета в Портленде и свой инструмент «передала» по наследству младшей сестре Лизочке. Мама Наташа стала искать педагога. Случайно она познакомилась с Татьяной Сиротиной, как говорят, педагогом от бога. С пяти лет и до седых волос она не оставляет в «покое»  пианино. Она окончила с отличием Саратовскую консерваторию в России и свою любовь к музыке «привила» нашей внучке.

Уже много лет в конце каждого учебного года мы приходим на концерты Лизочки. Нарядная, взволнованная, увлеченная она играет на пианино музыку Шопена, Чайковского, Баха…, и ее учитель сидит рядом с нами и радуется успехам своей ученицы.

Я люблю тебя, музыка! Просто
Потому, что умею мечтать.
И не надо огромного роста,
Чтобы звезды с небес доставать.

Бэт Большова

– Лизочка, играя,  наслаждается и упивается прекрасными звуками пианино, и меня это радует, – сказал Константин после очередного концерта, – Когда я учился в музыкальной школе ,не мог достичь такого уровня..

…Более 15 лет в начальной школе , где учились и Настенька, и Лизочка (Naddine Elementary School) существует и всех радует духовой оркестр. И все эти годы его возглавляет Роберта Хоу  (Roberta Howe),  большой специалист, выпускница Университета Сан Хосе.

Лиза решила попробовать свои силы в этом музыкальном коллективе, первом в ее жизни.

– Выбери  духовой инструмент, -посоветовали ей.

Она решила выбрать кларнет.

К этому времени Настенька  уже играла  на флейте.  Поэтому дома Лизочке и  посоветовали учиться игре на этом  же инструменте. Как-никак будет кому помочь. Но она настаивала  на своем. Настенька убедила её.

– Я тебе помогу, всё-таки у меня есть опыт .

Когда  у нас проходили «детские дни», девочки  часто занимались музыкой, я видел, как Настенька терпеливо  отрабатывала с Лизочкой  на флейте то, что у нее не  получалось.

– Давай еще раз повторим. Уже лучше. Уверена, что у тебя все получится.

Настенька  учит Лизу на флейте. 

В свободное от учебы время Настенька часто заходит  к Лизочке, благо живут  они рядом, и помогает  ей лучше понять и освоить игру на  флейте. Я видел у внучки  характерные черты будущего музыкального педагога.

 Лиза играет на флейте. 

Быстро пробежало время. Лизочка перешла из начальной школы (Noddin Elementary School) в среднюю  (Union Middle School). Как и Настенька, стала играть в духовом оркестре на флейте. Она была уже не новичком и имела пусть маленький, но свой опыт.

А девочка играет на флейте

Целует алюминием звуки

Я знаю, что на всём белом свете

У неё самые волшебные руки.

Елена Ваенга

«МАГНИТОФОННАЯ» ПАМЯТЬ

Семьи сыновей – самые обыкновенные, ничего такого  романтического: инженеры различного профиля. Но подозреваю, что все же какой-то ген музыкальности из далекого прошлого  «пробрался» –  не может быть случайностью то, что в каждой семье появился свой музыкант.

На снимке: слева направо Настенька, Алечка и Алисочка.

Я часто задумываюсь:  как и почему музыка «вошла» в семью старшего сына Юры? Как так получилось, что вначале «захватила» в плен его двух милых дочек –  Настеньку и  Алечку?  А потом  «пробралась» и в дом  младшего сына Костика и «покорила» Алисочку и Лизочку.  Отцы были очень рады тому, что их девочки увлеклись музыкой, и она «вошла» в их жизнь.

Я люблю музыку-
звуки чудесные,
звонко прелестные,
сладостно лестные.
заведомо грустные
мажорно воспетые,
залезли вы в душу мне
муки обретшие.

Я. Дерменжи

В детстве сыновья окончили музыкальную школу. Конечно, много сил и настойчивости тут приложила мама Юлия. Со временем им пришлось попрощаться с музыкой. В их жизни появились другие интересы. Юре понравился… бокс, а Косте – информатика. Но через много лет музыка сама «нашла» младшего сына. Он учился в  политехническом институте в Сан Луис Обиспо, готовился стать специалистом в области компьютерной техники. В одном из семестров в его расписании появился  новый предмет – музыка. Баллы шли в общую копилку учебных кредитов. Константин сдал экзамен лучше всех.

– За короткий срок вы достигли таких высоких результатов!  –  удивленно сказал преподаватель.

А я все ищу ответы на мои вопросы о музыке…Говорю то с одними, то с другими. Все только пожимают плечами. Остается только самому догадываться.

Мой тесть Соломон Семенович обладал отличным музыкальным слухом. Ко всему этому он учился в Вильнюсе в учительской семинарии еврейского общества «Тарбут». Педагоги особое внимание уделяли языковой и музыкальной подготовке.  Когда в годы войны маленькая Юля хотела учиться музыке, то для дочки на листе ватмана нарисовал клавитуру – до, ре, ми, фа, соль, ля, си –
и таким образом помогал ей осваивать музыкальную граммоту.

Родители с малых лет брали Юлю с собой на концерты классической музыки. Соломон Семенович отлично играл на концертино. Хорошо помню то время, когда  сыновья были маленькими, и дедушка  с любовью играл им увлекательные мелодии.

Музыкальностью отличался и мой отец Яков Григорьевич. Одна из внучек сестры моего дедушки Дорита Зайдель окончила Ташкентское музыкальное училище и музыкальный факультет педагогического института. Когда мы встретились в Израиле, она рассказала:

–   Мы жили в Ташкенте. Ты служил в армии. Твои родители часто приходили к нам в гости. Моя сестра Лена, которая живет в Денвере, тогда училась в  Ташкентской консерватории.  Мы с ней садились за пианино и играли, играли. И все пели. Потом к инструменту подходил твой папа и играл популярные мелодии. Нас поражало то, что он нигде и никогда не учился музыке, а импровизировал так легко.  Думаю, что у него была феноменальная музыкальная память. Кто-то назвал ее “магнитофонной”. Услышав один раз мелодию, он был способен воспроизвести ее без ошибок. Прямо как в песне Леонида Утесова:

И в кого такой я только вышел
Прямо удивляю всю семью
Как я только песенку услышу
Я ее сейчас-же напою

Интересно, что  финская транснациональная компания Нокия (Nokia) провела  исследование на тему ”Как наследственность влияет на  формирование музыкальных вкусов”. Было установлено, что чем моложе человек, тем больше генетика  влияет  на его музыкальные вкусы.

–  Думаю, что это очень верно. Я ничуть не удивилась, когда один из моих внуков  Данечка полюбил пианино, а другой  – Сашенька – сначала  игру на барабане, а потом на гитаре. Старший внук Николас  с самого детства “нырнул” в спорт: сначала были занятия по карате, нынче –  регулярные   тренировки по бейсболу, в его активе много соревнований, – сказала моя сестра Мария. – Кому что по душе! Уверена, что на свете нет ничего случайного. Гены, наследственость – это не просто слова. Это – реальность.  Обе мои дочери окончили музыкальную школу в Ташкенте. Старшая Яночка увлеклась игрой на скрипке и пианино, младшая Юлечка полюбила игру на фортепьяно.

Моя младшая сестра Галина живет в Израиле. Недавно приезжала в гости. Вот, что она нам поведала:

– У меня внуки еще маленькие, – поделилась она. – Но уже что-то  вырисовывается. Ёник уже школьник, дня не может прожить, чтобы не сыграть с кем-нибудь партию в  шахматы.  Участник  турниров. Не первый год ходит и в секцию по карате. Но главное для него – занятия по классу фортепияно. Занимается музыкой  второй год и играет уже серьёзные вещи. Ему очень нравится. Эден – совсем еще малышка и все время ходит и что-то напевает.  Увлечена уроками пения. Дочь Полина в детстве училась игре на органоле и пианино. Сын Яник с Полиной занимались балетом. Полюбили классическую музыку. Да,  вспомните наших родителей. Папа хорошо играл на фортепиано, маме нравились опера, оперетта и классическая музыка.
Да и сама  она любила напевать   еврейские и украинские песни.

О том, что музыкальные способности зависят от генов, ученые говорят давно. Наиболее яркие примеры – семейство королей вальса Штраусов, отец Моцарт и его великий сын, династии знаменитых скрипачей и пианистов. А вообще многие  музыканты и певцы рассказывают, что кто-то из их совсем “простых” родителей обладал прекрасным слухом, играл на каком-то музыкальном инструменте. В музыке, пожалуй, как нигде в искусстве наследственная связь наиболее проявляется.

Я трогаю тихонько ветку вербную.

В ней гены наших прадедов, наверное,

Не прадедов, а дальше – пра-пра-пра…

Им всем воскреснуть на земле пора.

И все деревья – справа или слева,

Как генеалогические древа.

Евгений Евтушенко

ШАГАЮТ ЛИХО  МОЛОДЫЕ   МУЗЫКАНТЫ

В начале 90- х годов прошлого века мы попрощались с солнечным Узбекистаном и совершили поистине чкаловский перелет. “Приземлились”  в прекрасной Калифорнии.

На новом месте я долго не мог найти работу. Но знал и был уверен: кто ищет, тот найдёт. Как в песне «Веселый  ветер» из кинофильма «Дети капитана Гранта».

Кто привык за победу бороться,
С нами вместе пускай запоет!
Кто весел, тот смеётся,
Кто хочет, тот добьётся,
Кто ищет, тот всегда найдёт!

В.Лебедев-Кумач

Я стал офицером службы безопасности Симфонического оркестра города Сан Хосе. В первый же день работы менеджер Майкл мне поведал об оркестре, мол, знай, какое сокровище охраняешь.

– Это один из старейших оркестров  Америки.  История его берет  начало в 1877 году, когда город был ничем иным как деревней в пыльной сельскохозяйственной долине.  Музыкальная группа, которая назвала себя “Симфония Сан Хосе”, стала выступать перед любителями классической музыки. Эти концерты были далеко  не регулярными. Так продолжалось вплоть до 1937 года. Затем  был создан симфонический оркестр. Первым  его руководителем был отличный музыкант Вильям Ван Ден-Бург.

Часто музыканты сопровождали выступления балетных трупп, и мне доверяли охрану  балерин и танцоров Мариинского театра, Московского балетного театра и Балета Сан Хосе. К нам постоянно приезжали знаменитые музыканты и известные дирижеры из России, Израиля, Англии и других стран.

Во время  одного из моих дежурств я  познакомился с израильтянином Яиром Саметом  –  учеником известного профессора Марка Копытмана. За плечами    молодого музыканта  была консерватория и университет в Тель-Авиве, опыт дирижирования и большая практика. Он был членом ассоциации дирижеров симфонических оркестров.

Я не удивился, когда узнал, что Яир возглавил молодежный оркестр, созданный   при старейшем симфоническом коллективе. Все было бы хорошо, но с годами финансовые проблемы погубили «взрослых» музыкантов.  Правда, через несколько лет они смогли подняться и вернуться в строй. Что  касается «молодых», то у них не было и минуты простоя, и они лихо шагали и шагают в мире музыки.

Оркестр под управлением маэстро Яира Самета  – это более ста музыкантов школьного возраста. В его программе  произведения  известных композиторов Антонио Вивальди, Петра Чайковского, Дмитрия Шостаковича, Франца Листа, Эдуарда Лало, Аарона Копланда, Джорджа Гершвина.

Молодежный оркестр  дружит с коллегами  многих стран и часто проводит совместные концерты. Тут практикуют и увлекательные концертные туры по зарубежным странам. Маэстро и его команда уже побывали  с интересными концертами в Ирландии, Бельгии, Германии, Польше, Австрии, Чехии, Японии, Испании, Чили, Аргентине, Италии и Германии.

Недавно Настенька  в составе молодежного симфонического оркестра Сан Хосе  совершила  концертное турне по Хорватии, Венгрии и Австрии. Она вернулась полная восторга и чудесных воспоминаний, особенно о музыкальной столице мира Вене.

Вена. Дворец Шёнбрунн 

Настенька в Хорватии 

Настенька в Будапеште 

 

Анастасия Гольдина.                                           младшая сестра Аля Гольдина

***
Другие семейные истории от автора:

 

Б. Гольдин. ВОЙНА. ИСТОРИЯ ОДНОЙ СЕМЬИ (ч. 1)

 

Б. Гольдин. ВОЙНА. ИСТОРИЯ ОДНОЙ СЕМЬИ (ч. 2)

 

БОРИС ГОЛЬДИН. ЛУКАВАЯ УЛЫБКА И ЖЕСТКИЙ КУЛАК

Обратите внимание также на намеченный на август будущего года проект – для его осуществления нужна помощь многих. И не забывайте, что подготовка, редактура и публикация каждого материала – это огромная работа, требующая немалого времени. 

Опубликовано 07.10.2017  22:22

Б. Гольдин. ПОДСТАВА

Борис Гольдин,

член международной ассоциации журналистов

СО ВКУСОМ ОДЕТАЯ ДАМОЧКА

Ей для жизни не нужен пистолет
Она ни разу не слышала слова “Нет”
Мудрые мужчины найдут причины
Понять, разгадать её секрет.

Дискотека «Авария»

– Я прибыла  для проверки условий быта, – представилась со вкусом одетая дамочка, – и тут же добавила:

– Меня зовут Натали.

– Полковник Константинов, – представился офицер. – Это очень важный вопрос. Я – руководитель данного объекта.  Где вы остановились?

– Пока нигде, – ответила она и смущенно опустила свои голубые глаза. – Надеюсь, что на улице не останусь.

От  этого страстного взгляда красивой молодой женщины ни один мужчина не смог бы остаться верным своей жене. Это простая истина. Так и случилось с начальником данного секретного объекта. Он был одним из  тех мужчин-бабников,  которые романтики по натуре, и в то же время, как настоящие охотники. Им интересно добиваться женщин, распалять их, особенно, когда они недоступны.

– Так что же мы стоим? Идемте в гостиницу… Тут только одна. Удобный номер, считайте, у вас есть, – и старший офицер галантным жестом руки пригласил ее пройти вперед.

Ах, какая фигура! Обратил он внимание и на … Да, и ножки прямо вылитые! Как одета …

Словно с небес, как чудо из чудес
Такие ноги-ноги, даются лишь немногим!
Дискотека «Авария»

– Ваши документы? Кто послал? – эти вопросы тут же улетели с сильным ветром, который начался минут десять назад, с того момента, как завязался роман.

Это была прямо настоящая медовая или, как ее еще можно назвать, неделька. Все было чудесно. Даже  близко не сравнить с пожилой супругой. Все было сказочно.

Из женщин собираешь ты коллекцию,
Блондинка иль брюнетка – всё равно,
К чему тут слушать о морали лекцию,
Ведь нужно от подруг тебе одно.
Tomiks

Известная аксиома гласит, что у всего есть начало и у всего есть конец. Буквально через семь дней к любителю женских ножек подошел офицер, который работал на соседнем объекте, и невзначай разбил ему весь так удачно начавшийся роман:

– Я знаком с этой гражданкой. Она дважды была судима за  мошенничество.

КАНДИДАТЫ ДЛЯ ПОДСТАВЫ

Дело происходило, если можно так сказать, на краю земли. На мысе Тахиаташ, что на  Амударье, одной из самых бурных рек Узбекистана.

Здесь началась Сталинская стройка века – Главный Туркменский канал. В связи с этим создавали секретные объекты. Полковник и возглавил один из них. Он считал, что здесь, вдали от всех, за ним нет контроля. Хозяин-барин. Что хочу, то и творю. Но офицер с соседнего объекта своей информацией словно окатил его ушатом холодной воды. Он стал понимать, что  страстные ночи, красивая фигурка и точенные ножки могут его погубить и положить конец его военной карьере, а кто знает – может быть и семейной жизни.

Одной из характерных черт того времени была тотальная и где-то даже истеричная шпиономания. Огромное количество иностранцев тайком проникали через границу с единственной целью – подсыпать яду в колодец, поджечь детский сад, сфотографировать завод  детских игрушек..

Я сижу в уютном кресле и ловлю шпиона,
Бегая глазами по книжкам и картинкам.
В этом странном мире шпионов миллионы,
То тут, то там шпионские ботинки.
Теперь я знаю точно, как выглядит агент,
И каждый подозрительный враждебный элемент.

АЛИСА Ф.

У всех на устах – шпионы. Везде враждебные элементы, готовые Родину продать.  И Константинов был пропитан этим же чувством. На минуточку он подумал: а кто знает, вдруг под личиной аферистки скрывается американская шпионка? Да на нашем объекте – это  уже смертельно.

Надо было хорошенько продумать и начать срочно искать в этой истории крайнего, кого можно было бы  подставить за себя  .

Он стал перебирать фамилии офицеров. И вдруг полковника озарила идея  остановиться на кандидатуре капитана Гольдина. Чем не отличный выбор на эту подставу?  На него возложена ответственность за безопасность объекта. Вот пусть и отвечает. Почему не проверил документы? Почему не поднял тревогу? Видел же на объекте  постороннего человека, это уже не важно, что со мной или нет. Это не имеет никакого значения. Работать надо! Проявлять бдительность! Искать американских шпионов. Документы проверять.

Тут, правда, подумал он, есть одно “но”. Вместе  со своей женой он часто приходил к капитану в гости и хорошо знал жизнь его семьи. Естественно, он не мог  не видеть, что в семье ожидается прибавление.

“Но что делать? Своя рубашка ближе к телу. Тут выбирать не приходится”, –  решил полковник Константинов.

Вскоре все, как в кинофильме “Подстава”, закрутилось, завертелось: подал рапорт, где четко расписал все свои грехи, извините …”грехи” капитана Гольдина. У отца тут же отобрали табельное оружие, сняли погоны и быстренько, чтобы не сбежал, препроводили в следственный изолятор. Начались ежедневные допросы.

Любительницу острых романов   тоже задержали. Долго выясняли: американская шпионка или нет? Но следователи облегченно вздохнули – нет, только аферистка и мошенница.

СЛУЧАЙНОСТЬ НА ДОРОГЕ?

Время было для нашей семьи очень тяжелое. Одна за другой на нас сыпались какие-то неприятности. Незадолго до той истории чуть не  случилась трагедия. С одной  части города Тахиаташа на другую надо было переплавляться на понтонах. В зимний холодный вечер все старались попасть побыстрее домой, и поэтому  на понтоне  оказалось  больше людей, чем положено. Там был и я с маленькой сестренкой Машенькой.

Понтон чуть отошел от берега и стал крениться на бок. Нас сбросило в ледяную воду. Я старался Машеньку выталкивать наверх. У меня это плохо получалось. Одной рукой надо было как-то держаться за понтон. На другом берегу в это время находился отец. Он все видел и, наверное, бросился бы в воду, но, как и мы, не умел плавать. Тут чьи-то крепкие руки вытащили Машеньку и меня.

Говорят же: идет беда – открывай ворота, а тут мама должна была вот-вот рожать. Из-за сильных переживаний возникла угроза преждевременных родов, и ее срочно отвезли в больницу. В город Ходжейли. Это было далеко, более тридцати километров. Я с  Машенькой остался дома. В школу на время мы перестали ходить.

Прошла неделя. Никакой связи с мамой не было.  Вдруг нам сообщили, что у нас  родилась сестренка.

Родилась моя сестренка Галя,
Маленькая копия моя.
Мама с папой ждали так ребенка,
Честно вам скажу, только не я.
Маленькая, сморщенная, плачет,
Рисовать не может и играть,
Мама не отходит и кудахчет.
То кормить ей надо, то стирать.
Ручки крохотные, пальчиков не видно,
Голова болтается совсем..
Не довольна я и мне обидно,
Все несут подарки но не мне.

Т.Григорьев

Отец из следственного изолятора написал маме теплое поздравление и просил назвать дочку Галочкой – в честь деда Герша.

Я помню, что на огромном грузовом автомобиле американской марки “Студебекер”, до кабины которого я еле смог сам добраться, поехал в далекий город  Ходжейли за мамой и младшей сестричкой.

Кто-то из знакомых сказал нам, что было бы хорошо отнести  в  следственный изолятор матрац для папы. Там нет нормальных. Начальник изолятора – старший лейтенант Комаров жил рядом с нами. Он хорошо знал отца, и мы часто в нашем канале ловили с ним рыбу. Правда, это было одно название: рыбешки были с ладошку. Когда я его спросил, можно ли отнести отцу матрац, то он стал очень важным и ответил, что для  этого нужно специальное разрешение.

Изолятор находился в 3 километрах от дома. Дорог не было, машины туда не ходили. Но это надо было папе, и матрац для меня, в данном случае, просто не имел веса. Да и с отцом была возможность увидеться. Правда, разрешили на короткое время. Но я был и этому рад.

Вскоре в срочном порядке состоялось закрытое партийное собрание секретного объекта. Все дружно, как один, проголосовали за исключение отца из членов КПСС. Сейчас я хорошо понимаю: кто решился бы в той ситуации проголосовать против этого предложения? До сих пор не могу себе ответить на два вопроса:

– Почему после партсобрания, когда ночью развозили офицеров по домам, в один прекрасный момент автобус перевернулся?

– Как так получилось, что те коммунисты, которые голосовали за исключение отца из партии, травмировали именно правую руку:  у кого-то перелом лучевой кисти, у кого-то проблема с локтем?

Случайность ли на дороге?

ПАРТИЙНАЯ КОМИССИЯ: ВОССТАНОВИТЬ

Военный трибунал заседал в школе, где я учился.  Занятия отменили, но все пришли. Как-никак было любопытно. Многие учителя меня спрашивали: это твой отец? К нашему счастью  решение приняли быстро: гражданин Яков Григорьевич Гольдин невиновен. Отец в тот же день вернулся домой. Сколько было радости, когда впервые взял на руки малюсенькую Галочку и поцеловал маму.

Апелляцию о незаслуженном исключении из партии, направленную отцом  в  Партийную комиссию при ЦК КПСС, рассмотрели и прислали решение:

–  Восстановить в члены КПСС.

Ждали решения и военного командования. И вот оно :

– Капитана Гольдина досрочно уволить из рядов Вооруженных Сил СССР.

Кто-то  же в этой истории должен быть крайним! Напрочь руководство забыло о фронтовых заслугах и правительственных наградах отца.

Вот так получилось, что полковник   Константинов вдоволь накутился, а подчиненный офицер за него расплатился.

Вечная тема знакома – подстава,
Подстава-трагедия, сердца отрава!
Тем в душу плюет, за спиною хохочет!
А этим – удачу и славу пророчит.
Особенно горбит она от друзей.
Чем ближе друзья – от подставы больней!

В.Шабзухов

ВЫЗОВ К МИНИСТРУ

На снимке:  на мысе Тахиаташ.

Почему наша семья оказалась на мысе Тахиаташ? Разве нам было плохо в столице Узбекистана?

Наш отец всегда был большим патриотом, притом очень идейным. Старался всегда быть впереди. После Победы над фашистской Германией его откомандировали в Узбекистан. В начале 50-х годов вдруг пригласили к министру  МВД  Узбекской ССР.

– Товарищ капитан, мы вас очень ценим и вашу кандидатуру рассматриваем в первую очередь, – сказал генерал-майор Юлдаш Бабаджанов. – Мы склонны вас направить на один из объектов Сталинской стройки коммунизма – сооружение Главного Туркменского канала. Подумайте. Посоветуйтесь с семьей.

Дело было в том, что в начале 30-х годов прошлого столетия в СССР строились судоходные каналы: первым был Беломорско-Балтийский, вторым – Волга-Москва, третьим – Волго-Донской. Все они возводились силами заключенных. В планах правительства был очередной четвертый – Главный Туркменский канал в Узбекистане.

– Три дня папа был сам не свой, – рассказывала мама. – Было о чем подумать. Жили хорошо. Трехкомнатная квартира в центре Ташкента. У меня была отличная работа. А тут – все начинай сначала, да плюс – кочевой образ жизни по трассе строительства канала. Папа ответил, как положено в таком случае: есть. На свете еще не родился такой офицер, который мог бы ответить министру коротко: нет.

И мы стали “военными”. За год сменили немало гарнизонов и школьных коллективов. Жили в узбекском городе Ургенче, в туркменском Чарджоу, в каракалпакской столице Нукусе, и, наконец, остановились в молодом городе Тахиаташе, что у мыса Тахиаташ на Амударье, где  уже началось строительство Главного Туркменского канала.

Отец – офицер, участник Великой Отечественной войны, кавалер многих правительственных наград, в армии был на высоте, на своем месте. Теперь его волновал один вопрос: кем он будет на “гражданке”? И сам отвечал: ноль без палочки. Но это командование  не волновало.

Этот случай изменил жизнь отца и, естественно, нашу жизнь. С молодым городом нам пришлось попрощаться. Вскоре с ним попрощалось и Управление строительства. Умер Сталин (или  ему помогли – слухи разные ходили) и тут же похоронили его детище –  Главный Туркменский канал. Как потом оказалось, никому он был и не нужен.

Я так и не знаю, куда канул  этот подлый полковник Константинов, который так и остался безнаказанным, и с легкой руки которого отца уволили из армии, сломали жизнь целой семьи.

сестры Галя и Маша, отец (Яков Григорьевич).

сестры автора этих строк – Галина Яковлевна и Мария Яковлевна.
автор этих строк с женой Юлией.
Опубликовано 26.09.2017  20:45

БОРИС ГОЛЬДИН. ЛУКАВАЯ УЛЫБКА И ЖЕСТКИЙ КУЛАК

Зачем мне считаться шпаной и бандитом –

Не лучше ль податься мне в антисемиты:

На их стороне хоть и нету законов, –

Поддержка и энтузиазм миллионов.

В. Высоцкий

* * *

После войны наша семья осталась в Ташкенте, хотя все родственники вернулись в Украину. Мама вспомнила о проблемах с «пятой» графой. Еще до войны в Киеве процветал махровый антисемитизм, и она предвидела его в будущем. Время показало, что мама была абсолютно права. Если в Ташкенте в то время всем были открыты двери в учебные заведения, и мы получили высшее образование, то в Киеве ни один из наших родственников не смог поступить в институт. Мандатные комиссии вузов находили тысячи причин, чтобы отказать молодым евреям. Им приходилось уезжать на учёбу в Белоруссию или в республики Средней Азии.

Моя двоюродная сестра Аня решила стать учителем русского языка. В то время хотеть можно было всё, всем и везде… только не ей в Киеве. С фамилией Браверман даже к приемной комиссии трудно было подобраться. Не помогло даже то, что ее отец, гвардии майор, прошел с оружием в руках всю войну и закончил ее в логове врага – Берлине.

В Ташкентском институте русского языка и литературы на ее фамилию смотрели иначе. Училась она заочно. Много лет надо было летать на экзаменационные сессии. Прошли годы. Аня успешно сдала государственные экзамены. Мечта сбылась: получила диплом учителя русского языка и литературы.

Совсем другая картина была в Украине. Миша Рыбак, мой двоюродный брат, математику любил с детства. В старших классах даже занимался по вузовской программе. На вступительном экзамене по математике в Киевском политехническом институте он ответил на все вопросы экзаменатора. Ему стали задавать дополнительные, по программе высшей школы. Он знал материал и уверенно отвечал. В самом конце ему сказали, что надо было лучше подготовиться к вступительным экзаменам. Миша вернулся домой с сединой в волосах…

Тут подошел призыв в армию. Попал во внутренние войска Министерства внутренних дел СССР. Приходилось часто сопровождать преступников из киевской городской тюрьмы в суд. Однажды сопровождал в тюрьму арестованного за взятку… своего бывшего экзаменатора по математике из Киевского политехнического института.

– Я ни в чем не виноват, – сказал тот, – такая была установка – евреев не пропускать.

Прожив в Калифорнии несколько лет, как-то в городской библиотеке Сан-Хосе случайно наткнулся на литературу о чемпионе мира по шахматам, американце Роберте Фишере. Родился он в годы войны в Чикаго. Его мать, Регина Фишер, в девичестве Вендер — еврейка и отец Ханс-Герхард Фишер — немецкий еврей. Но чем больше я вчитывался, тем больше удивлялся, и всё ниже и ниже падал в моих глазах его авторитет.

Почему так случилось? Потому, что он превратился в ярого антисемита и ненавистника своей Родины. Уже с 1996 года Фишер стал появляться на страницах газет и журналов, на радио и телевидении с резкими выступлениями в адрес США и… евреев. В 1999 году его выступление в венгерском радиоэфире было прервано ведущим, так как состояло исключительно из ругательств в адрес евреев. Последними из попавших в эфир слов были: «Эти грязные ублюдки, придумавшие никогда не существовавший Холокост, теперь пытаются захватить весь мир…».

* * *

Антисемит таков, и это априори,

Неважно, молод он, иль абсолютно сед.

Шатает мозг его, как щепку в бурном море,

Одна лишь мысль: еврей — всегда виновник бед.

Бен Эзоп

* * *

СТОЛИЦА ДРУЖБЫ И ТЕПЛА?

“Заседание кафедры иностранных языков”… в узбекском ресторане в Нью-Йорке (фото автора).

Так случилось, что почти все преподаватели одной из кафедр Ташкентского педагогического института иностранных языков, которых судьба в годы войны забросила в далекий солнечный Узбекистан, сейчас живут в городе Большого Яблока.

Иногда, когда мы приезжаем с женой, ее коллеги проводят «заседание кафедры» в… одном из узбекских ресторанов. Приходят празднично одетые с мужьями и внуками. Ресторан – это ностальгия по Ташкенту, городу детства и юности. Ностальгию усиливают знакомые мелодии. Без волнения нельзя было слушать чудесную песню «Сияй, Ташкент»:

Когда война опустошала

И разрушала города,

Его земля теплом дышала,

Звала, звала друзей сюда.

Чьё сердце было одиноко,

К тому надежда здесь пришла.

Сияй, Ташкент – звезда Востока –

Столица дружбы и тепла!

В этой прямо-таки семейной обстановке мне вспомнилось многое.

* * *

Город наш хоть не велик,

Но, однако, многолик.

И узбеки, и армяне,

Греки, турки и славяне,

И татары, и таджики,

И евреи, и калмыки.

Мусульмане и буддисты,

Христиане и баптисты,

Кришнаиты, иудеи,

Да и просто без идеи.

Все в Ташкенте проживают

И друг друга уважают.

Не за нацию и лесть –

За радушие и честь.

Максим Чистяков

Абсолютно прав Максим. Я могу и сейчас под присягой это подтвердить; родился я в Киеве, а вырос-то на узбекской земле. Но… есть одно «но» – так было раньше. Сейчас же всё по-другому. И это не со слов уличного прохожего или залетного туриста. В 80-х годах неравенство между материальным положением села и города, провинции и центра, русификаторская политика властей породили недовольство простых людей – рабочих, дехкан. Шел рост национализма, авторитета религии. Все беды узбеков ассоциировались с центром и с русским народом.

Вспомнился анекдот, популярный в то время. Дехканин трудится в поле. К нему прибегает сын и кричит:

– Ота, русские на Луну полетели!

Тот прекращает работу, опирается на кетмень и спрашивает:

– Все?

– Нет, один.

– Э-э… – и дехканин продолжил свою работу.

В условиях падения жизненного уровня в конце 80-х годов скрытое недовольство населения стало обретать открытые формы. На узбекской земле проросли семена проклятого антисемитизма. Пришлось двадцать пять лет тому назад попрощаться со столицей солнца и тепла.

– Кто мог подумать, что мне придётся уехать из Ташкента?! Невозможно было в это поверить. Но когда столкнулась с проявлением ненависти к евреям, пелена с глаз мгновенно спала. Стала собирать чемоданы, – с волнением говорила Тоня Юсупова.

Согнувшись в виде запятой,

Гонимые судьбой треклятой,

Мы все ходили под пятой

И под графой ходили пятой.

Ю. Солодкин

* * *

ЗА ИСКЛЮЧЕНЬЕМ ПУСТЯКА…

Позади воинская служба. Перед демобилизацией успешно сдал экзамены экстерном за полный курс военного училища. Теперь я – офицер Советской Армии, младший лейтенант запаса. Впереди, как я думал, всё для меня. Посудите сами: высшее образование, да служба в армии, да член КПСС, только выбирай двери, все они открыты. Кто скажет «нет»?

Дома сказали:

– Предоставляем тебе месячный отпуск за отличную службу.

Жили мы, что тут скрывать, бедно. Вот я и пошёл на первую попавшуюся работу. Стал старшим инспектором областного комитета ДОСААФ.

– Идёшь по моим стопам, – сказал папа. – Я тоже начинал свою жизнь до армии с добровольной оборонной организации ОСОАВИАХИМ. Там, кстати, и встретил твою маму – прилежную курсантку. Так что у нас в семье это вошло в традицию.

Зарплата – одно название, но всё же принёс домой хоть какие-то деньги!

Как-то ко мне пришел посетитель. Это был председатель комитета по делам физической культуры и спорта при Фрунзенском райисполкоме.

– Ты уже не помнишь меня. Подскажу: школьные соревнования по волейболу. Много мне помогал в судействе, в организации, сам выступал за наш район. Потом ты играл в сборной города, – сказал Владимир Петрович Простов, – получилось так, что ты рос на моих глазах. Знаю, что окончил факультет физвоспитания, что вернулся из армии. В фармацевтический институт требуется преподаватель физического воспитания. Счастливо тебе!

КАДРЫ – ДЕЛО СЕРЬЁЗНОЕ

Ташкентский фармацевтический институт. Приветливо встретила заведующая кафедрой:

– На учёном Совете института кафедру критиковали за то, что уж очень много у нас преподавателей преклонного возраста, что совсем нет притока молодёжи. Так что идём прямо к ректору. Некоторые наши преподаватели узнали вас, вместе учились, и отзываются отлично. Думаю, что для отказа не будет основания.

– Ассалом алейкум, – улыбаясь и протягивая мне руку, вышел из-за стола пожилой мужчина с традиционной узбекской тюбетейкой на голове, – омолаживать кафедру решили, Фаина Марковна? Правильно.

Он внимательно выслушал мой рассказ, потом – речь заведующей кафедрой. Казалось мне, что вот сейчас он скажет: всё, достаточно, если кафедре нужен, то мы – не против. Я уже представлял себе, как начну свой первый рабочий день, на что ухлопаю свою первую зарплату.

– Всё очень хорошо. Но кадры – дело серьезное. Предоставьте нам недельку на размышление, – сказал ректор.

ВРАТЬ ИЛИ НЕ ВРАТЬ?

Семь дней – как семь минут. На этот раз нас долго продержали в приёмной.

– Извините, – вежливо сказал ректор, – столько дел сейчас – голова ходуном ходит. Понимаете, какая ситуация. Из одного управления Совета Министров нам направили молодого специалиста. Из Самарканда. Говорю вам откровенно: не могу я ответственным товарищам отказать. Договоримся так: если будет какая-то возможность, пригласим.

* * *

Между нами говоря,

Может быть и даже зря

Я касаюсь этой темы,

Но извечная проблема –

Значит, врать, или не врать!

Тут уж нужно выбирать.

С. Олексяк

* * *

Только спустя много лет я узнал правду. На следующий день после нашего визита ректор пригласил к себе заведующую кафедрой физического воспитания и спорта.

– Фаина Марковна, – по-деловому сказал ректор. – Мы вместе работаем уже много лет, и мне от вас скрывать нечего. Тем более, что вы – секретарь нашей партийной организации. Знаете, как я отношусь к вашей национальности. Все мои учителя были евреями. Но я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. По количеству работающих у нас евреев мы на первом месте среди вузов Ташкента. Просто чемпионами стали. Кадровая политика Министерства высшего и среднего образования и отдела науки и учебных заведений Центрального Комитета Компартии Узбекистана вам хорошо известна. Так что, я не против молодого специалиста, но…

Прямо как у знаменитого певца Леонида Утесова:

Всё хорошо, прекрасная маркиза

Дела идут и жизнь легка

Ни одного печального сюрприза

За исключеньем пустяка…

ПРОЧНЫЙ ШЛАГБАУМ

Работал в редакции газеты «Фрунзевец» Туркестанского военного округа. Увлекла история журналистики. Если позволяло время, то подолгу засиживался в архивах. Собрал много интересного материала. Написал несколько брошюр, опубликовал серию статей в научных изданиях.

Как-то коллега из «Блокнота агитатора» аспирант-заочник Борис Палацкий сказал:

– Пора за науку браться.

Он привел меня на кафедру истории Ташкентского педагогического института.

– Надо выбрать конкретную проблему. Сдать экзамены кандидатского минимума. Определиться с руководителями. И, конечно, публикации по теме. Планируйте на это примерно три-четыре года, – сказала мне доктор исторических наук, профессор кафедры истории Галина Ильинична Желтова. – Ректор института, профессор Абдуллаев, возглавляет нашу кафедру. За ним – последнее слово.

– Мне нравятся молодые журналисты, которые хотят заниматься наукой, – приветливо встретил он нас. – Проявите себя, и через год можно будет говорить об аспирантуре. А пока даю согласие руководить вашей научной работой, как соискателя кафедры.

Я подумал: «Какие тут хорошие и доверчивые люди». Пришел, как говорят, с улицы, и в меня поверили.

А вам встречались «солнечные» люди?

Мне с ними кофе кажется вкусней,

Душевная, промозглая простуда

Проходит сразу от таких людей.

Они гуашью самой-самой светлой

Рисуют мир открыто для людей,

Хочу сказать спасибо им за это,

За то, что мир наш делают теплей.

К. Газиева

* * *

Через год ректора педагогического института, заслуженного деятеля наук, доктора исторических наук, участника Великой Отечественной войны, похоронили. Сердце не выдержало – инфаркт миокарда.

Много тёплых слов сказали об этом известном ученом его аспиранты, преподаватели, друзья, студенты.

Плохие мысли лезли мне в голову, что тут на кладбище, провожая в последний путь замечательного человека, и похороню свою мечту. Весь год трудился. Было очень сложно со временем: журналистские командировки, работа, семья. Но сумел сделать очень много. На кафедре утвердили тему научного исследования, сдал все экзамены кандидатского минимума, появились научные публикации. И тут меня осенило: почему бы не поступить в очную аспирантуру университета при кафедре истории журналистики? Нужно только отнести все документы в отдел аспирантуры – и не надо сдавать вступительные экзамены. Чисто автоматически я становился бы аспирантом. Так гласили правила и инструкции министерства высшего образования СССР. Я гордился собой. Какой я молодец! Но на минуточку забыл одну поговорку: «гладко было на бумаге, да забыли про овраги».

МУДРАЯ ЖЕНА

Отнес документы в отдел аспирантуры Ташкентского университета. Всё оказалось в порядке.

– Ура, – радовался как ребенок, – осталось только ждать приказа о зачислении.

– Через месяц мы вас ждём, – приятно улыбалась заведующая отделом аспирантуры.

Моя жена – разумный человек, в то время она преподавала в институте иностранных языков:

– Не торопи события. Будь готов ко всему.

– Пойми, мне нельзя отказать. Просто нет причин.

Через месяц я летел в университет, словно на крыльях. Читаю приказ о зачислении. Что такое? Не верю своим глазам. Нет моей фамилии. Иду к заведующей отделом аспирантуры. На этот раз на ее лице нет и следа улыбки.

– Вас ждет первый проректор по науке.

СТРЕЛОЧНИК ВИНОВАТ

Профессору на вид было более шестидесяти лет. Но и в этом возрасте он сумел на моем пути выложить стопудовую преграду и поставить заслон.

– Горе мне с молодыми работниками, – начал он. – Не везет, и всё. Представляете, наша молодая машинистка случайно пропустила вашу фамилию в приказе. Peктор так его и подписал. Изменить уже ничего нельзя. Через два года у нас будет очередной приём на эту специальность, и обещаю, что лично возьму всё под СВОЙ контроль.

Вот тебе и ленинская национальная политика. Сам виноват! Захотелось в науку, да еще с комфортом – через аспирантуру. Вот вежливо и культурно указали на дверь. Интересно, что в этом приказе о зачислении в аспирантуру молодая машинистка пропустила только одну… еврейскую фамилию.

Я – боец по жизни. Никто ничего никогда не принес мне на блюдечке. Но в этом случае я не мог с первым проректором тягаться. Дело в том, что в отделах культуры, пропаганды и агитации ЦК Компартии Узбекистана многие работники имели научные степени, а у некоторых из них научным руководителем был… первый проректор. В то время я работал в редакции журнала «Партийная жизнь» (орган ЦК КП Узбекистана). Уж очень разные были у нас «весовые» категории.

После всего на душе было как-то муторно.

«ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ» ИЗ ЗАСАДЫ

Неожиданно, уже на самой финишной прямой, из засады высунул голову еще один «доброжелатель». Это был профессор, доктор исторических наук Худайберген Иноятов. Он что-то не поделил с моим научным руководителем, у них остались какие-то нерешенные проблемы. На предварительной защите в Институте истории Академии наук Узбекистана он решил отыграться на мне, и не только по этой причине…

– Вы работаете в Министерстве высшего и среднего специального образования. Какое отношение это имеет к истории журналистики? Научная проблема должна быть близка соискателю.

– Работал в журнале «Партийная жизнь». Меня пригласили в отдел общественных наук министерства. До этого трудился в редакции газеты Туркестанского военного округа «Фрунзевец». Так что тема исследования мне очень близка.

– У вас что там – заочное, что ли, образование?

Спокойно отвечаю:

– Окончил факультет журналистики Ташкентского университета и педагогический институт. Дипломы в нашей стране идентичны: в дипломе выпускника не пишется форма обучения.

– Вы изучили узбекский язык?

– Я сдал экзамен кандидатского минимума по английскому языку. Сдача узбекского языка не предусмотрена программой кандидатских экзаменов.

Профессор зло посмотрел на меня. Я знал, что, когда будет защита, диссертационный совет проведет тайное голосование по присуждению ученой степени, и тут он сможет поставить подножку.

На защиту моей диссертации пришли друзья, знакомые. Был среди них и профессор-травматолог, доктор медицинских наук Адыл Шарипович Шакиров. Только недавно я завершил книгу об этом мужественном человеке, который войну закончил в логове врага – в Берлине. Когда мы с ним разговаривали, к нам подошел профессор Х. Иноятов. Они были знакомы.

– Как мой друг? – спросил Адыл Шарипович. – Я за него волнуюсь. Все учителя у меня были евреями. Они всегда переживали за меня. Теперь мой черед.

Всё прошло успешно.

ПУХЛАЯ ПАПКА МИНИСТРА

Фото автора. Моя сестра Марина Яковлевна Шейнман.

– Не ты первый, не ты последний, – успокаивала меня сестра Марина после той встречи с первым проректором университета. И рассказала о своем нелицеприятном знакомстве с антисемитом, только рангом намного выше.

Однажды в университет на кафедру иностранных языков пришло приглашение на стажировку во Францию. Принять были готовы только одного человека. У многих других подразделений учебного заведения, вплоть до профсоюзной организации, были весьма «скромные» желания послать своего человека. Спасибо проректору по науке профессору С. Николаеву. Он всё, как мог, всем объяснил:

– Разнарядка пришла на кафедру, и там должны решать этот вопрос.

Моя сестра много лет преподавала в Узбекском государственном университете мировых языков. Учила студентов французскому языку. Автор многих учебно-методических пособий. Активный участник научных и научно-методических конференций.

– Марина Яковлевна, кроме вас у нас нет другого кандидата, – сказала заведующая кафедрой. – Но вы понимаете, что на каком-то этапе вашу кандидатуру по некоторым причинам могут отклонить.

Она четко дала понять: фамилия Шейнман может подвести.

– Вот и думаю, – продолжала заведующая, – может быть, сразу остановиться на Максуде Шариповой. Хоть она работает недавно… но вы сами понимаете.

Через несколько дней заведующая, наверное, где-то посоветовалась и сказала:

– Лучшей кандидатуры, чем ваша, у нас нет.

Кафедра единогласно рекомендовала мою сестру на стажировку во Францию. Ректорат утвердил. Остался последний шаг – поехать в министерство высшего и среднего специального образования Узбекистана, а потом уж заказывать билет на самолет.

Получилось так, что я много лет проработал в отделе общественных наук этого министерства. Знал, что любое решение вопроса зависело и зависит от одного человека – министра. Коллегия министерства – для «галочки», пустой звук. Министры менялись, как перчатки. Но сама тенденция оставалась и передавалась по наследству: «Я – хозяин-бай, что хочу, то и творю».

Позже сестра рассказывала:

– Сижу в кабинете, министр делал вид, что очень занят. Долго чего-то жду. Наконец, он оторвался от бумаг, положил ручку, поднял голову, снял очки и посмотрел на меня.

– Как ваша фамилия? – спросил тихим голосом.

Перед ним лежала пухлая папка с моими бумагами.

– Шейнман, – отвечаю.

Он сделал паузу. Дал мне понять, почему прозвучал этот вопрос.

– Давайте сделаем так, товарищ Шейнман, сейчас пошлем преподавателя Мавлюду Султанову из Бухары, а вас – в следующий раз.

«И это министр считает справедливым? – подумала она тогда. – Антисемитизм и национализм, как родные братья, пробрались и сюда, а еще говорят о какой-то справедливости».

Вот тебе и еще один «шлагбаум»!

На снимке: автор этих строк с сестрой М. Я. Шейнман.

* * *

Долой философскую заумь,

Её не продашь и за грош.

Да здравствует мощный шлагбаум!

А чем же шлагбаум хорош?

Устроен шлагбаум не сложно,

Не требует много труда.

Дойти до шлагбаума можно,

А дальше – обсудим всегда.

Л. Каганов

* * *

…Конец 80-х годов. Мы с семьей в Москве. На знаменитом Арбате. Что это? Идут стихийные митинги. Вижу физиономии с красными носами, слышу пламенные речи:

– Мы защитим русский народ. Чё ты мне толкаешь какую-то муру, – кричал полупьяный мужик, держа в руке поллитровку. – Тоже мне знаток русской истории. Ты только можешь мозги людям пудрить. Запомни: во всей нашей несладкой жизни виноваты только вы, жиды. Кто, скажи, делал революцию? Кто убивал царя-батюшку? Только евреи, вот. К чертовой матери, скорее все уехали бы в свой Израиль.

Там же, на Арбате, я подумал: «А чем интеллигентные профессора, доктора наук в Ташкенте, такие как ректор фармацевтического института, первый проректор университета, министр высшего и среднего специального образования, отличаются от этого пьяницы-оратора на Арбате? Да по сути – ничем. Одна идеология. Одного поля ягодки: только одни – с лукавой улыбкой, другие – с крепкими кулаками».

***
К наступающему Рош а-Шана поздравление от Бориса Гольдина
Дорогие друзья!
Шана това вэ метука!

Опубликовано 19.09.2017  09:07

Борис Гольдин. АМЕРИКАНСКАЯ ИСТОРИЯ. Ч.6

Начало американских историй У КАЖДОГО ЕСТЬ, ЧТО ВСПОМНИТЬ 

В ТЮРЬМЕ НЕТ РАЯ

Если бы кто-то из моих знакомых узнал, что я – в окружной тюрьме округа Санта-Клара, то мог бы подумать, что рисковал человек, рисковал и доигрался, и вот сейчас – за «чугунным кружевом».

И это правда. Моё стремление рисковать, не бояться нового, смело шагать вперед – и привело меня на целый год… в тюрьму.

Но если мой знакомый вдруг захотел бы навестить меня и принести передачу, то, пожалуй, был бы удивлен. Почему? Меня не смогли бы найти ни в одном из многочисленных списков подозреваемых, обвиняемых, подсудимых или осужденных.

А ларчик просто открывается. Около года я работал со школьниками с ограниченными возможностями (The Special Education). Среди моих студентов были аутисты и ученики с ярко выраженным синдромом Дауна. Должность моя называлась «ассистент учителя по замене». Как в спорте: если кто-нибудь вылетает из игры, заболевает или ещё что-то, то я должен бежать на замену. Поэтому каждое утро звонил телефон, и мне сообщали координаты школы. Однажды дали адрес «Osborne School», расположенной на территории тюрьмы округа Санта-Клара.

– Есть свободная камера, – с улыбкой встретила меня начальник учебной части школы миссис Порше (Porsche). – Мою фамилию легко запомнить – как марка немецкой автомашины. Не удивляйтесь, что пригласили. Для нас важно, что вы имеете высшее педагогическое образование. Наша альтернативная школа работает по программе middle school (с шестого по восьмой класс) и high school (классы с девятого по двенадцатый). Будем встречаться каждый день.

– Боюсь, что моя семья будет возражать. Уж очень много опасности и риска таит в себе эта работа, – ответил я.

– Позвольте мне с вами не согласиться, – вступила в разговор миссис Симпсон (Simpson). – Десять лет я отдала обычной школе. Поймите, что там не знаешь, что в своем ранце принесет твой ученик. Может, пневматическое или травматическое оружие. Может, кухонный нож. Может быть чёрт знает что! И бывали случаи, что стреляли.

– Всё зависит от педагогических способностей, строгого соблюдения инструкций по безопасности и жизненного опыта, – заключила миссис Порше.

Внутренний голос мне всё время нашёптывал: «Рискни как всегда, рискни».

Что я знал о несовершеннолетних преступниках?

Америка находится на первом месте по количеству отбывающих наказание малолетних преступников – их численность составляет 90000 человек. При этом законодательство предусматривает полную ответственность детей за совершённые ими преступления, вплоть до смертной казни, начиная с возраста 13-14 лет.

Особенность тюрем в США состоит в различии судебных приговоров и предусмотренных судом мер наказаний от штата к штату. Так, посадить несовершеннолетнего в тюрьму могут в 26 штатах только за прогул школы или побег из дома.

По данным ФБР, темпы роста детской и юношеской преступности составляют в среднем восемь процентов в год. По сведениям федералов, преступники, не достигшие 18-летнего возраста, совершают около половины автомобильных краж, краж со взломом, а также каждое четвёртое ограбление. Согласитесь, солидная доля для страны, где каждые 26 минут совершается одно изнасилование, каждые 5 минут – ограбление, каждую минуту – автоугон, каждые 20 секунд – кража.

КАРИБСКИЙ КРИЗИС

Первый урок. Помогаю учителю рисования (art teacher). Мы одного возраста и быстро нашли общий язык.

В разговоре выяснилось, что оба проходили военную службу в сложное и опасное время. В 1962 году Дэннис Уэбб (Dennis Webb) был офицером Военно-Морских Сил, я служил в Советской Армии.

Это было время Карибского кризиса. Он был спровоцирован размещением американцами ядерного оружия в Турции в 1961 году и впоследствии тайной переброской на Кубу подразделений Вооружённых Сил СССР, включая ядерное оружие. Мир был на грани войны.

…Майкопский гарнизон Северо-Кавказского военного округа. Раннее утро. По сигналу «тревога» наш батальон быстро занял свое место. Долго ждали важного генерала из Министерства обороны. Шепотом спрашивали друг друга: «Что случилось?» Никто ничего не знал. Вот в сопровождении свиты появился генерал.

– Америка – мировой жандарм, стремится задушить нашего друга Фиделя Кастро и кубинский народ. Есть ли среди вас добровольцы, готовые защитить кубинскую революцию? Если есть, прошу сделать шаг вперёд.

Мы все понимали, что это был необычный приказ. Все как один сделали шаг вперёд.

…В Карибское море направлялись свыше 180 боевых кораблей США. На одном из них находился молодой офицер Dennis Webb. Он недавно женился. На Гавайях молодая жена ждала близнецов.

– С минуты на минуту может начаться мировая война. На Кубе – русские инструкторы и атомное оружие, – информировало начальство. – Повышенная боевая готовность.

– Ух, эти русские, – со злостью сказал Дэнис, – вот только встречу…

…Кто мудрый: Кеннеди, Хрущёв?

А может, кто мудрей ещё,

Над нами высясь, над нами высясь,

Развёл боксёров по углам

И прекратил этот бедлам –

Карибский кризис! Карибский кризис!

И был приказ: готовность снять!

И «головы» отстыковать!

И смерть не справила опять кровавый бизнес.

И, как победною весной,

Палил я воздух, как шальной!

И сгинул, как кошмар ночной,

Карибский кризис! Карибский кризис…

Юрий Петухов

Но победил разум. Мирно решили все вопросы.

– Я даже представить себе не мог, что встречу русского прямо здесь через сорок лет и что мы, два бывших противника, станем друзьями и будем работать в одной школе, а ведь были готовы стрелять друг в друга, – говорил Дэннис.

Молодые преступники, буквально затаив дыхание, внимательно слушали.

Дэннис работает в школе более двадцати пяти лет. Знает, что можно и что запрещено делать ученикам.

– Запрещается вставать и ходить по классу, без разрешения задавать вопросы, разговаривать…

Однажды на занятии один из молодых заключённых стал отвлекать соседа. Что-то говорил, говорил. Учитель не стал возмущаться, делать замечания, отчитывать парня. Просто тихо сказал:

– Фил, пятнадцать раз отжаться.

Все заулыбались. Это было самым серьёзным наказанием. Опыт есть опыт.

– Почему в одном случае занятия проходят во дворе тюрьмы, а в другом – рядом с камерами заключённых?

 

– Все зависит от «ранга» преступления. Если несовершеннолетний преступник осужден за убийство, ограбление, использование огнестрельного оружия, то помещается в блок с повышенной системой охраны, – разъяснил Дэннис. – Если же «ранг» преступления пониже, то стройной колонной (обязательно руки за спину) надзиратели отводят их в школу, расположенную во дворе тюрьмы.

«МАТЕМАТИК»

На одном из уроков я познакомился с умным Гербертом. Ему было на вид лет семнадцать. Вежливый. Приветливый. Поразительно, что решал математические задачи, как орешки щёлкал.

– Почему ты здесь, имея такие способности? – спросил его я.

– Хотел открыть свой бизнес. Купил на рынке у каких-то людей пару наганов. Думал, что перепродам подороже. Не повезло. Моим первым и последним покупателем оказался переодетый полицейский. Так начался и закончился мой бизнес.

– Зачем тебе оружие? Спортивные товары тоже интересны людям, – сказал я.

– Да, но это уже не такие большие деньги.

Несколько дней Герберт не появлялся. Я поинтересовался у надзирателей:

– Где наш студент – лучший математик?

– Наш «математик» уже несколько раз устраивал драки. Вчера двоих пришлось срочно отправить в больницу. Ещё долго в классе его место будет пустовать.

Да, ошибся в «хорошем» парне.

КОНТРАКТ

Я старался найти подход к каждому. Иногда удавалось. Но были и сложные ситуации, которые заставляли крепко шевелить мозгами.

На одном из уроков по химии в десятом классе ученик по имени Эдмонд, приложив руку ко рту, стал медленно монотонно повторять:

– Раша, Раша, Раша.

Думал: устанет и перестанет. Но парень и не думал прекращать. Ему понравилось, что другие начали улыбаться. Урок проводила миссис Порше. Она посмотрела на меня. Что я буду делать?

Сажусь с ним рядом и тихим голосом говорю:

– Эдмонд, сейчас составим контракт. С твоей стороны, регулярно, через минуту-другую, напоминать мне, что я приехал из России. С моей же – я вызываю охрану – и на двадцать четыре часа на ключ.

Он замолчал, посмотрев мне в глаза, отвернулся. Больше мне никто и ни о чем не напоминал.

– Мне понравилось ваше решение, – сказала миссис Порше.

«АНГЕЛ» С КРЕДИТКОЙ

Какие они все разные, эти молодые, нарушители закона. Вот cклонилась в классе над теоремой Пифагора пятнадцатилетняя Жасмин (Jessamine).

– В прямоугольном треугольнике, – учит она, – квадрат длины гипотенузы равен сумме квадратов длин катетов.

Красивое белоснежное лицо с симпатичными ямочками. У нее длинные волосы. Рядом со мной сидит сама невинность. Но сюда случайно, по какой-то ошибке, попасть невозможно.

Папаша её был не из бедных. Эта «девушка-ангел» украла у него кредитную карточку и почти весь день путешествовала по престижным магазинам, оставив там пару тысяч долларов. Но и этого ей показалось мало. Она решила запастись наркотиками и не отказала себе в этом удовольствии.

Конечно, Жасмин попала в поле зрения блюстителей закона. Судья по делам несовершеннолетних решила поменять ей «место жительства».

– Думаю, теперь не будешь брать не свое? – спросил её.

– Не знаю, – ответила она.

ДЕДУШКА С ВОЛГИ?

В классе новая ученица.

– Натали, – представилась она.

– Имя Наташа популярно в России, – говорю ей. – Ты знакома с историей своей семьи? Может быть, кто-то из русских?

– Мой прапрадедушка родился в каком-то старинном русском городе у какой-то большой русской реки.

– Волга? – подсказываю.

– Не помню.

– Обь?

– Не помню.

Смотрю на неё и не могу поверить, что эта симпатичная девушка с русскими «корнями» нарушила закон.

– Надолго ли?

– Да. В школе влюбилась, а тут одна к моему парню липнет. Разыгралась ревность – спутница любви. Взяла нож… Суд. Получила много лет.

– Натали, жалеешь о том, что сюда попала?

– Нет. Мне здесь нравится. В нашей школе было по тридцать-сорок человек в классе. Здесь же только десять-двенадцать. Да и уроки проходят очень интересно. Рядом с камерой – телефон. Есть связь. Часто отправляю письма своим подружкам.

– Она и книги полюбила читать, – делится учительница литературы Ли Каравака (Lee Caravaca). – Кого только не перечитала. Сейчас взяла в библиотеке «Американскую трагедию» классика американской литературы Теодора Драйзера.

Все педагоги тюремной школы, как на подбор, замечательно владели своим предметом и находили «волшебные ключики» к сердцам своих учеников. И не только…

Однажды газета «San Jose Mercury News» рассказала о подвиге учительницы истории из «Osborne school» Карен Андерсен (Karen Andersen).

После уроков она ехала домой. Но что это? Среди бела дня при всём честном народе громила, как настоящая горилла, схватил в охапку девочку и старается запихать в свою машину.

Как в кино, люди стояли с открытыми ртами и с волнением смотрели на эту криминальную сцену. Только миссис Андерсен была занята делом. В её машине был радиотелефон, она позвонила в полицию, а затем сама, не побоявшись, направилась к любителю острых ощущений.

– Оставь ребёнка. Я вызвала полицию.

Он бросил девочку и побежал. Но полицейские не дали ему далеко уйти.

Или взять учителя по математике Джима Пертмана (Jim Pertman). Более двадцати лет работает с молодыми преступниками. Увлечённая натура. Влюблён, кроме всего, в спорт. Вечера он проводит в спортивном зале университета Сан-Хосе, где много лет тренирует любителей борьбы самбо и дзюдо. Одна из его учениц Сандра Вейкер – участница Олимпийских игр, пошла по стопам своего тренера. Получив диплом математика, пришла учить в «Osborne School».

– Молодая учительница приняла участие в дружественной встрече самбистов США-Россия. Кое-что даже выучила по-русски, – сказал Джим.

«МУЗЫКАНТ»

Джон «обожал» музыку и музыкальные инструменты. В его родном десятом классе так и обращались к нему: «музыкант». Настоящее имя мало кто и помнил. Днем он учился, а свободное время посвящал «конфискации» имущества трудящихся.

Сначала искал подходящий объект. Потом долго наблюдал за местностью. Когда ему казалось, что уже было безопасно, он брал в руки длинную металлическую линейку. Подходил к автомашине, открывал дверь и «дарил» себе то, что понравилось.

Но вот незадача: молодой воришка – наш прилежный ученик – попал в руки полицейского.

– Сколько ниточке ни виться, всё равно конец будет.

Не могу точно гарантировать, что именно так сказал судья по делам несовершеннолетних, но после его слов пришлось Джону перебраться в камеру.

Прилежно относился к занятиям. Ему очень нравилась история и литература. От учителей узнал, что при хорошей успеваемости могут принять в танцевальный класс.

О, тут у него были большие способности: не случайно же раньше ходил с подружками на танцы. Инструктор Даниэл Миллер (Daniel Miller) включил его в танцевальную группу.

Как-то мистер Миллер поинтересовался, за что сидят его танцоры. Посыпались разные криминальные истории. Очередь дошла и до Джона.

– Что было, то было. Воровал магнитофоны из автомашин, – признался он.

– Теперь я знаю «героя», – пошутил Даниэл, – который распотрошил мою cтаренькую «Хонду». С твоего первого заработка вместе пойдем покупать новый магнитофон.

– Тогда надо будет их покупать очень многим, –сказал Джон.

Джон так увлёкся учебой и своим танцевальным классом, что даже забыл о сроке, который подходил к концу.

КАРАНДАШ И БРАСЛЕТ

Кто только не обращал внимание на карандаш. Русский поэт Валентин Берестов посвятил ему поэтические строчки:

Я – малютка-карандашик,

Исписал я сто бумажек.

А когда я начинал,

То с трудом влезал в пенал.

Школьник пишет и растёт,

Карандаш – наоборот.

Не забыл сказать о карандаше и художник Николай Жуков: «Карандаш – моё оружие».

Да и криминальный мир ценит карандаш. Там считают, что он отлично служит как наступательным, так и оборонительным оружием.

Я сейчас и не вспомню названия посредственного американского фильма, в котором мужчина в тёмных очках вытащил из-за стола юную секретаршу, взял со стола карандаш и приставил к её горлу.

– Деньги, много денег, – потребовал он от банкира.

Я ещё подумал, какой необыкновенный грабитель. Не принёс с собой ни нагана, ни автомата, ни ножа.

В общем, в местах лишения свободы, где есть альтернативные школы, карандаш рассматривается как орудие преступления.

В истории «Osbornе school» есть и грустные страницы. Много лет назад на одном из уроков преступницы с карандашами в руках напали на учителя и его ассистента. Задумали побег. Им нужны были ключи. В соседних классах услышали крики. Вызвали охрану.

Я не мог знать всего этого и первое время удивлялся тому, что в начале урока каждый ученик под расписку получал карандаш, а по окончании урока под расписку должен был его возвратить.

– А если кто-то его украдёт?

– Объявляется тревога. Все камеры будут обысканы, и тревога не будет отменена, пока карандаш не найдут.

…В десятом классе идёт урок физики.

– Рассмотрим второй закон Ньютона. На первый взгляд, он объединяет совершенно не связанные между собой величины: ускорение, массу и силу, – учитель излагал новую тему.

Но Дерек даже не собирался слушать.Он смотрел в одну сторону. Мимика лица постоянно менялась. Там, на другой строне, с той же ненавистью смотрел на него бывший друг Фрэнк. Чего они не смогли поделить? Вдруг они поднялись… Я тут же вспомнил про браслет – и нажал. Завыла серена. Учитель увидел, что двое парней были готовы начать выяснять отношения. Через считанные секунды охрана уже была в классе и крепко держала несостоявшихся «боксёров».

ДЕДУШКА ПО ИМЕНИ ДЖО

– Я прожил уже много лет. Учился в престижном колледже. Служил в 75-м полку армейских рейнджеров Армии США, воевал во Вьетнаме. После демобилизации занимался с молодежью. Сейчас на пенсии. Но в тюрьму хожу каждый день, как на работу.

– Жизнь – вот о чём я разговариваю с молодыми заключенными, – рассказывает «дедушка» Джо (Joe).

На мой взгляд, американская система правосудия и исправительные учреждения весьма бережно относятся к несовершеннолетним преступникам. Пожалуй, только этим я могу объяснить создание института «бабушек» и «дедушек». Видно доброе стремление отчасти приблизить места заключения к семейной обстановке. Может быть, это связано ещё и с тем, что, начиная с 11 сентября 1978 года, отмечается Национальный День бабушек и дедушек (National Grаndparents Day).

– На пожилых людях лежит ответственность устанавливать моральные ориентиры в своих семьях, – говорилось в послании президента Джеймса Картера (James Carter), – и передавать традиционные ценности нашей страны детям и внукам.

И вот далеко не молодые люди по своей инициативе приходят в тюрьму для общения с нарушителями закона. Не поверите, но юные заключенные с нетерпением ждут «дедушек» и «бабушек». Их встречи – это разговор по душам об ошибках молодости, о правильном пути в жизни, о писателях…

Мистер Баррингтон (Barrington) сильно переживал уход жены. Что делать? Не сложилась жизнь. Радовался тому, что пятнадцатилетняя дочь Сабина (Sabina) осталась жить с ним.

Но однажды, когда он был в командировке, случилось что-то страшное. Сабина с друзьями угнали новую японскую автомашину «Honda». При этом она первый раз в жизни села за руль. Врезалась во встречную машину. Еле осталась жива. Долго лечилась. Была осуждена.

И теперь каждый день она ждет встречи с… «бабушкой» Самантой (Samantha).

– Я считаю мою миссию важной для Сабины. Сама выросла без отца, бегала с ключом на шее. Мама много работала. Улица меня и воспитала, – рассказала миссис Саманта. – Я наделала много ошибок. Пришлось в этой тюрьме их «исправлять». Сегодня у меня дружная семья. Я выучилась на бухгалтера. Уверена, что и Сабина за ум возьмётся.

* * *

Настанет радость у родных,

Мы встретимся на воле.

Я из тюрьмы вернусь домой,

Где видел много горя.

Глаза открою, улыбнусь,

И дивный мир увижу.

И заново на свет рожусь –

Тюрьму я ненавижу.

Сергей Савин

Опубликовано 04.09.2017  19:17

Исаак Цивес. Я РОДИЛСЯ НА НЕМИГЕ

Рэгіна Ждановіч: «Сённяшні дзень нагадаў мне пра дзядулю Ісака і ягоныя школы напярэдадні рэвалюцыі, падчас змены ўладаў і вайны. Захацелася пачытаць ягоныя ўспаміны. На жаль,запісана далёка не ўсё. Дзед вучыўся ў розных школах і гімназіях. Не атрымаўшы вышэйшай адукацыі, ён, тым не менш, быў вельмі адукаваны для свайго часу, цэлае жыццё збіраў вялікую бібліятэку, запісваў усе фільмы і п’есы, каторыя глядзеў. Захацелася мне выкласці ўрывак з ягоных успамінаў». (напiсаны ў 2005 за год да смерцi)

Заблуждаются те, кто думает, что Немига – это всего два квартала от проспекта Машерова [некогда – Парковой магистрали, теперь просп. Победителей] до ул. Короля. В старину под Немигой подразумевался целый регион улиц, переулков с домами каменными, 2-этажными и деревянными – одноэтажными. Немига – это был большой торговый центр Минска, где селились, в основном, ремесленники и лавочники, создавая некое еврейское гетто. Жило здесь много бедноты и профессиональных нищих. А в городе этот регион назывался Нижним Базаром, в отличие от Верхнего, который был на Соборной площади. Портные, сапожники, жестянщики, шапочники и другие ремесленники чуть ли не дверь в дверь трудились здесь на нижних этажах домов, здесь можно было все купить: приобрести приданое для невесты и свадебный костюм для жениха, а зазывалы не давали проходу случайным людям, попавшим в этот район. То и дело слышались их крики: «Дешевый товар!». В лавчонках продавался весь приклад для портных и сапожников, перья и пух, стеганые одеяла. Были здесь и магазины, и лабазы оптовой торговли, но главными были два рынка: рыбный – «фишмарк» и мясной – «ятка».

Со всего города, с Захарьевской и Губернаторской улиц к узким улочкам: Школьной, Козьмо-Демьяновской – шла густая масса народу к этим двум рынкам. По пятницам хозяйки закупали на фишмарке свежую рыбу, доставленную с озер и рек Беларуси, т. к. каждый еврей, целую неделю обходившийся картошкой в мундирах, должен был хотя бы в субботу покушать фаршированной рыбы – ритуального блюда. Для этого шли щука, судак, карп. Рыба продавалась в кадках, которые стояли на полу, в специальном строении под крышей, лишенном стен. Известно, каким спросом пользовалось национальное блюдо – фаршированная рыба по-еврейски. Не только Шолом-Алейхем расписывал, какой вкус у этого кулинарного изделия – густо наперченного, но даже у русских классиков можно прочесть строки, восхваляющие эту субботнюю еду.

А ятка располагалась чуточку дальше, почти у речки, и торговали там только говядиной, телятиной и бараниной. Причем это было мясо животных, убитых по специальному ритуалу лицами, получившими дозвол у духовенства. И фишмарк, и ятка, в которых торговали исключительно еврейские торговцы, всегда были полны покупателей (стоит напомнить, что население Минска было почти наполовину еврейским).

Еще здесь – немножко дальше по Замковой улице – была бойня для птицы. Ведь резать кур, уток, индюков имели право лица, допущенные общиной, выполняющие эту операцию особым строгим способом. Бойня представляла собой нечто вроде павильона, с обитыми жестью стенами и вбитыми крюками. И только там можно было резать кур и там же их ощипывать. Резники смотрели, чтобы птица не была с какими-нибудь ушибами, потому что такую курицу признавали трефной и употреблять ее в пищу еврей не имел права. Подростком я иногда сам резал птицу на этом рынке, прихватив деньги, которые мама давала на резника, на свои мальчишечьи нужды, и здорово наловчился в этом деле.

На Немиге были и ювелирные магазины, и пекарни, специальный селедочный магазин, а книжный торговал только молитвенниками, Библиями и молитвенными облачениями.

Ул. Школьная в начале ХХ века

Много синагог было на Немиге. Школьная улица, по сути, была синагогальной. Никаких школ на ней не было. Синагога по-еврейски называлась «шуле», так же, как по-немецки «школа». На этой ул. Школьной стояла главная синагога Минска – кафедральная – «бейсмедреш», самая большая синагога города с хором и обучением взрослых мужчин Талмуду (теперь на этом месте стоит проектный институт с большой, чуть ли не одесской потемкинской лестницей). Двор ярко освещался огнями. Здесь были еще 2 синагоги: мясников и холодная. Кроме того, имелось несколько молелен для разных общин. Мой дедушка, например, облюбовал «молельню стариков», где он сам порой стоял у амвона в роли кантора. Он имел хороший слух, правда, голос не очень сильный, но знал, как справлять богослужение.

Кроме этого синагогального двора, на Немиге находилась большая красивая синагога хасидов. В ней молились только сторонники хасидизма, но в некоторые праздники, например, праздник Торы, туда стекались и любопытные со всей улицы, весело наблюдавшие, как хасиды в экстазе эмоционально молились и даже приплясывали. На Немиго-Раковской улице была небольшая синагога, в которой на Пасху выпекалась маца. Эта же синагога в такие дни устраивала на проезжей части очистку домашней кухонной посуды, вываривая ее в специальном котле. В такие дни улица становилась непроезжей, хотя Немигой пользовались только ломовые извозчики и редко-редко заезжал какой-нибудь господин в пролетке. Немига-Раковская была улицей хедеров, тут получали образование только мальчики. Кроме того, имелась общинная школа – «Талмуд-Тора», где обучали только бедных бесплатно, за счет общины. Меламеды-учителя не очень церемонились с учениками, а плетками вбивали «науку». Если в платных хедерах с оглядкой на состоятельных родителей еще соблюдали некоторую деликатность при наказаниях, то в «Талмуд-Торе», когда бы я ни проходил мимо, через щели плотного забора видел, как на переменах бородатые ребе с плетками в руках гонялись за своими учениками, стараясь их загнать обратно в помещение. Причем нещадно били по спинам мальчишек, бедных, за которых некому было заступиться. Зимой вечерами было интересно наблюдать, как ученики из хедеров шли домой с зажженными фонарями. Это было как карнавал, тем более что улицы там не освещались, только на перекрестке Немиги и Немиго-Раковской висел яркий угольный фонарь. И здесь же, на скрещении этих двух улиц, была биржа для ломовых извозчиков.

Немига, снимок 1924 г.

Я родился на Немиго-Раковской, в каменном доме Блоха. Здесь мой отец снял помещение, в котором устроил сразу после женитьбы сапожную мастерскую, вероятно, в 1905 или 1906 году. Во дворе нашего дома было два хедера. В глубине очень культурный учитель обучал Талмуду взрослых парней, но ближе к браме [подворотне] хедер содержал злой меламед Хаим, который больше обучал плеткой, чем другими педагогическим методами. Однажды этот ребе зашел к нам, к отцу, а, увидев меня, спросил: «Это ваш кадеш [мальчик]?». Отец с некоторой гордостью сказал: «Да». – «Учиться ты хочешь?» – спросил он меня. Я сказал: «Да». Тогда он взял меня за руку и повел к себе. Я видел, сколько раз он бил своих учеников, но не боялся его, зная, что мой отец сумеет за меня заступиться. В хедере меня посадили на высокий табурет, а одному из своих учеников он поручил показать мне «алеф-бейс» – алфавит. Я сразу запомнил все буквы, и когда он попытался показать мне буквы вразброд, я отвечал всегда правильно. «Ребе, – вскричал он, – этот ребенок уже знает весь алфавит!» – «Уже?» – удивился ребе и стал проверять меня, но я твердо повторял все буквы, и тогда ребе сказал: «Ну, хорошо, на сегодня хватит! Иди домой, я поговорю с твоим отцом». А отцу он меня похвалил и сказал, что меня уже можно обучать, но через год – мне тогда было лишь четыре.

Когда мне исполнилось 5 лет, отец нашел мне дешевого учителя с не очень приятной репутацией, т. к. он был косноязычен, и вся Немига, посмеиваясь, называла его «Петэлэлэ». Этот маленький, сухонький старичок с козлиной бородкой был популярен тем, что наказывал своим ученикам: «Нельзя кидаться камнями, а можно – только кирпичами», – уповая на то, что камней полно, а кирпичи все пристроены в стенах, потому драки кирпичами не будет. Жил он на Раковской улице, под самой крышей. Он не успел мне еще что-либо преподать, потому что занимался со своими учениками весьма странным способом. Проходя по ряду за спиной учеников, он требовал, чтобы ему прочитывали текст из молитвенника, и, остановившись возле одного ученика, который хорошо выполнил его просьбу, он над его головой занес руку с конфетой, и, тихонько опустив ее перед носом мальчика, сказал: «Это тебе ангел сбросил за хорошую учебу». Этот явный обман так меня возмутил, что я, дождавшись передышки в занятиях, сбежал по лестнице и вернулся домой, а отцу заявил, что у Петэлэлэ я не желаю учиться. «Это почему же?» – строго спросил отец. Я сказал: «Он обманщик», – и рассказал, как было дело. Тут подоспела моя мама и сказала: «Да он же прав. Что это за учитель? Он и правда обманщик. Какой тут ангел?» На следующий день отец нашел мне нового учителя. Это был огромного роста учитель с черной длинной бородой и такими кустистыми бровями, что даже Брежнев казался бы безбровым рядом с ним. Жил он в Немигском переулке, в деревянном домике, и звали его Нойах. И жена у него была огромная, но худая. И он, сидя за столом, держал перед собой плетку. Как-то, сидя за столом, он на табурете перегнулся через стол, где сидели ученики. Приподнялись ножки его табурета. Я сидел у него за спиной, от нечего делать болтал ногой и нечаянно задел табурет. Ребе рухнул на пол всей тяжестью, а поняв, кто это сделал, схватил меня за уши и стал тягать вверх и вниз, вверх и вниз. Я не кричал – я был виноват и получил по заслугам. Но с его женой у меня произошел более сложный инцидент. Утром, сидя за столом, я увидел, что она копошится у комода и держит в руках мою сумочку с завтраком. Она открыла крышку сумочки и стала лакомиться черешней, которую положила мне мама. Я закричал: «Это мое!», – подбежал и стал отпихивать ее от комода. Она сконфузилась и стала оправдываться, что ничего не делала – просто посмотрела. Но дома я об этом умолчал.

Однажды, выпустив нас во двор на перемену, ребе решил вскоре загнать нас обратно в помещение, а мы всем скопом взобрались на крышу сарайчика недалеко от дома. Ребе вскочил на камни около сарая, пересек своим телом крышу и начал лупить нас плеткой направо и налево. Кто-то, уклоняясь от ударов, столкнул меня с крыши. Я упал на землю и рассек себе лоб о гвоздь. Тут выбежала жена ребе, обмыла мне лоб от крови и отправила меня домой. Мать испугалась, а, узнав причину, сказала: «Побегу к нему – вырву ему бороду!». Вернулась она очень взволнованная и заявила папе: «Больше он к Нойаху не пойдет – он изверг!».

Перекрёсток Немиги и Витебской, середина 1960-х

Ребе Вейвл был невысок, благообразен, жил в Воскресенском переулке на втором этаже, в хорошей квартире. Это был дорогой учитель. Но папа уже убедился, что дешевые учителя – специалисты невысокого полета. У этого учителя было три дочери и один сын. Сидел он за длинным столом, где по обеим сторонам на длинных скамьях сидело много учеников. Он восседал в центре, имея перед собой тонкий стакан горячего чаю, о который вечно грел руки, рядом лежала плетка. Он редко прибегал к ней, но в крайних случаях брался за плетку. У него я стал изучать Хумеш – Пятикнижие. Книга о сотворении мира, об Адаме и Еве, потопе, трех патриархах – Аврааме, Исааке, Иакове. Обладая хорошей памятью и заинтересованный этими библейскими сюжетами, я стал одним из лучших учеников хедера. Но ребе решил воспользоваться этим и стал использовать меня как своего помощника, чтобы подтянуть нерадивых. Сначала это было мне лестно, а потом я возроптал: «С какой стати я должен помогать ленивым?» И забастовал. Тогда ребе запылал гневом и схватился за плетку. Когда ребе стал приближаться ко мне, я перекинул ногу через скамейку, а когда он был уже совсем близко, перекинул и вторую и ринулся убегать вокруг стола. Ну, куда ему было поспеть за мной! К счастью, в это время не было дома его сына – не то гимназиста, не то ученика какого-то другого заведения, где принято было носить форменные курточки – иначе бы мне не миновать наказания. Устав, ребе объявил мне амнистию. Уже несколько раз он завершал с нами книгу Хумеш, но перейти на более высокую программу обучения не хотел, особенно не желая расставаться со мной – я был ему выгоден, хотя по положению он обязан был передать меня в другой хедер к своему брату, который обучал меня Талмуду, но я успел познакомиться с его дочкой Белькой, которая поразила меня тем, что сидела и что-то читала и писала. Она оказалась гимназисткой и показала мне русские книги. Я попросил ее показать мне азбуку и сразу сходу запомнил все буквы. Она удивилась моей понятливости и сказала: «Тебе надо учиться». – «А ты могла бы меня учить?» – Она согласилась. Дома я заявил отцу, что у ребе больше учиться не хочу, пусть меня учит Белька. «Кто это – Белька?» – строго спросил отец. Я ему рассказал. Моя мама была опять тут как тут: «Правильно, пора ему учиться русскому языку. Что ему всю жизнь только в синагогу ходить?». На этом мое «хедеровское» образование закончилось. Отец договорился со своим племянником Шоломом, учеником какого-то благотворительного училища за счет главного кантора кафедральной синагоги, который приютил моего двоюродного брата в своем доме, отвел ему там отдельную комнату. И Шолом начал готовить меня к 1-му классу гимназии. Экзамен в 1-й класс я держал в 8-классной мужской гимназии им. Л. Толстого. Она находилась на Юрьевской улице, теперь, после войны, этой улицы больше нет. Я был ошеломлен уже сначала тем, что за экзаменационным столом сидело много учителей и лиц, которых я не знал. Директор гимназии с еще не седой бородой был в зеленом мундире с золотыми пуговицами….

[На этом воспоминания обрываются]

Опубликовано 03.09.2017  00:09

Еще присланы снимки Региной Жданович

и Исаак-Цивес-в-редакции-газеты-Звязда-после-армии-и-на-службе

От редакции belisrael.info. Исаак Цивес – известный спортивный журналист (1909-2006).

Кто следил за спортивной жизнью республики, нередко мог видеть его публикации в «Физкультурнике Белоруссии».

Спортсмены выступают на рингах, стадионах, борцовских коврах, кортах, треках… А узнают об их успехах благодаря журналистам, которые «ради нескольких строчек в газете» готовы «трое суток не спать, трое суток шагать…»

Одним из таких подвижников был Исаак Львович Цивес, отдавший спортивной журналистике более 70-ти лет.

Я знал его давно. Десятки интересных историй об известных спортсменах слышал от него.

Родился Цивес в Минске в 1909 году в семье сапожника. Было у родителей четверо сыновей и три дочери. Он – старший. Конечно, пришлось помогать отцу. Рано пошел работать, перевелся в вечернюю школу.

Еще в старших классах начал сотрудничать с газетой «Звезда», а в двадцать лет стал ее штатным корреспондентом. Потом служил в Красной Армии. Демобилизовался в звании лейтенанта. И снова работал в газетах – «Рабочий», «Советская Белоруссия», «Звязда». В последней он увлекся спортивной тематикой. Это заметили в московской редакции «Красного спорта» (довоенное название «Советского спорта») и предложили сотрудничество. Одновременно Цивес продолжал освещать спортивную жизнь республики в родной газете. В его репортажах рассказывалось об успехах известных спортсменов. Героями публикаций в разное время были борцы Михаил Мирский, Идель и Григорий Иосилевичи, штангисты Наум Лапидус, Израиль Механик и Николай Шатов. Все они были в 30-е годы чемпионами СССР.

С первого дня Отечественной войны и до самой Победы Исаак Цивес на фронте. Он – командир взвода связи. Битвы под Прохоровкой, Яссами, Кишиневом, Берлинская операция – это все факты его биографии. Белоруссия, Украина, Молдавия, Румыния, Польша, Германия – этапы боевого пути.

3 июля 1944 года, войдя с действующей армией в Минск, он узнал, что в гетто погибли самые близкие люди: отец, мать, две сестры, брат, четыре племянницы. Еще два брата воевали, один из них сложил голову на поле брани. Чудом спаслась из гетто сестра с младшим сыном.

На следующий день часть, в которой служил Цивес, освободила Дзержинск (Минская область). Здесь ждала его радостная встреча с женой и сыном. Оказалось, Валентина Петровна во время оккупации была подпольщицей и связной партизанского отряда. Она награждена медалью «Партизану Оте­чественной войны».

После Победы старший лейтенант запаса И.Л. Цивес работал в «Советском спорте», а позже – в «Физкультурнике Белоруссии».

Выйдя на пенсию, Исаак Львович продолжал публиковаться в газетах, стал даже соавтором книги «Белорусские богатыри», изданной в 1980 году к открытию Московской олимпиады. Несмотря на преклонный возраст, старейший журналист сохранил ясный ум и прекрасную память. Но, к сожалению, он полностью ослеп.

Последняя публикация удивила всех, знавших Цивеса. Газета «7 дней» от 9 августа 2003 года опубликовала его статью «Две встречи с команд­армом-5» (о генерале – танкисте Ротмист­рове). Автору было 94 года.

Жизнь замечательного журналиста оборвалась в апреле 2006 года.

Предлагаю вниманию читателей непридуманные истории – майсы, которые поведал мне Исаак Львович Цивес, когда я готовил книгу «Евреи Белоруссии в большом спорте». (Семен Лиокумович)

Добавлено 4 сентября в 09:48