Category Archives: Еврейские праздники

Симхат-Тора в Москве 50 лет назад

(отрывок из книги А. Леви «Я вольная птица»)

 

Перед наступлением праздника Симхат-Тора я смастерила себе большой белый платок с огромным маген-Давидом, вышитым синим шнурком в одном из углов. Мы, молодежь, осведомленная о сталинских репрессиях лишь понаслышке, хотели публично продемонстрировать свою принадлежность к еврейскому народу. Мы вели себя вызывающе, переходили границы дозволенного и лишь постепенно постигали науку сдержанности и осторожности – становились умнее и осмотрительнее. Поколению родителей, в отличие от нас, следовало как раз научиться чувствовать себя более свободными и действовать смелей.

День Симхат-Торы в шестьдесят седьмом году выдался холодный и дождливый. Несмотря на это, я не стала надевать пальто, чтобы не мешало плясать. Хотя я вышла вовремя, но всю дорогу торопилась побыстрей добраться до места. Сердце отчаянно билось от волнения. Я ехала в центр города по ветке метро, ведущей к станции «Дзержинская». С каждой остановкой волнение мое возрастало, и когда поезд достиг наконец «Дзержинской», колени у меня дрожали от напряжения.

Рут [Александрович] ждала меня на перроне. Мы взглянули друг на друга и, не произнеся ни слова, направились к эскалатору. Поднимаясь вверх, я почувствовала облегчение: молодые парни и девушки поодиночке, парами и целыми группками стояли на ступенях, лица их были по-праздничному возбуждены. Они не разговаривали, но в их глазах я читала некий тайный пароль. Большие грустные карие глаза – еврейские глаза.

Мы поднялись на площадь Дзержинского, названную в честь Железного Феликса, носившего также гордое прозвище Рыцаря революции. В те дни я была еще не в курсе его революционных подвигов и размаха организованного им «красного террора», жертвами которого стали сотни тысяч ни в чем не повинных людей. Но что-то зловещее исходило и от его имени, и от огромной мрачной статуи в центре площади. На противоположной стороне возвышался особняк КГБ. Синагога находилась примерно в полукилометре от него.

Широкая площадь, в дневные часы всегда заполненная машинами, была погружена в полумрак и выглядела непривычно пустынной. Выходившие из метро, не глядя друг на друга, двигались в одном направлении, как будто их подталкивала какая-то невидимая сила. Я чувствовала, что герой моего детства, неумолимый Феликс Дзержинский, провожает меня взглядом, и впервые обратила внимание на деталь, которую прежде никогда не замечала: одна его рука опущена в карман долгополой военной шинели, словно готова в любой момент выхватить оттуда револьвер.

Мы обогнули тяжелую громадину КГБ и расположенное поблизости здание Центрального Комитета комсомола. В окнах КГБ горел свет. Что там происходит в эти часы? Работают следователи? Допрашивают заключенных? Проходят заседания, на которых определяются людские судьбы? Может, там уже обсуждают, какое наказание полагается мне, направляющейся в эти минуты к синагоге? Глупости! С какой стати – наказание? За что? Что я такого сделала? Я должна прекратить думать об этом.

Мы свернули с площади в боковую улицу. Уже невозможно было сдержать шаг, и мы, не сговариваясь, побежали. Все вокруг бежали. Достигнув второго переулка по правую сторону улицы, мы замерли, пораженные открывшимся зрелищем. Круто спускающаяся вниз улица Архипова, насколько можно было видеть, представляла собой море голов. Над толпой стоял гул голосов, напоминавший рев бурлящей лавы, готовой вырваться из жерла вулкана. «Слишком много евреев вместе – это нехорошо», пронеслось у меня в голове. Большое скопление евреев всегда ассоциируется с бедствием, с Катастрофой: шесть миллионов жертв, восемьдесят тысяч убитых в Бабьем Яре, сорок тысяч в овраге под Ригой… Я остановилась на мгновение, но Рут легонько подтолкнула меня, и, покрыв голову белым платком с синей шестиконечной звездой, я влилась в клокочущее людское море.

Мы с трудом проложили себе дорогу сквозь плотную толпу к середине улицы, где стоит Большая московская синагога. Слабый свет уличных фонарей освещал лица в толпе. Я знаю их! Где я их видела? Вытянутые бледные лица, изможденные черты, огромные угасшие глаза. Да, конечно, на фотографиях Варшавского гетто. Этот альбом, тайком доставленный из-за границы, был среди книг, которые открыли мне правду о моем народе. Лица за изгородью из колючей проволоки, лица людей на нарах, лица в длинной очереди к… Перелистывая страшные страницы, я почувствовала тогда, что не могу продолжать, не хочу видеть, и захлопнула альбом. И вот я вижу те же лица здесь, на этот раз взволнованные, улыбающиеся, излучающие свет, жадно впитывающие каждое слово, каждый звук, частью неуверенные, частью испуганные.

Мы присоединились к группе молодых, поющих на иврите. Давид [Хавкин] был среди них и руководил празднеством. Те, кого я еще не знала, представились: Мордехай, Йосеф, Дан, Моше… Имена привели меня в восторг, они звучали как пароль, как приказ к выступлению.

– А тебя как зовут?

– У меня как раз русское имя: Алла.

– Так возьми себе ивритское имя – израильское.

– С радостью. Вы знаете израильские имена, которые звучат похоже на Аллу?

– Аяла, серна. У нее глаза, как у тебя.

– Эла – фисташковое дерево, а также богиня.

– У меня есть идея получше, – вмешалась Рут. – Как ты смотришь на имя Алия?

Алия – это движение вверх, восхождение, возвращение евреев на родину, о котором так хорошо рассказано в книге [Леона Юриса] «Эксодус». Алия будет моим новым именем, и я сделаю всё, чтобы оправдать его.

Мы встали в круг. Большинство молодых были студентами и пришли к синагоге прямо с занятий. В центре грудились портфели с книгами и конспектами. Положив руки на плечи, мы принялись отплясывать «Хору» и распевать «Хава нагилу». Хоровод наш всё ширился. Люди разнимали цепочку танцующих и присоединялись к нам. С каждым новым участником росло веселье, мне хотелось подпрыгнуть до неба, петь как можно красивей в полный голос – так, чтобы отовсюду было слышно. Нужно признать, голос не подводил меня. Мои друзья начали покидать наш круг, чтобы организовать поблизости другие хороводы. Я вдруг обнаружила себя среди совершенно незнакомых людей. Вначале это смутило меня, но когда я увидела их жадные взгляды, продолжила петь с новой силой. Они хлопали в ладоши в такт песне и повторяли за мной слова. Когда иссяк весь запас известных мне песен, я начала сначала. Трудно было устоять на ногах, потому что со всех сторон напирала толпа. В какой-то момент я обнаружила себя в центре круга. Поющих и танцующих становилось всё больше и больше. Я пела и тут же переводила и объясняла слова, снова пела и снова переводила, потому что в хоровод вливались новые люди, и мы снова пели уже все вместе. Почувствовав, что теряю голос, я замолчала, но продолжала отплясывать.

Фрейлехс! Бурный, задорный танец, полный неудержимой радости. Будь счастлив и пляши! Танцуй, забудь про всё и танцуй, танцуй, несмотря ни на что, вопреки всему, танцуй именно потому, что всё плохо, всё ужасно, танцуй, пляши, пока не рухнешь! Я никогда не училась этому танцу, тело само плясало, словно подчиняясь памяти крови. Люди вокруг пели и хлопали в такт песне. В центр круга вдруг ворвался Давид. Тот, кто не видел Давида, танцующего фрейлехс, не знает, что такое настоящее еврейское веселье. Когда он подскакивал на месте и руки его сами собой взмывали ввысь, казалось, что он хочет коснуться звезд. Глаза Давида метали молнии, вонзавшиеся в темное небо Москвы – казалось, он видит там нечто скрытое от наших глаз. Он умолял о чем-то небеса, требовал от них ответа, исполнял перед ними магический танец. Вопли восторга вырывались из его горла, и я тоже не могла удержать криков радости. Я плясала перед Давидом в бешеном темпе, исполняла безумный огненный танец, и круг наполнялся скачущими в экстазе евреями. Совершенно измученная, я отступила назад. Вдруг кто-то позади меня схватил мою руку и поцеловал ее.

– Я никогда не забуду тебя, спасибо тебе!

Я увидела лицо пожилого человека, в глазах его стояли слезы. Он долго смотрел на меня, потом повернулся и исчез в толпе. Люди снова окружили меня, они прикасались к вышитому на моем платке маген-Давиду, пытались что-то сказать, но я была не в состоянии ни расслышать, ни осознать их слов. Потом до меня донесся голос Рут, стоявшей где-то рядом в толпе и обращающейся к окружающим на иврите:

– Кто ты?

И они выкрикивали ей в ответ:

– Израиль!

– Кто твоя мать?

– Израиль!

– Кто твой отец?

– Израиль! Израиль! Израиль!

Голоса гремели с такой силой, словно хотели, чтобы их услышал весь мир. Им мало того, что Недремлющий страж Революции на прилегающей площади слушает их с помощью десятков, а может, и сотен ушей, движущихся туда-сюда в гуще собравшихся. Почему евреи не боятся? Почему я не боюсь? Из-за темноты вокруг? Из-за того, что мы тут все вместе? Или, может быть, потому что не знаем еще горького вкуса расплаты? Вернутся ли эти люди сюда после того, как попадут на допрос? Вернусь ли я сюда, если меня вызовут в КГБ и будут угрожать?

Довольно вопросов! Не этой ночью.

Круг сплотился. Люди стоят плечом к плечу. Приложив палец к губам, показывают, что следующая песня будет исполняться без слов. Рука в руке, зубы стиснуты, тела раскачиваются – мелодия потихоньку поднимается над кругом. Еле слышная поначалу, она постепенно усиливается, будто стремится вырваться из сомкнутых уст. Поначалу спокойная и церемонная, она превращается в требовательную, угрожающую, что-то обещающую и в чем-то клянущуюся. Она разрывает наши сердца, пылает в наших глазах, заставляет руки крепче ухватиться за стоящих рядом. Мелодия без слов превращается в гимн над ночным городом. «Хатиква», «Надежда», гимн государства Израиль, плывет над Москвой…

Эта узкая улица сегодня для нас целый мир, мир, в котором мы свободны. Нет границ! Нет страха! Мы победим! Мы переходим с места на место, движемся среди толпы, пьяной от счастья и ощущения свободы. Здесь танцуют «Хору», там поют «Мы принесли вам мир!», то и дело раздаются взрывы хохота в ответ на удачную шутку.

– Дети, отправляйтесь по домам, – раздается встревоженный голос пожилого человека. – Уже поздно.

– Ой, дедушка! Наш дом так далеко…

Все вокруг дружно аплодируют. Правда, правда – очень далеко наш дом…

* * *

Мы снова в центре круга. Нет предела нашим силам и желанию веселиться и радоваться вместе с тысячами других евреев. Только «Хора» может выразить то, что бушует в наших душах и требует выхода. Круг ширится, новые люди вливаются в него, образуют малый хоровод внутри большого, потом еще один, третий. Вся вселенная вращается в ритме песни: «Хава нагила ве-нисмеха!» – «Давайте возликуем и возрадуемся!» Как прекрасно плясать так, среди совершенно незнакомых, но таких близких людей. Этой ночью тут нет чужих. Дорогие прекрасные лица! Где мы повстречаемся снова? В кружке изучения иврита? В тюремной камере? В Израиле?

Я снова пою и обучаю собравшихся словам песни.

– Это так просто, повторяйте за мной: «Ле-шана ха-баа, ле-шана ха-баа, ле-шана ха-баа б’Иерушалаим!

И еще:

– Ерушалаим шел захав…

– Где ты это выучила? Ты знаешь иврит? У тебя есть учебник? Я хочу встретиться с тобой. Позвони мне. – Рука протягивает мне записку поверх голов.

– И мне тоже! Давайте встретимся все вместе.

Но есть и такие, что стоят молча и только смотрят на меня горящими глазами. Что останавливает их? Робость? Страх?

Друзья уже несколько раз пытались увести меня домой, но я не желаю даже слышать об этом. Под конец они нашли способ вернуть меня к действительности: схватили за руки и за плечи и силой заставили стоять смирно и не двигаться. Через минуту почувствовала головокружение и такую слабость в коленях, что едва не упала. В течение целых шести часов я плясала и пела, не останавливаясь ни на мгновение.

По дороге домой я была не в состоянии говорить, только хриплые неясные звуки время от времени вырывались из горла. В квартиру ввалилась еле живая и безмерно счастливая. Теперь у меня было ради чего жить.

 

Яир, Алла и Гай Даниель Леви                      майор Гай Даниель Леви (Guy Daniel Levy)

Yair, Alla & Guy Daniel Levy

(снимки со стр. Аллы в фейсбуке)

Опубликовано 10.10.2017  21:21

 

БОРИС ГОЛЬДИН. ЛУКАВАЯ УЛЫБКА И ЖЕСТКИЙ КУЛАК

Зачем мне считаться шпаной и бандитом –

Не лучше ль податься мне в антисемиты:

На их стороне хоть и нету законов, –

Поддержка и энтузиазм миллионов.

В. Высоцкий

* * *

После войны наша семья осталась в Ташкенте, хотя все родственники вернулись в Украину. Мама вспомнила о проблемах с «пятой» графой. Еще до войны в Киеве процветал махровый антисемитизм, и она предвидела его в будущем. Время показало, что мама была абсолютно права. Если в Ташкенте в то время всем были открыты двери в учебные заведения, и мы получили высшее образование, то в Киеве ни один из наших родственников не смог поступить в институт. Мандатные комиссии вузов находили тысячи причин, чтобы отказать молодым евреям. Им приходилось уезжать на учёбу в Белоруссию или в республики Средней Азии.

Моя двоюродная сестра Аня решила стать учителем русского языка. В то время хотеть можно было всё, всем и везде… только не ей в Киеве. С фамилией Браверман даже к приемной комиссии трудно было подобраться. Не помогло даже то, что ее отец, гвардии майор, прошел с оружием в руках всю войну и закончил ее в логове врага – Берлине.

В Ташкентском институте русского языка и литературы на ее фамилию смотрели иначе. Училась она заочно. Много лет надо было летать на экзаменационные сессии. Прошли годы. Аня успешно сдала государственные экзамены. Мечта сбылась: получила диплом учителя русского языка и литературы.

Совсем другая картина была в Украине. Миша Рыбак, мой двоюродный брат, математику любил с детства. В старших классах даже занимался по вузовской программе. На вступительном экзамене по математике в Киевском политехническом институте он ответил на все вопросы экзаменатора. Ему стали задавать дополнительные, по программе высшей школы. Он знал материал и уверенно отвечал. В самом конце ему сказали, что надо было лучше подготовиться к вступительным экзаменам. Миша вернулся домой с сединой в волосах…

Тут подошел призыв в армию. Попал во внутренние войска Министерства внутренних дел СССР. Приходилось часто сопровождать преступников из киевской городской тюрьмы в суд. Однажды сопровождал в тюрьму арестованного за взятку… своего бывшего экзаменатора по математике из Киевского политехнического института.

– Я ни в чем не виноват, – сказал тот, – такая была установка – евреев не пропускать.

Прожив в Калифорнии несколько лет, как-то в городской библиотеке Сан-Хосе случайно наткнулся на литературу о чемпионе мира по шахматам, американце Роберте Фишере. Родился он в годы войны в Чикаго. Его мать, Регина Фишер, в девичестве Вендер — еврейка и отец Ханс-Герхард Фишер — немецкий еврей. Но чем больше я вчитывался, тем больше удивлялся, и всё ниже и ниже падал в моих глазах его авторитет.

Почему так случилось? Потому, что он превратился в ярого антисемита и ненавистника своей Родины. Уже с 1996 года Фишер стал появляться на страницах газет и журналов, на радио и телевидении с резкими выступлениями в адрес США и… евреев. В 1999 году его выступление в венгерском радиоэфире было прервано ведущим, так как состояло исключительно из ругательств в адрес евреев. Последними из попавших в эфир слов были: «Эти грязные ублюдки, придумавшие никогда не существовавший Холокост, теперь пытаются захватить весь мир…».

* * *

Антисемит таков, и это априори,

Неважно, молод он, иль абсолютно сед.

Шатает мозг его, как щепку в бурном море,

Одна лишь мысль: еврей — всегда виновник бед.

Бен Эзоп

* * *

СТОЛИЦА ДРУЖБЫ И ТЕПЛА?

“Заседание кафедры иностранных языков”… в узбекском ресторане в Нью-Йорке (фото автора).

Так случилось, что почти все преподаватели одной из кафедр Ташкентского педагогического института иностранных языков, которых судьба в годы войны забросила в далекий солнечный Узбекистан, сейчас живут в городе Большого Яблока.

Иногда, когда мы приезжаем с женой, ее коллеги проводят «заседание кафедры» в… одном из узбекских ресторанов. Приходят празднично одетые с мужьями и внуками. Ресторан – это ностальгия по Ташкенту, городу детства и юности. Ностальгию усиливают знакомые мелодии. Без волнения нельзя было слушать чудесную песню «Сияй, Ташкент»:

Когда война опустошала

И разрушала города,

Его земля теплом дышала,

Звала, звала друзей сюда.

Чьё сердце было одиноко,

К тому надежда здесь пришла.

Сияй, Ташкент – звезда Востока –

Столица дружбы и тепла!

В этой прямо-таки семейной обстановке мне вспомнилось многое.

* * *

Город наш хоть не велик,

Но, однако, многолик.

И узбеки, и армяне,

Греки, турки и славяне,

И татары, и таджики,

И евреи, и калмыки.

Мусульмане и буддисты,

Христиане и баптисты,

Кришнаиты, иудеи,

Да и просто без идеи.

Все в Ташкенте проживают

И друг друга уважают.

Не за нацию и лесть –

За радушие и честь.

Максим Чистяков

Абсолютно прав Максим. Я могу и сейчас под присягой это подтвердить; родился я в Киеве, а вырос-то на узбекской земле. Но… есть одно «но» – так было раньше. Сейчас же всё по-другому. И это не со слов уличного прохожего или залетного туриста. В 80-х годах неравенство между материальным положением села и города, провинции и центра, русификаторская политика властей породили недовольство простых людей – рабочих, дехкан. Шел рост национализма, авторитета религии. Все беды узбеков ассоциировались с центром и с русским народом.

Вспомнился анекдот, популярный в то время. Дехканин трудится в поле. К нему прибегает сын и кричит:

– Ота, русские на Луну полетели!

Тот прекращает работу, опирается на кетмень и спрашивает:

– Все?

– Нет, один.

– Э-э… – и дехканин продолжил свою работу.

В условиях падения жизненного уровня в конце 80-х годов скрытое недовольство населения стало обретать открытые формы. На узбекской земле проросли семена проклятого антисемитизма. Пришлось двадцать пять лет тому назад попрощаться со столицей солнца и тепла.

– Кто мог подумать, что мне придётся уехать из Ташкента?! Невозможно было в это поверить. Но когда столкнулась с проявлением ненависти к евреям, пелена с глаз мгновенно спала. Стала собирать чемоданы, – с волнением говорила Тоня Юсупова.

Согнувшись в виде запятой,

Гонимые судьбой треклятой,

Мы все ходили под пятой

И под графой ходили пятой.

Ю. Солодкин

* * *

ЗА ИСКЛЮЧЕНЬЕМ ПУСТЯКА…

Позади воинская служба. Перед демобилизацией успешно сдал экзамены экстерном за полный курс военного училища. Теперь я – офицер Советской Армии, младший лейтенант запаса. Впереди, как я думал, всё для меня. Посудите сами: высшее образование, да служба в армии, да член КПСС, только выбирай двери, все они открыты. Кто скажет «нет»?

Дома сказали:

– Предоставляем тебе месячный отпуск за отличную службу.

Жили мы, что тут скрывать, бедно. Вот я и пошёл на первую попавшуюся работу. Стал старшим инспектором областного комитета ДОСААФ.

– Идёшь по моим стопам, – сказал папа. – Я тоже начинал свою жизнь до армии с добровольной оборонной организации ОСОАВИАХИМ. Там, кстати, и встретил твою маму – прилежную курсантку. Так что у нас в семье это вошло в традицию.

Зарплата – одно название, но всё же принёс домой хоть какие-то деньги!

Как-то ко мне пришел посетитель. Это был председатель комитета по делам физической культуры и спорта при Фрунзенском райисполкоме.

– Ты уже не помнишь меня. Подскажу: школьные соревнования по волейболу. Много мне помогал в судействе, в организации, сам выступал за наш район. Потом ты играл в сборной города, – сказал Владимир Петрович Простов, – получилось так, что ты рос на моих глазах. Знаю, что окончил факультет физвоспитания, что вернулся из армии. В фармацевтический институт требуется преподаватель физического воспитания. Счастливо тебе!

КАДРЫ – ДЕЛО СЕРЬЁЗНОЕ

Ташкентский фармацевтический институт. Приветливо встретила заведующая кафедрой:

– На учёном Совете института кафедру критиковали за то, что уж очень много у нас преподавателей преклонного возраста, что совсем нет притока молодёжи. Так что идём прямо к ректору. Некоторые наши преподаватели узнали вас, вместе учились, и отзываются отлично. Думаю, что для отказа не будет основания.

– Ассалом алейкум, – улыбаясь и протягивая мне руку, вышел из-за стола пожилой мужчина с традиционной узбекской тюбетейкой на голове, – омолаживать кафедру решили, Фаина Марковна? Правильно.

Он внимательно выслушал мой рассказ, потом – речь заведующей кафедрой. Казалось мне, что вот сейчас он скажет: всё, достаточно, если кафедре нужен, то мы – не против. Я уже представлял себе, как начну свой первый рабочий день, на что ухлопаю свою первую зарплату.

– Всё очень хорошо. Но кадры – дело серьезное. Предоставьте нам недельку на размышление, – сказал ректор.

ВРАТЬ ИЛИ НЕ ВРАТЬ?

Семь дней – как семь минут. На этот раз нас долго продержали в приёмной.

– Извините, – вежливо сказал ректор, – столько дел сейчас – голова ходуном ходит. Понимаете, какая ситуация. Из одного управления Совета Министров нам направили молодого специалиста. Из Самарканда. Говорю вам откровенно: не могу я ответственным товарищам отказать. Договоримся так: если будет какая-то возможность, пригласим.

* * *

Между нами говоря,

Может быть и даже зря

Я касаюсь этой темы,

Но извечная проблема –

Значит, врать, или не врать!

Тут уж нужно выбирать.

С. Олексяк

* * *

Только спустя много лет я узнал правду. На следующий день после нашего визита ректор пригласил к себе заведующую кафедрой физического воспитания и спорта.

– Фаина Марковна, – по-деловому сказал ректор. – Мы вместе работаем уже много лет, и мне от вас скрывать нечего. Тем более, что вы – секретарь нашей партийной организации. Знаете, как я отношусь к вашей национальности. Все мои учителя были евреями. Но я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. По количеству работающих у нас евреев мы на первом месте среди вузов Ташкента. Просто чемпионами стали. Кадровая политика Министерства высшего и среднего образования и отдела науки и учебных заведений Центрального Комитета Компартии Узбекистана вам хорошо известна. Так что, я не против молодого специалиста, но…

Прямо как у знаменитого певца Леонида Утесова:

Всё хорошо, прекрасная маркиза

Дела идут и жизнь легка

Ни одного печального сюрприза

За исключеньем пустяка…

ПРОЧНЫЙ ШЛАГБАУМ

Работал в редакции газеты «Фрунзевец» Туркестанского военного округа. Увлекла история журналистики. Если позволяло время, то подолгу засиживался в архивах. Собрал много интересного материала. Написал несколько брошюр, опубликовал серию статей в научных изданиях.

Как-то коллега из «Блокнота агитатора» аспирант-заочник Борис Палацкий сказал:

– Пора за науку браться.

Он привел меня на кафедру истории Ташкентского педагогического института.

– Надо выбрать конкретную проблему. Сдать экзамены кандидатского минимума. Определиться с руководителями. И, конечно, публикации по теме. Планируйте на это примерно три-четыре года, – сказала мне доктор исторических наук, профессор кафедры истории Галина Ильинична Желтова. – Ректор института, профессор Абдуллаев, возглавляет нашу кафедру. За ним – последнее слово.

– Мне нравятся молодые журналисты, которые хотят заниматься наукой, – приветливо встретил он нас. – Проявите себя, и через год можно будет говорить об аспирантуре. А пока даю согласие руководить вашей научной работой, как соискателя кафедры.

Я подумал: «Какие тут хорошие и доверчивые люди». Пришел, как говорят, с улицы, и в меня поверили.

А вам встречались «солнечные» люди?

Мне с ними кофе кажется вкусней,

Душевная, промозглая простуда

Проходит сразу от таких людей.

Они гуашью самой-самой светлой

Рисуют мир открыто для людей,

Хочу сказать спасибо им за это,

За то, что мир наш делают теплей.

К. Газиева

* * *

Через год ректора педагогического института, заслуженного деятеля наук, доктора исторических наук, участника Великой Отечественной войны, похоронили. Сердце не выдержало – инфаркт миокарда.

Много тёплых слов сказали об этом известном ученом его аспиранты, преподаватели, друзья, студенты.

Плохие мысли лезли мне в голову, что тут на кладбище, провожая в последний путь замечательного человека, и похороню свою мечту. Весь год трудился. Было очень сложно со временем: журналистские командировки, работа, семья. Но сумел сделать очень много. На кафедре утвердили тему научного исследования, сдал все экзамены кандидатского минимума, появились научные публикации. И тут меня осенило: почему бы не поступить в очную аспирантуру университета при кафедре истории журналистики? Нужно только отнести все документы в отдел аспирантуры – и не надо сдавать вступительные экзамены. Чисто автоматически я становился бы аспирантом. Так гласили правила и инструкции министерства высшего образования СССР. Я гордился собой. Какой я молодец! Но на минуточку забыл одну поговорку: «гладко было на бумаге, да забыли про овраги».

МУДРАЯ ЖЕНА

Отнес документы в отдел аспирантуры Ташкентского университета. Всё оказалось в порядке.

– Ура, – радовался как ребенок, – осталось только ждать приказа о зачислении.

– Через месяц мы вас ждём, – приятно улыбалась заведующая отделом аспирантуры.

Моя жена – разумный человек, в то время она преподавала в институте иностранных языков:

– Не торопи события. Будь готов ко всему.

– Пойми, мне нельзя отказать. Просто нет причин.

Через месяц я летел в университет, словно на крыльях. Читаю приказ о зачислении. Что такое? Не верю своим глазам. Нет моей фамилии. Иду к заведующей отделом аспирантуры. На этот раз на ее лице нет и следа улыбки.

– Вас ждет первый проректор по науке.

СТРЕЛОЧНИК ВИНОВАТ

Профессору на вид было более шестидесяти лет. Но и в этом возрасте он сумел на моем пути выложить стопудовую преграду и поставить заслон.

– Горе мне с молодыми работниками, – начал он. – Не везет, и всё. Представляете, наша молодая машинистка случайно пропустила вашу фамилию в приказе. Peктор так его и подписал. Изменить уже ничего нельзя. Через два года у нас будет очередной приём на эту специальность, и обещаю, что лично возьму всё под СВОЙ контроль.

Вот тебе и ленинская национальная политика. Сам виноват! Захотелось в науку, да еще с комфортом – через аспирантуру. Вот вежливо и культурно указали на дверь. Интересно, что в этом приказе о зачислении в аспирантуру молодая машинистка пропустила только одну… еврейскую фамилию.

Я – боец по жизни. Никто ничего никогда не принес мне на блюдечке. Но в этом случае я не мог с первым проректором тягаться. Дело в том, что в отделах культуры, пропаганды и агитации ЦК Компартии Узбекистана многие работники имели научные степени, а у некоторых из них научным руководителем был… первый проректор. В то время я работал в редакции журнала «Партийная жизнь» (орган ЦК КП Узбекистана). Уж очень разные были у нас «весовые» категории.

После всего на душе было как-то муторно.

«ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬ» ИЗ ЗАСАДЫ

Неожиданно, уже на самой финишной прямой, из засады высунул голову еще один «доброжелатель». Это был профессор, доктор исторических наук Худайберген Иноятов. Он что-то не поделил с моим научным руководителем, у них остались какие-то нерешенные проблемы. На предварительной защите в Институте истории Академии наук Узбекистана он решил отыграться на мне, и не только по этой причине…

– Вы работаете в Министерстве высшего и среднего специального образования. Какое отношение это имеет к истории журналистики? Научная проблема должна быть близка соискателю.

– Работал в журнале «Партийная жизнь». Меня пригласили в отдел общественных наук министерства. До этого трудился в редакции газеты Туркестанского военного округа «Фрунзевец». Так что тема исследования мне очень близка.

– У вас что там – заочное, что ли, образование?

Спокойно отвечаю:

– Окончил факультет журналистики Ташкентского университета и педагогический институт. Дипломы в нашей стране идентичны: в дипломе выпускника не пишется форма обучения.

– Вы изучили узбекский язык?

– Я сдал экзамен кандидатского минимума по английскому языку. Сдача узбекского языка не предусмотрена программой кандидатских экзаменов.

Профессор зло посмотрел на меня. Я знал, что, когда будет защита, диссертационный совет проведет тайное голосование по присуждению ученой степени, и тут он сможет поставить подножку.

На защиту моей диссертации пришли друзья, знакомые. Был среди них и профессор-травматолог, доктор медицинских наук Адыл Шарипович Шакиров. Только недавно я завершил книгу об этом мужественном человеке, который войну закончил в логове врага – в Берлине. Когда мы с ним разговаривали, к нам подошел профессор Х. Иноятов. Они были знакомы.

– Как мой друг? – спросил Адыл Шарипович. – Я за него волнуюсь. Все учителя у меня были евреями. Они всегда переживали за меня. Теперь мой черед.

Всё прошло успешно.

ПУХЛАЯ ПАПКА МИНИСТРА

Фото автора. Моя сестра Марина Яковлевна Шейнман.

– Не ты первый, не ты последний, – успокаивала меня сестра Марина после той встречи с первым проректором университета. И рассказала о своем нелицеприятном знакомстве с антисемитом, только рангом намного выше.

Однажды в университет на кафедру иностранных языков пришло приглашение на стажировку во Францию. Принять были готовы только одного человека. У многих других подразделений учебного заведения, вплоть до профсоюзной организации, были весьма «скромные» желания послать своего человека. Спасибо проректору по науке профессору С. Николаеву. Он всё, как мог, всем объяснил:

– Разнарядка пришла на кафедру, и там должны решать этот вопрос.

Моя сестра много лет преподавала в Узбекском государственном университете мировых языков. Учила студентов французскому языку. Автор многих учебно-методических пособий. Активный участник научных и научно-методических конференций.

– Марина Яковлевна, кроме вас у нас нет другого кандидата, – сказала заведующая кафедрой. – Но вы понимаете, что на каком-то этапе вашу кандидатуру по некоторым причинам могут отклонить.

Она четко дала понять: фамилия Шейнман может подвести.

– Вот и думаю, – продолжала заведующая, – может быть, сразу остановиться на Максуде Шариповой. Хоть она работает недавно… но вы сами понимаете.

Через несколько дней заведующая, наверное, где-то посоветовалась и сказала:

– Лучшей кандидатуры, чем ваша, у нас нет.

Кафедра единогласно рекомендовала мою сестру на стажировку во Францию. Ректорат утвердил. Остался последний шаг – поехать в министерство высшего и среднего специального образования Узбекистана, а потом уж заказывать билет на самолет.

Получилось так, что я много лет проработал в отделе общественных наук этого министерства. Знал, что любое решение вопроса зависело и зависит от одного человека – министра. Коллегия министерства – для «галочки», пустой звук. Министры менялись, как перчатки. Но сама тенденция оставалась и передавалась по наследству: «Я – хозяин-бай, что хочу, то и творю».

Позже сестра рассказывала:

– Сижу в кабинете, министр делал вид, что очень занят. Долго чего-то жду. Наконец, он оторвался от бумаг, положил ручку, поднял голову, снял очки и посмотрел на меня.

– Как ваша фамилия? – спросил тихим голосом.

Перед ним лежала пухлая папка с моими бумагами.

– Шейнман, – отвечаю.

Он сделал паузу. Дал мне понять, почему прозвучал этот вопрос.

– Давайте сделаем так, товарищ Шейнман, сейчас пошлем преподавателя Мавлюду Султанову из Бухары, а вас – в следующий раз.

«И это министр считает справедливым? – подумала она тогда. – Антисемитизм и национализм, как родные братья, пробрались и сюда, а еще говорят о какой-то справедливости».

Вот тебе и еще один «шлагбаум»!

На снимке: автор этих строк с сестрой М. Я. Шейнман.

* * *

Долой философскую заумь,

Её не продашь и за грош.

Да здравствует мощный шлагбаум!

А чем же шлагбаум хорош?

Устроен шлагбаум не сложно,

Не требует много труда.

Дойти до шлагбаума можно,

А дальше – обсудим всегда.

Л. Каганов

* * *

…Конец 80-х годов. Мы с семьей в Москве. На знаменитом Арбате. Что это? Идут стихийные митинги. Вижу физиономии с красными носами, слышу пламенные речи:

– Мы защитим русский народ. Чё ты мне толкаешь какую-то муру, – кричал полупьяный мужик, держа в руке поллитровку. – Тоже мне знаток русской истории. Ты только можешь мозги людям пудрить. Запомни: во всей нашей несладкой жизни виноваты только вы, жиды. Кто, скажи, делал революцию? Кто убивал царя-батюшку? Только евреи, вот. К чертовой матери, скорее все уехали бы в свой Израиль.

Там же, на Арбате, я подумал: «А чем интеллигентные профессора, доктора наук в Ташкенте, такие как ректор фармацевтического института, первый проректор университета, министр высшего и среднего специального образования, отличаются от этого пьяницы-оратора на Арбате? Да по сути – ничем. Одна идеология. Одного поля ягодки: только одни – с лукавой улыбкой, другие – с крепкими кулаками».

***
К наступающему Рош а-Шана поздравление от Бориса Гольдина
Дорогие друзья!
Шана това вэ метука!

Опубликовано 19.09.2017  09:07

Л. Комейко. Дорого быть евреем…

Раввин готовится к пасхальному седеру в зале для торжеств гостиницы «Александрия». ЛосАнджелес, 3 апреля 2015 г.

* * *

Весной этого года моему сыну Натаниэлю исполнилось 12 лет. Пора было начать серьёзную подготовку к его бар-мицве, которую обычно отмечают, когда еврейскому мальчику исполняется 13 лет. Нам было необходимо нанять учителя, поскольку в воскресной школе хиппи «Silver Lake», которую мои дети посещают два раза в месяц, иврит не входит в программу обучения. А большинство церемоний бар-мицвы включают произнесение благословений из Торы на иврите.

Первому я позвонила отцу женщины, с которой познакомилась на тренировках по тхэквондо. Между отрабатыванием выпадов с топориком и защитой от ножа я выяснила, что он является кантором. Я рассудила, что, поскольку у нее был милый характер и хорошая репутация, то и её отец, вероятно, хороший парень. В самом деле, во время разговора всё выдавало в нем порядочного человека. Именно то, что искала. В конце концов, я хотела, чтобы у Натаниэля был положительный опыт, а не скучные упражнения в запоминании непонятного текста. Я надеялась, что, если дела пойдут хорошо, мы сможем использовать этого же наставника для нашей дочери, когда подойдёт время её бат-мицвы. Затем спросила о цене: выяснилось, что она равняется 140 долларам за часовое занятие.

Наверное, здесь мне следует заметить, что я – журналистка, не работающая для какой-то определённой редакции, а мой муж занимается розничными продажами, поэтому 140 долларов за часовой урок – это не для нас, даже если занятия будут проходить раз в неделю (почти целый год). Поэтому продолжила поиски. Я позвонила какому-то мужчине, жившему неподалёку. Его рекомендовала какая-то незнакомая женщина, встретившаяся мне на местном онлайн-форуме для родителей, но эта незнакомка излучила энтузиазм… Кандидат номер 2 оказался бывшим директором еврейской дневной школы, и это само по себе говорило в его пользу. Во время беседы он также произвёл приятное впечатление, совсем не как стереотипный строгий директор. И он просил 80 долларов за занятие. В жизни бы не подумала, что буду так рада, когда меня попросят платить 80 долларов в час!

Прежде чем дать согласие, решила обратиться ещё к одной особе, чтобы не прогадать в цене. Её рекомендовал человек, которого я безмерно уважала, а кроме того, она выглядела как крутая дама, с которой я бы согласилась выпить бокал пива (если бы я пила пиво). Но поскольку она занималась целительством и брала за каждый сеанс 175 долларов, то решила, что уроки иврита может давать за ту же сумму. Я ответила, что не настолько богата.

Вы спросите: почему бы не пойти в синагогу, при которой есть школа для подготовки молодёжи к праздничным событиям? Мы когда-то ходили в синагогу долины Сан-Фернандо, недалеко от нашего дома. К той общине мы присоединились, когда Натаниэль был ещё в детсадовском возрасте. Как и в большинстве синагог со школами, от семей требуется вступить в общину и платить ежегодные взносы, иначе детей в школу не примут (взносы не являются добровольным пожертвованием, в отличие от того, как это делается в большинстве церквей и мечетей; обучение в школе оплачивается отдельно).

Поначалу плата была для нас приемлемой, но с годами – наша дочь тоже ходила в школу – взносы росли и достигли почти трёх тысяч долларов. Кто-то в синагоге назвал это «элеваторной системой», но скорее уж речь идет об эскалаторе… Единственное, что я помню в этой связи: я задала себе вопрос, нет ли возможности шагать по ступенькам.

Ради справедливости уточню, что синагога, к которой мы принадлежали, как и большинство других, предлагает «скидку с учётом финансового состояния». Мы попросили эту скидку, когда наша дочь должна была поступить в школу, и нам предложили вычет в пару сотен долларов, но оставалось куда больше… К тому же приходилось отдельно платить за обучение в религиозной школе – примерно 1500 долларов в год. Мы с мужем пришли к выводу, что нужно идти дальше… Так появилась воскресная школа хиппи «Silver Lake» со значительно более приемлемой платой.

Да, я понимаю, что храмам приходится оплачивать аренду, людской труд… Они – важные учреждения. И если бы работодатель предложил мне платить 175 долларов в час за что-нибудь иное, кроме стриптиза (хотя и за стриптиз вряд ли кто-то согласится столько платить, поскольку надвигается эра полицейского «недреманного ока»), я бы согласилась. Но увы, в итоге оказывается, что вести еврейский образ жизни – очень дорого, и неудивительно, что многие евреи от него отказываются. В 2013 году исследовательский центр «Pew Research» выявил, что процент нерелигиозных евреев Америки, т.е. тех, кто лишь формально относит себя к еврейству, практически не соблюдая традиции, составляет 22 процента. Это втрое больше того, что наблюдалось всего лишь 12 лет назад.

Очевидно, высокая «цена вопроса» отпугивает тех евреев, которые хотят следовать своим традициям. Даже посещение самых важных служб в синагоге, приуроченных к Рош ха-Шана и Йом-Кипуру, которые в этом году начинаются 20-го сентября, обойдется в несколько сот долларов за вход (каждому посетителю). Ой-вэй!

К счастью, существуют организации, делающие иудаизм более доступным. IKAR, духовное сообщество, которое арендует помещение в центре города, разрешает тем, кто не справляется со стандартными членскими взносами, назвать свою собственную плату. В обществе таких людей называют «члены-помощники», они платят суммы в соответствии со своими доходами. В отличие от многих храмов, требующих сведений о налогах и заработках, прежде чем позволить снижение взносов, IKAR просто просит своих членов выбрать «разумные» и «достойные» суммы. Почти треть их сообщества – это «члены-помощники».

Синагога «Нер Симха» (Temple Ner Simcha) в Уэстлейк-Виллидж (Westlake Village),в прошлом году сделала ещё более смелый шаг – перешла к модели «без членских взносов». Как сказал её духовный лидер, рабби Михаэль Барклай (Rabbi Michael Barclay), «это праведно и справедливо». «Плата за право молиться – это концепция, с которой мы, как сообщество, просто не можем согласиться», – добавил он. Разумеется, пожертвования по-прежнему приветствуются.

Барклай первым признаёт, что перемены даются нелегко. Но факты налицо: в прошлом году к «Нер Симха» присоединились более 500 новых членов. Почти никто из них ранее не ходил в синагогу, а сейчас они посещают абсолютно бесплатные службы во время самых значимых еврейских праздников.

«Нужно сделать так, чтобы евреям стало легче быть евреями, – говорит Барклай, – вот в чём суть».

Что касается нашего сына Натаниэля, то его занятия бейсболом, многодневный поход на природу, а также миллион других пустых отговорок не дали мне возможности устроить первое занятие для подготовки к бар-мицве. Но это занятие у меня запланировано. Преимущество имеет кандидат номер 2.

Лесли Комейко (Leslee Komaiko) – публицистка из Шерман-Окс, штат Калифорния, США.

Оригинал опубликован на сайте газеты «Los Angeles Times» 30.07.2017

Перевод с английского Иланы Столпнер специально для belisrael.info

Опубликовано 07.08.2017  13:00

Happy Passover / חג פסח שמח

С праздником Песаха! Wishing you a Happy Passover!!! – Маргарита Акулич / Margarita Akulich – Minsk

Шаббат Шалом усім добрым людзям!
З надыходзячым Сьвятам Песах! 
Хаг Песах Самеах! – Стары Моисеевич Габрэй – Vitebsk

Хаг Песах самеах! Wishing you a Happy Passover!!! – Alena ShpektorMinsk

Хаг Песах Самеах! – Mischa Gamburg 

Уладзь Рымша, Менск. (Uladz RymshaMinsk, post in Belаrusian). Шаноўныя сябры-юдэі. Віншую вас з надыходзячым сьвятам Песах. Як беларус, шчыра ўдзячны вам за неацэнны ўнёсак многіх з вас і з вашых продкаў у беларускую культуру. Удзячны вам за мудрасьць і прастату, прынцыповасьць і цярплівасьць, сьмеласьць і спагаду. Удзячны за памяць аб родных мясьцінах і за вашую ўдзячнасьць Беларусі і беларусам, хоць мы ўсе – і вы, і мы – розныя. Ёсьць сярод нас якубовічы і лукашэнкі, «паслы» шагалы і давыдзькі. Але тое ўсё ня можа скасаваць нашае шматвекавое і супольнае, – тое, што ўзбагачала і аб’ядноўвала нас, – наадварот, гэтыя прыкрыя прыклады толькі надаюць нам моцы і яднаюць нас. З удзячнасьцю да вашага народу, сябры. Хаг Песах Самеах.

ПЕСАХ

Сегодня землю пашем мы и сеем,

Свободные хозяева земли,

Мы сорок долгих лет за Моисеем

Сюда, к земле обетованной шли…

И этот первый шаг наш был к свободе,

Покончили мы с рабством навсегда,

И вспыхнула на тёмном небосводе

Для нас шестиконечная звезда.

Она нелёгкий путь нам освещала,

И наступил желанный этот миг…

Он для евреев стал начал началом,

В дар получил народ наш Книгу Книг…

Заключена вся мудрость в книге этой,

Её постиг бессмертный наш народ,

И в бесконечной битве тьмы и света

Она нам силы новые даёт…

Но было всё: и горечь поражений,

Восстаний, и сражений, и побед…

Мы шли на смерть без слёз и унижений,

В скитаньях претерпели много бед.

В галуте инквизицию и гетто

Познали мы на жизненном пути,

Но Рубикон свой, несмотря на это,

Сумели мы достойно перейти…

А счастье обрести пришлось не просто,

Судьба вся наша горестей полна,

Из детских слёз, из пепла Холокоста

Восстала к жизни гордая страна.

Антисемитский миф давно развеян…

Как юдофобам всем не повезло…

Живёт страна бесстрашных Маккавеев

Друзьям на радость, всем врагам назло…

2004 г.

Семен Гофштейн, бывший мозырянин, с 1997 живет в Иерусалиме.

Semyon Gofshteyn,  83 y.o., born in Mozir, Belarus, since 1977 in Jerusalem.

Also see Starting a big event / תחילתו של אירוע גדול

Publishing 04/10/2017  17:00

P.S.

Калинковичане и мозыряне впервые свободно празднуют Песах в одном из залов Мозыря на ул. Интернациональная. Пасхальную Агаду читает 6-ти летняя Света Шустина. Апрель 1990 г.
The Jews living in Kalinkovichi and Mozir (Belarus) are celebrating Passover freely for the first time in one of the Mozir halls. The Passover Hagada is read by the 6-year old Sveta ShustinaApril 1990
The photo of Iohanan Ben Yaakov, delegate from Joint to Kalinkovichi and Mozir, resident of the Israeli settlement Gush Etzion.
***
Диана Коган / Diana Kogan, Berlin
Мария Гольцова/ Mariya Golzova, – Minsk
Нелли Гордина / Nelly Gordina – Tel AvivС праздником Песах!
Марита Полонская-Соболева / Marita Polonskaya-Soboleva  – Netivot
***

Cыркина Лариса. Наша большая семья

Анатолий Каплан. «Рогачёв. Улочка»

Всё моё детство было полно рассказами об этом замечательном городе маминого детства – Рогачёве. Мифические личности со странными именами входили в нашу жизнь: крикунья и скандалистка Баша-Элка, ненормальный Вака из благородной еврейской семьи, польская аристократка красавица госпожа Каменская, православный батюшка, учитель Закона Божьего, который, решив, что мама православная повёл её на свой урок.

Мамина мать, а моя бабушка Ева, родилась в состоятельной и очень уважаемой в Рогачёве еврейской семье. Родители моей бабушки Евы – Евель и Лея Гинцбург – выросли вместе, в одном доме. Мать прабабушки Леи, Сара Малкина, осталась молодой вдовой с тремя маленькими детьми. Её муж, часовых дел мастер, поехал в Индию на заработки, заболел там дизентерией и умер. Через какое-то время Сара вышла замуж за вдовца Меира Гинцбурга. У Меира тоже было трое детей. Сын Меира Евель женился на Лее, дочери Сары. Старшая дочь Евеля и Евы – моя бабушка Ева. Она родилась в 1870 году.

Бабушка с гордостью рассказывала мне, как молодая красавица Лея первой среди рогачёвских женщин отказалась сбрить после свадьбы свои прекрасные локоны и надеть парик. Евель, высокий, русоволосый, с большими голубыми глазами, был просвещённым и образованным человеком. Евель и Лея ездили за границу на международные ярмарки. Там они ходили в театр и посещали оперу. Бабушка вспоминала, что Евель, обладавший хорошим голосом и слухом, постоянно напевал полюбившиеся ему мелодии. Вернувшись из очередной поездки в Европу, он сказал, что слышал замечательную оперу, которой суждено большое будущее. Речь шла об опере Бизе «Кармен».

Мой прадед был глубоко верующим человеком, но так как в России не существовало фанатичных харедийских сект, он считал, что просвещение не противоречит религии. Многие годы он вместе с дедом Лёвы, моего будущего мужа, Нахманом Сыркиным и Исааком Шлозбергом составлял третейский суд в еврейской общине города Рогачёва. Евель был бессменным председателем кассы взаимных кредитов.

У Евеля и Леи было шесть детей: четыре дочери и два сына. Моя бабушка окончила Рогачёвскую прогимназию, что тогда было редкостью не только в еврейских, но и в русских состоятельных семьях: феминизм ещё не стоял на пороге. Младших детей Евель и Лея уже смогли послать за границу для получения высшего образования. В царской России тогда существовала процентная норма, евреям отводилось только пять процентов мест от всех поступающих в высшие учебные заведения. Так что большинству евреев путь в высшее образование был закрыт.

Бабушка вышла замуж довольно поздно, в 26 лет. По тем временам она уже считалась старой девой. Мой дедушка Яков работал у бабушкиного отца Евеля Гинцбурга, который был крупным лесопромышленником. Он и посватал моего деда к бабушке. Дед был бабушкин ровесник, он тоже родился в 1870 году. Дед Яков был добрый и ласковый человек. Таким я его помню. Бабушка прожила с ним долгую и счастливую жизнь. Мой дед умер от голода в 1942 году в ленинградскую блокаду. В Ленинграде он работал на судостроительном заводе, был большим специалистом по дереву. По звуку дерева он безошибочно определял, для каких нужд оно пригодно.

Дед Яков вышел из очень религиозной и известной семьи Данциг. Но денег в семье не было. Мать деда, моя прабабушка Буся, урождённая Скорман, рано овдовела и осталась одна с тремя детьми, двумя сыновьями и дочерью. Она строго соблюдала «мицвот» и даже, переехав на старости лет в дом к своему сыну Якову, попросила построить для себя отдельную кошерную кухню, хотя в доме у моей бабушки соблюдался кашрут.

Прабабушка Буся очень хотела, чтобы дети продолжили религиозную традицию семьи, ведь её двоюродный брат был известный раввин Иосеф Розин, «рогачёвер гаон». Но дедушка Яков и его брат Иосеф избрали дорогу активной деятельности или, как теперь говорят, бизнес. Они, как и мой прадед, занялись лесом и разбогатели. Дед постоянно был в разъездах, связанных с его делом, поэтому все заботы по дому бабушка взяла на себя. Бабушка Ева была умной, энергичной и организованной женщиной. Она вела свой дом железной рукой. После женитьбы дед и бабушка жили на съёмной квартире. Когда семья стала разрастаться и появились деньги, было решено построить собственный дом. Всем строительством руководила бабушка Ева.

По рассказам мамы, это был просторный восьмикомнатный дом с водопроводом, большой, облицованной кафелем ванной комнатой и тёплой уборной. При доме был обширный плодовый сад, огород и коровник. В доме постоянно жили няня и кухарка. Для работ в саду и в огороде нанимали сезонных работников.

Семья жила традиционной еврейской жизнью. Моя мама вспоминает, как празднично отмечали субботу. Вечером в пятницу все внуки собирались у Евеля и Леи. Там их ждало вкусное угощение, замысловатые еврейские кушанья, на которые бабушка Лея была большая мастерица. Моя бабушка тоже хорошо готовила, и благодаря ей я знаю, что такое ашкеназийская традиционная кухня. В субботу утром дед Яков вместе с празднично одетыми сыновьями шёл в синагогу. Из синагоги они направлялись к прадеду Евелю, чтобы выпить по рюмочке водки или ликёра перед торжественным субботним обедом. А приготовление к нему в доме у бабушки уже шло полным ходом. Бабушка, прислуга и старшие дочери накрывали белоснежной крахмальной скатертью огромный обеденный стол, ставили специальную субботнюю посуду.

Так отмечались все еврейские праздники. Но самым важным и любимым в семье был Пейсах. Из специальной кладовой вынималась пасхальная посуда. Бабушка и прислуга целые дни проводили на кухне. В дом доставлялись десятки килограммов овощей, говяжьи и телячьи пудовые окорока, сотни яиц. За пасхальным столом вместе с большой семьёй и прислугой всегда сидели два солдата-еврея либо два ешиботника из тех, кто учился в Рогачёве, а жил в далёком местечке. Приглашать их на Пейсах в состоятельные семьи был неписаный закон еврейской общины Рогачёва.

Видимо, по наследству я тоже люблю Пейсах. О существовании Пейсаха я узнала только после войны. Советская власть упорно боролась с любым проявлением религиозности. Отмечать религиозные праздники было опасно, и поэтому до войны у нас в семье никогда не говорили о них. Но после ужасной войны люди потянулись к своему прошлому, к своим корням. Однажды в будний день мама пришла с работы пораньше и вместе с бабушкой стала накрывать на стол. Поставили недавно купленный шикарный немецкий сервиз. Все сели за стол, и родители сказали нам, что сегодня пасхальный вечер и что Пасха (Пейсах) – великий праздник еврейского народа. С тех пор каждый год сначала у мамы, а потом и в нашем с мужем доме мы отмечали Пейсах.

У дедушки и бабушки было восемь детей: четыре сына и четыре дочери. Старший сын Исраэль-Аба родился в 1897 году. Он окончил реальное училище с золотой медалью и ему, как медалисту, был открыт путь к высшему образованию в царской России. Перед Первой мировой войной он успел поступить в медицинский институт в Петербурге. Аба был любимцем и гордостью семьи. За Абой шла Нюта, которая тоже окончила гимназию с золотой медалью и поступила в Киевский экономический институт.

Моя мама была пятой в семье. У неё были яркие голубые глаза, румяные щёчки и длинные русые волосы. Няня Ирина, русская женщина, которая жила в семье больше десяти лет и прекрасно говорила на идиш, любила расчёсывать мамины густые волосы, заплетать их в толстые косы с огромными синими бантами. При этом она приговаривала: «Доленька, ты моя красавица, вот вырастешь и выйдешь замуж за офицера». Выйти замуж за офицера было мечтой любой русской провинциальной девушки.

Мама родилась в марте 1905 года. Когда началась Первая мировая война, ей исполнилось девять лет. Война принесла много забот и лишений в многодетную семью Данцигов. Упал спрос на поставки древесины, и дедушкин лесной бизнес стал терпеть убытки. Семья больше не могла держать прислугу и нанимать сезонных работников на работу в саду, огороде и коровнике. Дети, в том числе и моя мама, включились во все хозяйственные работы.

В Рогачёве менялись власти, приходили поляки, немцы, а потом появились коммунисты-революционеры. Мама помнит, как к ним в дом ворвались «представители» революционного рабочего класса и в порыве классовой ненависти стали прикладами разбивать мебель и выбрасывать её в окна. Бедная бабушка стояла в оцепенении, прижав к себе испуганных малышей. Мимо их дома на подводах везли на расстрел белорусских крестьян, «врагов революции». Их везли на берег Днепра, где они сами рыли себе могилы перед расстрелом. Мама до сих пор не может забыть ужас этих дней. Она кричала и плакала, а бабушка зажимала ей рот и говорила: «Тише, доченька, это опасно. Они могут услышать».

В 1921 году мама окончила школу и отправилась в Петроград поступать в университет. Вслед за мамой в Петроград потянулись её братья и сёстры. В 1926 году она закончила биологический факультет Ленинградского университета и начала свой славный, длиной в пятьдесят лет, трудовой путь.

Бабушка и дедушка оставались в Рогачёве и продолжали жить в своём доме. Дед работал экспертом по лесу, но уже на государственной службе. Шла гражданская война, в стране была разруха, обещанной счастливой жизни народ не получил, и тут советская власть вспомнила о «недобитых» буржуазных элементах. Вышли законы, направленные на ограничения в правах бывших до революции состоятельных людей. Детей «бывших» выгоняли из высших учебных заведений, а самих «бывших» выселяли из их домов. Пришла очередь и моего деда Якова. Большой дедушкин дом был национализирован, а самих дедушку и бабушку выслали из Рогачёва в расположенное неподалёку местечко Свержень. Тогда дети решили перевезти родителей в Ленинград.

В Ленинграде дед сразу нашёл работу, и они с бабушкой даже получили комнату на Международном проспекте. Я помню их узкую длинную комнату, большой резной дубовый, обтянутый чёрной кожей диван, на котором размещались мы, внуки. Дед радовался нашему приходу, я лезла к нему на колени, он целовал меня, гладил по голове. У него всегда были припасены для нас сладости. От него исходил ласковый свет доброты. Бабушка была сдержанной в проявлении своих чувств.

Итак, вся мамина семья оставила Рогачёв. Только старые Евель и Лея остались там доживать свой век. Даже советская власть не тронула родителей моей бабушки. Они жили и умерли в глубокой старости в своём собственном доме. Евель скончался в возрасте 92 лет, а Лея вслед за ним в возрасте 80 лет. Оба они умерли перед началом Второй мировой войны, и это было большое счастье. 22 июня немецкие войска перешли государственную границу СССР. В начале июля они были уже в Рогачёве. Осенью евреи города Рогачёва были расстреляны из пулемётов в Рогачёвском рву.

Источник: «Рагачоўскі сшытак» № 3, снежань 2016 (мясцовая краязнаўчая ініцыятыва)

Об авторе: Родилась в Ленинграде в 1935 году. Oкончила Московский педагогический институт имени Ленина. Работала старшим научным сотрудником в научно-исследовательском институте в области экономики. В Израиле с 1972 года. Живёт в Иерусалиме. Работала экономистом в министерстве финансов Израиля. Главы из воспоминаний о детстве опубликованы в израильском журнале «Силуэт» (также здесь и здесь – belisrael.info).

От редактора сайта.

Буду признателен, если откликнутся родственники или сослуживцы Ларисы Сыркиной, а возможно, и она сама, дай Б-г, жива, как по Питеру, так и Израилю, и пришлют фотографии, которые добавлю к тексту воспоминаний.

Опубликовано 31.03.2017  09:18

А ФРЭЙЛЭХН УН ЛУСТЫКН ПУРЫМ! / חג פורים שמח

А шэйнэр ід Раман Цыперштэйн віншуе ўсіх з Пурымам! І прадстаўляе свае крэатыўчыкі для вінна-гарэлачнай прадукцыі… Маркетолагам на заметку 🙂

Ля дзвярэй пінскай сінагогі: Рома і спечаны ім торт. Даўно гэта было, яшчэ ў эпоху чорна-белых здымкаў.

А тут на этыкетцы, зробленай да 55-годдзя, – сам аўтар са сваімі ўнукамі… Яны жывуць за мяжой.

Р. Ц. – у Пінску.

Апублiкавана 11.03.2017  20:00

***

Весенний праздник Пурим в единственной синагоге Бобруйска традиционно проходит как карнавал — с необычными костюмами, музыкой и сытными угощениями. Но в этом году день избавления от неминуемой гибели всего иудейского народа бобруйские евреи решили отметить самым настоящим переворотом. Причем, выдержанным в черно-белых тонах — именно таким был дресс-код праздника.

 

Далее по ссылке

Как в Пурим бобруйские евреи устроили черно-белый переворот

Добавлено 13.03.2017  09:02

 

Ханука в Минске / חנוכה במינסק

Видеофакт. Как в Минске отмечают Хануку


TUT.BY

Ханукальные свечи зажглись в синагоге общины «Бейс Исроэль» в Минске. Съемочная группа TUT.BY понаблюдала за молитвой и празднованием.

Ханука — ежегодный еврейский праздник, установленный в честь очищения Храма от осквернения язычниками-греками. По легенде, когда маккавеи очистили Храм, нашелся только один кувшин с маслом для освящения. При этом на приготовление нового масла понадобилось бы восемь дней. Тем не менее маккавеи решили использовать единственный кувшин для освящения. И случилось чудо: масла хватило ровно на восемь дней. Именно в честь этого события и принято отмечать Хануку. Начиная с прошлой субботы каждый день евреи в храмах и домах зажигают на одну свечу больше. И к следующей субботе зажжется восемь свечей, как в древнем Храме в честь восьми дней, на которые хватило кувшина с маслом.

Избранные комменты с talks.by

dima-amid И статью и видео можно было бы немного длиннее сделать.
g-ray А что значит “КАК в Минске отмечают Хануку”?? В Минске и только в Минске какой-то особый ритуал? 
vfb (человек со Сталиным на аватарке, по всей видимости – декан факультета одного из минских ВУЗов. – belisrael.info) «И случилось чудо: масла хватило ровно на восемь дней.» Неужели разбавляли? 
vfb Интересно, сколько евреев из 0,3% населения Беларуси проживает в Минске?
marxist Это ж как крепко надо любить евреев, чтоб в пол-второго ночи заняться выяснением процента евреев в Минске от 0,3 процента по Беларуси, чтоб уличить их в разбавлении масла.
d_g_s Этот сталинский кадр из соседней страны разжигает рознь между всеми национальностями Беларуси. Как видите, за тысячелетия ничего не изменилось. Поэтому Ханука и актуальна, как никогда. Хаг Ханука самеах!
marxist При чем здесь соседняя страна? Гляньте внимательнее – из Беларуси. Умаялся, бедный, ночами не спит – бдит, проценты считает. Вдруг евреи еще что замутят, а он пропустит и не откомментит – за это в “Политическом собеседнике” по головке не погладят.
d_g_s Да, вы правы, а я зря плохо написал о соседях. И у нас такие живут.
(Комменты добавлены 28 дек. 11:55)
***

Опубликовано 27.12.2016  21:51

Хаг Пурим Самэах!

(из фейсбука) Виктор Топаллер:

Получил просьбы повторить написанный несколько лет назад текст к Пуриму.
Пурим… Праздник победы Добра над Злом. Вчера Зло нанесло очередной удар. «И вот явились к нам они — сказали: «Здрасьте!». Мы их не ждали, а они уже пришли…» – пел Высоцкий. В этой же песне есть и такая строчка: «Только зря они шустры – не сейчас конец игры…»
Поздравляю всех! Несмотря ни на что.

Я не считаю себя религиозным человеком. Больше того: всегда считал и считаю, что среди религиозных деятелей немало людей, сделавших из Веры кормушку, из которой можно безбедно хлебать всю жизнь, при этом поучая окружающих и обвиняя их в недостаточной религиозности и забвении традиций. Кроме того, религиозный фанатизм омерзителен мне в любой религии, в том числе и в иудаизме. Уверен, что фанатик дискредитирует Веру, Б-га и является позором и стыдом для любого истино верующего человека.
Но сегодня я не хочу рассуждать на эту тему и, хотя не могу похвастаться, как уже сказал, особой религиозностью, с громадным удовольствием поздравляю вас с наступающим Пуримом. Честное слово, это волшебный праздник! В этот день вспоминают о чудесном спасении от козней Амана в Персии и благодарят Эсфирь и Мордехая. Причем согласно традиции, веселье должно сопровождаться маскарадом и безудержным пьянством. А напиться надо так, чтобы «не отличать правую руку от левой, а Амана – от Мордехая». Ну это мы запросто, и даже с удовольствием. Но когда я говорю о том, что Пурим – волшебный праздник, я имею в виду нечто другое.
Пурим окутан тайной. Только несколько загадок: почему книга Эсфири – единственная книга еврейского канона до сих пор не найдена в свитках Мертвого моря? Почему Талмуд утверждает, что с Эсфирь кончились времена чудес? Почему в свитке ни разу не упоминается имя Бога? Почему традиция говорит, что после прихода Мессии все книги пророков будут забыты, все праздники будут отменены и только книга Эсфири сохранится, и только Пурим останется навсегда? Почему в этот день можно нарушать библейский завет и переодеваться в женское платье? На все эти и многие другие вопросы нет однозначных ответов. И до сих пор не утихают споры о том, вообще имело ли место историческое событие спасения евреев от геноцида в Персидской империи царицей Эсфирь и Мордехаем две с половиной тысячи лет назад…
Потомки Амалика, внука Исава, антисемиты, были, есть и будут. Никуда они не денутся до тех пор, пока будет существовать питательная среда для их размножения – серость, ощущение собственной бездарности и никчемности, неукротимое желание найти причину своих бед и несостоятельности. То есть, другими словами, – убожество и ограниченность. И борьба с ними, победа сил Добра над силами Зла это уже не просто борьба евреев с юдофобами всех мастей – это общечеловеческое явление.
С каждым днем увеличивется число нападений на евреев, осквернений кладбищ и синагог, а отличительной чертой нового антисемитизма является критика сионизма и политики Израиля. Любимый, прекрасно апробированный советскими идеологами и пропагандонами способ: ненависть к евреям маскируется борьбой с «проклятыми сионистами». Удобно до одури! И вот это подонство взято сегодня на вооружение вроде бы «приличными» странами. Странами, которые не хотят помнить пророческих слов рава Кахане о том, что все попытки скормить крокодилу своего соседа не только подлы и безнравственны, но и глупы: сожрав отданного на растерзание, он обязательно приползет за тобой… Так что сегодня, когда во всем мире махровым цветом расцвел антисемитизм, когда западные демократии в открытую поддерживают убийц, поддерживают тех, у кого на знаменах начертан призыв к уничтожению еврейского народа, Пурим приобретает особое значение.
Потому что одна из основных идей свитка Эсфирь – это идея того, что судьба еврейского народа находится в руках Божественного провидения, что народ будет спасен, что на дереве, которое Аман приготовил для Мордехая, повиснет он сам. И это не притча, не красивая сказка со счастливым концом, – это правда. Потому что уже в двадцатом веке в дни Пурима повисли в петлях нацистские главари, пытавшиеся решить «еврейский вопрос», в дни Пурима капитулировал Саддам, посылавший ракеты на Израиль. И как Аман, нашедший в конце-концов свою петлю. В дни Пурима издох Сталин, издох на пороге планируемой им ликвидации евреев в своей империи. Так было. И так будет. Поэтому не удивляйтесь, когда задергаются на виселицах иранские фашисты и прочие насраллы.
С праздником вас. И евреев. И не евреев. Пурим всех касается – ведь это божественный праздник победы Добра над Злом. И не забудьте напиться так, чтобы не отличить правую руку от левой.

Пурим 2016 в Тель-Авиве, Холоне, Ашкелоне, Сдэ Бокер, Хевроне

Purim_11

Purim_10

Purim_1

Purim_9

Purim_4

Purim_5

Purim_6

Purim_8

lenco_putinhuilo 026  lenco_putinhuilo 027

в Петах-Тикве в ожидании начала празднеств

lenco_putinhuilo 035

и на тель-авивском шуке Кармель

видео с праздника Пурим в Петах-Тикве

Размещено 24 марта 2016

 

“СитиХанука” в Минске

«Пишет интернет-журнал о Минске CityDog.by  http://citydog.by/post/happy-hanuka/  
2015-12-14

HanukkahHappy Hanukkah! В Минске отметили еврейский праздник

                                                                             Мазл тов!
______________________________________________________________________________________________________
Маркетов в Минске стали проводить – хоть отбавляй: есть и «Центральный», и
«Большой», и россыпь рождественских. Но в это воскресенье впервые в Минске
прошел маркет, делающий упор на еврейскую культуру, – «СитиХанука».
______________________________________________________________________________________________________
 

Event Space вчера был набит под завязку: в основном зале проводили мастер-классы по еврейской каллиграфии, приготовлению форшмака и росписи пряников, а в двух других залах рассказывали, как зарабатывать «ханукально» и все успевать. Раввин отвечал на волнующие посетителей вопросы, а Stand-Up Union показывали, что такое настоящий еврейский юмор. Еды тоже было достаточно: за хумусом и фалафелем все время стояли очереди, форшмак быстро расхватывали, а пироги, не мелочась, покупали не по кусочку, а целиком. Первая «СитиХанука» получилась очень душевной.

 Фото: CityDog.by.

Размещено 14 декабря 2015

Ханука

 

Поздравляю всех с Ханукой – праздником света и добра. Хорошего здоровья, счастья, удачи, благополучия! Мира и тепла в душе!

СЧАСТЛИВОЙ ХАНУКИ !  Прислала Марина Меламед

Chanuka, Oh Chanukah! Прислал Assen Ivanov Tassev

ADAM SANDLER – CHANUKAH (HANUKKAH) SONG [PART 1]

Adam Sandler – Original Hanukkah Song Video

Enrico Macias Noël à Jérusalem Прислал Alexandre Pogartsev

The Maccabeats – Candlelight – Hanukkah  От Miriam Gurov

Мириам Гурова.

 

СВЕЧИ В ОКНЕ

 

 

Друзья прислали по интернету из Нью-Йорка ханукальные заметки одного из бывших соотечественников-минчан. Евгений Геллер описывает начало 90-х, свои первые шаги в эмиграции  и свой восторг от обычая нью-йоркских евреев выставлять на Хануку в окнах зажженные свечи:

 

«…И все-таки самое яркое впечатление произвели на меня ханукальные Меноры, выставленные в окнах: дескать, смотрите — здесь живут евреи!

Поздно вечером, возвращаясь домой с курсов английского языка, я мог стоять часами, как заколдованный, перед домами на Ocean Parkway, наслаждаясь ханукальными огоньками. Я не мог тогда понять, зачем рисковать, «выставляя» свое еврейство напоказ? Прошло время, и я понял, откуда и почему возникали у меня такие мысли и сформировался «синдром» ханукальной Меноры.»

Дальше автор рассказывает, как в начале 70-х годов в связи с аварией на одном из минских заводов над евреями города нависла опасность погромов. Как советская пресса подливала масла в огонь слухов об этом. Как составлялись списки евреев и как в домоуправлениях с радостью откликались и сообщали сведения. Кому? – видимо, тем, кто погромы планировал. И как это все повлияло на него, автора. Потому что, продолжу цитировать:

«На домах появились «загадочные» знаки. В трамвае я случайно услышал доверительный разговор двух подростков: «Завод футляров взорвали жиды, и скоро их будут убивать — батя так сказал…»

…Заведующая редакцией Белорусского телевидения, где я вел свою телепередачу «Спортландия» (ее муж работал в ЦК КПБ), ни с того ни с сего предложила мне привезти моих детей на несколько дней к ней — в целях безопасности.

…Однажды утром, выйдя из дома, я заметил двух своих студентов. На вопрос, почему не на занятиях, они мне ответили как-то уклончиво. Потом уже я узнал, что они охраняли своих преподавателей-евреев…»

Далее Геллер описывает, как в Минск «в срочном порядке прибыл тогдашний секретарь ЦК КПСС Дмитрий Устинов. После совещания в верхах на всех предприятиях, в учебных заведениях города прошли партийные собрания: слухи о предстоящем погроме специально распускают сами евреи, чтобы «заманить» своих единоверцев в Израиль…»

И заканчивает свою заметку  Е. Геллер очень оптимистично:

 

«С тех пор прошло много лет. Большинство евреев покинули Минск, и я в их числе. Многое позабылось. Но с наступлением Хануки каждый раз невольно всплывают в памяти те дни. И как ассоциативная связь — огни ханукальной Меноры на Ocean Parkway.

Скоро Ханука. На протяжении многих лет я с удовольствием прихожу к большой Меноре на Брайтоне, чтобы вместе со всеми радоваться празднику торжества еврейского духа и силы, празднику чудес.»

 

Почему-то меня совершенно не умилила эта история. Эка невидаль, менора на Брайтоне! Теперь и в Москве хабадники вон какую огромную ханукию воздвигают каждый год прямо у стен Кремля – и ничего, все привыкли. Мир изменился. Мы и сами любим разглядывать огоньки, специально гуляя на Хануку вечером по Иерусалиму. Туристы в эти дни тоже любуются ханукальными светильниками – на окне ли, в дверях ли, у стен ли или у ворот. Некоторые авторитеты считают, что обязательно устанавливать ханукию при входе в дом, чтобы прямо под мезузой. Галаха допускает разные варианты, тут главное, чтобы свет Хануки был виден с улицы.

Особенно красивы огоньки в старых кварталах, где их обрамляет старинная рама окна, или диковинная решетка ворот, светильники ставят и в специальные витрины, они удивляют разнообразием форм, особенно эффектны в ночи маслянные маленькие плошки с фитилями – они не только ярко и долго горят, от них еще и тянет ароматом оливкового масла.

 

Но все же зацепила меня статья почтенного американского еврея, бывшего минчанина. Может быть потому, что ее автор – Евгений Моисеевич Геллер  – старинный друг семьи Гуровых, и в Минске он часто бывал в нашем доме, вместе с супругой Ольгой (кстати – двоюродной сестрой известного диссидента Льва Овсищера). И отчетливо вспомнилось его озабоченное и даже испуганное лицо, когда зимой 1989 года, будучи у нас в гостях на улице Чернышевского,  Геллер расспрашивал моего мужа Аркашу, указывая на горящие ханукальные свечки:

– И зачем именно на окне? Ну поставил бы куда-нибудь, я не знаю, на стол. В уголок.

Аркаша терпеливо объяснял, что такая, мол, традиция.

– Ну хорошо, ты не боишься, так хоть о маме подумай! О молодой жене. Для чего такая бравада?

И тут Аркаша произнес спокойно и тихо:

– Чтобы развеять тьму.

 

Аркаша вовсе не считал себя героем. И никто из нашей компании, ставя свечки на окно, не думал, тогда, что это опасно. В то «перестроечное» время дышалось значительно легче: наших уже перестали сажать за преподавание иврита и начали выпускать в Израиль. И, чувствуя слабину советской власти, мы вели себя уже совершенно нахально. Не таясь, водили в дом иностранцев. Громко распевали на субботних трапезах песни на иврите в десять глоток – а то и больше. Бывало, и до двадцати гостей умещалось за нашим столом. Опять же, молодежь уже не стесняясь ходила в синагогу. И группы по изучению иврита уже не вмещали всех желающих.

 

Но то – молодежь. А старшее поколение продолжало нервничать. Они несли в себе этот страх, этот совковый привычный сосущий под ложечкой инстинкт тайного еврея: сиди тихо и не высовывайся. Дома на кухне они уже привычно говорили все, что думали, но – публично? На улице? Помню ужас одной нашей тетушки, которая спросила Аркашу, собиравшегося утром в синагогу в талите:

– Что, прямо так по улице и пойдешь?

– Нет, сверху плащ накину.

– А кипа?

– Беретом прикрою…

 

В квартире этажом ниже проживала, между прочим, семья В. Про главу этого семейства было известно, что он – полковник КГБ в отставке. Я уже встречала этого В. в подъезде. Он был интеллигентного вида, невысок и очень вежлив, его дочери были выпускницы музыкальной одиннадцатилетки при консерватории, да и сам он весьма прилично поигрывал на рояле. Слышимость в доме была вертикальная.

 

Однажды зимним вечером – это была седьмая, кажется, свеча Хануки, совпавшая с шаббатом,  моя свекровь здорово перепугалась, когда в самый разгар песнопений раздался резкий звонок в дверь:

– Ну вот, допрыгались! Наверное, соседи донесли о наших сборищах, – и, вздохнув, она пошла отворять.

По-свойски, в тапочках и спортивном костюме, полковник В. вошел в прихожую и спросил:

– Лина Борисовна, а нет ли у вас взаймы крупной соли – жена капусту затеяла…

И пока она искала на кухне соль, В. заглянул в гостиную:

– Здравствуй, Аркадий… О! Да у вас тут гости?..

 

Картина открылась ему такая. Горят свечи в подсвечнике на столе. А на окне горят маленькие цветные свечки в маленькой же меноре. Стол накрыт лучшей посудой и серебром. За столом – пятеро мужиков в черных шляпах поедают «драники». Двое из них были наши, а трое – посланники Любавического ребе, которые широкими улыбками демонстрировали прекрасную работу американских дантистов. Остальные трое юношей, включая хозяина дома – в вязаных кипах…

– По какому поводу празднуем, молодежь? – бодренько интересуется сосед, ухмыляясь.

Но свекровь начеку, перехватила ответ:

– А это… день рождения невестки у нас! Вот родственники приехали, – А тем временем сама вкладывает ему в руку искомую пачку соли и потихоньку тянет в сторону выхода.

– С днем рождения, милая! – говорит мне В., переводит взгляд на ханукальный подсвечник, затем на другой, субботний, и со сдержанной улыбкой Штирлица, разгадавшего коварный умысел Мюллера, полковник в отставке откланивается.

 

Никому сосед нас не сдал, хотя, как выяснилось потом, все про нас понял. Но мы тогда этого еще не знали. Дальше события развивались так.

В нашей синагоге «служили» раввинами молодые посланники Любавичского Ребе, сменяя друг друга раз в три месяца – вахтенным методом. Они были совсем юными, то есть неженатыми, организовали при синагоге мальнькую йешиву, а готовила ежедневно для них всех добрая женщина-минчанка – Лена Элимелех. Хабадники справедливо считали, что все минские пекарни некошерны, и потому не ели покупного хлеба, а употребляли вместо него привезенную с собою мацу. И вот за месяц до Песаха они остались вовсе без хлеба, так как по обычаю в этот предпасхальный период нельзя есть мацу, чтобы к празднику соскучиться по ее вкусу. И вот тогда, наведя справки в общине, они узнали, что в городе Минске есть только одна женщина, которая печет кошерные халы каждую пятницу.

Они побывали у нас в гостях и попросили испечь халы и для них. Я сказала, что с радостью, но у меня кончились кошерные дрожжи, да и мука – в Минске ее продают по талонам. Тут же хабадники позвонили на «Севен Севенти» – в ставку Ребе, – и прямо следующим рейсом из Нью-Йорка в Москву, а оттуда поездом в Минск был доставлен мешочек дрожжей. Мука же была добыта совсем просто: хабадники договорились, что все выезжающие на ПМЖ будут сдавать в синагогу свои неиспользованные талоны.

 

На Песах из города Страсбура нам прислали большие коробки упакованной мацы. Хватило на всю общину. Но сразу же после Песаха хабадники приволокли уже килограмм пять дрожжей и заявили, что очень любят мои халы, которые чудесным образом не черствеют всю неделю! С тех пор наша квартира с утра в пятницу превращалась в мини-пекарню и одуряюще вкусный аромат свежевыпеченных хал плыл по подъезду и выплывал на улицу, так что следующие посланцы Ребе безошибочно находили нашу квартиру по запаху.

 

В одну такую пятницу, когда три наши и восемь «хабадских» хал уже были выложены на доски и накрыты полотняными рушниками, в дверь позвонили. Я ждала хабадников и открыла. Это был полковник В.  Я растерялась, а он вошел прямо в кухню и сказал:

– Да не волнуйтесь вы, милая. Я же вырос в местечке, где было много евреев. И запахи субботней халы помню сызмальства. И что субботу вы отмечаете, и что за язык, на котором песни ваши – все мне понятно. Муж дома?

– Нет, на работе.

– Вы ему передайте, что меня бояться не надо. Можно и посоветоваться, если какие проблемы возникнут. И еще. Я – не “гэбэшник”, как вы давеча по телефону кому-то сказали. Я служил в ГРУ. И большей частью – заграницей. А вот моя Миновна прислала вам подарок. Пеките на здоровье.

И он положил на кухонный стол увесистый пакет муки.

 

Трудно поверить в это сегодня, но и в 1990, и в начале 1991 года по городу волнами прокатывались слухи о готовящихся погромах.  Местные ли активисты общества «Память», или сами «органы» распространяли эти слухи – мне неведомо. Но случалось, что на квартиру к еврейским «отъезжантам» приходили молодчики в штатском аккурат перед самым выездом. Избивали хозяев и отнимали собранные от продажи имущества наличные деньги. Помню случай, когда наша еврейская община покупала в складчину ограбленным людям новые билеты на самолет, потому что вместе с деньгами бандиты отобрали и билеты.

 

В ту весну все испуганно обсуждали новость: погромы назначены на 15 марта. Почему на этот день – не знаю. Но Аркаша купил остро наточенный топор для самообороны и навесил два дополнительных замка на входную дверь. Мы уже давно подали документы и ждали разрешения на выезд.

В тот день, когда был куплен пресловутый топор, к нам зашла соседка Миновна, жена полковника в отставке В. Она сказала свекрови:

– Борисовна, ну я понимаю вашу молодежь. Они хотят ехать в Израиль, ну и пусть едуть. А вам-то зачем? Оставались бы дома.

– А вы не слыхали, что говорят, будто все домоуправления составляют списки евреев?

– Слыхала, Борисовна. Да вы-то не бойтесь. Вас мы спрячем завсегда! А молодежь что же… Молодежь ведь не станет в подполе отсиживаться. Пусть лучше в Израиль едуть, – сказала добрая соседка, утирая слезу.

 

Погромов, слава Б-гу, никаких не случилось. А семейство В., вместе со всеми друзьями, провожало нас со слезами на вокзал пасмурным апрельским днем того же года. В тот момент В. выглядел совсем не бывшим разведчиком, а просто добродушным интеллигентным стариком. Пока женщины обнимались и плакали, он задержал мою руку в своей и сказал:

– Я ведь когда-то свою дочку мечтал выдать за Аркадия. Но оказалось – не судьба. Но я желаю вам счастья там, в Иерусалиме. И буду скучать по вашим песням. По свечкам на вашем окне. И по ароматам вашей халы.

 

Мои дети, рожденные в Израиле, с малолетства зажигают свечки ханукии. А новогоднюю елку они в свое время впервые увидели в американском фильме «Один дома». А еще – в балете «Щелкунчик». Но для чего же на моем окне у каждого ребенка своя ханукия, да еще одна – для взрослых?

Чтобы развеять тьму.

 

(Опубликовано в газете «Вести» («Окна») – 9 декабря 2010 г.)

Другие материалы Мириам Гуров можно прочесть здесь:  Эссе от Мириам Гуров