Category Archives: Города и памятные места

Хаім Нахман Бялік па-беларуску! / !ביאליק בבלארוסית

З карэспандэнтам belisrael.info гутарыць перакладчык, кандыдат філалагічных навук Лявон Баршчэўскі:

– Cерыя «Паэты планеты» ў прыватным выдавецтве Коласа набрала ход: за 13 месяцаў надрукаваныя 25 кніжак. Дзеля параўнання: серыя «Паэзія народаў свету» з поўнай дзяржаўнай падтрымкай і добрымі ганарарамі для перакладчыкаў, заснаваная ў 1971 годзе, пратрывала 23 гады і скончылася на 24-х кнігах.

Калі мы са Змітром Коласам былі ў Валянціны Барадулінай з чарговымі кніжкамі і падпісвалі чарговыя дамовы на правы, я запытаўся ў яе, ці не засталося пасля Рыгора Іванавіча якіх рукапісаў з Бяліка. Яна сказала, што рукапісы ёй не трапляліся, але потым я раптам натрапіў на кніжку Барадуліна «Толькі б яўрэі былі!..» (Мінск, 2011), якая свайго часу неяк міма мяне прайшла. Вось жа, я там знайшоў тыя яго пераклады і паглядзеў, што іх хапае фактычна на паўкніжкі нашага фармату. Адразу ўзнікла ідэя даперакласці – натуральна, з ідыша, бо з іўрыта перакладаць я не бяруся. Урэшце знайшоў у інтэрнэце тры кніжкі Бяліка на ідышы (Варшава, 1913; Берлін, 1922, і Агаё, 1935), ну і зрабіў «У горадзе разні» ды яшчэ некалькі вершаў літаральна за два тыдні.

Раней канкрэтна гэтую рэч я чытаў толькі ў перакладзе на расейскую з іўрыта Зэева Жабацінскага (там тэкст адрозніваецца ад варыянта на ідышы). А пераклад Льва Бярынскага з ідыша мне неяк не трапіўся.

Зазіраў я, аднак, у нямецкі пераклад, які таксама ёсць у Сеціве. Гэта было трэба, бо ў Бяліка іўрыцкіх словаў больш, як звычайна бывае. Іўрыцкі слоўнік мне ў сім-тым дапамог. Таксама зазіраў і ў слоўнік Астравуха, і ў пары выпадкаў – у слоўнічак Эстрайха.

* * *

Максім Горкі: «Адным з найбольш моцных вершаў Бяліка з’яўляецца для мяне “Сказ пра пагром” (іншая назва “У горадзе разні”belisrael.info), які бязлітасна карае ката і справядліва ахвяру, за яе пакорлівасць кату. Праз сэрца Бяліка прайшлі ўсе пакуты яго народа, і сэрца паэта глыбокае і гучнае, як вялікі звон».

  

Л. Баршчэўскі (1958 г. нар.) і Х. Н. Бялік (1873-1934), здымкі з “Вікіпедыі”.

 

Хаім Нахман Бялік

У горадзе разні

(אין שחיטה שטאָט)

 

Лязом халодным, цвёрдым сэрца навядзі
з трывалай сталі, чалавеча, і прыйдзі
на горад паглядзець разні – на свае вочы;
спыніся і далоні проста прыкладзі
да плота, да слупа, да брамы, да сцяны,
да бруку вуліцы, вядомай з даўніны,
дзе мозг застыў і чорным запяклася кроў
тваіх братоў – з іх горлаў і галоў.
Блукай там, дзе ў руінах ціхне жах,
праз выламаныя са сценаў дзверы,
паўз коміны разваленыя печаў,
праз кучы бітай цэглы пачарнелай;
вяселле ўчора там крывавае спраўлялі
агонь з жалезным ломам ашалела…
Ўзлезь праз гарышча ды на ўвесь у дзірках дах:
там ранаў чарната і немата навекі –
на тое ў свеце не! не вынайдзены лекі.
Ты вуліцамі пойдзеш, дзе наўкола – пер’е,
купацца будзеш ты ў той рэчцы белай –
што вынікам была мазольнай працы.
Па кучах пройдзеш раскіда́нага дабра –
зірні: а гэта ж жыцці, жыцці, жыцці,
разбураныя ўсе датла, дашчэнту!
Бяжыш ты, прабіраешся сярод руін
і бачыш: футры, мосенж, срэбра,
аркушы святое кнігі,
шоўк і атлас, падраны на кавалкі;
тфіліны[1] растаптаныя; дары да святаў;
пасцельная бялізна тут і там;
пергаменты, між іх – абрыўкі Торы;
святыя скруткі, белы ўбор тваёй душы…
Зірні, зірні: яны ў нагах тваіх віюцца
і ступакі твае цалуюць – з бруду –
і з тваіх ботаў абціраюць пыл.
Ты хочаш на святло і на паветра? –
Прэч, прэч! Бо неба высмее цябе,
і сонца промні-дзіды ў вочы сыпане;
акацый зелень яркая цябе акруціць
і пахам свежае крыві атруціць,
аскепкі шкла (іх безліч) стануць бліскаць –
не станчыш танец свой вар’яцкі ты й ні блізка.
Зірні: Бог даў табе рукою ўласнай
разню і веснавую квецень адначасна.
Цвіў сад, на небе сонца ярка ззяла,
разнік займаўся тым, што забіваў;
пабліскваў нож, са свежых ран цурком
сцякала кроў струменем залатым.
Ты ў двор бяжыш? Схавацца прагнеш? –
А дарма!
Там куча гною, і на ёй галовы ссеклі
адразу двум: і жыду, і яго сабаку ўчора,
а сёння свінні торкаюць лычамі целы,
з якіх, змяшаўшыся, ўжо кроў павыцякала.
Ды раніцаю пройдзе дождж і змые
яе ў канаву, і сплыве яна, як смецце,
і пра яе не ўспомняць на дасвецці,
і модлы не пачуюцца зямныя,
і зноўку будзе ўсё, як і раней было.
Назаўтра зноў зямлю залье святло
праменняў сонечных: яно з усходу
праб’ецца на світанні, як заўсёды:
не стане іншым з заўтрашняга дня,
і зноў наўкола запануе цішыня…
І ты, нібы вар’ят здзічэлы, на гарышча
палезеш, каб пабыць у цемры там.
Ты чуеш? калываецца там жах смяротны
і крыламі халоднымі ды чорнымі махае,
і халаднеюць валасы да каранёў твае…
І тут і там глядзяць са шчылін вочы –
ты мноства позіркаў нямых убачыш
святых пакутнікаў, ні ў чым не вінаватых
і непрыкаяных вандроўных душаў,
што тоўпяцца цяпер там у кутах
спалохана, застылыя ад страху.
Зірні: тут секанула вострая сякера,
а вось сюды яны прыйшлі, і ў іхніх зрэнках
адбіліся начы пячатка, што навечна
засведчыла канец такі раптоўны,
жах, перад самай смерцю перажыты,
жыцця самотнага і скрушнага праклён.
І, дрыжучы, як галубы перад забойствам,
яны ўсё туляцца бліжэй да даху
і немы позірк у цябе ўцінаюць,
з дакорам прамаўляючы пытанне,
што не было пачутае на небе
(і ўжо не будзе там яно пачутым):
“За што? За што?” І яшчэ раз: “За што?”

 

Ўсе вочы ты прагледзеў: дзе ж нябёсы? –
Маўклівы дах, і чорны колер гонты,
і больш нічога… хіба павучок зялёны –
ў яго спытай: ён бачыў, ён быў сведкам
таго, што на гарышчы адбылося.
Хай ён табе раскажа пра масакру –
пра ўзрэзаны жывот, набіты пер’ем;
пра ўбіты цвік у ноздру, малаток – у чэрап;
пра целы, што вісяць на бэльках проста,
як гусі пасля бойні, шыі – долу;
пра немаўля забітае: у роце цыцка
рассечанай надвое, мёртвай маці;
пра іншае дзіця, што з крыкам “ма…”
так і сканала… Ты пачуеш там
і больш яшчэ расповедаў жахлівых,
што твой свідруюць мозг і разбураюць клёк,
і забіваюць у табе душу навекі.
Ты душыш рык, амаль нястрымны, ў сваім горле,
злятаеш долу і на вуліцу бяжыш –
і зноў перад табой свет звыклы і нявінны,
і сонца зноўку бессаромна ззяе
і залатое кідае праменне
на дзверы, на парогі, на свінню…

 

Ты ж не спыняйся, зноў святло пакінь,
у чорныя спусціся сутарэнні,
ў сталёвае ўгрызіся сэрца праз свой боль.
Зірні: там неабрэзаная свалата
глуміла чысціню дачок твайго народа:
па дзесяць на адну, па дзесяць на адну… матуляў
пры дочках і дачок у матак на вачах, перш чым
іх забіваць; падчас забойстваў і пасля іх…
Сын чалавечы, дакраніся да крывавых плям,
да іншых плям на тых падушках, дзе
з сякерай вырадак (а кроў яшчэ цякла)
навальваўся на цела нежывое…
Зірні, сын чалавечы: там вунь, у куце,
за бочкамі й за скрынямі – без дыхання
ляжалі жаніхі, бацькі, сыны з братамі
і курчы бачылі святых і чыстых целаў,
што плавалі ў ванітах і крыві,
калі мярзотнікі дабілі іх жалезам –
ды, ўбачыўшы ўсё гэта, прамаўчалі,
сабе не павыколвалі вачэй,
галоваў не разбілі і не звар’яцелі!
А можа кожны з іх шаптаў сабе
ціхутка, паўзмярцвелымі губамі:
“О Божа, здзейсні цуд: так, каб яны аслеплі
і каб не ўбачылі мяне, твайго слугу…”
Пазней, калі якая ачуняць яшчэ змагла
і, брыдкая сама сабе і Богу, й людзям,
вярнуцца да няўцешнага жыцця,
мужчыны тыя выпаўзалі на паверхню
і беглі ў сінагогу, каб падзячыць Богу
і ў равіна пакорліва спытацца:
ці з ёю жыць далей яму магчыма?

 

Сын чалавечы, выйдзі! Пойдзем у свінарнік:
там схованка была, наўпрост у кучы гною.
Зірні туды: нашчадкі Хасманеяў,
унукі родныя пакутнікаў спрадвечных,
аж трыццаць чалавек там, у смуроднай яме,
хаваліся ў той дзень пагрому ў гноі,
славутым гэтак робячы Маё імя.
Разбегшыся, як мышы, і зашыўшыся, як блохі,
падохлі, як сабакі. Сын прыйшоў на золку
і ў гноі ўбачыў бацькаў труп. Не плач,
нашто ты твар хаваеш у далоні? –
Заскрыгачы зубамі й ад пакут сканай!

 

Сыдзі з пагорка: сад там зелянее,
а ў садзе мёртвы хлеў стаіць самотна,
дзе спяць на целах тых ахвяр няшчасных
вампіры дзікія, упітыя крывёю;
зірні: ў хляве гара разбітых колаў,
запэцканых крывёй, шматкамі мозгу;
іх спіцы ўгору цягнуцца, як пальцы –
да шыі выбранай сабе ахвяры.
На вечар прычакай: калі з крывавым бляскам
на захадзе сыходзіць сонца будзе,
ты ціха прабярыся ў гэты хлеў,
каб дзікі жах напоўніцу ўсвядоміць!
Жах, жах – ён у паветры тут лунае,
на сценах ён адбіўся, ўгнездаваўся ў цішы…
Т-с-с! Як бы ў рух прыводзіць колы нехта –
у сутаргах дрыжаць кавалкі целаў;
яны ў агоніі, ў крывавай мешаніне
варушацца… хрыпенне ў горле… ўздыхі…
апошні ўздых таго, хто недабіты…
зубоўны скрыгат… здушаныя крыкі –
ўсё гэта чуецца з-пад рэшткаў колаў,
з-пад спіцаў, з-пад пагнутых абадоў –
і прабіваецца праз шчыліны, праз дзіркі,
і замірае, павісаючы ў паветры:
нібы ўгары – вясельны чорны балдахін.
Боль, немы боль і смутак невымоўны,
пакутаў трапятанне… Ціха! Ціха!
Тут нехта ёсць яшчэ з табою побач:
наўслеп, навобмацак блукае ў цемры,
заглыблены ў прадонне смутку, скрухі;
сухія дзве рукі ён выстаўляе ў чарнату,
ў пустэчу, поўную нямога страху;
намацвае ўсляпую цемрадзь – і не можа
знайсці сваёй жалобе й скрусе выйсця.
Ён гэта, сам ён – Болю Дух вялікі,
які тут у вязніцы зачыніўся,
сябе бязлітасна, свядома асудзіўшы
на вечныя й бязмоўныя пакуты.
І нехта вакол вас у тым хляве лунае
няўлоўным ценем, і няма яму спакою:
сабе прытулку ён ніяк не знойдзе –
у выглядзе натомленай, да смерці
знямоглай чорнай Боскае Праявы.
Парвіся, сэрца! Хоча – і не можа плакаць
яна; і не крычыць – адно маўчыць
і ўпотай душыцца слязьмі сваімі,
і крыламі пакутнікаў тых ахінае,
і, нізка апусціўшы голаў, слёзы
бязмоўныя ўвесь час ліе, ліе па іх.

……………………………………………..

Т-с-с, ціхенька прайдзі і дзверы зачыні –
застанься з ёю тут, пабудзь сам-насам;
няхай душу тваю навечна ўспояць
яе пякельныя, нячутныя пакуты.
Калі аднойчы хоць яны ў табе замруць,
крані іх – ажывуць ізноў і загавораць.
Ты ў абярэмак іх бяры, нясі па свеце ўсім,
у найдалейшыя куточкі занясі;
імя ім пашукай, ды не знайдзі ніколі.

 

А зараз выйдзі з горада, так, незаўважна…
На могілкі свае скіруй памалу крокі,
да свежых тых пакутніцкіх магіл,
і там спыніся, у жалобе веі змруж –
і спруцяней, і валуном зрабіся:
зайсціся мусіць плачам тваё сэрца,
а вока – быць сухім, як у пустэльні камень;
табе крычаць захочацца, ўзрываць магілы,
раўці, як бык звязаны, у разніцы –
але, як помнік, ты застынеш моўчкі…
Ідзі, зірні на іх: пакутнікі ляжаць,
зарэзаныя, акурат цяляты.
Ў цябе не будзе слёз ці словаў пахвалы.
Смяротныя парэшткі, Я сюды прыйшоў
прасіць, каб даравалі вы Мне – то даруйце;
даруйце й Богу вашаму, пакрыўджаныя лёсам;
даруйце Мне за ваша горкае жыццё,
за смерць, яшчэ больш горкую ў разы!
Калі вы заўтра Мне пастукаеце ў дзверы
і плату будзеце з Мяне патрабаваць,
Я адчыню, скажу: “Ўваходзьце! Паглядзіце:
ў Мяне няма нічога. Вам дабраславенне
ад Бога – больш нічога я не маю.
Зусім збяднелы Я – такі, як і ўсе вы.
І боль, і смутак усяму сусвету!
Хай неба ўсё заходзіцца ад жалю!
Пакладзены ахвяры гэткія – й дарэмна!
Вось так, жылі дарэмна й так сканалі –
ніхто не ведае: навошта? І дзеля каго?
Аблокамі атулена, заўсёды плакаць
ад сораму Мая Праява будзе;
і ноч за ноччу Я з нябёсаў стану
паўсюдна на магілах вас аплакваць.
Агромністая ганьба, велізарны боль
Што большае? – скажы, сын чалавечы.
Не! Лепш маўчы: пабудзь маўклівым сведкам,
які ў галечы тут Мяне заспеў
і Маю беднасць і жалобу ўбачыў.
А як вяртацца будзе, чалавечы сыне,
з сабой вазьмі часцінку Майго смутку,
з атрутным гневам ты яго перамяшай
і надзялі тых, хто жывым застаўся трупам.

 

Вяртацца будзеш ты – кінь на травіцу позірк:
яна, вясновай свежасці пасланка, сэрца
тваё запоўніць і ў вачах тваіх абудзіць
жаданне палкае паўнейшага жыцця –
магільная трава і пахне смерцю, чалавеча.
Ты вырві жмут, за спіну кінь, скажы,
ды толькі перад тым заплюшчы вочы:
“Народ мой – то сарваная трава. Ці можа
сарванае жыць, існаваць далей?”
І больш не азірайся, а спяшайся прэч,
да тых, хто выжыў: сёння свята посту –
да іх у сінагогу йдзі. Там кінься
наўпрост у полымнае мора слёз.
Ты чуеш стогны? жудасныя плачы? –
З ратоў растуленых, са сціснутых зубоў
яны злятаюць тысячай жывых кавалкаў;
яны ўсе перамешваюцца, каб урэшце
ў адзін працяглы й страшны зліцца лямант,
што, нібы хворая істота, скача ўверсе
паўзверх галоваў, што глядзяць на кроквы,
паўзверх абліччаў, скрыўленых ад болю… Жах!

Жах! Мароз цябе дзярэ па скуры.
Народ так стогне той, што перад сконам,
чыя душа ўжо стала попелам і дымам,
а сэрца ператворанае ў пустку.
Ані травінкі гневу! ні зярнятка помсты
У грудзі б’юць яны – ты чуеш? – “Мы грашылі”,
Мяне благаюць, каб Я адпусціў грахі.
Ці ж можа цень перад сцяной быць грэшным?
разбіты аскалёпак саграшыць ці нежывы чарвяк?
Чаго яны выпрошваюць і цягнуць рукі?
Дзе той кулак, грымотная навала,
што помсціць будзе за людскія пакаленні,
звядзе пад корань свет, нябёс скляпенне зрыне
і перакуліць Мой спрадвечны трон?!

…………………………………………………….

Паслухай, чалавечы сын! Хазан[2]
там роспачна з амбона лямантуе:
“Пашлі заступніцтва нам, Божа, за ахвяры,
за праведнікаў, за старых пабожных,
за немаўлят, за ўсіх дзяцей малых!”
І разам з ім натоўп залямантуе хорам –
так што муры й калоны ў сінагозе,
ўтуруючы, ад жаху задрыжаць…
Тады зраблюся я бязлітасным і жорсткім,
каб болей ты перада мной не плакаў!
Калі з твайго нутра прарвацца схоча лямант,
я з рота вырвацца яму не дам.
Ты, як яны, на ліха больш не наракай:
хай яно будзе жыць у пакаленнях.
Пакінь нявыплаканымі дарэшты слёзы,
глыбока ў сэрцы замуруй іх, збудаваўшы
з нянавісці і гневу там цвярдыню.
Там выгадуй іх, як змяю ў гняздзе;
каб потым жа з яе смактаць атруту,
быць вечна ненаедным і сасмяглым.
І, калі прыйдзе страшны дзень Адплаты,
ты сэрца ўскрый сваё і выпусці змяю
пусці яе, нібы атрутную стралу,
смяротную – наўпрост туды, туды,
у гушчу свайго ўласнага народа…

 

Сын чалавечы, заўтра выйдзі з дому,
убач на вуліцы кірмаш жывое масы;
паўмёртвыя наўкола людзічарвякі,
сагнутыя і згорбленыя спіны,
у лахманах нікчэмных скура й косці;
і дзеці скурчаныя, і жанчыны,
замучаныя, ссохлыя дарэшты,
як пудзілы; і плоймы мух наўкола…
Яны паўсюды: ля дзвярэй, ля брамаў
і на парогах кожнага будынка;
спрактыкаваныя, у жабраванні, жэсты;
ў струпах і гнойных ранах рукі, целы…
Ўсе моляць: ах, падайце нам хоць штосьці! –
да вокнаў позіркі пустыя скіраваўшы,
нібы прагнаныя гаспадаром сабакі.
За рану – грошык, грошык; за дачку,
ахвяру гвалту, – грошык, грошык, грошык…
За бацьку пажылога – грошык, грошык,
і за пакуты хлопца-жаніха…

 

Ідзіце з торбамі, ўсе пабірушкі-жабракі,
на могілкі! Выкопвайце там косці
пакутнікаў, зграбайце іх у торбы
даверху – кожны ў торбу сам сабе!
І рушце ў свет шырокі: з места і да места,
дзе толькі ёсць кірмаш, з сабой іх валачыце,
і ля чужых высокіх вокнаў гуртам
жабрацкі спеў заводзьце і заводзьце…
вымольвайце ціхенька й па-махлярску
сабе падачкі косткамі і плоццю.

………………………………………………..

Ну й досыць! Уцякай навечна, чалавеча,
у дзікую пустэльню – й вар’яцей памалу!
Парві душу на тысячу кавалкаў
і кінь яе шакалам проста ў ногі!
Сляза твая пральецца на гарачы камень,
а крык твой паглыне раз’юшаны ўраган.

1904

З ідыша пераклаў Лявон Баршчэўскі

[1] Амулет-рэліквія, якую навязваюць на левую руку і лоб.

[2] Кантар, пасланец грамады ў сінагозе, якому даверана малітва ад імя грамады.

Апублiкавана 02.08.2017  18:39 

В. Рубінчык. Яшчэ не склаўся пазл

У канцы чэрвеня – пачатку ліпеня пабываў я ў Ізраілі чацвёрты раз у жыцці. Раней (1996, 1998, 2000) лётаў штораз на шэсць тыдняў, сёлета абмежаваўся трыма. Праўда, гэтым разам быў з жонкай – на кожнага па тры тыдні, то і выходзяць «традыцыйныя» шэсць…

Спыняліся ў Петах-Тыкве, па некалькі дзён прабавілі ў Іерусаліме і Эйлаце, а па колькі гадзін – у Тэль-Авіве-Яфа і Цфаце. Заязджалі таксама на Мёртвае мора. Бачылі поўнач і поўдзень, захад і ўсход краіны. Здавалася б, усё добра, можна толькі пазайздросціць. Але.

Сямнаццаць год таму па вяртанні, прыпамінаю, уражанні былі цэльныя, хацелася адразу напісаць кнігу. Зараз няма такой цэльнасці. Мо праз тое, што высаджваўся ў аэрапорце імя Бен-Гурыёна з галавой, загружанай мінскімі праблемамі – да іх у Ізраілі імпэтна далучыліся і некаторыя міжземнаморскія. У выніку не ўдалося мне скласці свой «пазл» да канца.

Усё-такі, аглядаючы Ізраіль-2017, параўноўваючы яго з Ізраілем-2000, маю штосьці гукнуць «са сваёй званіцы». Краіна для турыстаў – гэта па-ранейшаму ярка, досыць шумна… а таксама дорага і бруднавата. Калі падарожнічаць не толькі па калідорах гатэляў, ясная рэч.

На «парасонавай» вулачцы ў Іерусаліме такі ярка

Да шуму я стаўлюся хутчэй пазітыўна, калі ён – прыкмета жывога, але такі шум, як ні дзіўна, у Ізраілі паціху глухне. Элементарнае: у аўтобусах ужо рэдка калі пачуеш гаману, кожны другі, як і ў Мінску, сядзіць, занурыўшыся ў свой гаджэт. Ехалі мы з Петах-Тыквы ў Тэль-Авіў праз Бнэй-Брак і Рамат-Ган (дарога з усімі прыпынкамі, нечакана доўгая), зайшлі ў салон дзяўчаткі, расчырыкаліся… Дык нейкі важны дзядзя асадзіў іх: «Тут не школа». Яны і прыціхлі, аж мне шкада было. І на рынках, як падалося, гандляры ўжо менш схільныя крычаць-зазываць пакупнікоў, хоць і засталіся яшчэ асобныя «луджаныя горлы». Нават у Старым горадзе Іерусаліма нам з жонкай не дужа дадзявалі… З аднаго боку, добра, з другога – як жа каларыт?

Абменны пункт, або «Пераключальнік грошай» 🙂

Шум цяпер у Ізраілі збольшага механічны – аўтамабільны парк, выглядае, павялічыўся ў разы. Яно б нічога, за апошнія гады пабудавана шмат новых магістраляў, аднак вулачкі-та ў гарадах не пашырыліся. І блукаюць пешаходы між машын, і веласіпедыстам мала дзе прыткнуцца. Чуў, дарэчы, што з гэтага года забараняюць ім ездзіць па тратуарах: рашэнне яшчэ не ўвайшло ў сілу, аднак вось-вось увойдзе. У такім разе небяспека для аматараў «чыстага» віду транспарту істотна павялічыцца.

«Тут з асалодай жыве сям’я бутэлек Петах-Тыквы» – крэатыўная замануха, каб гараджане насілі пластык у спецыяльныя кантэйнеры

Як правіла, ізраільцяне ў адносінах да гасцей краіны – мілыя, клапатлівыя людзі, не вынятак і рускамоўныя імігранты. Нашу сям’ю кранальна апякалі ва ўсіх названых гарадах, пускалі пераначаваць, частавалі і г. д. 87-гадовы настаўнік матэматыкі, выхадзец з Беларусі, звазіў на ўласным аўтамабілі ў петах-тыквенскі рэстаран – зрабіў мне такі падарунак да дня народзінаў. Паліцыянт, да якога я звярнуўся з пытаннем ля Мёртвага мора, убачыўшы, што не маю з сабою вады (засталася ў жонкі), працягнуў поўную бутэльку. Іўрытамоўная жанчына на аўтавакзале ў Цфаце дапамагла даць рады з хітрамудрым раскладам руху аўтобусаў… Учынкаў, за якія выпадала казаць «дзякуй», «спасибо» ці «toda raba», было шмат.

   

Гуляю з юнаком у шахматы, «малыя» і «вялікія». Тэль-Авіў, вул. Гашамэр

І ўсё ж… Разняволенасці, упэўненасці ў сабе, якімі я некалі захапляўся, у мясцовага люду не дадалося. Кантраст з Беларуссю перастаў кідацца ў вочы: «правілы гульні» ў эканоміцы такія, што лёгка пазбавіцца заробку, знайсці яго цяжэй (хаця фармальна беспрацоўных у Ізраілі менш за 5%). Як і ў нас цяперака, начальнікі шмат дзе могуць не даплаціць, а то і проста выкінуць з працы. Чуў рэальныя гісторыі.

Відаць, не ад добрага жыцця многія ізраільцы, не адно імігранты, апошнім часам сталі збіраць і здаваць бутэлькі па 0,3 шэкеля за штуку. Цэны ў краіне досыць высокія, нават на рынках; цяпер прадаецца нават тое, што гадоў 20 таму часам і выкідвалася, аддавалася задарма. Вядома, дабрачыннасці і «яўрэйскай салідарнасці» ніхто не адмяняў – ёсць склады, бясплатныя сталоўкі… Аднак такі варыянт не ўсім падыходзіць.

Калі разважаць пра бяспеку ў гарадах, то мы гулялі па іх без аніякага страху, дабраўшыся 30 чэрвеня аж да Храмавай гары ў Іерусаліме (кароткую праверку ля ўваходу вытрымалі з гонарам!). Ды не паспелі пахадзіць тамака і чвэрць гадзіны, як нас, разам з іншымі турыстамі, прагналі адтуль спецслужбоўцы. Атмасфера была насамрэч напружаная – праз падрыхтоўку да пятнічнай малітвы? – і я не здзівіўся, калі прыйшла вестка пра тэракт 14 ліпеня з забойствам двух ізраільскіх паліцыянтаў-друзаў… Пачытаеш хроніку тэрактаў за 2015–2017 гг. – і разумееш, чаму не так ужо багата ўсмешлівых твараў на вуліцах Іерусаліма.

Вул. Кінг Джордж у Іерусаліме. І ў 1998-м, і ў 2017-м я імкнуўся быць «на кані».

«Трэмп» у Ізраілі цяпер зусім не такі папулярны, як Трамп… Трэмп – гэта аўтастоп, калі хто не скеміў. Лавіў аўтамабілі ля адной з гор Цфата і на павароце да Эйн-Гедзі – агулам за сорак мінут спыніўся толькі адзін чалавек, і тое яму было з намі не па дарозе. Як мне патлумачылі, ізраільцы баяцца падвозіць незнаёмых… У 1990-х, падаецца, было іначай.

Раней я не раз пісаў пра эканамічныя дасягненні Ізраіля, у прыватнасці, пра рост валавага ўнутранага прадукта і золатавалютных рэзерваў. Дык вось, на вонкавым выглядзе гарадоў той рост адбіваецца слаба. Хмарачосы як хмарачосы, але па-ранейшаму часцяком трапляюцца старыя будынкі, сярод іх ушчэнт занядбаныя. Папрашаек на вуліцах у параўнанні з канцом ХХ ст. візуальна меней не стала – мо наадварот. І ў Іерусаліме, і ў Тэль-Авіве (раён цэнтральнай аўтастанцыі наганяе сум, бо нават з акна аўтобуса відаць трушчобы). Агаваруся, што ўсёй карціны за тры тыдні я не бачыў і не мог бачыць.

На вуліцы Шолам-Алэйхема ў Тэль-Авіве

Эйлат – асобная «песня», за 20 гадоў ён-такі стаў курортам міжнароднага значэння, і адначасна даволі ўтульным горадам для жыцця. Пляжы і гатэлі на любы густ, з рыбкамі і без, цудоўная падводная абсерваторыя (уваход – каля 100 шэкеляў з «носа», але справа таго вартая), фантаны з музыкай па вечарах – гэта ўсё Эйлат.

Платны туалет – даволі рэдкая з’ява ў Ізраілі, бо процьма бясплатных

Мора – унізе, а мы жылі амаль на самым версе (Mish’ol Ha-Ma’arav, «Заходняя сцежка»), і штодня праходзілі па тры-чатыры кіламетры пад гару і ўгору: практыкаванне ў спёку не самае прыемнае, але ж і не фатальнае. Цешылі вочы вычварныя скульптуры тыпу дрэва-святлафора, стэнд з гарадамі-пабрацімцамі Эйлата, дзе пазначана і ўкраінская Ялта…

Дзіўна, што ў гэтым спісе няма беларускіх назоваў. На беразе Чырвонага мора з пачатку 1990-х жыве пісьменнік-рабочы Давід Шульман, які шмат зрабіў для збліжэння жыхароў дзвюх краін, а ў прыватнасці, Эйлата і Барысава. Празрысты намёк гарадскім саветам абодвух гарадоў 🙂

У кватэры з дасканалай сістэмай ахалоджання паветра лавіў кайф, перачытваючы Уладзіміра Набокава. Да некаторых твораў дабраўся ўпершыню, і вось урыўкі з «Шляхаводніка па Берліне», якія проста клаліся на нашае адчуванне: «У кожным вялікім горадзе ёсць своеасаблівы зямны рай, створаны чалавекам… раю наведваць дом земнаводных, насякомых, рыб… І вядома, трэба паглядзець, як кормяць чарапах». Мы з жонкай усё гэта назіралі – не ў берлінскім заапарку, а ў эйлацкім акіянарыуме.

З другога боку… хапае ў Эйлаце, як і ў іншых мясцінах, вуліц, пакрытых брудам; немалую ролю тут граюць хатнія гадаванцы. Уражанне такое, што цяпер палова сем’яў трымаюць сабачку, хто-ніхто і па два. Улады з дапамогай плакатаў папярэджваюць гаспадароў, каб не пакідалі пасля прагулак сабачае гаўно, ды гэта слаба дапамагае.

Вясёлы кліп ад Ніра & Галі пра коціка і птушку. Жэстачайшэ рэкамендуецца для прагляду

Безліч у ізраільскіх гарадах і катоў – рудых, шэрых, усялякіх. Часта яны сядзяць ля ўваходаў у крамы, адкуль кандыцыянер гоніць свежыя струмені – ратуюцца ад спёкі, значыць. Паводзяцца па-гаспадарску. Вунь адзін разлёгся пасярод тавару (знята на рынку Кармель у Тэль-Авіве).

Што зачапіла мацней – сітуацыя з Мёртвым морам; яно, слушна адзначалі розныя аўтары, літаральна памірае, бо вада з ракі Іярдан практычна не даходзіць да мора-возера. Я зрабіў памылку, вырашыўшы з Эйлата заехаць у Эйн-Гедзі і паплюхацца ў салёнай вадзе (помніў з 1996 г., што ля запаведніка ёсць грамадскі пляж). Той самы паліцыянт, які прэзентаваў мне бутэльку, патлумачыў: уся паўночная частка Мёртвага мора закрыта для купання. Насамрэч паўсюль тырчэлі плакаты: «Асцярожна, правалы ў глебе», «Купанне забаронена». Тым не менш я пераадолеў круты спуск і дабраўся да берагавой лініі, падзівіўся з гранул солі, што сабраліся ў «кветкі», памачыў ногі, пафоткаў… На жаль, камера з мабільнага не перадасць усіх нюансаў.

Праваахоўнік радзіў вярнуцца на 25 кіламетраў у бок Эйлата, у Эйн-Бакек, што мы з жонкай і зрабілі. Праўда, паўднёвую частку, разрэзаную канальцамі, ужо цяжка ўважаць за «сапраўднае» мора, дый пейзажы там менш маляўнічыя. Аднак людзі ахвотна прыязджаюць здаля, бо вада, кажуць, валодае-такі лекавым эфектам. Паляжалі ў ёй і мы.

* * *

Агулам, за 17 гадоў Ізраіль, пабагацеўшы, не здолеў вырашыць многія свае праблемы – сацыяльныя, дэмаграфічныя, экалагічныя. На лакальных узроўнях робіцца нямала – пабудавана трамвайная лінія ў Іерусаліме, што дазволіла разгрузіць цэнтр горада, будуецца нешта падобнае ў Тэль-Авіве… Аднак рызыкну дапусціць, што ў стратэгічным плане дзяржава топчацца на месцы. Пры ўсёй павазе да Бібі Нетаньягу (дасведчанага тактыка, майстра кампрамісаў), няма зараз нацыянальнага лідэра, голас якога лавіла б уся краіна, дый ці будзе?.. Па вялікім Тэль-Авіве развешаны гіганцкія плакаты з выявай Машэ Кахлона, міністра фінансаў, які яўна рыхтуецца да выбараў. Напэўна, гэта не найгоршы экземпляр палітыка, але хто гарантаваў бы, што, трапіўшы на самы верх, ён не пойдзе за сваім цёзкам Кацавам або Эхудам Ольмертам, нядаўна выпушчаным з турмы? Асабіста я не схільны давяраць тым, хто шукае папулярнасці праз каляровыя карцінкі.

Якраз у час нашага прыезду ўсчаўся чарговы скандальчык – урад Ізраіля пастанавіў прыпыніць пагадненне ад 31.01.2016, згодна з якім прадстаўнікі кансерватыўнага і прагрэсіўнага іудаізму атрымлівалі некаторыя правы ля Муру Лямантаў (Сцяны Плачу). Большасць аналітыкаў ацаніла крок прэм’ер-міністра як саступку ультраартадоксам, прысутным і ва ўрадзе. Ёсць думка (вычытаў у газеце «Наguesher»), што пагадненне было заключана ў эпоху Абамы, каб залучыць на свой бок лідэраў амерыканскіх яўрэяў, а калі прыйшоў Трамп, то з ім у Нетаньягу ўсталявалася непасрэдная сувязь, і ў падтрымцы тых лідэраў – сярод якіх нямала ўплывовых людзей – ужо няма патрэбы… Ізраільцам ніхто не забараняе сварыцца з багатырамі: іншае пытанне, дзеля чаго? Што на даляглядзе? Парады «меншасцей» з вясёлкавымі сцягамі?

Тэль-Авіў. Такіх сцягоў у горадзе хапае.

Як бы ні ставіцца да першага галавы ізраільскага ўрада Давіда Бен-Гурыёна, ён з’яўляўся дапраўды галавой (палец у рот не кладзі). І быў здольны на нетрывіяльныя крокі – чаго варты пераезд у паўднёвы кібуц Сдэ-Бокер, што ў пустыні Негеў… У 1950-х ён клікаў суайчыннікаў за сабой, асвойваць пустыню, бо яе засяленне, паводле Бен-Гурыёна, з’яўлялася «нацыянальнай задачай вышэйшага парадку». І праўда – яна ж займае 60% тэрыторыі краіны.

Мы з Б.-Г. 🙂

У 2015 г. Нетаньягу заяўляў ганарліва, што «мара Бен-Гурыёна пра заселены і квітнеючы Негеў ператвараецца ў жыццё на нашых вачах». Нешта я не заўважыў. Па дарозе з Тэль-Авіва ў Эйлат, пачынаючы з наваколляў Беэр-Шэвы, жылых паселішчаў мала (асабліва злавеснае ўражанне пакідае раён Цын з яго «іншапланетнымі» кратэрамі; бліжэй да Іярданіі аднастайны пейзаж прынамсі разбаўляецца шматлікімі пальмавымі аазісамі). Карацей, нягледзячы на дэкларацыі ды подзвігі энтузіястаў, на рукатворны лес Ятыр, Ізраіль развіваецца перадусім у досыць вузкай прыбярэжнай паласе, дзе і круцяцца асноўныя капіталы. Нават Галілея з яе спрыяльным кліматам заселена не вельмі шчыльна: калі мы ехалі ўвечары, то адзначалі толькі рэдкія агеньчыкі. Бадай палова з іх, напэўна, адносілася да арабскіх паселішчаў.

Стаўка на «вялікі Тэль-Авіў» і «вялікі Іерусалім» крыху нагадвае канцэнтрацыю расійскіх рэсурсаў у Піцеры і Маскве. Эйлат параўнаў бы тады з горадам Сочы, прынамсі па капіталаўкладаннях ды іміджавай значнасці для дзяржавы. (А Хайфа як Навасібірск :)) Слушна? Няслушна? Такое маё суб’ектыўнае адчуванне. Як і тое, што Ізраіль пасля хваль масавай іміграцыі крочыць ужо «сярэднім шляхам», без амбіцый сусветнага – і нават кантынентальнага – маштабу. Бацькі-заснавальнікі, якія мелі падобныя амбіцыі, памерлі, змагар за «Новы Блізкі Усход» – таксама…

Некалі прачытаў выраз Марціна Бубера: «Кібуц – гэта ўзорны не-правал. Гэта не поспех, але ўзорнае не-паражэнне» (прыведзена, напрыклад, тут). Мяркую, калі замяніць слова «кібуц» на «Ізраіль-2017», вялікай памылкі не будзе.

* * *

Бонус аматарам штучных моў. Паказаная вулачка ў Петах-Тыкве, што носіць імя д-ра Заменгофа, ураджэнца Беластока, які жыў і ў Гародні. Дзе таксама ёсць вуліца, названая ў гонар «доктара Эсперанта».

Вольф Рубінчык, г. Мінск,

18.07.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 19.07.2017  00:07

Василь Быков. При виде Иерусалима

Василь Быков

(народный писатель Беларуси, посетил Израиль в ноябре 1994 года)

ПРИ ВИДЕ ИЕРУСАЛИМА

Наверно, всякое путешествие, отбирая силы, обогащает познание, наполняет душу восторгом, нагружает ум информацией, требующей осмысления. Но осмысление продолжается в течение длительного времени, беглые же, неупорядочные мысли генерируются непрерывно в ходе познания. Когда впечатлений более чем достаточно, а силы на исходе, путник находит удобное место, откуда его взору непременно открывается великолепная картина города. Вот она – знаменитая Храмовая гора, ярко блистающая на солнце куполами синагог и мечетей; празднично белеют вдали городские стены, некогда выстроенные Сулейманом Великолепным, ближе раскинулись многовековые кладбища с хаотическим нагромождением больших и малых надгробий, а рядом шумят на ветру деревья Гефсиманского сада, где Сын Человеческий провел последние часы на свободе. Немного в стороне торжественно высятся купола православной святыни – собора Марии Магдалины. Зримая экспозиция веков, напластование культур и религий, история, воплощенная в архитектуре, будоражащая и без того взбудораженное сознание путника. Вторым зрительским планом не переставая проходят недавно виденные им картины тесных улочек еврейского и арабского кварталов города, знаменитая via Dolorosa – путь Иисуса с крестом на изможденных плечах, по замыслу его палачей, идущего на смерть и забвение. По логике же истории получилось иначе – к славе и вселенской, вот уже двухтысячелетней, памяти. По-видимому, властители тех времен еще не знали, насколько предопределен путь Сына Божьего, не прониклись сознанием тщетности собственных усилий. На заре истории многое выглядело иначе, и сила нередко отождествлялась с правдой.

Град царя Давида разрушался множество раз, много раз завоеватели не оставляли в нем камня на камне. Но всякий раз его упорно отстраивали. И не только потому, что он был нужен в качестве собственной столицы, но прежде всего как символ божественного промысла. Храм объединял поколения, незримой связью соединял вчерашнее с сегодняшним. Когда его разрушали, оставались священные камни, когда не оставалось камней, священным становилось место, где они располагались. И завоеватели оказывались бессильными. Они могли уничтожить город, но были бессильны перед непокорной памятью евреев. Истинное значение храма простиралось в веках, и уже в далеком прошлом определило сегодняшнее – государство Израиль.

Может показаться удивительной привязанность евреев к их древним символам, многое в которой порой недоступно современному мышлению, основанному на иных ценностях. Но без духовной привязанности прежних поколений, наверно, был бы проблематичен иррационализм современных, лишенных исторической судьбы и почвы. Заслуживает понимания их верность древней религии и древней культуре, возврат к полузабытому и, казалось, никому не нужному языку – ивриту. Теперь уже ясно, что возрожденный из небытия, он объединил нацию, угловым камнем лег в основу новой еврейской государственности. Столько лет еврейство, как многим казалось, мечтало о невозможном, упорно повторяя «В следующем году – в Иерусалиме». И вековая народная мечта все-таки осуществилась, уже отодвинув вожделенное в недавнее прошлое. Хотя этому, несомненно, важнейшему в истории событию предшествовали сотни и тысячи лет крови и слез, унижений и героических усилий многих поколений евреев, в апофеозе страданий которых явился апокалипсис ХХ века – еврейский Холокост. Но светлый день наступил, божественный промысел осуществился. И расцветает город, в котором нашлось место для эллина и иудея, мусульманина и христианина, объединенных пусть еще в несовершенном демократическом правопорядке, но несомненно стремящемся к нему.

Наверно, ни одна из современных наций не выстрадала столько, сколько это пришлось на долю евреев, большую часть своего существования проведших в изгнании и рассеянии. Полною мерой испив уготованную им чашу страданий, именно евреи возделали духовную почву для рождения Сына Божьего, способного искупить грехи всего человечества, вместе с Моисеем преподавшими миру много важнейших для него уроков. Одним из них несомненно являеется древняя истина: человек должен жить мирно и должен жить дома. Разумеется, прежде надобно иметь собственный дом; горе тому, кто его не имеет. История Израиля есть прежде всего – история борьбы за это божественное право. Она же – пример для многих других: потерявших дом, не сумевших отстоять его в своем историческом существовании. Или не дорожащим им, если таковой имеется, не желающим его обустроить. Евреи отстояли свое важнейшее право, хотя и заплатили за него непомерную цену. Но Дом и Свобода – бесценны.

…По нижней дороге вдоль древних стен и не менее древних кладбищ идут автобусы с паломниками, которые непрестанно толпятся возле Шхемских ворот. Здесь люди со всех континентов, влекомые, наверно, не только туристическим любопытством. Возможно, среди них есть и мои земляки, недавние атеисты, ныне готовые припасть к живительному роднику истории и древних верований. Но что они найдут здесь при виде золотых куполов и закопченных стен этого удивительного города? Что поведают им потемневшие от вековой скорби камни улиц и многочисленных храмов? Что захочет сообщить мудрый и старый Иерусалим не менее старому человечеству? Одну ли радость цивилизованного существования или еще что-либо другое? Особенно хотелось бы знать это сейчас, на пороге третьего тысячелетия эры, начавшей свое исчисление на этой земле.

Увы! Постичь мудрое молчание Вечного Города не под силу уставшему разуму…

(Публикуется по книге «Поклон тебе, Иерусалим», 1996. Сост. С. Кохнович и А. Валк)

Иерусалим-1996. Фото В. Рубинчика

Васіль Быкаў

(народны пісьменнік Беларусі, наведаў Ізраіль у лістападзе 1994 года)

ПРЫ ВЫГЛЯДЗЕ ІЕРУСАЛІМА

Напэўна, кожнае падарожжа, адбіраючы сілы, узбагачае веды, напаўняе душу захапленнем, нагружае розум інфармацыяй, якая вымагае асэнсавання. Але асэнсаванне працягваецца доўгі час, а беглыя, неўпарадкаваныя думкі генерыруюцца безупынна ў ходзе пазнання. Калі ўражанняў больш чым дастаткова, а сілы на зыходзе, вандроўнік знаходзіць зручнае месца, адкуль яго погляду абавязкова адкрываецца раскошная карціна горада. Вось яна – знакамітая Храмавая гара, што зырка блішчыць на сонцы купаламі сінагог і мячэцяў; святочна бялеюць удалечыні гарадскія муры, некалі пабудаваныя Сулейманам Пышным, бліжэй раскінуліся шматвекавыя могілкі з хаатычным нагрувашчваннем вялікіх і малых надмагілляў, а побач шумяць на ветры дрэвы Гефсіманскага сада, дзе Сын Чалавечы правёў апошнія гадзіны на волі. Крыху ў баку ўрачыста высяцца купалы праваслаўнай святыні – сабора Марыі Магдаліны. Навочная экспазіцыя стагоддзяў, напластаванне культур і рэлігій, гісторыя, увасобленая ў архітэктуры, якая бударажыць і без таго ўзбударажаную свядомасць вандроўніка. Другім планам для гледача, не спыняючыся, праходзяць нядаўна бачаныя ім карціны цесных вулачак яўрэйскага і арабскага кварталаў горада, знакамітая via Dolorosa – шлях Ісуса з крыжом на змарнелых плячах, які, паводле задумкі яго катаў, ішоў да смерці і забыцця. Ды паводле логікі гісторыі выйшла іначай – ён ішоў да славы і ўсяленскай, вось ужо на дзве тысячы гадоў, памяці. Відаць, уладары тых часоў яшчэ не ведалі пра наканаваны шлях Сына Божага, не ўсведамілі напоўніцу марнасць уласных намаганняў. На досвітку гісторыі многае выглядала інакш, і сіла нярэдка атаясамлівалася з праўдай.

Горад цара Давіда разбураўся безліч разоў, шматкроць заваёўнікі не пакідалі ў ім каменя на камені. Але штораз яго ўпарта адбудоўвалі. І не толькі таму, што ён быў патрэбен у якасці ўласнай сталіцы, а найперш як сімвал боскага прадбачання. Храм яднаў пакаленні, нябачнай сувяззю лучыў учорашняе з сённяшнім. Калі яго разбуралі, заставаліся свяшчэнныя камяні, калі не заставалася камянёў, то свяшчэнным рабілася месца, дзе яны ляжалі. І заваёўнікі аказваліся бязмоцнымі. Яны маглі знішчыць горад, але не мелі моцы супраць непакорнай памяці яўрэяў. Сапраўднае значэнне храма распасцерлася на вякі, і ўжо ў далёкай мінуўшчыне вызначыла цяпершчыну – дзяржаву Ізраіль. Можа здацца дзіўнай адданасць яўрэяў іх старажытным сімвалам, многае ў якіх часам недаступнае сучаснаму мысленню, заснаванаму на іншых каштоўнасцях. Але без духоўнай адданасці ранейшых пакаленняў, напэўна, быў бы праблематычны ірацыяналізм сучасных, пазбаўленых гістарычнага лёсу і глебы. Заслугоўвае разумення іх адданасць старажытнай рэлігіі і старажытнай культуры, вяртанне да паўзабытай і, здавалася, нікому не патрэбнай мовы – іўрыта. Цяпер ужо ясна, што, адроджаная з небыцця, мова аб’яднала нацыю, кутнім камянём лягла ў аснову новай яўрэйскай дзяржаўнасці. Столькі гадоў яўрэйства марыла, як многім здавалася, пра немагчымае, упарта паўтараючы «Налета ў Іерусаліме». І шматвяковая народная мара ўсё-такі ажыццявілася, ужо адсунуўшы жаданае ў нядаўнюю прошласць. Хаця гэтай, без сумневу, найважнейшай падзеі ў гісторыі папярэднічалі сотні і тысячы гадоў крыві і слёз, прыніжэнняў і гераічных высілкаў многіх пакаленняў яўрэяў, у апафеозе пакутаў якіх стаў апакаліпсіс ХХ стагоддзя – яўрэйскі Халакост. Але светлы дзень надышоў, боская задума ажыццявілася. І квітнее горад, у якім знайшлося месца для эліна і іудзея, мусульманіна і хрысціяніна, паяднаных у дэмакратычным правапарадку; ён яшчэ не дасканалы, але, безумоўна, імкнецца да дасканаласці.

Напэўна, ніводная з сучасных нацый не адпакутавала столькі, колькі выпала на долю яўрэяў, якія большую частку свайго існавання правялі ў выгнанні і стане расцярушанасці. Напоўніцу выпіўшы прыгатаваны для іх келіх пакутаў, менавіта яўрэі абрабілі духоўную глебу для нараджэння Сына Божага, здольнага выкупіць грахі чалавецтва. Разам з Майсеем яўрэі далі свету шмат найважнейшых урокаў, і адзін з іх, без сумневу, заключаецца ў старажытнай ісціне: чалавек мусіць жыць мірна і ў сваім доме. Зразумела, перадусім трэба мець уласны дом; гора таму, хто яго не мае. Гісторыя Ізраіля – гэта найперш гісторыя барацьбы за гэтае боскае права. Яна ж – прыклад для многіх іншых, хто страціў дом, не здолеў абараніць яго ў сваім гістарычным існаванні. Або тых, хто не шануе свой дом, не жадае яго ўладкаваць. Яўрэі абаранілі сваё найважнейшае права, хаця і заплацілі за яго празмерную цану. Але Дом і Свабода – неацэнныя.

…Па ніжняй дарозе ўздоўж старажытных муроў і не менш старажытных кладоў ідуць аўтобусы з паломнікамі, якія бесперастанку тоўпяцца ля Шхемскай брамы. Тут людзі з усіх кантынентаў, якімі рухае, напэўна, не толькі турыстычная цікаўнасць. Магчыма, сярод іх ёсць і мае землякі, нядаўнія атэісты, якія цяпер гатовыя прыпасці да жыватворнай крыніцы гісторыі і старажытных вераванняў. Але што яны знойдуць тут пры выглядзе залатых купалоў і закураных сцен гэтага дзіўнага горада? Што распавядуць ім пацямнелыя ад векавечнага смутку камяні вуліц і шматлікіх храмаў? Што захоча паведаміць мудры і стары Іерусалім не менш старому чалавецтву? Ці толькі радасць цывілізаванага існавання, ці нешта іншае? Асабліва хацелася б ведаць гэта зараз, на парозе трэцяга тысячагоддзя эры, якая пачала сваё летазлічэнне на гэтай зямлі.

Ды дзе там! Спасцігнуць мудрае маўчанне Вечнага Горада не пад сілу стомленаму розуму…

Пераклаў В. Р.

Іерусалім-1996. Фота В. Рубінчыка

 Апублiкавана 18.06.2017  19:50

День Независимости Израиля / יום העצמאות

דב גרונר – תמר ויעל

מרדכי אלקחי

יחיאל דרזנר 

אליעזר קשאני

אליהו בית צורי

אליהו חכים

משה ברזני

מאיר פיינשטיין

שלמה בן יוסף

אבשלום חביב

יעקב וייס

מאיר נקר

***

Взошедшие на эшафот Очерк жизни, борьбы и смерти двенадцати взошедших на эшафот борцов подполья «Эцель» и «Лехи»

ГРУНЕР, ЭЛКАХИ, ДРЕЗНЕР, КАШАНИ

23 апреля 1946 года в 7 часов утра в одном из цитрусовых садов Петах-Тиквы 40 членов «Иргун Цваи Леуми» выслушивали последние указания, связанные с операцией. Бойцы разделяются на четыре группы. Одна перережет шоссе у Бней-Брака, чтобы прекратить любое движение в Рамат-Ган с севера; вторая — прекратит движение с юга у кинотеатра «Рама»; третья — группа «грузчиков» из десяти человек с ответственным во главе и четвертая — четыре «задержанных араба» и «конвой» из шести «английских солдат».

Старшим в группе «грузчиков» был Дов Грунер, демобилизованный из еврейской бригады английской армии всего две недели тому назад. Он будет руководить погрузкой захваченного оружия и взрывом внутри здания полиции. Многие из бойцов впервые видели Грунера. Он ничем не выделялся: один из многих, простой солдат.

Первыми тронулись в путь «грузчики». Они выехали на автобусе, сошли недалеко от здания полиции и ожидали здесь сигнала от нападающих. Появление людей в рабочей одежде грузчиков ни у кого, конечно, не могло вызвать подозрений. Затем на военном грузовике прибыли «задержанные арабы» в сопровождении «англичан». Было почти 12.00 — час начала операции. В это время парень с английским автоматом «Стен» в руках преградил путь машине на углу шоссе и улицы Бялик в Рамат-Гане у кинотеатра «Рама». По его приказу машина развернулась и стала поперек дороги. В несколько минут образовалась «пробка»: десятки машин замерли в длинном ряду.

Так же был прегражден путь с севера у Бней-Брака. Кроме того, с обеих сторон шоссе было взорвано. Принятые меры исключали прибытие подкрепления с какой бы то ни было стороны. В то же время была проведена обманная отвлекающая операция. Ребята из «ЭЦеЛ» напали на железнодорожную станцию Тель-Авива, чтобы лишить полицейскую станцию Рамат-Гана поддержки соседей. Эта операция обошлась одним убитым и несколькими ранеными.

Военный грузовик остановился у входа в здание полиции. Из него выпрыгнул «английский сержант» и вошел в здание. Он сообщил дежурному, что привез четырех арабов, задержанных по подозрению в воровстве в военном лагере Тель-Литвинский. «Сержант» просит посадить «арабов» под арест до суда. Ордера на арест у него пока нет, но стоит ли заниматься пустячными формальностями? Кроме того, если дежурный желает, он может позвонить в Тель-Литвинский… После коротких переговоров с дежурным сержант кричит в сторону машины: «Эй, капрал Джонсон, веди прохвостов…» Подгоняемые пинками и затрещинами «арабы» вводятся в полицию. Их руки в наручниках, головы опущены. Арабский полицейский выстраивает их в ряд, но прежде, чем он успевает начать запись задержанных, они неожиданно выхватывают пистолеты:

— Руки вверх!

В мгновение ока часть нападающих бросается в правое крыло здания, другая — в левое. Немедленно прерываются телефонные провода, а один из «арабов» направляется к комнате радиста, чтобы предотвратить вызов подкрепления. И тут происходит непредвиденное. Перепуганный еврей-радист, увидев направленный на него «арабом» пистолет, вытолкнул «араба» из комнаты и запер дверь. Пока дверь высаживали, радист успел передать сообщение о нападении. Сообщение было принято в полицейском участке Петах-Тиквы, и офицер с полицейскими немедленно выехал на помощь.

Но никто из нападающих не подозревал об этом. Времени в обрез, надо спешить. После того, как полицейские обезоружены (один застрелен при попытке оказать сопротивление) и здание захвачено, в него входят «грузчики». Отсюда нападающие вместе с «грузчиками» направляются к складу оружия в одной из комнат северной башни полицейского форта. Дверь склада взорвана, оружие выносится во двор и укладывается в грузовики. Под жаркими лучами полуденного солнца пот струится с них градом. Дов Грунер подает пример: взвалив на плечи ящик с патронами, держа в руках две винтовки, он бегом бросается из склада к машине. Время не ждет. Все спешат, хотя никто не подозревает, что офицер с полицейскими, минуя заслон из автомобилей, пешком, по садам и задворкам приближаются к форту…

В самом начале операции произошло несчастье. Англичане с верхнего этажа форта открыли огонь по грузчикам во дворе у грузовика. От их пули пал Израиль Файнерман, который стоял на веранде одного из домов напротив участка и должен был в случае необходимости прикрывать товарищей из автомата. Теперь «грузчики» вынуждены были работать под непрерывным огнем. Многие, истекая кровью, продолжали грузить оружие. Шофер, который тоже был ранен, получил приказ вывезти машину на соседнюю улицу и ожидать там сигнала к отступлению.

Погрузка продолжалась под градом пуль. Раненые и обессиленные бойцы грузили оружие и боеприпасы, пока не закончили работу. Они не прекращали погрузку даже тогда, когда была замечена группа английских полицейских, приближавшаяся к форту.

Склад был опустошен за 20 минут. Взорвать башню уже не оставалось времени — все бросились к машине. Раненый шофер все время не выключал мотора: кто знает, хватит ли времени завести его снова?! Англичане приближались, их выстрелами были уже ранены несколько бойцов. Сигнал к отступлению уже был подан, но не все еще были в грузовике. Командир группы Яаков Злотник — «Нимрод» на бегу был ранен в голову, упал на колючую проволоку, и его бездыханное тело осталось висеть на ней.

Не оставалось уже никакой возможности подобрать еще одного раненого — Дова Грунера. Англичане совсем близко от машины: вернуться за Довом значит подвергнуть всех опасности. Машина срывается с места… Дов остается. Его челюсть разворочена несколькими пулями. Он падает без сознания в ров около колючей проволоки в северной стороне ограждения форта.

9 месяцев пролежал Дов Грунер в тюремной больнице, где перенес три тяжелые операции лица. 1 января 1947 года он предстал перед военным судом в Иерусалиме. На процессе присутствовали журналисты со всего мира. Страна Израиля была в центре внимания мировой прессы. Особенно много писала о борьбе еврейского подполья американская пресса. Лондонская комиссия, при помощи которой министр иностранных дел Англии Бевин пытался оправдаться за палестинский кризис, никого не интересовала. Время переговоров прошло, свист пуль и взрывы гранат заменили речи политиков. Молодежь, стрелявшая из засад и вступавшая в бой среди бела дня, приковала к себе всеобщее внимание. Политики, все еще искавшие «английских друзей», не могли с ней соревноваться. Еврейское подполье стало единственным серьезным представителем сионизма и выразителем его воли.

Потому не удивительно, что мир был намного больше заинтересован подробностями нападения на полицейский участок в Рамат-Гане, чем бесконечными переговорами с англичанами о выдаче разрешения на въезд в Палестину 4.000 евреев в месяц. Дов Грунер стал центром этой драмы лишь после вынесения ему смертного приговора. Майор Вильсон, командир шестой моторизованной дивизии английских парашютистов в Палестине писал в 1950 году — через два года после ухода англичан из страны:

«Из всех людей — англичан, арабов, евреев и других, действовавших в Палестине после войны мало кто удостоился такой известности, как еврей по имени Дов Грунер, член „ЭЦеЛ“ — „Иргун Цваи Леуми“, чье имя стало известно всему миру».

Грунер обвинялся по чрезвычайным законам военного времени в соответствии с параграфами 58-а и 58-б в стрельбе по полицейским и в намерении произвести взрыв с целью убийства лиц, находящихся на службе Его Величества. В начале процесса Дов зачитал заявление на иврит, в котором отрицал полномочия английского суда:

— Вам отлично известно, что захват этой страны и закрытие ее ворот, подобны непрекращающемуся кровавому покушению на жизнь миллионов мужчин, женщин и детей — детей моего народа. Но несмотря на это, а возможно, именно поэтому вы решили превратить страну в свою военную базу — в одну из своих многочисленных баз и отнять ее у народа, у которого кроме нее нет на свете клочка земли, и которая дана ему Господом и историей, и из поколения в поколение освящалась кровью его сынов.

Вы попрали договор, заключенный с нашим народом и народами мира. Поэтому ваша власть лишена законного основания, она держится силой и террором. А если власть лишена законного основания, то право граждан — даже их долг — бороться с ней и свергнуть ее. Еврейская молодежь будет бороться пока вы не покинете эту страну и не передадите ее законному владельцу — Еврейскому Народу. Знайте: нет силы, способной расторгнуть связь между Еврейским Народом и его единственной страной. И рука, пытающегося совершить это, будет отрублена, и проклятие на нем навеки веков.

Дов Грунер отказался принимать участие в ходе процесса и просил не переводить ему на иврит показаний свидетелей. Напрасно прокурор советовал Грунеру хотя бы потребовать выслушать свидетельство своего сослуживца по бригаде о более, чем пятилетней, безупречной службе обвиняемого в ее рядах и его участии в боях в Италии. Суд приговорил Грунера к смертной казни через повешение. Тотчас по прочтении приговора Грунер поднялся и громко произнес:

«Бе дам ва эш Еуда нафла, бе дам ва эш Еуда такум!» — «В крови и огне пала Иудея, из крови и огня она восстанет!»

Выслушав перевод этой фразы, судьи поспешно покинули зал заседаний.

Дов (Бела) Грунер родился 6 декабря 1912 года в венгерском городке Кишварда. Его отец был военным раввином и умер в России в лагере военнопленных. В 1926 году скончалась мать. Дов, оставшийся на попечении деда, учился в «хедере», носил «пейсы» и свято соблюдал традиции. До 18 лет он посещал «ешиву» и был одним из способнейших учеников. Затем Дов учился на инженера в Чехословакии, но не закончив учебы, в 1938 году после вторжения немцев переехал в Будапешт и работал техником на заводе электрического оборудования.

25 декабря 1939 года суденышко «Грейн» доставило по Дунаю из Будапешта в румынский порт Солина группу нелегальных еврейских эмигрантов, среди которых был и Дов Грунер. Еще несколько групп, организованных Бейтаром, уже ждали в Солине — и вместе они составляли весьма значительный «груз».

Лишь 1 февраля 1940 года вышло из Солина судно «Сакрия» с 2300 нелегальными иммигрантами. Босфор был пройден без помех, но как только судно покинуло турецкие территориальные воды к нему приблизился английский военный корабль и, сделав несколько предупредительных выстрелов, взял судно «на буксир» и отвел в Хайфу. 13 февраля судно бросило якорь в хайфском порту. Англичане переправили на берег старых и больных, а потом и бейтаристов, которых немедленно заключили в лагерь в Атлите.

6 месяцев просидел Дов Грунер в лагере. Бейтаристы немедленно организовали свой «кэн» — «гнездо» с лекциями и спортивными мероприятиями, с изучением и усовершенствованием языка иврит.

Здесь в лагере застигла бейтаристов страшная весть о кончине Рош Бейтара в далекой Америке. А через несколько дней, в начале августа, после трехдневной голодовки заключенных, нелегальные иммигранты были освобождены и разъехались по стране. Дов Грунер попал в Рош-Пина. Подразделение Бейтара в Рош-Пина жило под знаком траура по Владимиру Жаботинскому.

Здесь вступил Дов в «ЭЦеЛ». 21.2.1941 согласно приказу Бейтара мобилизовался в английскую армию, где прослужил до 28.3.1946 г. Но не прошло и 30 дней «демобилизационного отпуска», и Дов, который все еще считался английским солдатом, принимает участие в нападении на полицию в Рамат-Гане с целью захвата оружия для «ЭЦеЛ».

Но еще перед этим, за две недели до ареста, Дов принимает участие в другой операции «Иргуна» в Натании. В полдень машина с «англичанами» подъезжает к военному лагерю, офицер предъявляет часовому документы, ворота раскрываются. Несколько пистолетов направлено на часового, он молча поднимает руки и становится лицом к стене. «Грузчики» спускаются в склад оружия и за несколько минут перетаскивают содержимое в машину. Ничто не нарушает спокойствия лагеря. Машина отъезжает. Через несколько минут, сидящие в ней, уже издалека слышат сигнал тревоги и выстрелы в лагере. Эта последняя удачная операция, в которой участвовал Дов, перед арестом.

105 дней прожил Дов под сенью виселицы, не склонив головы, смеясь смерти в лицо. Даже самые заклятые враги Сиона не могли скрыть своего восхищения мужеством «террориста».

26 января 1947 года — за два дня перед казнью — людьми ЭЦеЛа в Иерусалиме был похищен из своей квартиры бывший офицер английской разведки майор Колинс, а на следующий день — из зала суда в Тель-Авиве был уведен председатель окружного суда Ральф Виндхам. Английская полиция и армия провели тщательные обыски в обоих городах, но заложников обнаружить не удалось. В тот же день Верховный Комиссар Алан Канинграм пригласил к себе официальных представителей еврейских учреждений и предупредил их, что, если в течение 48 часов заложники не будут возвращены, власти заменят гражданскую администрацию военной, иными словами парализуют всю жизнь в еврейской «черте оседлости» в стране — районы Тель-Авива, Рамат-Гана, Петах-Тиквы. Напрасно члены делегации уверяли Верховного Комиссара, что они бессильны и требование обращено не по адресу, что они тоже осуждают похищение, но не имеют никакого влияния на ЭЦеЛ. В конце концов от имени официальных учреждений еврейского населения Палестины Иргуну был отправлен ультиматум освободить заложников до 6 часов вечера того же дня — в противном случае «Хагана» начнет братоубийственную войну и не остановится ни перед чем.

Командование ЭЦеЛ, политическим принципом которого было непринятие ультиматумов, не испугалось, разумеется, и на этот раз. Кто-то должен был отступить, и этим кем-то оказался «сам» генерал-антисемит Баркер. Вечером того же дня радио «Кол Иерушалаим» сообщило о том, что исполнение приговора над Довом Грунером откладывается, до рассмотрения его обжалования королевским советом в Лондоне. Это была ложь, Дов не посылал никакого обжалования, но английские власти должны были найти какое-то объяснение своей уступке — нельзя же было рисковать престижем: что скажут и сделают в других частях Британской Империи?

Только по истечении ультиматума англичан и Сохнута и в ответ на отсрочку исполнения приговора на неопределенный срок ЭЦеЛ освободил заложников. Этот шаг создал благоприятную психологическую обстановку для окончательной отмены смертного приговора.

Из своей тюремной камеры Дов Грунер пишет письмо командиру «Иргун Цваи Леуми» Менахему Бегину.

«Командир.

Я благодарю Вас от всего сердца за моральную поддержку, которую Вы мне оказали в эти роковые дни. Вы можете быть уверены, что что бы ни случилось, я буду помнить наше учение, учение о „величии, благородстве и твердости“, и не уроню достоинства еврейского борца. Разумеется, я хочу жить. Кто этого не хочет? Но если я сожалею о том, что жизнь кончена, то лишь потому, что я слишком мало сделал.

У еврейства много путей. Один — путь „еврейчиков“ — путь отказа от традиций и национализма, т. е. путь самоубийства Еврейского Народа. Другой — путь слепой веры в переговоры, как будто существование народа подобно торговой сделке. Путь, полный уступок и отказов, который ведет назад в рабство. Мы должны всегда помнить, что и в Варшавском гетто было 300.000 евреев. Единственно правильный путь — это путь ЭЦеЛ, который не отрицает политических усилий, разумеется, без уступки пяди нашей страны, ибо она наша целиком; но если эти усилия не приносят желаемых результатов, готов любыми средствами бороться за нашу страну и свободу, которые одни и являются залогом существования нашего народа. Упорство и готовность к борьбе — вот наш путь — даже если он иногда и ведет на эшафот, ибо только кровью можно освободить страну.

Я пишу эти строки за 48 часов перед казнью — в эти часы не лгут. Я клянусь, что если бы мне был предоставлен выбор начать все сначала, я снова пошел бы тем же путем, не считаясь с возможными последствиями.

Ваш верный солдат Дов».

На этот раз дело Грунера нарушило спокойствие не только в Палестине, но и в столицах Европы и Америки — и прежде всего в Лондоне. В столице Англии усиливались требования уйти из Палестины пока не поздно. Похищение Колинса и судьи Виндхама повергло в ужас английские власти в Палестине. Семьи чиновников гражданской администрации были отправлены в Англию, а сами чиновники были поселены в специальных «районах безопасности», обнесенных рядами колючей проволоки. Это было предвестие ухода англичан, наступившего через год.

Министр колоний Криц-Джонс заявил в английском парламенте: «Я предупреждаю евреев Палестины и всех тех, кто смирился с такой жестокостью (похищение заложников), что последнее развитие событий неизбежно приведет к введению строгого военного режима во всей стране — со всеми вытекающими последствиями».

Эта очередная угроза, к которым уже привыкла даже сама Англия, была явным проявлением бессилия. По требованию оппозиции во главе с Черчиллем 31 января в парламенте состоялись прения по вопросу «Еврейский террор», центральной темой которых было дело Грунера.

В своей речи Черчилль обвинил английское правительство в слабости, в уступках угрозам террористов, в нарушении законов. Черчилль подчеркнул, что Дов Грунер не обжаловал приговора, что его заставили подписать обжалование — заставило давление со стороны Еврейского Агентства. Сообщив, что Дов уже отменил свою подпись под обжалованием, лидер оппозиции требовал приведения приговора в исполнение.

Мужество Дова Грунера вызывало симпатии даже у враждебной английской прессы. В лондонской газете «Дейли экспресс», принадлежавшей ближайшему другу Уинстона Черчилля лорду Бивербруку, появилась статья Пауля Холта «Рядовой», посвященная Дову Грунеру. Холт писал:

«Грунер хочет умереть. Люди, принимающие такое решение, получают тем самым страшное оружие, способное спасти или уничтожить мир. Он отказывается обжаловать смертный приговор перед Королевским Советом, ибо не признает законности британской оккупации. Своей смертью он хочет доказать жестокость английских оккупантов. Евреи будут с гордостью повторять его имя. Прежде, чем Грунер умрет, Британия вынуждена будет сообщить евреям дату своего ухода из Палестины».

Среди потока протестов, статей и воззваний спокойным и непреклонным оставался Дов Грунер. Ничто и никто не могли поколебать его в решимости не просить милости оккупанта. Представители различных кругов еврейства Палестины, всех его слоев, бомбардировали английские власти просьбами о помиловании Дова. Организация еврейских солдат США — ветеранов Второй мировой войны — обращаются с такой же просьбой к английскому правительству. Подобные же телеграммы поступают от различных организаций и общественных деятелей. За просьбой о помощи обращаются также и к французскому правительству. Газеты используют каждую возможность смягчить Верховного Комиссара или уговорить Дова подписать просьбу о помиловании. У Стены Плача происходят молебны о спасении пленного еврейского бойца.

ТРОЕ

До 10 февраля Дов был один в камере смертников. С этого дня к нему присоединяются еще трое — участники «ночи розог» — Иехиель Дрезнер, Элиезер Кашани и Мордехай Элкахи. Теперь они сидят по двое в каждой камере. Грунер и Дрезнер в одной, Кашани и Элкахи в камере напротив. Через решетчатые двери они видят друг друга днем и ночью (электричество в камере смертников не выключается), их сближают общая участь и идеалы. Судьба четверых зависит от исхода борьбы, развернувшейся вокруг приговоров, и прежде всего от того, подаст ли Дов прошение о помиловании.

Дело «ночи наказания розгами» началось арестом двух бойцов ЭЦеЛ Беньямина Кимхи и Иеуды Каца после нападения на «Оттоманский банк» в Яффо. Оба были приговорены к заключению и, согласно обычаю по отношению к малолетним арестованным, — к наказанию розгами.

Выпущенная Иргуном листовка — на иврит и английском — гласила:

«Предупреждение!

Еврейский солдат, попавший в плен к врагу, „приговорен судом“ английской оккупационной армии к порке розгами.

Мы предостерегаем оккупантов от приведения этого унизительного приговора в исполнение.

В противном случае к тому же наказанию будут приговорены английские офицеры. Любой из них сможет быть подвергнут 18 ударам розгами.

Национальная Военная Организация в Стране Израиля».

Соображения «престижа» заставили англичан привести приговор в исполнение по отношению к юному Беньямину Кимхи. В ответ 29 декабря 1946 года в ночь «наказания розгами», бойцы Иргуна схватили и выпороли майора и трех сержантов одновременно в трех местах: Натании, Тель-Авиве и Ришон-Леционе.

Назавтра известие о порке англичан, достигнув Лондона, заставило многих устыдиться. В парламенте произносили гневные речи, молодчики фашиствующего сэра Мосли подожгли синагогу в Лондоне, а мир смеялся над незадачливыми угнетателями.

В эту ночь 29 декабря была арестована группа членов ЭЦеЛ, которая должна была провести порку офицеров в районе Петах-Тиква.

Члены группы, состоявшей из Иехиеля Дрезнера, Авраама Мизрахи, Элиезера Кашани, Мордехая Элкахи и Хаима Голубовского, вооруженные автоматом и тремя пистолетами, весь вечер проездили на угнанной машине в безрезультатных поисках английских офицеров.

Они наткнулись на заслон из колючей проволоки, из-за которого был открыт огонь. Авраам Мизрахи был тяжело ранен. Машину моментально окружили вооруженные до зубов англичане, принявшиеся прикладами винтовок и рукоятками пистолетов избивать попавших в плен еврейских бойцов. Арестованных бросили в бронемашину и с этого момента без перерыва их избивали и над ними издевались в течение двух суток. Только один из них «избавился» от мучений — Авраам Мизрахи — который скончался от раны. В лагере парашютистов, куда доставили арестованных, их подвергли зверскому избиению, в котором принимало участие множество солдат, сопровождавших свою кровавую «игру» криками «Хайль Гитлер!». С истязаемых сорвали одежду и остригли головы, поливали их покрытые кровоточащими ранами тела холодной водой, а на следующий день заставили ногтями сдирать засохшую на стенах и досках пола кровь.

Через два дня их перевели в тюрьму в Иерусалиме. Их посещает адвокат, которому они рассказывают о пережитых пытках, и издевательствах. Сам их вид — опухшие от побоев лица, на которых не видно глаз, свидетельствует ярче всяких слов. У арестованных только две просьбы: сообщить об их судьбе семьям и заклеймить позором зверства истязателей.

5 января 1947 года в различные инстанции было подано письмо протеста с описанием пыток, которым подверглись арестованные, и с требованием создать следственную комиссию для наказания виновных. 27 января один из секретарей генерала Баркера ответил адвокату письмом, в котором отрицал все выдвинутые против английских солдат обвинения.

И все же из «ночи розог» англичане сделали соответствующие выводы: 22 января была опубликована поправка к закону о военно-полевых судах, разрешающая им присуждать к розгам лишь обвиняемых младше 16 лет (до этого закон разрешал порку до 18 лет). Товарищ Беньямина Кимхи Иеуда Кац не подвергся экзекуции. Английский судья сказал ему: «Твое счастье, собака: слишком молод для виселицы, слишком взрослый для плетки».

Четверым заключенным оказали первую помощь в тюремной больнице, а вскоре их навестили родные. Всех, кроме Иехиеля Дрезнера, который до конца скрывал свое настоящее имя, чтобы не подвергнуть опасности членов семьи и был похоронен под чужим именем Дова Розенбаума.

 

Иехиель родился во Львове в 1923 году. В 1934 году семья Дрезнер переехала в Израиль и поселилась в Иерусалиме. Здесь, в Иерусалиме, в стенах школы пришлось мальчику впервые выдержать борьбу взглядов и мировоззрений. В 13 лет Иехиель вступил в Бейтар и получил в нем национальное воспитание. И тут он неожиданно столкнулся с сопротивлением со стороны школы. За принадлежность к молодежному движению Жаботинского, преследовали. Директор школы не может примириться с тем, чтобы «души его учеников отравлялись присутствием убийц…». В то время кровавый навет против последователей Жаботинского в убийстве руководителя политического отдела исполкома Всемирного Еврейского Конгресса Хаима Арлозорова (1933), навет, призванный служить интересам политических противников Рош Бейтара в их клеветнической компании против талантливейшего оратора и публициста сионизма Аба Ахи-Меира, еще витал в воздухе, хотя обвиняемые уже были оправданы. Но никакие угрозы и уговоры не повлияли на Иехиеля Дрезнера: он остался в рядах Бейтара. Во время погромов 1936 года в Иерусалиме тринадцатилетний Иехиель принимает участие в патрулировании ночных улиц еврейского квартала. В своем дневнике, на странице, обведенной траурной рамкой, 15-летний Иехиель записывает: «29 июня 1938 года. На виселице в Ако умерщвлен английским правительством герой Шломо бен-Иосеф. Его кровь взывает к нам — Отмщения! Похоронен в тот же день в Рош-Пина».

В 1940 году Иехиель работает в Натании шлифовщиком алмазов и здесь вступает в Иргун — ЭЦеЛ. Ночью 31 марта 1941 года, через неделю после свадьбы, был арестован брат Иехиеля — Цви. В октябре он был выслан в Судан, а оттуда в Кению. Через три месяца после этого английская охранка начала поиски Иехиеля, который был в то время членом разведки ЭЦеЛа. С тех пор в доме родителей, которые переехали в Тель-Авив, часто производились обыски.

Осенью 1944 года Иехиель покидает Тель-Авив, меняет имя и отправляется в местечко Шуни, где служит заместителем командира курса боевой подготовки членов Иргуна. Отсюда он посылается в отделение Иргуна в Хедере и проводит здесь почти год. Здесь он принимает псевдоним Дов Розенбаум, который и остается за ним до конца. Ради алиби он работает «столяром» в одном из английских военных лагерей. Эту работу он получил через «Гистадрут» — профсоюзную организацию. Дов Розенбаум преданный подписчик гистадрутовской газеты «Давар», ходит в синей блузе горячего сторонника рабочего движения и находит моральное удовлетворение в усердном труде.

Так проходил месяц за месяцем, пока его деятельность не стала вызывать подозрения сыщиков — на этот раз не английских, а еврейских. Это был период «Сезона» — период преследования и похищений членов ЭЦеЛ членами «Хагана». Чудом спасся Иехиель от рук усердствующих еврейских преследователей. Однажды по дороге в Хедеру около шедшего пешком Иехиеля затормозила машина и еврейский парень, сидевший за рулем, предложил подвезти. Ничего не подозревавший Иехиель с благодарностью сел в машину. Машина рванулась, и шофер прибавляя газу, погнал ее с бешеной скоростью. В сердце Иехиеля закралось подозрение: остановить пешехода и подобрать его у водителя было время, и вдруг — такая спешка. Иехиель просит сбавить скорость, но водитель не обращает внимания. Иехиелю вспоминается его товарищ Шмуель, который вернулся после похищения с выбитыми зубами. Не сбавляя скорости приближается машина к повороту на Хедеру, но вместо того, чтобы свернуть в город, шофер поворачивает на боковую дорогу. Быстро сунув руку в карман, делая вид, что держит там пистолет, Иехиель другой открывает дверцу машины и прыгает на дорогу. Его тело ударяется о землю, он ползет с дороги и прячется в зарослях кактуса. Не замедляя хода, машина скрывается за поворотом, но через некоторое время возвращается в сопровождении еще одной. Из нее выходят несколько юношей и начинают искать «жертву автомобильной катастрофы». В наступившей темноте тщетно шарят фонари сыщиков — добыча ускользнула из рук. Наутро Иехиель добирается до Хедеры. Но оставаться здесь уже опасно, и через несколько дней он перебирается в Тель-Авив. Здесь он играет важную роль в следственном отделе разведки ЭЦеЛ — «Делек», а затем переводится в ударные отряды в качестве командира подразделения. В «нормальной» жизни он слесарь в частной мастерской, которая изготовляет также оружие для Иргуна. Расположение мастерской не оставляет желать лучшего — в одном доме с коммунистическим клубом.

Иехиель-Дов принял участие в операции Иргуна по уничтожению английских самолетов на аэродроме Лод 27 февраля 1946 года, которая была проведена в рамках «Движения сопротивления» — короткого периода сотрудничества между ЭЦеЛ, ЛеХИ и Хагана. В ту ночь подразделения ЭЦеЛ напали на аэродром в Лоде (командир Гидеон — Амихай Паглин), а подразделение ЛеХИ (во главе с «Довом Блондином») — на аэродром в Кфар Сиркин. Группа Шимшона — Дова Коэна из 30 человек (в которой был Иехиель Дрезнер) успешно выполнила задание. Вся операция проходила под проливным дождем. Подход к аэродрому, нападение и отступление продолжались 10 часов и потребовали огромной выдержки и силы. Во время нападения на полицию в Рамат-Гане (после которого был схвачен Дов Грунер) Иехиель участвовал в «спасательных операциях». Он вывез из больницы доставленного туда раненым Иошуа Себена (Поп) и, прорвав кольцо оцепления Рамат-Гана, спас товарища. Иехиель принимал участие в нападении на вокзал в Ашдоде 2 апреля 1946 года и многих других операциях. Последней перед «ночью розог» было испытание новой электрической мины, которую доставил партизан из России.

 

Элиезер Кашани, сидящий в камере смертников вместе с Мордехаем Элкахи, родился в Петах-Тикве в 1924 году. Дед его прибыл в Палестину из Иранского города Кашан (по имени этого города и сменил отец Элиезера свою слишком распространенную фамилию Мизрахи на Кашани). Элиезер рос здоровым, стройным юношей, веселого и спокойного нрава, был любим товарищами. Он был членом молодежной спортивной организации «Юный Маккаби». Он не был воспитанником Бейтара и в Иргун Цваи Леуми пришел естественным путем патриота и честного человека.

Это было в период преследования Иргуна. Бен-Гурион издал приказ: выгонять членов ЭЦеЛ с работы, не укрывать их, не поддаваться на их угрозы и сотрудничать с британской полицией. Руководители «Юного Маккаби» в Петах-Тиква также решили провести «чистку» в своих рядах. На собрании было объявлено, что все члены ЭЦеЛ должны покинуть «Маккаби». И тут скромный и молчаливый Элиезер неожиданно встал и заявил: «Это же просто донос!» Все были поражены: что случилось с этим спокойным парнем? Наверно, он и сам террорист! Элиезер и еще несколько юношей были исключены из «Маккаби».

Это был первый урок, приблизивший Элиезера к подполью. Изгнание товарищей за их национальные и политические взгляды глубоко ранило его. Он должен быть на стороне преследуемых. Но он еще не вступает в ЭЦеЛ.

5 сентября 1944 года Элиезер был схвачен англичанами, устроившими облаву на еврейскую молодежь в Петах-Тикве, известной как гнездо «террористов». Всех задержанных (несколько сот) разделили на группы: «известные террористы», «подозрительные», просто юноши и т. д. Элиезера допрашивал английский офицер Уилкин (позже казненный членами ЛеХИ в Иерусалиме). Увидев молодого и широкоплечего брюнета со смеющимися глазами, Уилкин спросил:

— Бейтарист?

— Нет.

— Как же так? Такой парень — и не предан Родине? Неужели не состоял ни в какой молодежной организации?

— Я был членом «Юный Маккаби».

— Неужели ты не мечтаешь о Еврейском Государстве по обе стороны Иордана. (Дикий смех.)

— И это еще будет.

— В Латрун его.

И Элиезер был заключен в лагерь в Латруне. 19 октября 1944 года 251 заключенных из Латруна были вывезены из страны «по соображениям безопасности». Операция была проведена без предупреждения: арестованных вывели из бараков, посадили в машины, доставили в аэропорт и отправили в Эритрею, в Эфиопию. Среди тех, кто на следующий день прибыл в Асмару, был и Элиезер Кашани. В лагере в Судане (куда позднее переводят заключенные) Элиезер вступает в ряды ЭЦеЛ.

Высылка в африканские лагеря была новой мерой наказания, впервые примененной англичанами и вызвавшей многочисленные протесты. Власти пошли на уступки и перевели обратно в Палестину 18 ни в чем не повинных юношей, из числа высланных. Среди освобожденных был и Элиезер, в непричастности которого к ЭЦеЛ англичане наконец (теперь уже с опозданием) поверили.

Теперь Элиезер занимается всем тем, чем должен заниматься новичок ЭЦеЛ: расклеивает листовки, переправляет оружие, слушает лекции. Из-за своего участия в ЭЦеЛ он оставляет любимую девушку: он не хочет обманывать, а сказать правду — нельзя — значит, надо расстаться.

Элиезера арестовывают снова в тот краткий период, который вошел в историю как «Движение сопротивления». Вместе с сотнями других юношей он помогал местным жителям строить ограждения вокруг кибуцов Шфаим и Ришпон для пассивного сопротивления повальным обыскам английской армии. Он арестовывается на короткое время и в числе многих других вскоре освобождается.

Теперь он вынужден каждый день отмечаться в полиции. Такие поднадзорные, как он, были первыми кандидатами на арест при малейшем беспокойстве в стране. После взрыва ЭЦеЛем в июле 1946 года гостиницы «Царь Давид» в Иерусалиме Элиезер Кашани снова заключается — на этот раз всего на 16 дней — в Латрун. После освобождения Элиезер стал посещать курсы командиров Иргуна, но не кончил их. В «ночь розог» 29 декабря 1946 года он вышел отомстить за поругание чести Израиля и больше не вернулся.

 

Его товарищ по камере смертников Мордехай Элкахи также родился в Петах-Тикве в семье выходцев из Турции, был чемпионом страны по плаванию 1941 года и вступил в Иргун — в конце 1943 года.

Одна из первых его операций — в августе 1944 года — была связана с нападением на полицию Абу-Кабира. С несколькими товарищами он захватывает сторожевой пост на железной дороге недалеко от полиции и перекрывает завалом единственный путь, по которому может подоспеть помощь англичанам. Первый бой, в котором принял участие Мордехай, было нападение на полицейский участок в Калькилии с еще 30 бойцами под командованием Шимшона — Нико Германта. Нападение проводилось в рамках согласованных атак на английские форты в стране — так называемые «Станции Тайгарта», которые были предприняты в этот день, на исходе праздника «Иом Кипур» одновременно в нескольких местах. Группа Германта опоздала на два часа, и, когда бойцы приблизились к зданию полиции, англичане, предупрежденные о нападениях на другие форты, уже ждали их. Саперы, приблизившиеся к воротам форта, были встречены огнем. Многие были ранены. Продолжать открытый бой с засевшим за стенами форта вооруженным до зубов врагом не имело смысла, и группа Нико Германта отступила. Тут и проявил Мордехай Элкахи мужество и преданность товарищам: под светом прожекторов и градом пуль он вытаскивал раненых бойцов.

В мае 1945 года Мордехай принимает участие во взрывах телеграфных столбов, в октябре — в вывозе оружия из английского военного лагеря в Рош-Пина, где бойцы Иргуна в английских униформах с поддельными документами среди бела дня спокойно вывезли машину с оружием. В декабре он участвовал в нападении на военный лагерь в Тель-Авиве. Нападение было молниеносным и неожиданным. В апреле 1945 Мордехай в одной группе с Довом Грунером участвует в нападении на санаторий для английских солдат в Натании и полицейский участок в Рамат-Гане.

С тех пор Мордехай участвовал во многих операциях. Закладка мин около аэродромов или на железнодорожных путях стала будничным занятием. Мечта Мордехая бороться с врагом стала явью. Действительность была намного прозаичней мечты, она была жестокой — со страданиями, кровью и опасностями, поджидавшими на каждом шагу. Операция, казавшаяся такой простой, окончилась трагично в ту «ночь розог», когда Мордехай вел джип с четырьмя товарищами в поисках англичан. Это было его последнее боевое задание.

Раны четырех арестованных заживали, опухоли прошли и только синяки еще свидетельствовали о перенесенных побоях. Англичане спешат провести расправу, но прокурору никак не удается закончить следствие: арестованные не соглашаются давать показания. Наконец установлены фамилии, возраст и профессии обвиняемых: Дов Розенбаум, инженер (ошибка полиции — Иехиель Дрезнер не был инженером), 24 года; Хаим Голубский, шлифовщик алмазов, 17 лет (из-за противоречий в различных документах возраст был установлен путем рентгеновского исследования, и несовершенолетие спасло Хаиму жизнь); Элиезер Кашани, шлифовщик алмазов, 23 года; Мордехай Элкахи, шофер такси, 21 год.

Четверо обвиняются в хранении оружия, приспособлений, способных нанести тяжелые телесные повреждения, и двух плетей.

10 февраля 1947 года в военном суде Иерусалима начался процесс над четырьмя «террористами». Обвиняемые не принимали участия в дебатах, не отвечали на вопросы и не реагировали на предъявленные обвинения: бойцы подполья не принимают участия в подобных спектаклях. Суд длится всего один день. И только в конце процесса двое обвиняемых — Иехиель Дрезнер и Хаим Голубский — выступили с короткими заявлениями, в которых отрицали право английских оккупантов судить еврейских бойцов, попавших в плен, и описывали издевательства, побои и унижения, которым подвергают пленных солдафоны армии Его Величества. После короткого совещания судьи объявляют приговор: трое — Иехиель, Элиезер и Мордехай — приговариваются к смертной казни через повешение: четвертый — Хаим Голубский — к пожизненному тюремному заключению. В ответ на приговор четыре обвиняемых запели национальный гимн «Атиква».

Приговор требовал утверждения командующего британскими войсками в Палестине генерала Евелина Баркера. Срок его полномочий истекал через два дня, и генерал с нетерпением ожидал того момента, когда сможет покинуть эту Святую Землю, превратившуюся для англичан в пылающий вулкан. «Террористы» преследуют генерала днем и ночью. ЭЦеЛ и ЛеХИ пытались совместными силами совершить покушение на генерала. Генерал Баркер уже давно добивается перевода, и вот наконец получено разрешение. Но прежде, чем покинуть эту неблагодарную страну, генерал должен кое-что сделать: удовольствие утвердить смертный приговор трем «террористам» он не оставит своему приемнику. Он требует, чтобы ему немедленно доставили приговор, и, не дожидаясь положенных 48 часов, утром 12 февраля утверждает смертный приговор, вынесенный военно-полевым судом, и в тот же день после полудня, без прощальной церемонии, без почетного караула тайно, как вор, покидает страну.

Вечером радио «Коль Иерушалаим» передало сообщение об утверждении приговора. В адрес командующего английскими вооруженными силами в Палестине от различных учреждений, общественных деятелей и частных лиц стали поступать просьбы о помиловании трех юношей, и только сами приговоренные отказывались просить помилования. В письме, переправленном из тюрьмы командованию ЭЦеЛ для опубликования в печати они пишут:

«К учреждениям и газетам.

Мы хотели бы ответить на статьи, напечатанные в „Давар“ и „Гаарец“. Эти газеты (других мы не видим) осуждают приведение в исполнение смертных приговоров доносчикам. И, очевидно, с целью переубедить подпольные организации, используют нас — приговоренных к смерти. Их аргументация — когда боец, боровшийся в подполье за освобождение народа, приговаривается к смерти, все еврейские учреждения требуют помилования, а просить помилования за доносчика не у кого. Поэтому мы решили обратиться к вам, руководители еврейских учреждений. Когда наконец вы освободитесь от груза диаспоры? Неужели вы не понимаете, что ваши просьбы о помиловании унижают вас самих и честь всего народа? Ведь это же галутовское пресмыкание перед властью. Мы — пленные, и требуем относиться к нам, как к пленным. Если вы можете этого требовать (не умолять, а требовать) — требуйте, если же нет, то наберите в рот воды и не унижайте чести народа. Мы в руках врагов. Мы не можем оказать сопротивления, и они могут делать с нами все, что хотят, — до определенного предела: нашего духа им не сломить. Мы сможем умереть с честью, как подобает евреям.

А по поводу доносчиков мы напомним вам об этике наших предков: „Да не будет надежды доносчикам…“

Приговоренные к смерти в Иерусалимской тюрьме».

Трое приговоренных решительно отказались просить помилования. Теперь их судьба зависела от судьбы Дова Грунера, ибо исход его дела, вокруг которого развернулась широкая кампания в мировой прессе, должен был послужить пробным камнем.

Между тем волнение все больше охватывало еврейское население. После обстрела «Клуба Гольдштейна» англичане ввели военное положение в наиболее густо населенных «еврейских» районах страны. 250.000 евреев были полностью изолированы от внешнего мира. В этой операции участвовали 20.000 солдат. Результат был довольно неожиданным для англичан: угроза ввода военного положения, превратившись в действительность, потеряла все свое сдерживающее и устрашающее влияние — действительность не была такой мрачной, как представлялась. Новое положение лишний раз подтвердило беспомощность англичан. В результате этой акции было задержано всего 25 известных борцов подполья и 50 подозрительных. В условиях осады ЭЦеЛ и ЛеХИ не только не прекратили борьбы, но, наоборот, активизировали свою деятельность, чтобы доказать англичанам, что на еврейского борца не влияют угрозы.

У жителей Страны Израиля были по существу отняты все гражданские права: можно арестовать любого из них, провести в его доме внезапный обыск, изгнать из страны, отправить в ссылку, лишить права вернуться в страну. 17 марта 1947 года в день отмены военного положения в стране в камеру смертников к Кашани и Элкахи ввели еще одного приговоренного к виселице — Моше Барзани. 26 марта Дову Грунеру было объявлено, что королевский Совет не находит возможным смягчить приговор. Дов принял это сообщение с невозмутимым спокойствием.

Выдающиеся политические деятели и международные организации все еще продолжают обращаться к английскому правительству с просьбой о помиловании. Даже политические противники Дова из среды еврейских организаций Палестины — как исполком профсоюзного объединения Гистадрута — присоединяются к этому хору. Верховный Комиссар и командующий английскими войсками в Палестине, не желая вмешиваться в сферы «высокой политики», куда перешло теперь дело Грунера, выезжают на совещание в Лондон — пусть решают в резиденции премьера.

Между тем в камерах смертников прибавилось еще двое — Файнштейн и Азулай (который избежал, в конце концов, смертной казни). 14 апреля 1947 года рано утром в сопровождении усиленного конвоя Грунер, Элкахи, Дрезнер и Кашани переводятся из иерусалимской тюрьмы в крепость Акко. Их сопровождают отряды моторизованной пехоты.

Причина перевода была ясна: в арабском городе Акко бойцам подполья намного труднее совершить попытку освободить приговоренных товарищей.

О переводе заключенных в Акко не сообщили никому: операция была проведена внезапно и в полной тайне. В этот день ЭЦеЛ собирался похитить осужденных из иерусалимской тюрьмы. Согласно плану далеко от Иерусалима в Петах-Тикве должна была быть похищена бронемашина полиции и на ней через несколько часов в тюремную ворота должны были въехать шофер, «двое полицейских» и «осужденный араб». Это должно было произойти между 3.30 и 4.00 после полудня — время прогулки четырех смертников. Закованные в кандалы осужденные, должны были как можно быстрее добежать до машины. Нужно было «убрать» двух охранников у ворот и пулеметчиков на вышке и отступить. Заключенные знали о плане и ждали лишь сообщения о дне операции. 14 апреля, когда адвокат Крицман прибыл в тюрьму, чтобы сообщить им, что они должны быть готовы сегодня, Грунера и его товарищей уже не было в Иерусалиме. В последнюю минуту перед похищением полицейской машины в Петах-Тикве Крицману по телефону удалось сообщить о случившемся. Попытка спасти осужденных не удалась.

Как только стало известно о переводе заключенных в Акко, начались попытки выяснить его причины. Англичане успокаивали — дата казни еще не установлена; традиционный день казни — вторник — уже миновал, верховному раввину Палестины Герцогу будет сообщено о казни за 24 часа, чтобы он мог исповедать приговоренных… Даже заключенные тюрьмы Акко — бойцы ЭЦеЛ и ЛеХИ — которые переговаривались во время прогулки с четырьмя смертниками через стену, разделявшую их, верили, что до дня казни еще далеко. Член ЛеХИ Мататияу Шмулевич, которому удалось через стену обменяться с Довом несколькими словами, рассказывает, что Грунер сказал: «Нас собираются повесить». Но никто из заключенных не принял этого сообщения всерьез. Заключенные, которые всегда чувствуют опасность и немедленно узнают о каждом подозрительном происшествии в тюрьме, на этот раз не подозревали о надвигающемся несчастьи: ведь мешок с песком взвешивают за 24 часа перед казнью, которую проводят во вторник — но вторник прошел, а мешка не взвешивали.

В тот же вечер, во вторник 15 апреля 1947 года, заключенные в цитадели в Акко легли спать как обычно, не подозревая, что в эту ночь совершится ужасное злодейство. Наутро надзиратели долго не открывали камеры — это вызвало подозрения. И лишь спустя некоторое время стало известно, что в эту ночь четверо взошли на эшафот. Дов, Иехиель, Элиезер и Мордехай проделали свой последний путь в крепости Акко, в которой в это время безмятежным сном спали сотни их товарищей — заключенных… Даже пение «Атиквы» в камере с виселицей не донеслось до спящих.

В 7 часов утра 16 апреля 1947 года дрожащий голос диктора донес до евреев Палестины страшную весть. Британские власти были до того напуганы, что лишь после казни опубликовали поправки к закону о военном положении, принятые накануне казни, согласно которым смертный приговор, вынесенный военным судом, не подлежит обжалованию и может приводиться в исполнение не только в 8 часов утра во вторник над не более, чем 3 приговоренными, но в любое время и над неограниченным количеством осужденных, по усмотрению командующего войсками.

Дов Грунер хотел, чтобы его похоронили в Рош-Пина рядом с могилой Бен-Иосефа. Того же хотели и трое его товарищей. Но англичане не допустили этого «по соображениям безопасности». Все четверо были похоронены в Цфате (Сафед), — городе каббалистов, где согласно преданию был похоронен раби Хуцпит, один из десяти убиенных легионерами римского императора Адриана. На похоронах присутствовали родственники казненных — сестра Грунера; брат, сестра и родители Кашани; отец и сестра Элкахи. Лишь родственников Дрезнера не было — его настоящее имя до конца сохранилось в тайне.

В этот день народ Израиля пережил еще одно потрясение: нелегальные иммигранты с судна «Теодор Герцль» были изгнаны из страны, причем двое из них были убиты. Горе и ужас охватили людей: если есть на свете справедливость, она должна свершиться немедленно.

Волна демонстраций против убийства Грунера и его товарищей прокатилась по свету.

Четверо юных бойцов «ЭЦеЛ» погибли недаром: благодаря их борьбе Еврейский Народ добился свободы и независимости.

ЭЛИЯУ БЕЙТ-ЦУРИ — ЭЛИЯУ ХАКИМ

«Я надеюсь увидеть тех, кто вернул „Струму“ нацистам, повешенным на дереве, как Гаман».

Из речи Вуджевуда в английской палате лордов, в 1942 году


Среда, 10 января 1945 года. Раннее каирское утро. С Нила дует прохладный ветерок. В Европе и Азии гремят орудия — Вторая мировая война еще не кончилась, но эхо ее раскатов глохнет в шуме толпы, собравшейся у здания суда в Каире. Взгляды всего мира устремлены к этому дому, в котором начинается один из исторических судебных процессов нашего поколения, процесс над двумя членами еврейского подполья, совершившими покушение на жизнь британского лорда, представителя Империи на Ближнем Востоке. Вход в здание — только по специальным пропускам, число которых ограничено — менее 300. С восхода солнца вооруженные до зубов полицейские оцепили здание, заняли все входы и выходы. Пропуска трижды проверяются. Неожиданно разнесся слух, что в один из подвалов здания подложена мина. Полиция немедленно приступает к тщательным поискам. Прибывают саперы с миноискателями. Слух оказывается ложным.

В зале суда представлена вся мировая пресса. Суд имеет международное значение, редакции всех крупнейших газет мира требуют от своих корреспондентов подробных отчетов. Какова цель покушения на лорда Мойна? Что заставило подпольную организацию — «Лохамэй Херут Исраэль» — «Борцы за свободу Израиля» — сокращенно ЛеХИ послать с таким заданием своих людей? Каким будет приговор военно-полевого суда? Эти вопросы вызывали любопытство, но больше всего приковывали к себе внимание сами обвиняемые — двое молодых евреев. Просто ли они убийцы — уголовники, какими пыталась изобразить их английская пресса? По неясным фотографиям, опубликованным в прессе, можно было заключить, что они обычные преступники. Поэтому публика в зале суда была поражена, увидев на скамье подсудимых юношей, возможно только недавно покинувших школьную скамью. Вот они какие?

Элияу Хаким, высокого роста, худой, смуглый, с лицом оттененным печалью, с тонкими усиками и карими глазами, выглядит не старше 18 лет. Воротничок его белой рубашки расстегнут, на нем элегантный серый костюм. Второй обвиняемый, Элияу Бейт-Цури, среднего роста, в сером свитере и брюках цвета хаки. Его лицо немного раскраснелось, волосы светло-каштановые, желтоватые усики, мечтательный взгляд голубовато-зеленых глаз. Нижняя челюсть чуть-чуть выдается вперед и придает лицу несколько агрессивное выражение. Как и его товарищ, он стоит прямо, чуть отклонившись назад, сложив руки на груди, всей своей позой выражая достоинство, спокойствие и уверенность в себе. «Они относятся к происходящему вокруг с хладнокровным высокомерием» — писал корреспондент французского еженедельника «Имэдж».

Это «холодное высокомерие» не покидало двух бойцов подполья в течение всего процесса — ни на секунду не проявили они волнения или нетерпения. Суд предстоял скорый — все ясно, обвиняемые признались в убийстве, о чем толковать? Немногие в начале суда подозревали, что обвиняемые превратят узкую клетку, в которой они находились, в трибуну, — с которой бросят в лицо миру свое «Я обвиняю». Судьи собирались строго придерживаться процедуры. Они не позволят использовать суд для политической полемики с другим государством! Председатель суда Махмуд Мансур-бей, в прошлом прокурор, с честью выполнит возложенную на него задачу. Обвиняемых защищали лучшие египетские адвокаты. Оба обвиняемых знали арабский, но потребовали говорить на иврит. Председатель суда обратил их внимание на тот факт, что арабский — официальный язык страны. На что Бейт-Цури ответил: «Иврит — официальный язык моей страны». Пришлось пригласить переводчика. Затем встал Хаким и потребовал передать их дело международному суду, ибо оно выходит за рамки Египта, а кроме того, местный суд, находящийся под влиянием и непрекращающимся давлением англичан, не может быть беспристрастным. С этого момента суд был втянут в политические дебаты. Судья поспешил отклонить это требование и перешел к обсуждению деталей покушения на лорда Мойна.

Полдень, понедельник, 6 ноября 1944 года. Британский государственный министр на Ближнем Востоке лорд Мойн приехал обедать в свою виллу в квартале Замальк в пригороде Каира. Около него на заднем сидении сидела секретарша, рядом с шофером на переднем — адъютант. Машина остановилась у ворот, и адъютант поспешил распахнуть перед лордом дверцу. Но лорд Мойн не успел выйти. Двое молодых людей, вооруженных пистолетами, вскочили со своих мест в тени ограды и бросились к машине. Один из них (Хаким) решительно подошел, распахнул левой рукой дверь и три раза выстрелил б министра. Секретарша не получила даже царапины. Бейт-Цури стоял в нескольких шагах от машины, прикрывая товарища. В этот момент шофер попытался схватить Хакима. Бейт-Цури поспешил к шоферу и приказал ему лечь на землю. Шофер не подчинился и Бейт-Цури выстрелил в него. Все кончилось в течение нескольких секунд. Адъютант лорда бросился за ними и, пробегая мимо расположенного неподалеку здания полиции, поднял тревогу. Совершенно случайно подвернулся регулировщик уличного движения на мотоцикле, который присоединился к преследователям.

Беглецы могли бы застрелить полицейского и скрыться, но они не хотели причинить вред полицейскому — ведь война идет с колониальной британской властью, а не с египетским народом. Они приближались к мосту через Нил, когда пуля полицейского-мотоциклиста ранила Бейт-Цури в бок, и он упал на землю. Хаким поспешил на помощь. Полицейский настиг их, и в мгновение ока вокруг парней собралась толпа и на их головы посыпались удары, сопровождающиеся дикими криками: «Великий господин-англичанин — убит!» Их схватили на мосту Булак, операция удалась, отступление — нет.

Выстрелы в столице Египта пробудили эхо во всем мире. Вначале мало кто знал, кем были покушавшиеся; об этом знали только те, кто их послал. Но агентство Ройтер в первом же сообщении намекнуло, что покушавшиеся — не египтяне. И тут же возникло подозрение, что израильское подполье перенесло свои действия за пределы Родины. Больше всех были, разумеется, потрясены политики в Лондоне. Во-первых, опасение, что пламя перекинется на другие части империи — теперь в дни Второй мировой войны. Сегодня в Каире, а завтра такая же участь, возможно, ожидает кого-то в самой метрополии? Во-вторых, Черчилль — глава правительства был задет лично: Мойн был его другом в течение 30 лет.

А Иерусалим? Иерусалим, затаив дыхание, ждет дополнительных сообщений. На следующий день после покушения становится известным, что сыщики английской охранки в Палестине во главе с самим Джейлсом выехали в Каир, чтобы опознать арестованных, которые отказываются отвечать на вопросы, обращаются к египетским полицейским только на иврите и заявляют, что заговорят только на суде. Глава египетского правительства Ахмад Маер-паша полон тревоги — как бы не разгневались на него английские господа. Он лично наблюдает за следствием и созывает экстренное заседание кабинета. Король Фарук совершает царственный жест: награждает полицейского Амин Мухмад Абдаллу, задержавшего покушавшихся, золотой медалью.

Оба еврейских юноши называют вымышленные имена: Моше Коэн и Ицхак Хаим Зальцман. Через некоторое время опубликовано их первое заявление:

«Мы члены организации борцов за свободу Израиля — ЛеХИ, и действовали согласно ее приказу». Далее следовало краткое объяснение мотивов покушения: лорд Мойн стоял во главе политического отделения по вопросам Ближнего Востока в британском правительстве. Он был символом режима угнетения и отвечал за проведение в жизнь в Палестине политики, противоречащей еврейским интересам. В 41–42 годах он был министром колоний. С 42-го — заместитель министра, а с февраля 44 государственный министр. Отсюда его прямая связь с событиями в Палестине и несомненная ответственность.

Следствие продолжалось. Лондон требовал выяснить личности арестованных. Между охранкой в Палестине и Египте поддерживался постоянный контакт. Вскоре после покушения Хаким был переведен в тюрьму, Бейт-Цури в больницу, где был оперирован и пролежал до выздоровления две недели. Арестованные отказывались назвать свои настоящие имена. Их фотографии появляются в местных газетах и перепечатываются в Палестине. И тут же находятся свидетели и становится известно, что Моше Коэн — Элияу Хаким, а Ицхак Хаим Зальцман — Элияу Бейт-Цури.

Приказ ликвидировать Мойна был передан из штаба ЛеХИ Беньямину Гефнеру, который с 1942 году был руководителем ЛеХИ в Египте, а после выезда в Италию в 1943 году передал командование Иосифу Галили. Помощь членов ЛеХИ, находившихся на службе в английской армии в Египте, была ограничена, ибо контакт с ними был затруднен, а его обнаружение могло навлечь подозрение на всех евреев в армии, что было нежелательно. Некоторую помощь оказывали египетские евреи. Элияу Хаким идеально подходил для покушения: он отлично зарекомендовал себя в предыдущих операциях, как уроженец востока прекрасно знал арабский и неоднократно бывал в Египте. По прибытию в Каир он снял комнату у глубоко религиозного еврея, не подозревавшего, разумеется, кого он принимает. По фотографиям в египетско-английской прессе Хаким изучил внешность Мойна, а из раздела светской хроники знал о его месте жительства и передвижении. В начале визита высокого гостя в Египте его охраняла британская военная полиция, затем обычная египетская, а незадолго до покушения и эту охрану сняли. Хаким тщательно исследовал место будущей акции. Позднее в качестве ответственного за операцию был прислан в Каир Бейт-Цури. Ему было доверено разработать детали операции и установить дату покушения. Члены ЛеХИ, находившиеся в Египте, должны были обеспечить Хакима и Бейт-Цури убежищем и информацией. Было решено не использовать для отступления машину, ибо большинство египетских шоферов были агентами охранки. Следовало на велосипедах добраться до моста через Нил в 200 метрах от дома Мойна, переехать по нему и добраться до приготовленного заранее укрытия. В тот же день оба, в форме английских солдат, должны выехать поездом в Палестину. Все было готово и окончилось бы удачно, если бы не подоспел на мотоцикле полицейский Амин Мухмад Абдалла…

Известие о покушении обрушилось на евреев Израиля, как гром с ясного неба. Страх, что это вызовет еще более жестокое угнетение, охватил многих. Черчилль никак не мог успокоиться и время от времени произносил угрожающие речи в адрес сионизма. Он грозил пересмотреть свое отношение к делу сионизма в Палестине, если террору не будет положен конец. Хоть лидер официального сионизма доктор Хаим Вейцман и обещал вырвать зло с корнем, Черчилль требовал более веского залога.

С 6 ноября, почти два месяца до суда сидели Хаким и Бейт-Цури отдельно. Они подружились и сблизились лишь на чужбине во время подготовки к операции: в Израиле они не были знакомы. Вместе они хранили тайну своего прибытия в Каир, вместе, желая дать родным и близким уничтожить все подозрительные бумаги, отказывались называть свои имена. И лишь, когда их фотографии были опубликованы, а они — опознаны, согласились сообщить некоторые данные о себе. После этого в Страну Израиля выехали сыщики охранки, чтобы произвести обыски в семье Хакима в Хайфе и Бейт-Цури в Тель-Авиве.

Элияу Хаким родился в столице Ливана Бейруте и в семилетнем возрасте вместе с родителями прибыл в Хайфу. Он рос избалованным сыном богатой семьи. И лишь начало еврейских погромов 1936–1939 годов пробудило в нем национальное чувство. И сразу же возник вопрос: почему евреи сидят сложа руки? почему ограничиваются гневными заявлениями и протестами? И к чему эта «Авлага» — «Сдержанность»? Нужно организовать еврейскую молодежь на войну с бандитами.

Руководители союзных держав обещают, что все второстепенные проблемы будут решены после войны. Но разве спасение евреев от рук нацистского палача — второстепенный вопрос? Не настало ли время объявить, что после окончания войны евреям будет предоставлена государственная независимость? Но англичане этого не желают и продолжают бесчинствовать: введено чрезвычайное положение, побережье страны блокировано. Юноша Хаким видит, как его братьев, чудом спасшихся из Европы и перенесших мучительное плавание, силой возвращают в открытое море. Элияу еще не исполнилось 17, когда он ушел в подполье. Не помогли уговоры родителей: разве может маленькая организация, горсточка людей, изгнать британскую империю из страны? Народы больше и сильнее нас — Индия, Египет — не могут этого добиться? Он твердо стоит на своем: мы прогоним англичан. Если молодежь поймет, что эта страна принадлежит ей, никакая сила в мире не устоит перед ними. Евреи не индусы и не египтяне, евреи проникнуты древним духом восстания.

Элияу рвется в бой. Он отличный стрелок и полон сил. Он все больше ненавидит поработителей-англичан и все ревностней заботится о чести народа, даже в маловажных вопросах. Ему рассказывают, что арабские юноши нападают на евреев в одном из городских садов Хайфы. С наступлением вечера Элияу нападает на них, мстит за унижение. Так им и надо, в следующий раз не придут. Элияу Хаким продолжает учебу в гимназии. 10 марта 1942 года в сочинении на тему «Можно ли устраивать веселья в честь праздника Пурим после несчастья с судном „Струма“» он пишет: «750 евреев, спасшихся от нацистов, погибли в море… Как может прийти на ум устраивать веселые пирушки? Если не мы будем скорбеть о наших братьях, то кто же? Англичане, не принявшие их, или немцы, их изгнавшие? Как может человек сидеть в кафе, пить вино и веселиться, зная, что вчера в этот час его братья находились на прогнившем суденышке, в положении, которое даже трудно себе представить, буквально на краю гибели… У такого человека нет совести».

ЛеХИ перестраивает свои силы и готовится действовать. Семья Элияу, пытаясь помешать ему принять участие в подполье, заставляет его мобилизоваться в английскую армию. Он не хочет служить чужому народу, захватившему его страну, не хочет изменить товарищам по идеалу. Но родители настаивают: ведь война с нацизмом — не только у англичан, это и еврейская война. Молодежь в большинстве своем идет в английскую армию. И Элияу уступает нажиму. В армии он столкнулся вплотную с диким антисемитизмом английских офицеров и солдат и еще больше возненавидел поработителей. Связей с ЛеХИ Хаким не порвал: он помогает распространять листовки и переправлять оружие, несмотря на то, что это было связано с большой опасностью и каждого еврейского солдата подвергали особо тщательному обыску. Но в конце концов нахождение в рядах армии угнетателей становится невыносимым: Хаким дезертирует и возвращается в ряды подполья. Все мосты сожжены — военная полиция разыскивает дезертира. Элияу под новым именем Беш живет в маленькой комнате в районе Тель-Авива, и экономит каждую копейку своего скудного заработка для организации, остро нуждающейся в средствах.

Участие Бени в операциях учащается. Он всегда стремился к большим и серьезным делам и потому, когда был зачислен в группу по проведению покушения на жизнь Верховного Комиссара Палестины сэра Гарольда Мак-Майкла, его радости не было границ. Руки Верховного Комиссара были обагрены кровью жертв «Патрии» и «Струмы», тысячи беглецов из Европы были по его приказу возвращены в море. Бени принимал участие во многих попытках убить Мак-Майкла, о большинстве из которых жители Палестины даже никогда и не узнали. Однажды, просидев целый день во дворе православной церкви в Иерусалиме около вокзала, где Верховный Комиссар проходил по пути из своего дворца в город, и так и не дождавшись, парни из ЛеХИ, в том числе и Бени, вернулись на то же место на следующий день. Но одна из монахинь, заподозрив недоброе, набросилась на них с бранью, и от плана пришлось отказаться. Другой раз (февраль 1944) Бени с группой ЛеХИ прождал Верховного Комиссара три дня подряд в районе кинотеатра «Рекс» в Иерусалиме, куда по сведениям последний должен был прийти. Еще дважды ребята из ЛеХИ пытались убить Верховного Комиссара; на повороте улицы, где он должен был проехать, и на концерте филармонического оркестра в Иерусалиме. И оба раза в последний момент их ждало разочарование — Мак-Майкл, как будто чувствуя опасность, не появился.

Последняя попытка, совершенная членами ЛеХИ 8 августа 1944 года у арабской деревни Лифта на четвертом километре дороги Иерусалим — Яффо, вызвала бурю в стране и за границей. Верховный Комиссар и его свита должны были принять участие в прощальной церемонии в связи с возвращением Мак-Майкла в Англию. О церемонии сообщалось в газетах — это была последняя возможность отомстить.

Приготовления были проведены в страшной спешке. Командовал операцией Иошуа Коэн. Три группы разместились на холмах у дороги. Первая из трех партий, в которой был Бени, должна была отрезать англичанам путь к отступлению из простреливаемой зоны. Во второй группе был Иошуа Коэн, Дов «Блондин» и еще один, в задачу которых входило открыть огонь из автоматов и уничтожить комиссара. Третья группа из четырех парней должна была столкнуть большие камни на дорогу, как только англичане приблизятся. Но в то утро здесь прошел араб-инспектор дорог и, заметив большие камни, перекатил их на другую низкую сторону дороги, чтобы они случайно не помешали движению. Пришлось отказаться от заграждения. Решили вылить бензин на дорогу и поджечь его.

Впереди автомобиля Верховного Комиссара ехал мотоциклист и машина с сыщиком, сзади — грузовик с солдатами. Неожиданно пламя и дым преградили дорогу — третья группа сделала свое дело. И немедленно открыла огонь вторая группа. Автоматные очереди сыпались на растерявшихся англичан. Первая группа также открыла огонь. Английские солдаты, спрыгнув с грузовиков, попрятались за камни по другую сторону дороги. Машина комиссара свернула с дороги и остановилась. Комиссар получил легкие ранения, его супруга отделалась испугом, адъютант и шофер были ранены.

Нападающие отступили в одной машине. Многие думали, что операция удалась, но Бени удрученно повторял: «Жаль, такой убийца — и уйдет безнаказанно. Такой убийца!»

Напрасно огорчался Бени. Работы хватит. Его выбирают для выполнения миссии в Каире: он отличный снайпер, знает Египет и его народ. Штатский костюм снова заменяется английской униформой. Бени по приказу подполья едет в Египет с исторической миссией.

Через несколько недель в Каир выезжает Элияу Бейт-Цури. Бейт-Цури родился в Тель-Авиве 26 января 1922 года. Его дед приехал в страну несколько десятилетий тому назад и принял имя Бейт-Цури по названию одной из крепостей в горах Иудеи. Мать Элияу, — умершая, когда ему было 16 лет, была сефардской еврейкой и ее предки уже несколько поколений жили в Стране Израиля.

С раннего возраста Элияу был противником сдержанности по отношению к арабским погромщикам. 30 мая 1938 года — через несколько дней после суда над Бен-Иосефом — Элияу пишет о лицемерии сторонников «Авлага», позволяющих себе публиковать на страницах газеты «Давар» статьи, полные «ненависти к сторонникам сопротивления и натравливания на них».

Бейт-Цури с отличием кончает школу и получает стипендию для поступления в гимназию «Бальфур». Он способный математик, но особенно отличается в знании языков: иврита, арабского, испанского, английского и итальянского.

Погромы 36–39 гг. и демонстрации евреев против мандатной власти производят на Элияу глубокое впечатление. В конце 1937 года Бейт-Цури вступает в Национальную Военную Организацию — «Иргун Цваи Леуми» или коротко «Иргун», учиться владеть оружием и принимает участие в боевых операциях. Во время одной из них — нападение на британский автобус — Элияу получает тяжелые ожоги и два месяца не встает с постели. После выздоровления Бейт-Цури назначается руководителем одного из подразделений в группе «Хет» в районе Тель-Авива. Группой командовал Ицхак Шамир (Езерницкий), и она была одной из лучших и активнейших в Иргуне. Элияу принимал участие во многих ответственных операциях — таких, как закладка мины на арабском овощном базаре в Яффо в 1938 году.

Вскоре Бейт-Цури записывается в Иерусалимский университет на факультет гуманитарных наук и изучения Востока. В то же время он проходит курс инструкторов Иргуна и назначается командиром двух подразделений в Иерусалиме. Из-за тяжелого материального положения Элияу вынужден прекратить учебу, вернуться в Тель-Авив, пройти курсы землемеров и начать работать в правительственном учреждении.

После того как в 1941 году судно «Струма» с нелегальными еврейскими иммигрантами не допускается британскими властями к берегам Палестины и тонет в водах Дарданелл, на улицах городов и деревень Израиля расклеиваются фотографии Верховного Комиссара сэра Гарольда Мак-Майкла с короткой надписью под ней: «Разыскивается по обвинению в убийстве». «Иргун» налаживает связь с группой членов «Хаганы» — «армии официального сионизма», которая без ведома руководства решила нарушить преступное бездействие и выступить вместе с ЭЦеЛ. «Иргун» планировал открытое нападение силами в несколько сот бойцов на резиденцию Мак-Майкла, захват и предание комиссара суду. В последний момент по техническим причинам и из-за опасения подвергнуть опасности сразу большую часть «Иргуна» план был отменен. Разочарованный Бейт-Цури решает покинуть ряды «Иргуна» и присоединиться к отколовшейся от него ранее группе ЛеХИ, вождем которой был Авраам Штерн (Яир). Элияу Бейт-Цури встретился со своим бывшим командиром по «Иргуну» Ицхаком Шамиром, перешедшим после раскола в лагерь Яира. В сентябре 1942 года Ицхак Шамир бежал из лагеря Мезра и теперь вновь строил ЛеХИ, разрушенную убийством Штерна-Яира английской охранкой. Бейт-Цури с пылом взялся за работу. Он предлагает совершить покушение на Верховного Комиссара во время молитвы в церкви «Сант Джорж». И эта попытка не увенчалась успехом. Элияу принимает деятельное участие в приготовлениях к последней попытке убить Верховного Комиссара на четвертом километре по дороге Иерусалим-Яффо. Комиссар ускользнул от рук мстителей и на следующий день отбыл в Англию.

Когда возник план покушения на лорда Мойна — символ колониального гнета, Элияу Бейт-Цури приложил все силы, чтобы убедить своих командиров послать его.

Суд в Каире над двумя членами ЛеХИ продолжался со среды 10 января 1945 года до четверга 18 января. Атмосферу суда невозможно описать. Даже судьи почувствовали величие духа израильтян. Окруженные врагами, в чужой враждебной стране они смогли защитить честь Еврейского народа и вызвали симпатии у всех наблюдавших за процессом. «Эти юноши покорили египтян», — телеграфировали иностранные корреспонденты из зала суда. 11 января великий день в жизни Бейт-Цури: в течение двух с половиной часов он произносит обвинительную речь англичанам перед публикой и перед десятками миллионов читателей. Вся его поза с гордо поднятой головой и сложенными на груди руками говорила о спокойствии и уверенности в своей правоте, о гордости за принадлежность к древнему и великому народу, о счастье принадлежать к его борющемуся подполью. Напрасно ждали судьи просьб о жалости или снисхождении. Свою речь Элияу Бейт-Цури произносит по-английски, ибо переводчик недостаточно владеет ивритом, а Элияу — арабским. Бейт-Цури говорит, что приказ уничтожить лорда Мойна он и его товарищ получили от организации, к которой они оба принадлежат. Они получили приказ не наносить вреда никому, кроме Мойна, — ни одному солдату, находившемуся в Египте в связи с войной против Германии, ибо между борьбой ЛеХИ и этой войной нет ничего общего; и ни одному египтянину, ибо между Израилем и Египтом нет конфликта, спор идет между Израилем и Великобританией. Последние слова вызывают у всех симпатию, ибо в конце концов и египтяне ведь хотели бы освободиться от английского господства. Далее Бейт-Цури объясняет причины покушения, но судья прерывает его: он не позволит вести здесь пропаганду против какого бы то ни было человека или страны, он требует ограничиться деталями, относящимися к процессу. Но Бейт-Цури настаивает на своем. И опасаясь гнева Лондона, судья с этого момента запрещает журналистам записывать слова обвиняемого. Все же речь Элияу Бейт-Цури сохранилась почти полностью: западные корреспонденты восстанавливали ее по памяти в перерывах заседаний суда, сидя в соседнем ресторане и дополняя записи друг друга. Один из американских корреспондентов взялся передать речь в газеты. Он вылетел в Бейрут и в ту же ночь телеграфировал содержание речи в редакции крупнейших газет Америки и Европы. Бейт-Цури говорил о том, что Англия, получив мандат Лиги Наций на Палестину, стремится увековечить в ней свою власть, к чему и направлены все преступления ее администрации и полиции.

«Положение в моей стране напоминает мне рассказ Джека Лондона „Морской волк“. Единственного оставшегося в живых пассажира затонувшего корабля подбирает в море другое судно. Человек спасен. Но на судне властвует жестокий и мрачный деспот — капитан. Спасенный терпит от него издевательства, побои и муки, пока это не вынуждает его взбунтоваться, вступить в борьбу и даже убить жестокого капитана. Поведение английского правительства в Стране Израиля намного хуже поведения того капитана. Миллионы моих братьев потонули в море слез и крови. Но английский капитан не поднял их на палубу судна — их последнюю надежду. Он стоял на мостике и спокойно наблюдал, как тонут сыны моего народа. И если кому-нибудь удавалось ухватиться за борт — добраться до берегов Родины, он — англичанин сталкивал их обратно в море в разверзнутую бездну. И мы — те, кто находился на Родине и видел все это, должны были выбирать — покориться или бороться. Мы решили бороться! Решили уничтожить чужую враждебную власть, изгнать ее из страны.

Скажут, что мы не имеем права бороться с англичанами, ибо благодаря им мы находимся в Стране Израиля. Это неправда. Еще в 1915 году из Ришон ле-Циона прибыл сюда в Каир молодой ученый Аарон Аронсон и предложил английскому главнокомандующему помощь еврейской подпольной организации НИЛИ (Нецах Исраэль ло Ишакер) в доставке секретных данных о турецких войсках в Палестине. Когда его спросили, какой награды он требует, он ответил: свободы Стране Израиля. Этого же хотим и мы.

Преступления англичан в моей стране неисчислимы. Закон против нас, но он не распространяется на англичан. Английский полицейский на улице в Иерусалиме бьет до смерти молодого еврея — это законно. Другой убивает старика — это тоже законно. Полицейский капитан Мортон врывается в квартиру в Тель-Авиве и несколькими выстрелами из пистолета убивает Яира-Штерна, заведомо зная, что Яир безоружен. Это было хладнокровным, заранее запланированным убийством: вместе с полицией прибыла машина для доставки трупа в морг. Возможно, у себя дома англичане джентльмены, но в стране Израиля они предстают во всем безобразии колонизаторов.

Вот почему я вступил в подпольную организацию, занимавшуюся распространением листовок и нелегальной литературы, а когда это не помогло, применившей силу против власти, основанной на насилии и прежде всего, против ее представителей, ответственных за наши беды. Мы боремся не за претворение в жизнь „Декларации Бальфура“, не за представление нам „национального дома“, но за самое главное — за свободу. Наша страна — Эрец Исраэль — Страна Израиля должна стать свободной и независимой».

Председатель лишает Бейт-Цури слова; но самое главное уже сказано.

Слово предоставляется Элияу Хакиму:

«Закон должен основываться на справедливости. Он устанавливает обязанности граждан, но и предоставляет им права. В противном случае его не уважают. Мой товарищ и я воспитаны в духе нашей Библии: не убий! Но у нас не было никакой другой возможности заставить уважать наши попранные права. Поэтому мы решили действовать — во имя высшей справедливости. От нас требуют ответа за убийство лорда Мойна. Мы же обвиняем его и правительство, которое он представлял, в убийстве сотен и тысяч наших братьев и сестер. Мы обвиняем их в опустошении нашей Родины и в грабеже нашего имущества. По какому закону можно их судить? К кому мы могли обратиться за справедливостью? Эти законы не писаны ни в каком кодексе, они — в наших сердцах. И мы были вынуждены встать на защиту справедливости.

Поэтому мы требовали передать нас международному суду, который один, возможно, полномочен разбирать наше дело».

18 января 1945 года, на восьмой день суда в 12.05 был объявлен приговор. Здание суда было окружено усиленными нарядами полиции, которыми командовал сам сэр Томас Расел-паша, английский начальник арабской полиции. Председатель суда объявил, что «решено передать протоколы суда Муфтию для того, чтобы он мог высказать свое мнение. Приговор будет объявлен 22 января». Это значило — смертная казнь. Суд проходит по законам Корана и казнить можно только с согласия духовного главы мусульман — муфтия. Заключенных возвращают в тюрьму, в разные камеры. Жить им остается три недели. И именно теперь, в последние часы так тяжко одиночество. Но больше всего тяготит их отсутствие всякой связи с подпольем, т. е. со всем их миром. Что думают о них там, на Родине? Поймет ли народ, оправдает ли, продолжит ли борьбу? Простят ли родители?

В самом Египте не скрывают симпатий к осужденным. В Каире кое-где проходят демонстрации солидарности с ними, одна из которых разогнана выстрелами полиции. В одной толпе несли плакат: «Долой англичан! Свободу покушавшимся на Мойна!» Египетское еврейство постилось в день объявления приговора. Со всего мира в адрес короля Фарука, главы правительства Египта и британского премьера, прибывали телеграммы с просьбами о помиловании. Муфтий утверждает приговор 22 января, но приведение его в исполнение откладывается с недели на неделю. Согласно процедуре дело Хакима и Бейт-Цури переходит от министра юстиции к премьеру, затем к королю Фаруку и наконец к министру внутренних дел, уполномоченному установить день казни. И вдруг, как гром среди ясного неба, на головы тех, кто надеялся спасти двух заключенных, обрушивается неожиданное известие: глава правительства Египта Ахмад Маэр-паша убит мусульманским фанатиком в коридоре парламента в Каире. Усилия последних недель смягчить приговор Хакима и Бейт-Цури оказываются напрасными. Уинстон Черчилль, глава английского правительства, своей подстрекательной речью в палате общин 27 февраля 1945 года помогает затянуть петлю на шее двух еврейских юношей: «Меры безопасности в Египте должны быть усилены. Исполнение смертных приговоров над людьми, виновными в политическом убийстве, должно быть немедленным, что послужит устрашающим примером…»

Последние надежды рухнули.

В четверг утром 22 марта 1945 года заместитель главного раввина Египта рав Нисим Охана посещает осужденных, чтобы принять их исповедь. Он сообщает Элияу Бейт-Цури, что казнь состоится в 8 часов утра. Элияу готов к этому с первого дня вступления в ряды подполья. Он горд тем, что ему дано пожертвовать жизнью во имя Родины. С таким же спокойствием в другой камере принимает сообщение раввина Элияу Хаким. Не сговариваясь с Бейт-Цури, говорит он почти то же самое: «Во имя народа не может быть слишком большой жертвы». Он был готов к этому с самого начала. Элияу Хаким произносит молитву и исповедуется.

По приглашению властей на площади «Баб эль-Халк», где установлена виселица, собрались редакторы крупнейших египетских газет. Приговоренных привозят в одной машине — это их первая встреча после суда. Они обнялись, как братья, перед долгой разлукой. Оба спокойны и равнодушны ко всему происходящему кругом.

Так описывала казнь газета «Жорнал д’Александрия»: «Убийцы Мойна встретили смерть достойно. В 6.30 утра черная полицейская машина доставила их в здание суда на площади „Баб эль-Халк“. Здание окружено нарядами полиции. Осужденных разводят по разным комнатам. Хакиму зачитывается решение о приведении казни в исполнение. Он выслушивает спокойно, даже почти равнодушно. Ему дают пурпурную одежду смертника. Он окружен полицейскими и сыщиками. Когда ему хотят одеть наручники, он протестует: „К чему? Я ведь не собираюсь сопротивляться…“ Но позволяет надеть наручники. Его возводят на эшафот. Он идет спокойно, с достоинством. Ему собираются одеть мешок на голову. Хаким замечает: „В этом нет нужды“. Но позволяет одеть мешок. Неожиданно он поднимает голову и поет слова молитвы („Атиква“ — „Надежда“ — национальный гимн, — примеч. автора). Палачи отходят. Когда он кончает петь, они одевают ему петлю на шею. Тело повисает над ямой.

Через полчаса тело снимают, согласно религии Моисея заворачивают в талес (молитвенное покрывало) и укладывают в гроб.

„Я хочу быть похоронен в Тель-Авиве“, — просил Хаким. Во время казни Хакима Бейт-Цури находился под стражей в комнате в здании суда и беседовал с раввином Охана. Ему зачитали приговор. Он помолился (спел „Атиква“ — примеч. автора). Потом позволил одеть на голову мешок. Он прокричал „Шма“ („Шма Исраэль адонай — элоэйну, адонай эхад“ — „Слушай Израиль, Господь бог наш, господь единый“. — ред.). Под его ногами раскрылся люк. Его тело завернули в талес и опустили в гроб».

В одной машине, без церемоний и оплакивания, были доставлены на еврейское кладбище в Каире их тела и преданы земле в стороне от других могил. На их могилы набросали камней и в спешке написали имена. Через 30 лет их останки были перевезены в Израиль и 26 июня 1975 года преданы земле Родины на горе Герцля в Иерусалиме.

МОШЕ БАРЗАНИ И МЕИР ФАЙНШТЕЙН

«Погибнем прежде, чем мы станем рабами врагов наших, свободными людьми покинем эту землю… Так повелел Господь, поспешим же и вместо радости победы оставим врагам ужас и растерянность перед нашим мужеством…».

Из речи Элиезера бен-Яира к последним защитникам Масады

Иосиф Флавий «Еврейская война»

Барзани и Файнштейн познакомились в тюремной камере. Их решение было непоколебимым: рука палача не коснется их. Товарищи по тюрьме, знавшие об их плане — «да погибнет душа моя с филистимлянами» — поражались: откуда у этих юношей, только начавших жить, столько силы, чтобы свершить задуманное. Иудаизм — религия жизнеутверждающая, а потому — категорически запрещает самоубийство. И все же история Израиля полна рассказов о величии тех, кто добровольно отдал свою жизнь во славу Господа: от защитников Масады до жертв нацизма. Наиболее убедительной защитой самопожертвования была речь зелота Элиезера бен-Яира перед последними из защитников Масады, не пожелавшими сдаться в плен поработителям Родины.

Героизм Барзани и Файнштейна поразил мир. Газеты Америки, Англии и Палестины были полны сообщениями о трагедии в Акко. Разве могут чрезвычайное положение, введенное англичанами в стране, преследование бойцов подполья, запугивания и угрозы остановить такой народ? Перед потомками Самсона и Бар-Кохбы вынужден будет отступить любой враг. «Виселицами нас не запугаете!» — бросил Моше Барзани судьям после объявления приговора, и его поступок подтвердил эти слова.

Суд над Моше Барзани продолжался всего полтора часа. Трое полицейских в своих показаниях рассказали об аресте обвиняемого. 9 марта 1947 года они патрулировали по улицам Иерусалима в поисках подозрительных лиц. В то время деятельность подполья достигла апогея, и полиция находилась в состоянии постоянного напряжения. Англичане покидали свои «Бевин-грады» — укрепленные районы — только при крайней необходимости, и только вооруженными группами. По ночам броневики и танки проходили по улицам Иерусалима, вселяя еще больший страх в сердца самих англичан. В ответ на взрыв Иргуном офицерского клуба «Гольдшмит» в Иерусалиме англичане усилили патрулирование в кварталах еврейской бедноты святого городу — Меа Шеарим и Геула, ибо «здесь находится гнездо террористов».

Трое полицейских проезжали по улицам Иерусалима через несколько дней после дерзкого нападения бойцов «Иргун Цваи Леуми» на командный пункт англичан по улице Шендлер в центре еврейских районов города, которые особенно тщательно патрулировались. Это вконец расстроило нервы оккупантов. Они опасались за свою жизнь и жаждали жертв. И вот на углу улиц Тахкемони и Раши они увидели еврейского юношу. Подкравшись к нему сзади и приставив к его спине дула автоматов, полицейские потребовали от него выбрать руки из карманов и после короткого обыска, обнаружив у подозреваемого гранату, арестовали его.

Офицер английской разведки показал на суде, что генерал Дейлис, командир 9-й дивизии, осуществлявшей патрулирование еврейских районов, обычно проезжал в том месте, где был задержан Барзани. Хотя прокурор и не мог обвинить Барзани в подготовке покушения на жизнь генерала, он утверждал, что само появление с оружием в таком месте запрещено…

Барзани отказался от адвоката и не принимал никакого участия в процессе. И лишь в ответ, признает ли он себя виновным, Моше сказал: «Еврейский народ видит в вас врагов, захватчиков. Мы, члены ЛеХИ, воюем с вами ради освобождения Родины. В этой войне я попал в плен, и вы не имеете никакого права меня судить. Виселицами нас не запугаете, и уничтожить нас вам не удастся. Мой народ и все порабощенные народы будут бороться с вашей империей до ее полного уничтожения». Это были его единственные слова на процессе.

Суд над Барзани начался в 10.25 утра 17 марта 1947 года и закончился в 11.55 вынесением смертного приговора. Он выслушал приговор и громко произнес: «Виселицами нас не запугаете». Когда он запел «Атиква» на него набросилась охрана, надела наручники и вывела из зала. В тот же вечер на улице перед домом солдаты избили 50-летнего отца Барзани Авраама. Авраам Барзани был каббалистом, выходцем из Ирака и, как все восточные евреи, воспитал своих детей в мечте об освобождении народа. Брат Моше Шауль уже сидел в Латруне за хранение нелегальных листовок.

В конце октября 1946 года бойцы ЭЦеЛ совершили нападение на железнодорожный вокзал в Иерусалиме. Это было частью общего плана Иргуна по взрыву вокзалов в стране. Бойцы подъехали к станции в двух машинах, «конфискованных» в ночь перед нападением: в первой «арабы-грузчики» с чемоданами, в которых было 75 кг взрывчатки, во второй «молодожены», отправляющиеся в свадебное путешествие. За рулем второй машины сидел Меир Файнштейн. Чемоданы были оставлены в здании вокзала, но один из арабов-рабочих, заметив, как «невеста» кладет эмблему ЭЦеЛ и листовку, попытался ее задержать. Ребята вмешались, и грянули первые выстрелы. Английская засада открыла огонь по поспешно отъезжавшим машинам. Левая рука Файнштейна была раздроблена несколькими пулями, но он вывел машину из-под огня. И, лишь доехав до отдаленного квартала «Ямин Моше», остановил машину. Участники операции разбежались. Вдалеке они услышали мощный взрыв — операция прошла удачно. Двое тяжело раненных — Файнштейн и Даниел Азулей — попытались укрыться в соседних домах. Английские солдаты, пройдя 300 метров по кровавому следу Меира, обнаружили его лежащим на полу в одном из домов. Врач, позднее осмотревший Меира, спросил согласен ли он, чтобы ему ампутировали руку, ибо иначе возможно заражение крови. Меир без колебаний ответил: «Режьте». Родители Меира приехали в Израиль из Литвы, а сам он родился в 1928 году в Иерусалиме. Меир учился десять лет в иерусалимской иешиве «Эц хаим», и среди его учителей был раби Арье Левин — «отец заключенных», с которым ему суждено было встретиться много лет спустя в камере иерусалимской тюрьмы. После смерти отца Меир вынужден был зарабатывать на жизнь, а в 13 лет решил стать сельскохозяйственным рабочим. Вначале он работал в кибуце Негба, откуда перешел в кибуц Гиват Ашлоша, где прошел военную подготовку в рядах Пальмаха — Плугот Махац — Ударные отряды (военная организация левого движения среди евреев Палестины).

В 1944 году шестнадцатилетний Меир уходит в английскую армию. Для того, чтобы его приняли на службу, приходится подделать документы — записать, что Меиру 20 лет. Это повредит ему во время суда.

Почти два с половиной года прослужил Меир в английской армии, был в Александрии и Бейруте. Здесь он встретил парней из ЭЦеЛ и помог им переправлять оружие в страну. Сразу после демобилизации летом 1946 года Меир переходит из Хаганы в ЭЦеЛ. Это решение он принял из-за бездеятельности Хаганы. Суд над Меиром Файнштейном, Даниелем Азулаем, Моше Горовцем и Масудом Бутоном, задержанным при той же операции, начался 25 марта 1947 года, продолжался 8 дней и закончился смертным приговором Меиру и Даниелю, которые не принимали участия в ходе процесса, и освобождением Горовца и Ботона, утверждавших, что они задержаны по явному недоразумению. Смертная казнь Азулаю была заменена пожизненным заключением. 17 апреля 1947 года через день после казни Грунера и его товарищей командующий английской армией утвердил смертный приговор Файнштейну и Барзани. Так встретились в камере смертников в Иерусалиме два бойца ЭЦеЛ и ЛеХИ, чтобы уже никогда не расстаться.

Казнь Грунера и товарищей настолько взволновала еврейское население Палестины, что официальные учреждения были вынуждены просить помилования для двух новых жертв. С такими просьбами обратились к Верховному Комиссару Бен-Гурион (от имени Сохнута — Еврейского Агентства) и Бен-Цви (от Национального Совета). Официальные представители еврейских учреждений обосновывали свои просьбы «соображениями безопасности» («мы ведем ожесточенную борьбу с террором, но виселицы — не способ успокоить волнение, они только подливают масло в огонь, зажженный отщепенцами…»). Доктор Хаим Вейцман в письме к Верховному Комиссару жаловался: «Именно те, которые всеми силами борются против террора, обеспокоены тем пагубным влиянием, которое приведение смертных приговоров в исполнение может иметь на настроение населения. В напряженной обстановке, царящей в стране, мы никоим образом не хотим, чтобы террористы были окружены ореолом святости погибающих во имя Господа и народа. Их вожди только этого и ждут. Нельзя помогать им».

Все было напрасно. Во вторник 22 апреля 1947 года в 4 часа утра палачи пришли за Файнштейном и Барзани, но в последнюю минуту жертва ускользнула из рук…

В 6 часов вечера Меиру и Моше объявили о часе казни. Позднее их посетил раввин, который в присутствии английского тюремщика более двух часов беседовал с юношами, рассказывая им о геройстве сынов Израиля, погибших от рук преследователей, о святости погибших во имя Господа, Родины и Народа. Тюремщик был поражен мужеством и спокойствием этих двух юношей, которые за несколько часов перед смертью с таким интересом слушают старого раввина, задают вопросы, о чем-то оживленно беседуют и даже смеются. Перед уходом раввин сказал Моше и Меиру, что он будет здесь в тюрьме и не оставит их в последний час. Оба начали убеждать старого раввина не оставаться, не утруждать себя, но он был непреклонен.

Время не ждет. Оба «апельсина» уже готовы. Они уже не думают о прошлом, осталось только совершить последнее усилие в настоящем, а завтра… Завтра они будут покоиться на кладбище на Оливковой горе в Святом Иерусалиме.

Раньше они предполагали подорваться в последнюю минуту, когда палачи войдут в камеру: «погибни душа моя с филистимлянами». Но старый рабби сказал, что придет вместе с ними, а подвергать его опасности они не хотели.

Жертвенник построен, огонь разведен… Последние секунды проходят быстро. Они обнимаются, прижимаются друг к другу, и с криком:

— Слушай Израиль, Господь-бог наш. Господь-един! — поджигают фитиль. Раздается взрыв. Тюремшики, ворвавшиеся в камеру, увидели бездыханные тела Файнштейна и Барзани, истекающие кровью на полу камеры.

Переправка взрывчатки в тюрьму производилась маленькими порциями в корзинах с едой, в банках с вареньем, между двойными стенками корзин, в которых переправлялась пища. Специалисты — заключенные собрали взрывчатку. Таким образом были собраны два «апельсина» и позднее переданы в камеру смертников за четыре дня перед казнью. Шкурка каждого апельсина должна была быть подрезана и отвернута для проверки, и товарищи передавшие восемь апельсинов, между которыми были два со взрывчаткой, опасались провала. Но все прошло благополучно.

Во время одной из последних прогулок Моше Барзани в разговоре с заключенным Аншелем Шпильманом, который переговаривался с гуляющими во дворе смертниками через окно своей камеры, просил передать сердечные поздравления Геуле Коэн — члену ЛеХИ — диктору подпольной радиостанции — в связи с ее успешным побегом из тюрьмы.

После получения взрывчатки Моше и Меир передали свою последнюю записку товарищам:

«Шалом, братья! Примите наш последний привет. Никакая сила в мире не поколеблет нашей решимости, и мы верим, что никакая сила не сломит вас. Несите с честью знамя восстания. Не прекращайте борьбы до полного освобождения. Мы с гордостью идем навстречу смерти».

Врач, исследовавший тела, установил обстоятельства смерти. Барзани прижал взрывчатку к груди левой рукой, а Файнштейн, который лишился в результате ранения и операции левой руки, обнял товарища единственной рукой и прижался своей грудью к груди Моше. Взрывом разорвало грудные клетки молодых героев и оторвало ладонь левой руки Барзани. Смерть наступила от разрыва легких и сердца.

Накануне назначенной казни в Иерусалиме был объявлен комендантский час. По улицам рыскали английские солдафоны, слышались выстрелы. Авуд Мизрахи, который шел с дочкой домой, пал невинной жертвой от пуль англичан. Официальное сообщение, разумеется, гласило: «Убит при попытке к бегству».

Самоубийство Файнштейна и Барзани вызвало волну откликов во всем мире. Многие радиостанции США прервали свои передачи, чтобы сообщить о свершившейся трагедии.

Комендантский час в Иерусалиме был отменен только по окончании похорон. Меир Файнштейн и Моше Барзани были похоронены на Оливковой горе напротив Храмовой горы. Надгробную молитву прочел «раввин заключенных» раби Арье Левин.

Меир и Моше погибли ненапрасно: воодушевленная их героизмом еврейская молодежь продолжала борьбу до полного освобождения Родины.

ШЛОМО БЕН-ИОСЕФ

Я видел, как он сошел с виселицы во дворе Ако и вышел из города, как властелин, исполнивший свой долг.

Ури Цви Гринберг

Нельзя достигнуть вершины, не оставив у подножия могилы.

Шломо Сокольский

Когда Шломо бен-Иосеф, простой парень из польского городка Луцка, предался всем сердцем работе в Бейтаре (Брит Иосеф Трумпельдор — Союз Иосефа Трумпельдора) и идее возрождения Израильского государства, он не представлял себе, что судьба приготовила ему звание национального героя.

После гибели Шломо бен-Иосефа на виселице в тюрьме Акко Жаботинский назвал его «Главой безымянных». Этот бейтарист считал себя одним из простых солдат, честно выполняющих свой долг. И в свой последний час он был поражен не страхом перед неизбежной смертью, а самой мыслью о том, что судьба выбрала его быть первым из «убиенных империей» в нашем поколении.

Эпопея героя из Рош-Пина летом 1938 года далеко выходила за рамки личного мужества, она была первым вестником того, что среди еврейской молодежи на Родине появились новые настроения. В его поступке проявилось общее брожение молодежи, которая мечтала разрушить позор бездействия и начать войну за национальное освобождение. Вот почему даже безызвестность бен-Иосефа приобрела особое значение. Она свидетельствовала о готовности целого поколения к борьбе за независимость. Таких, как он, бейтаристов, было десятки тысяч. Он действовал по собственной инициативе. Он был из тех людей, о которых мечтал глава Бейтара (Жаботинский), — людей, готовых на любые жертвы в борьбе за возрождение народа. В тот самый момент, когда Шломо бросил гранату в арабский автобус, он открыл новый период еврейской истории — продолжавшийся до провозглашения государства 15 мая 1948 года.

Шломо впервые ступил на землю Родины в 4 часа утра в понедельник праздника Суккот 1937 года. Здесь, в стране предков, можно будет начать новую жизнь, полную созидательного труда и исполненных надежд. Из Акко он немедленно отправляется в отряд Бейтара в Рош-Пина в горах Галилеи. Условия жизни в отряде были тяжелыми: 16 часов работ на табачной плантации и сторожевая служба ночью. Но Шломо быстро привыкает, усваивает и совершенствует иврит, которого в Польше почти не знал.

Кровавые ветры веют над страной. Кошмар арабских погромов чувствуется повсюду. Арабские банды господствуют в горах и на дорогах. Еврейская кровь льется рекой. Раньше беспорядки продолжались неделю-две, но на этот раз арабы очевидно решили не успокаиваться до тех пор, пока «последний еврей не будет сброшен в море». Британские власти не стесняются заявлять, что они не в силах обуздать «восстание». Видно, так им удобнее. И только «странный шотландец», боец-партизан, поклонник древнего еврейского Гидеона, — Чарльз Вингейт, считает, что в стране в течение двух недель может быть установлен полный порядок. Но власти заинтересованы в «кровопускании» во имя равновесия сил.

А что думают евреи? Еврейское население беззаботно, экономическое процветание пришлось ему по вкусу. Каждый день погибают евреи — в городах, селах, на дорогах, — а еврейское население молчит. «Авлага» — «Сдержанность» стала официальной линией поведения национальных организаций, а их единственная забота — обуздать «интриганов» и успокоить слишком «горячих». Снова и снова, как бы стараясь перекричать выстрелы погромщиков и стоны убиваемых, кормчие нации повторяют все тот же устаревший припев: «Наш ответ — созидание и строительство», «Они разрушают — мы будем строить» и тому подобное.

«Сдержанности» должен прийти конец. Движение за ответные действия началось снизу, среди молодежи. Лидеры колебались и предавались многочисленным и противоречивым расчетам, а молодежь требовала смыть с еврейского народа позорное имя «закованного в броню труса». «Успокоительные соображения» повлияли и на Новую Сионистскую Организацию (движение, созданное Владимиром Жаботинским). Н. С. О. еще не приняло решения действовать, ибо опасалось разгрома открытого движения, но уже осудило «Авлага» — «Сдержанность». Командиры «ЭЦеЛ» — «Иргун Цваи Леуми» — «Национальной военной организации» (Давид Разиэль и Авраам Штерн — «Яир») требовали ответного террора. Шестьдесят членов отряда в Рош-Пина сгорали от нетерпения. Командиру пришлось пообещать, что скоро бездействие окончится.


И вот трое парней с оружием в руках выходит из Рош-Пина в горы, чтобы совершить акт возмездия. Все приготовления произведены в тайне и, как им кажется, все продумано. Никто не знал о их плане — ни товарищи, ни командир. Уже несколько дней ожидалось проведение серьезной операции — с закладкой мин и с пулеметом, которая пробудит страну и призовет молодежь к оружию. Но «по техническим причинам» операция снова откладывается. Когда же? Когда? И если не мы, то кто же? Положение ухудшается с каждым днем. Последнее сообщение было ужасным. На дороге Акко — Цфат были хладнокровно убиты пятеро евреев и изнасилована девушка, а тело ее разрезано на мелкие куски. Несколько парней из Рош-Пина знали ее лично и видели ее совсем недавно. Неужели еврейская кровь будет проливаться безнаказанно?

Трое решают действовать немедленно: ответственный за склад оружия Шалом Журавин, Авраам Шейн и Шломо бен-Иосеф. Они проследили за движением автобусов из Тверии в Цфат и установили место операции: на подъеме Рош-Пина, на повороте, где автобус вынужден замедлить ход. Шалом Журавин снабдил группу немногочисленным оружием: пистолетами и гранатой. Рано утром в четверг, 21 апреля 1938 года, трое парней спрятались между камнями у поворота. Час расплаты настал. Они выведут молодежь из бездействия, молодежь пойдет за ними. Они нарушили приказ, вернее, действовали на свой страх и риск. Что ж, они готовы ответить за это. Они не могли больше сдерживаться, и, если судить по настроению товарищей в отряде, все будут рады их инициативе. Главное — удача. За этой операцией последуют другие, и будет дан сигнал встать на защиту чести Израиля и жизней его сынов — в Галилее и Иудее, в прибрежной полосе и в долине.

Автобус из Тверии в Цфат они были вынуждены пропустить не тронув, ибо, по несчастному стечению обстоятельств, сразу за ним ехала маленькая машина с еврейскими пассажирами и невозможно было атаковать арабов, не подвергнув ее пассажиров опасности. Они остались в своей засаде под палящими лучами солнца в ожидании, когда автобус проедет здесь на обратном пути из Цфата в Тверию.

Автобус появился в 1.30. Четыре выстрела были сделаны в его сторону, и Шломо бросил гранату, которая не взорвалась. Если бы она взорвалась, автобус остановился бы, шофер не смог бы так быстро сообщить полиции о случившемся, и трое нападающих успели бы скрыться. Если бы…

Бросить пистолеты они не могли (ведь оружие принадлежало отряду) и потому, убегая, на полдороге в Рош-Пина, завернули в пустой хлев, в котором находился тайник для хранения оружия. Прежде, чем они успели разобрать пистолеты и спрятать их, появился еврейский полицейский по фамилии Мизрахи, который иногда заезжал в Рош-Пина и был им знаком. Шалом Журавин вышел к нему и сказал, что в хлеву прятались несколько нелегальных эмигрантов. Мизрахи пробормотал что-то, но, видно, жажда повышения в чине снедала его. Впоследствии Мизрахи исчез, и никто не знает, что руководило им, но он успокоил беглецов лживыми обещаниями не выдавать их, а через несколько минут нагрянула английская полиция. Вначале никто не знал, кто были нападавшие — евреи или арабы. Даже английский офицер, руководивший преследованием, был уверен, что гонится за арабами, как во многих предыдущих случаях. У арестованных было найдено оружие. Их отправили сначала в полицию Рош-Пина, потом в Цфат и оттуда в Акко. Им сообщили, что скоро состоится суд. И что по чрезвычайным законам, введенным в стране, всех троих ожидает смертная казнь.

 

Шломо бен-Иосеф — родился 7 мая 1917 года. Его настоящее имя было Шалом Табачник и лишь в отряде в Рош-Пина он изменил имя вначале на Шломо Яакоби, а затем на Шломо бен-Иосеф — из опасения быть пойманным и высланным из страны, в качестве «нелегального иммигранта». В детстве Шломо бен-Иосеф получил религиозное образование и привык соблюдать обряды и установления религии. Ненависть к евреям со стороны других жителей городка вызывала у него вопрос: почему? за что? И по какому праву они топчут нашу честь? Часто ему приходится терпеть побои от городских мальчишек, но он ни разу не показал им своей слабости, не заплакал. Шломо приходит к заключению, что его народу нужна собственная Родина. В 1928 году он вступает в Бейтар. «Кен» — «Гнездо» — первичная ячейка организации стала ему домом. Здесь он встретил людскую теплоту и нашел цель, для которой стоило жить и трудиться. Над своей постелью Шломо вешает портреты Жаботинского и Трумпельдора. Он с гордостью носит форму Бейтара и жадно глотает каждое слово инструктора. Он предан идее, старателен в работе, дисциплинирован. Бейтар — цель его жизни. Первая песня, которую Шломо записывает в своей тетради, — это гимн Бейтара. Основа воспитания бейтариста — подготовка к алие — восхождению в Страну Израиля, а в то время для бейтаристов иммиграция в Палестину представляла особую трудность. Члены движения Жаботинского были пасынками официального сионистского движения, и поэтому не имели доступа к тем клочкам бумаги, выдаваемым англичанами в мизерном количестве, которые делали возможным въезд в страну Израиля и назывались «сертификатами»… Поэтому единственным выходом был въезд… без сертификатов — нелегальный въезд.

Бейтаристы пробирались в страну Израиля вопреки трудностям и преградам. Одним из них был бен-Иосеф. В то время нелегальная алия еще не была «в моде». Группа, в которой находился бейтарист из Луцка, тронулась в путь 18 августа 1937 года, насчитывая 50 человек и была второй лишь такого рода группой из Польши. 6 суток продолжалось плавание к берегам родины. Ночью судно приблизилось к берегу между Кейсарией и Зихрон-Яаков. После бесполезного ожидания сигнала от встречающих, оно снова отплыло в море, чтобы не быть утром обнаруженным англичанами. На вторую ночь повторилось то же самое, но один из бейтаристов на маленькой лодке отправился к берегу в поисках товарищей. И лишь на третью ночь нелегальные олим (иммигранты) сошли на берег и были встречены. Переночевав среди прибрежных скал, группа разделилась на две части: одна отправилась на север — в Рош-Пина и Мишмар Аярден, другая — в долину Шарона и на юг. Все документы были торжественно сожжены еще на палубе судна в первую же ночь — мосты к отступлению в ненавистное изгнание были разрушены.

В отряде в Рош-Пина Шломо быстро полюбили за скромность, старательность и трудолюбие. Часто после дня тяжелой работы ему выпадает стоять на страже всю ночь. Здесь среди гор Галилеи стали действительностью его детские сны. В тишине ночи Шломо одиноко стоял на тех самых склонах, по которым проходили когда-то члены отрядов Иоханана из Гуш-Халава, направлявшиеся к спящим римским легионам. Недалеко отсюда скрывался другой повстанец — раби Шимон бар-Йохай. Вдалеке белела снежная шапка горы Хермон и напоминала «Песню заключенных Акко» Владимира Жаботинского:

Нам, нам, только нам
Уготована корона Хермона.

Через несколько месяцев во время коротких прогулок в тюремном дворике древней крепости крестоносцев Ако, глядя вверх на окна той камеры, где 18 лет тому назад сидел его вождь и учитель, Шломо часто будет вспоминать слова этой песни.

24 мая 1938 года начался процесс над Шломо бен-Иосефом и двумя его товарищами в военном суде Хайфы. Обвиняемым пришлось выдержать борьбу прежде всего с самими руководителями Национального Движения: следует ли прибегнуть к общепринятому методу судебной защиты или же признаться и выступить с резкой обвинительной речью против британской власти, самим своим существованием олицетворяющей рабство народа, находящегося в стране Израиля, нарушающей торжественно данные обязательства и попустительствующей арабским погромщикам, поливающим землю Родины еврейской кровью?

Сами обвиняемые беспрестанно повторяли, что они поступили согласно своей глубокой убежденности в правоте и что ни на минуту не раскаиваются, и хотят использовать зал суда в качестве политической трибуны. Их цель — пробудить еврейскую молодежь к действию, и ради этого они готовы к любым возможным последствиям. Это не означает, что они готовы пренебречь жизнью ради зазнайства и бравады или из-за удовольствия быть причисленным к погибшим во славу народа. Они хотят сохранить жизнь, но, разумеется, не ценою чести. Свой поступок они совершили по собственному усмотрению без обсуждений с Национальным Движением и поэтому имеют право вести себя на суде, как им вздумается.

Но руководители Нового Сионистского Движения не приняли аргументов троих бейтаристов: перед лидерами Н. С. О. стояла одна только задача — любой ценой, любыми средствами спасти товарищей от рук палача. Двое адвокатов пытались уговорить арестованных прибегнуть к нормальным средствам защиты: для Журавина — доказать наличие «психического заболевания», для Шейна — сослаться на юный возраст, а бен-Иосефу подыскать подходящее алиби и доказать, что во время нападения он работал в поле у крестьянина в Рош-Пина. Уговоры адвокатов не помогли, и за дело взялись руководители Н. С. О. и Бейтара в стране. Трем арестованным бейтаристам было сказано, что сам Глава Бейтара (Рош Бейтар) из своего изгнания прислал приказ придерживаться нормальной судебной процедуры. Тяжело было отказаться от возможности использовать трибуну суда, чтобы заклеймить позором англичан, а заодно и еврейских сторонников «Авлага» — «Сдержанности». Бейтаристы хорошо помнят, что писала на второй день после их ареста газета «Давар» — орган профсоюзов и рупор официальных еврейских учреждений в стране: «Если на суде выяснится, что тройка действительно виновата, ей придется понести максимальное наказание, которое она несомненно заслуживает». Это был более, чем ясный намек англичанам: вешай, отправляй в пожизненную каторгу, делай с ними, что хочешь — мы возражать не станем. Но нарушить приказ Рош Бейтара невозможно. По сей день сожалеют Журавин и Шейн, что с такой легкостью поверили в вымышленный приказ Владимира Жаботинского.

Две недели тянулся суд: формалистическое крючкотворство с допросом свидетелей и обвиняемых. Прокурор потребовал смертной казни для всех трех по обвинению в нелегальном ношении оружия и покушению на жизнь пассажиров автобуса. Причина поступка — жажда мести за невинно пролитую еврейскую кровь — совершенно не упоминалась. Никто, в том числе и сами обвиняемые, не верил, что англичане осмелятся казнить трех евреев (к тому же не причинивших никому вреда).

Третьего июня 1938 года был объявлен приговор: Шалом Журавин будет помещен в клинику для душевнобольных, «до тех пор, пока Верховный Комиссар изменит это решение», Авраам Шейн и Шломо бен-Иосеф будут казнены через повешение.

Такое случилось впервые. Ни один еврей еще не был повешен с тех пор, как англичане установили свой «просвещенный» режим в Святой Земле, и обязались с честью исполнить свои обещания перед еврейством Палестины и исправить несправедливости, причиненные ему турками. Неужели представители Британской Империи пришли сюда, чтобы возродить кошмары Гамаль-паши и традицию виселиц в Дамаске?

Присутствующие в зале были потрясены. И только двое приговоренных не обнаружили никаких признаков волнения. Тотчас же по зачтении приговора оба выпрямившись, как по команде, громко воскликнули:

«Да здравствует Израильское Царство по обе стороны Иордана!» Судьи были удивлены. Казалось, неожиданно из-под груды пепла, из-под сухих судебных дебатов, выбилось пламя, пламя восстания. В зале воцарилась мертвая тишина. Председатель суда обратился к переводчику за объяснением, чего просят обвиняемые. Переводчик объяснил, и лица судей приняли смущенное выражение. Они поспешно поднялись и покинули зал. Полицейские заковали приговоренных к смерти цепями вокруг шеи, бедер и щиколоток рук и ног.

Британская фемида жаждала жертвы. Напрасны были бурные демонстрации, сопровождаемые стрельбой и актами насилия, в Иерусалиме, Тель-Авиве и городах Польши. Напрасно товарищи бен-Иосефа били стекла в окнах английского посольства в Варшаве. Напрасны были тысячи телеграмм, посланные королю Англии, Верховному Комиссару и командующему Британской армией в Палестине. Даже обращения сотен раввинов были напрасны.

24 июня 1938 года в поздний ночной час приговор был утвержден командующим британской армией в Палестине генералом Хейнингом. На следующий день было объявлено, что казнен будет только бен-Иосеф: принимая во внимание юный возраст Авраама Шейна, командующий заменил ему смертную казнь пожизненным заключением.

Утверждение приговора вызвало новую бурю протестов. Казалось, среди океана страстей и гнева, лишь один человек оставался спокойным: Шломо бен-Иосеф — заключенный под номером 3118 — в красной одежде смертника. Посещавшим его он говорил: «Помилования не желаю и не приму». Он свел счеты с жизнью, не дрогнувшей рукой подвел черту: возложенное на него судьбой поручение выполнено, нужно до конца довести начатое, скромно и просто закончить путь рядового великой армии. Он не пытается драматизировать своих чувств, не пишет писем, предназначенных потрясти сердца, не пытается завернуться в плащ героя. Каждый день, отдельно от других заключенных, выходит на короткую прогулку Шломо. И каждый раз он обращает свой взгляд к одной из башен крепости, к камере Владимира Жаботинского, куда в 1920 году был заключен первый из «заключенных Сиона».

И в этом был «Глава Бейтара» первым. Народ не добьется свободы, если его сыны, его бойцы не пройдут через тюрьмы и преследования. Чего бы не дал Шломо за разрешение подняться по лестнице и заглянуть в ту камеру, где сидел Жаботинский со своими 19 товарищами по иерусалимской самообороне. Еще в Польше полюбилась ему фотография, на которой изображен «Рош Бейтар» у решетчатого окна камеры, и снова Шломо благословил судьбу, приведшую его в чудесную Галилею, овеянную красотой геройства предков. Со дня нелегального приезда в Страну Израиля вращалась жизнь Шломо вокруг романтики жизни Иосифа Трумпельдора, его гибели в Тель-Хай, и камеры в Ако, где сидел Жаботинский.

Когда Шломо бен-Иосеф остался один в камере смертников, его взгляд обратился в конец коридора к той черной двери, за которой была камера казни. Каждый заключенный знал наизусть порядок казни. Осужденного за день до казни взвешивают и в течение 24 часов на веревке, предназначенной для него, висит мешок с песком, соответствующий весу жертвы — веревка не должна оборваться. Каждому заключенному — своя веревка, так предписывает закон. Но с течением времени англичане нарушают это предписание, и на одной веревке вешают многих. Ноги и руки осужденного сковывают и одевают на его шею петлю. С десяток человек помогают палачу — офицеры, сержанты, полицейские. Ими командует сам начальник тюрьмы, и ему же отведена главная роль: он нажимает на ручку крана, открывающего двухстворчатую дверь под ногами осужденного. Тело падает в пространство комнаты, находящейся под полом. Считанные секунды бьется осужденный между жизнью и смертью, Он не видит всех приготовлений к казни: перед тем, как ввести его в камеру смерти, на его голову одевают черный мешок. Осужденный одет в свою собственную одежду, которую ему возвращают перед казнью взамен пурпурной одежды смертника. Это тоже делается согласно предписанию закона: власти готовы предоставить осужденному веревку, но не одежду — она еще пригодится другим. По закону казнь должна проводиться по вторникам в 8 часов утра. Но сыны Альбиона не останавливаются перед повешением в любой час ночи, даже не сообщив осужденным о приближении их последнего часа. По закону разрешается вешать только одного человека в день, и тело его должно длительное время оставаться на веревке — пока врач не констатирует смерть.

Английский полицейский часто заглядывает в глазок камеры Шломо. Писать записки и передавать в другие камеры товарищам строго запрещено. Но этот приговоренный к смерти юноша вызывает в полицейском уважение, и он не мешает ему писать. Бен-Иосеф спокойно сидит, погруженный в мир своих мыслей, отрешенный от происходящего вокруг него, подобно принцу, изгнанному на одинокий остров, но не склонившемуся перед победителями. Он думает о друзьях на свободе, о тех, кто сделает выводы из его поступка. Шломо пишет письмо друзьям из «Кена» — «гнезда» Бейтара в далеком Луцке.

— «Тель-Хай» [1], дорогие братья и сестры!

Завтра я умру. И все же я счастлив. Все свои силы я отдал Бейтару, и теперь мне выпала честь быть первым бейтаристом на виселице. Я горд этим и рад. Жаль, что не могу свободно писать вам. Арабский надзиратель крутится поблизости. Это второе письмо, которое я пишу вам. Дойдут ли они? Я верю, что вы будете гордиться мной и пойдете вперед. Ибо воистину стоит умереть за Бейтар. Я знаю, что после моей смерти больше не будут сдерживаться.

Бен-Иосеф

Я иду на казнь. Но я не жалею об этом. Почему? Ибо я умираю за Родину.

Шломо бен-Иосеф

Авраама Шейна, которого перевели из камеры смертников за четыре дня перед казнью, Шломо просит передать товарищам последнюю и единственную просьбу: отомстите!

На воле не хотят примириться с судьбой, решено попытаться спасти бен-Иосефа. Разработан план побега, согласно которому один из бойцов «Иргуна», переодетый раввином, пройдет в камеру Шломо и поменяется с ним ролями. В последнюю минуту власти обнаружат обман и накажут спасителя несколькими месяцами тюрьмы. Для выполнения плана требуется подкупить одного из офицеров охраны. Такой быстро нашелся и согласился помочь за 1000 фунтов. Но в последнюю минуту страх победил жажду наживы, и офицер не только отказался помочь, но и доложил обо всем начальству, которое немедленно усилило охрану камеры смертников…

Вторник, 28 июня 1938, последний день в жизни бен-Иосефа. Его навещают друзья. Он ничуть не изменился, все так же спокоен. Посетители взволнованы больше него. Шломо известный молчун, но тут в последний свой день он говорит с друзьями: «Я не надеялся приехать в страну… И все же перешел границу. Жил здесь нелегально, но умру в соответствии с законом… Говорят, что моя операция не удалась. Но, может быть, я послужу примером, и за мной придут другие, более удачливые… Израильская молодежь узнает, что Родину не покупают за деньги, а завоевывают кровью и борьбой… Передайте друзьям, что я не сделал этого, чтобы стать героем. А просто потому, что этого требовало от меня мое национальное чувство… Моя война окончена, но вы должны продолжать ее до победы».

Последние приготовления окончены. С восходом солнца на флагштоке над крепостью будет поднят черный флаг. Мешок с песком, равный весу бен-Иосефа готов к испытанию веревки. С наступлением последнего вечера беспокойство охватывает всех заключенных, даже арабских. В день казни двери камеры останутся закрытыми. Ведер не вынесут и после казни. Таков порядок. Неожиданное чувство братства охватывает всех заключенных — арабов и евреев. Ужас смерти сплачивает их всех против палача. Там на свободе беснуются арабские бандиты, убивая мирных жителей. А здесь в царстве смерти стерлись грани между нациями. Арабы научились уважать душевное мужество бен-Иосефа. Они не привыкли видеть юношу, так стойко встречающего смерть. Даже тюремные власти относятся к нему с преувеличенной вежливостью.

В полночь бен-Иосеф ложится спать, но в 2 он уже снова бодрствует. В 3 часа он просит стакан чаю. В 7 часов утра перед казнью, Шломо умывается и просит еще стакан чаю. Он чистит зубы и приготовляется к смерти. Он восходит на эшафот спокойно и с широко открытыми глазами. Никто из окружающих не замечает в нем и тени страха или беспокойства. Такой духовной силы, такой способности преодолеть страх последних минут никогда не видели приставленные к этому страшному месту надзиратели и офицеры. Спустя много месяцев они будут вспоминать этого парня из Рош-Пина. Сам начальник тюрьмы, исполнитель приговора, будет рассказывать о мужестве бен-Иосефа каждому гостю, который придет в царство ужаса. Он объяснит посетителю, что каждый араб, приговоренный к смерти рыдает и кричит от ужаса. Каждого из них приходится тащить к виселице почти в бессознательном состоянии, а он — израильский бунтарь, шел с высоко поднятой головой, гордо, с песней на устах… Когда полицейские хотели одеть ему на голову черный мешок, Шломо сказал им, что в этом нет необходимости — вид ужасного спектакля не пугает его. Но когда ему объяснили, что этого требует закон, он позволил одеть мешок, не сопротивляясь. При казни присутствовали начальник тюрьмы, несколько английских и арабских офицеров полиции, один еврей-офицер полиции Реувен Хазан. Он рассказывает:

— В день казни на дороге Хайфа — Ако были размещены усиленные патрули и был дан приказ задержать каждого еврея, который попытается попасть в Ако. Только шести бейтаристам из верхней Галилеи было разрешено ждать у ворот тюрьмы пока им не передадут тело казненного…

В 8 часов утра в его камеру вошел английский сержант Колтс. Приговоренный, улыбаясь, сделал несколько шагов ему навстречу. На него надели наручники и вывели из камеры. Он шел выпрямившись и пел одну из песен Бейтара — «Два берега у Иордана»[2].

…Звуки этого пения до сих пор звучат в моих ушах и волосы встают дыбом, когда я вспоминаю последние ужасные минуты… Когда на его голову надели мешок, он крикнул:

— «Да здравствует Жаботинский!»

У виселицы он стоял все так же прямо и спокойно и не переставал петь. Его голос был чист, и слова звучали четко и понятно… В последнюю секунду я вышел, я больше не владел собой…

В 9 часов утра процессия с телом тронулась из тюремного двора по направлению к Рош-Пина. В 2 часа пополудни тело бен-Иосефа было опущено в могилу, вырытую в каменистой почве кладбища в Рош-Пина. На тело, одетое в форму Бейтара, положили табличку с клятвой Бейтара — знак отличия и признание преданности идеалу. Казнь взволновала евреев во всем мире. Во многих странах были проведены демонстрации против англичан.

Среди многочисленных телеграмм, прибывших в адрес матери бен-Иосефа в польский городок Луцк, была и телеграмма Рош Бейтара из Лондона, где он тщетно добивался помилования или хотя бы отсрочки исполнения приговора.

«29.6.38. Уважаемая мадам Табачник.

Я не достоин того, чтобы такая возвышенная душа, как Ваш сын, умер с моим именем на устах. Но пока суждено мне жить, его имя будет в моем сердце, и те, которых я считаю больше его учениками, чем моими, будут указывать путь поколению.

С глубоким уважением.

Зеэв Жаботинский».

Трагедия бен-Иосефа повлияла на Рош Бейтара возможно больше, чем любое другое событие. Он чувствовал себя отцом, потерявшим любимого сына. Из случая в Рош-Пина Жаботинский сделал соответствующие выводы. В каждом революционном движении — и особенно в таком революционном движении, каким являлся Бейтар, созданный с целью возродить забытые народом ценности, — могут происходить идеологические взрывы, взрывы новых идей, взрывы снизу, иногда вопреки желанию руководства. В своей речи на всемирном съезде Бейтара в Варшаве в 1938 году Владимир Жаботинский сказал:

— «Чем больше я думаю о бен-Иосефе, тем яснее раскрывается передо мной сходство между ним и всем Бейтаром в целом… Я занимаюсь Бейтаром вот уже 15 лет, но когда сегодня с этой трибуны я вновь слышу вопрос, который задавали 15 лет назад: — что такое Бейтар? Я думаю, что и сегодня нет у меня ответа. Когда я пытаюсь проникнуть в сущность случившегося в Рош-Пина и того, что произошло всего несколько месяцев тому назад в Ако, и силюсь найти объяснение и понять: что изменилось? в чем разница между этой смертью и другими? — я не нахожу ответа. Я думаю, это явление останется загадкой для поколений, частью того скрытого величия, ради которого живет человек и во имя которого, вообще существует мироздание.

Один из моих английских друзей рассказал мне о беседе, состоявшейся у него с английским сержантом — свидетелем последней ночи бен-Иосефа. Он спросил полицейского: что удивило вас больше всего? Чем отличался парень из Рош-Пина от других? Ответ полицейского гласил: больше всего меня поразило то, что до последней минуты он не пренебрег тем, что называется „церемониалом“. Людей, шедших на эшафот с поднятой головой, я видел. Но каждый из них в свой последний час, когда исчезла последняя надежда, пренебрегал „церемониалом“. Какая разница, в какой позе я сижу: в той или иной? Все равно конец. Парень из Рош-Пина поразил меня тем, что не забыл о „церемониале“. Он думал о том, что скажет, что оденет. И в семь утра, в считанные минуты перед казнью, он чистил зубы. Такого соблюдения „церемониала“ мы еще никогда не видели. Человек, не отказавшийся от своей аристократичности, воистину венчан короной Давида, при свете солнца и во мгле сберег корону — и в этом урок… Он не склонил головы и не нарушал церемониала, положенного царскому сыну. Эта смерть важна своей красотой. И этого мы не забудем…

Мы не должны копаться в фактах: была или нет нарушена дисциплина; это не наше дело. Трое вышли в путь. Они не собирались убивать, и не убили. Они хотели прекратить положение, при котором можно проливать еврейскую кровь, и нельзя — не-еврейскую. Это недопустимое положение. И если требуется, то теперь, после свершившегося, я Рош Бейтара приказываю тебе бен-Иосеф и двум твоим товарищам выйти в путь и сделать то, что вы сделали.

Будь благословен бен-Иосеф, ты поступил правильно, ты выполнил мой приказ. Я посылаю тебе знак отличия…

На наше приветствие „Тель-Хай“ всегда отвечают „Тель-Хай!“ Но уже 10 недель в ответ на наше приветствие „Тель-Хай“ мне слышится ответ: „Эшафот“. Эшафот стал для нас святым… Тель-Хай и Эшафот — уроки победы и освобождения. Я глубоко убежден, что между Тель-Хай и эшафотом в этот момент борется группа молодежи, не знающая, кто они и кто во главе их. Им не от кого получать приказы и запреты. Их место пребывания между Тель-Хай и эшафотом. Кто знает, сколько из них падут в новом Тель-Хае или на эшафоте Ако… Не только серпом и деньгами, но и кровью возрождают страну, прежде всего — кровью, а уж потом — серпом и деньгами, ибо кровь восстания — роса, оплодотворяющая землю.

Бейтар, тяжелую ношу взвалила на тебя судьба. Печаль — твоя участь. Мужественно переноси ее».

В своей статье летом 1939 года Жаботинский писал: «Я не знал этого моего учителя. Возможно удостоился пожать его руку во время моего посещения Луцка.

Английское правительство убило его с единственной целью: запугать еврейскую молодежь. Оно намеревалось запугать, но на деле развеяло завесу страха, покрывавшую самое ужасное место — эшафот».

Одно из сказаний о погибших от рук римских легионеров повествует о том, что, когда раби Шимона бен-Гамлиеля и раби Исмаила первосвященника вели на казнь, раби Шимон плакал. Раби Исмаил сказал ему: «Юноша! Ты в двух шагах от лона праведников — и ты плачешь!» И раби Шимон ответил: «Мое сердце разрывается оттого, что я не могу понять, почему я погибаю…»

Шломо бен-Иосеф не уронил слезы, всходя на эшафот, ибо знал, за что умирает и что в смерти его есть смысл. Великий национальный поэт Ури Цви Гринберг писал о нем: «Мы говорим: благословенна Родина, породившая тебя! Мы говорим: счастлив, стоящий в тени твоей виселицы!.. Твоя виселица, воздвигнутая в Акко, превратилась в пылающий терновый куст, освещающий путь народу Израиля, молодежи Израиля — путь к национальному освобождению».

АВШАЛОМ ХАВИВ, ЯАКОВ ВАЙС И МЕИР НАКАР

В результате нападения на цитадель в Акко 4 мая 1947 года погибло 9 еврейских парней — освободителей и освобождаемых, трое были казнены, убит один араб, ранено 8 англичан и 251 заключенный — 41 еврей и 210 арабов — бежали, из них семь были позднее схвачены и возвращены в тюрьму. Но также, как об историческом значении падения Бастилии 14 июля 1789 года нельзя судить по цифровым данным — 83 убитых среди нападавших, один — среди защитников, и всего 7 освобожденных узников, также невозможно по данным о нападении на Акко представить себе всю его важность для дела независимости Еврейского Народа.

Эта операция венчала все боевые действия ЭЦеЛ. Впечатление, произведенное ею в мире, превзошло то, которое произвели взрыв гостиницы «Царь Давид» в июле 1946 года и офицерского клуба «Голдштейн» в марте 1947. Представители английских властей — как гражданских, так и военных — не могли себе представить, что нападение на эту древнюю крепость, в течение столетий не раз выдерживавшую осаду, может увенчаться успехом.

Не только блестящее проведение операции и мужество нападающих, но и романтика, окружавшая акскую цитадель, произвели огромное впечатление. Крепость с высокими и толстыми стенами была построена крестоносцами, и Наполеон безуспешно пытался штурмовать ее в 1799 году. То, что оказалось не под силу одному из величайших военных гениев совершили бойцы ЭЦеЛ! Англия была посрамлена. Передовицы английских газет писали, что мандатные власти в Палестине бессильны. Во время бурных дебатов в обоих палатах британского парламента неоднократно указывалось на беспомощность стотысячной британской армии в Палестине и на ее неспособность восстановить порядок. Консервативная пресса требовала передачи мандата ООН. Министр колоний Крич-Джонс, не в силах ответить на многочисленные вопросы, обещал сделать соответствующие выводы после окончания расследования, проводимого специальной комиссией. Через месяц Верховный Комиссар сэр Алан Канингэм в предоставленном отчете признавался: «Отщепенцы обучаются методам подпольной борьбы, применявшимся во время партизанской войны в Европе. Армия и полиция собственными силами не в состоянии предупредить нападений на штабы, мосты и правительственные учреждения».

Историк, который будет описывать процесс становления Еврейского Государства, назовет нападение на крепость Акко началом конца чужеземного владычества в стране.

Период с 4 мая по 31 июля 1947 года — день, когда были повешены два английских сержанта, — без сомнения, был самым бурным в истории войны Иргуна, начатой в январе 1944 года. События, следуя одно за другим, углубляли пропасть между властями и еврейским населением — нападения, аресты, суды, похищения, повешения и контрповешения должны были привести к кризису. Настало время решать. И англичане, действительно, решили: покинуть страну во что бы то ни стало, каким бы ни было решение ООН.

В центре этой бури были трое последних из взошедших на эшафот — Авшалом Хавив, Яаков Вайс и Меир Накар.

В листовке Иргуна говорилось: «Среди бела дня в Акко, население которого состоит целиком из арабов и который окружен со всех сторон военными лагерями врага, наши солдаты атаковали древнюю крепость, охраняемую сотнями полицейских, и освободили десятки испытанных бойцов из долгого плена.»

Это не было «акцией самоубийц», как считали те, кто привык к кабинетным удобствам и в своей преступной слепоте вел народ к гибели. Это была акция освобождения, продуманная до мельчайших деталей. Не «самоубийство», не «демонстрация» и не взрыв страстей заключенных, которым надоела тюрьма. Нападение на тюрьму Акко было запланировано в тесном сотрудничестве с заключенными бойцами Иргуна. В нем принимало участие 20 нападающих под командованием Шимшона — Дова Коэна. Еще 10 парней прикрывали операцию с тыла, на некотором расстоянии от города.

С волнением ждали заключенные, которые должны были принять участие в операции, приближения назначенного часа — 4 часа пополудни. (Согласно плану только три небольшие группы заключенных должны были быть освобождены, они должны были изнутри взорвать двое железных ворот и добраться до места прорыва в тюремной стене.) Наконец до них донеслось стрекотание мотора автомобиля. «Это они!» Через 45 секунд мощный взрыв сотрясает тюрьму и его эхо разносится по всей окрестности. Стена взорвана, все идет по плану…

Нападающие прибыли, одетые в английскую форму. Они поднялись на крышу старой турецкой бани «Хамам эль-Паша», которая находилась около тюремной стены. Двое саперов поднимаются по приставным лестницам с крыши бани на стену, подвешивают за решетку бойницы взрывчатку и быстро спускаются. Услышав взрыв, освобождаемые поспешили взорвать двое железных ворот и пройти через проломы. Там их уже ждали три машины, чтобы доставить в безопасное укрытие. Трубач должен подать сигнал к отступлению.

Паника, возникшая в тюрьме не поддастся описанию. Арабские заключенные в ужасе метались по камерам. Они бросились к начальнику тюрьмы майору Чарлтону, чтобы убить его. Последний, чтобы спасти жизнь, крикнул арабам, что это евреи хотят их убить. Но еврейские заключенные были готовы и к этому; они закрылись в камерах и забаррикадировались матрасами. С трудом удалось объяснить арабам, что взрыв совершен в целях побега, никто не собирается причинять им вреда. Наконец они успокоились.

Нападению на Акскую крепость предшествовала тщательная разведка, обследован каждый английский наблюдательный пункт, проверена каждая тропинка и дорожка — нет ли где засады. Вокруг города были заложены мины, чтобы помешать подходу подкреплений англичан. На дороге Акко-Хайфа на такой мине подорвался джип, и пятеро английских солдат были ранены.

Но неожиданность поджидала со стороны моря. В этот жаркий воскресный день англичане купались. Услышав взрыв, солдаты поспешно оделись и, схватив оружие, бросились к ближайшему перекрестку и здесь залегли. Вначале, увидев приближавшихся нападающих в английской форме, солдаты растерялись, но, быстро поняв свою ошибку, открыли огонь по первой машине. Поспешивший на выручку Шимшон со своей группой, ехавший в джипе, послал Залмана Лифшица предупредить две оставшиеся машины об опасности. Около первой машины Лифшиц попал под сильный огонь и погиб. Шоферу не удалось развернуть машину и 13 бойцов были вынуждены выскочить из нее и разбежаться. Некоторые из них сразу были ранены. Шимшон открыл ответный огонь. Его джип был поврежден и вышел из строя. В это время приблизилась вторая машина, и под непрерывным огнем в нее переносили раненых. Тут и погиб Шимшон, одетый в форму капитана инженерных войск. Второй машине с 20 нападающими удалось по другой тропинке вырваться из города. Еще долго продолжалась погоня. Над схваченными ранеными англичане издевались и не оказывали медицинской помощи. Их доставили в тюрьму в Акко, где некоторые из них скончались от ран.

Первая ошибка была допущена еще до появления солдат. После выхода из пролома последнего беглеца сигнала к отступлению подано не было. И пятеро нападавших на своих постах напрасно ждали его. Трое — Авшалом Хавив, Яаков Вайс и Меир Накар были схвачены на посту номер 4 у арабского кладбища между зарослями кактуса. Двое остальных — Амнон Михаэли (Михалов) и Нахман Цитербаум — на посту 4-а в открытом поле за городом. Авшалом Хавив был ранен в голову.

В среду 28 мая в военном суде Иерусалима начался суд над пятью задержанными, которые встретили судей пением «Атиква». Трое из них — Хавив, Вайс и Накар — отказались признать полномочия английского суда и принять участие в ходе процесса, двое — Михаэли и Цитербаум — отрицали участие в операции и, следовательно, свою вину. Суд продолжался две недели и, заслушав 35 свидетелей обвинения, 10 июня предоставил последнее слово обвиняемым.

Иргун не ожидал окончания процесса. Урок, полученный внезапной казнью Грунера и товарищей, не прошел даром. 9 июня из общественного бассейна «Галей — Гил» в Рамат-Гане группой вооруженных пистолетами и автоматами юношей были уведены в неизвестном направлении два англичанина. Было совершенно ясно, что они послужат для ЭЦеЛ заложниками в случае, если обвиняемым будет вынесен смертный приговор. Однако уже на следующий день двое англичан были обнаружены, ибо «Хагана» оказала английской армии активную помощь в розысках. Охранявшие заложников бойцы Иргуна покинули их с приближением солдат. Похищенные англичане рассказали, что они были предупреждены о том, что, в случае казни арестованных за нападение на тюрьму Ако, будут повешены также и они.

Легко представить себе чувства пятерых заключенных, когда они узнали о похищении англичан, а затем об их освобождении при помощи «Хагана». «Да разве стоит бороться за такой народ, если между нами находятся братья, помогающие английским палачам!» — сказал Яаков Вайс, подавленный случившимся.

Суд продолжался: обсуждали возраст Амнона Михазли и Нахмана Цитербаума, которые утверждали, что им еще не исполнилось 18 лет. 16 июня 1947 года после предъявления свидетельств о рождении и заключений медицинских экспертов было объявлено решение суда: Хавив, Вайс и Накар приговариваются к смертной казни через повешение, Михазли и Цитербаум к пожизненному заключению. Пятеро обвиняемых встретили приговор спокойно и прежде, чем судьи успели покинуть зал заседания, спели национальный гимн.

 

Разными путями пришли трое приговоренных к смерти в национальное подполье. Авшалом Хавив, родился в Хайфе в 1926 году, и уже в школьные годы, под влиянием арабских погромов и казни Шломо бен-Иосефа примкнул к национально настроенным кругам, а затем и к ЭЦеЛ. Распространение пропагандистской литературы Иргуна среди учащихся в школе, в которой царили «левые» настроения, требовало большой осторожности и было связано с риском. Немногие товарищи знали о деятельности Авшалома. Тем же, которые состояли в рядах «Хагана» и уговаривали Авшалома присоединиться к ней, он отвечал, что «политика его не интересует». Кончив школу а 1944 году, он собирался поступить в Университет. Но для этого требовалось пройти обязательную годичную военную службу в рядах английской армии, Хагана или Пальмаха — Плугот Махац — Ударные отряды левого «пролетарского» крыла сионистского движения, созданные по образцу Красной Армии с комиссарами, носившими звание «политрук». Авшалом выбирает Пальмах и через год поступает в Иерусалимский университет. Теперь он снова принимает участие в операциях ЭЦеЛ. Первая — нападение на Иерусалимскую охранку — прошла успешно. Затем Авшалом принимал участие в организации взрывов в офицерском клубе «Гольдштейн» и в здании налогового управления в Иерусалиме, в закладке мины на дороге Иерусалим — Бейт-Лехем (Вифлием), на которой подорвалась передвижная радиоустановка с четырьмя солдатами, и во многих других диверсионных актах.

Во время взрыва в клубе «Гольдштейн» в Иерусалиме 1 марта 1947 года Авшалом отличился своей находчивостью и спокойствием. Его задание было «прикрыть» своим автоматом «Берн» троих «английских солдат» и «сержанта», которые проникли внутрь здания и заложили взрывчатку. Когда джип с английским патрулем приблизился к клубу, Авшалом, засевший за небольшим забором неподалеку от клуба, открыл огонь и одной очередью «успокоил» сразу всех трех солдат, сидевших в нем. Взрыв клуба «Гольдштейн» вновь показал беспомощность англичан и их неспособность поддержать порядок даже в районах с осадным положением. Авшалом Хавив был заместителем командира группы и инструктором группы девушек. Перед нападением на тюрьму в Ако, он проводил разведку в этом арабском городе.

 

Яаков Вайс родился 15 июля 1924 года в городе Новозамки в Чехословакии и восемь лет учился в гимназии с языком преподавания иврит в городе Мункач. В десятилетнем возрасте, будучи в первом классе гимназии, вступил в ряды Бейтара. Окончив в 1942 году гимназию, Яаков переезжает в Будапешт и начинает работать на заводе точной механики. В 1944 году он с фальшивыми документами на имя христианина Георга Кошица принимает активное участие в операциях, организованных Бейтаром, целью которых было — спасти как можно большее число евреев от нацистской угрозы. Одним из последних покинул Яаков Венгрию и добрался до Швейцарии. И только 2 сентября 1945 года прибыл к берегам Палестины и вместе с еще 200 нелегальными иммигрантами был заключен англичанами в лагерь Атлит, из которого в результате нападения еврейских бойцов 16 октября 1946 года он был освобожден. Он живет в Хайфе у родственника, затем переезжает в Натанию, где встречается с товарищами по Бейтару из Мункача и Будапешта и вступает в Иргун. Он участвует в нападении на курорт для английских солдат в Натании, во взрыве моста по дороге на Бейт-Лид, в обстреле поезда в Зихрон-Яакове. После ввода в Тель-Авиве и Иерусалиме осадного положения ЭЦеЛ усилил свою деятельность в других городах, чтобы доказать англичанам неэффективность принятых ими мер. Яков участвует в нападениях на военные лагеря оккупантов. Его последней боевой операцией было нападение на Акскую цитадель.

 

Меир Накар родился 16 июня 1926 года в Иерусалиме. Его родители прибыли в страну из Багдада в 1924 году. В 13 лет Меир вступил в Бейтар в Иерусалиме. В 1942 году, подделав дату рождения, был принят на военную службу и почти четыре года служил в английской армии в Египте, на Кипре и в Греции.

В конце 1945 года Меир демобилизовался и вступил в Иргун. Свое первое задание ему выполнить не удалось. Он должен был подложить огромную мину под скамью, на которой во время футбольного матча на стадионе в Талпиот в Иерусалиме должен был сидеть Верховный комиссар Палестины. Один из арабских служителей стадиона заподозрил что-то и попытался задержать Меира. Лишь вмешательство оказавшегося поблизости «английского полицейского» — Авшалома Хавива — спасло Меира. Во время взрыва клуба «Гольдштейн» Меир обеспечивал тыл — перекрыл улицу горящим потоком нефти.

 

16 июня 1947 года трое еврейских парней были приговорены к смерти. В этот же день в Иерусалиме состоялось первое заседание специальной комиссии ООН для Палестины. Комиссия была создана по просьбе Бовина — Британия призналась в своем поражении. Генеральная Ассамблея назначила международную комиссию из 11 членов — представителей различных государств. Председатель комиссии судья Эмиль Сандетром обратился по радио Иерусалима ко всем заинтересованным сторонам соблюдать «перемирие», чтобы дать возможность комиссии работать в нормальных условиях. Поскольку это обращение касалось и английских властей, ЭЦеЛ и ЛеХИ решили откликнуться на призыв Сандетрома, что возводило борющееся подполье в статус равноправного партнера Британии. Одновременно ЭЦеЛ обратился к комиссии ООН с просьбой добиться смягчения приговора трем пленным бойцам.

18 июня верховные раввины Герцог и Узиель обратились к Верховному Комиссару с просьбой о помиловании Хавива, Вайса и Накара. С такой же просьбой обратился Председатель Еврейского Агентства — Сохнута Давид Бен-Гурион. Его аргумент: «1. Смертные приговоры только усиливают террор; 2. Организованное еврейское население страны проводит ряд мероприятий по борьбе с террором и добилась некоторых успехов, но приведение приговора в исполнение может только повредить этой борьбе».

Евреи, спасенные Яаковым Вайсом от гибели в нацистской Европе, также требовали помилования. Объединение выходцев из Чехословакии в Хайфе обратилось к президенту Чехословацкой Республики Эдуарду Бенешу и министру иностранных дел Яну Масарику с просьбой облегчить участь Яакова Вайса, который был офицером чешского подполья и спас от смерти сотни евреев.

Просьбы о помиловании поступали непрерывным потоком, но англичане оставались к ним глухи.

22 июня ЭЦеЛ совершил неудавшуюся попытку похитить в Иерусалиме английского офицера. Через три дня была предпринята вторая подобная неудавшаяся попытка. 8 июля командующий английскими войсками в Палестине генерал Мак Милан утвердил смертный приговор. За несколько дней до этого в Италии другой британский, генерал сэр Джон Гардинг смягчил приговор трем нацистам (Кессельринг, фон Макензен и Мелцер), виновным в убийстве 330 итальянцев. Проявить подобный либерализм к еврейским бойцам англичане, разумеется, не собирались.

Дата казни не была объявлена. Не желая быть застигнутым врасплох, как Грунер и его товарищи, трое осужденных просили передать раввину Арье Левину, любимому раввину всех заключенных, что они просят его быть с ними в последние минуты перед казнью и принять их исповедь.

Времени оставалось мало. Иргун должен был спешить. 11 июля вечером в Натании были задержаны и увезены в неизвестном направлении два английских сержанта службы безопасности Мартин и Пейс. Это событие стало поворотным пунктом в истории английской власти в Стране Израиля. По единодушному мнению всех наблюдателей именно эта акция ЭЦеЛ, больше чем все другие, повлияла на решение англичан оставить страну. Общественное мнение Англии еще никогда не было так едино — нужно своевременно покинуть страну

В Натании и окрестностях было введено осадное положение и две недели подряд армия проводила повальные обыски в тщетной попытке обнаружить сержантов-заложников. После срочных консультаций с Лондоном было решено не уступать ультиматуму ЭЦеЛ. Кабинет министров Великобритании собрался на специальное заседание, посвященное похищению сержантов. В обоих палатах парламента раздавались требования применить самые суровые меры против еврейских повстанцев.

В понедельник поздно вечером радио передало сообщение властей. «Казнь трех террористов, приговоренных военным судом 16 июня 1947 года состоится завтра 29 июля 1947 года. Имена осужденных: Меир бен-Кадури Накар, Яаков бен-Иосеф Вайс, Авшалом бен-Элиезер Хавив».

В эту ночь трое еврейских бойцов с гордо поднятой головой и пением «Атиква» взошли на эшафот. Все еврейские заключенные тюрьмы присоединялись к пению каждого идущего на казнь и трижды, разорвав ночную мглу, сотрясало здание тюрьмы мощное:

Еще не потеряна надежда.
Наша двухтысячелетняя надежда
Быть свободным народом в нашей стране,
Страна Сиона и Иерусалима.

Наутро тела мучеников были переданы родственникам и преданы земле на городском кладбище Цфата, рядом с могилами Грунера, Элкахи, Дрезнера и Кашани.

На следующий день 31 июля Иргун Цваи Леуми сообщил о казни двух сержантов, совершенной на рассвете. В это время в Стране Израиля еще находились 100.000 английских солдат. Но 29 июля вместе с провалившимися под ногами казнимых патриотов дверцами люка рухнули опоры английской власти.

* * *

Их двенадцать — двенадцать святых и чистых душ, принесших себя в жертву во имя Родины. 12 звезд на дороге борьбы за свободу народа.

Десятки тысяч сынов Израиля проходят перед их могилами: в Рош-Пина, на горе Герцля, на Оливковой горе в Иерусалиме и в Цфате. О них говорят: «Вы завещали нам независимость. Благодаря вам вечно будет жить Народ!»

Примечания

1

«Тель-Хай!» (Холм жизни — иврит) — название места в Галлилее, где в 1920 году пал в бою Иосиф Трумпельдор. Эти слова стали приветствием членов Бейтара.

(обратно)

2

«Два берега у Иордана — и тот, и другой принадлежат нам» — песня, написанная Владимиром Жаботинским.

Оригинал

Опубликовано 01.05.2017  21:07

פרסום 01.05.2017 21:07

День Памяти / יום הזיכרון

Ханан Барак (18.08.1985, Хайфа – 25.06.2006) / חנן ברק

 

Павел Слуцкер (18.07.1985, Магадан – 25.06.2006) / פבל סלוצקר

***

Герои Ливанской войны.

רועי קליין

Майор Рои Кляйн (10.07.1975 – 27.07.2006). Награжден орденом “קישוט עיטור העוזן” (“За отвагу”)

Экипаж танка, погибли в последний день войны 12 августа 2006, на исходе субботы.

             

אורי גרוסמן

Сержант Ури Гроссман (27.8.1985) из Мевасерет-Цион, сын известного “левого” писателя Давида Гроссмана.

Сержант Александр Бунимович (1987). Его семья репатриировалась из Минска в Израиль, когда Саше было 2.5 года. Вырос в интеллигентной семье: родители – инженеры Миша и Элла Бунимович, дедушка Наум Эткин — инженер-конструктор, бабушка Лилия Островская — врач. Перед призывом в армию Саша окончил нетанийскую школу-тихон «Эльдад» с очень высоким баллом аттестата зрелости.

בניה ריין

Капитан Бная Райн, поселенец из Самарии (13.05.1979)

אדם גורן

Сержант Адам Горен, кибуцник из Мааварот (18.1.1985)

Врач в штабе начальника медицинских войск, капитан запаса Игорь Ротштейн (10.09.1970 – 04.08.2006) (сайт памяти) / ד”ר איגור רוטשטיין

***

Петах-Тиква, 30.04.2017, военный участок кладбища “Сгула”. 

פתח תיקווה בית קברות סגולה, 30.04.2017

 

 

 

Ефим (Хаим) Рашковиц, СССР, (1937 – 1982)

 

 

 

 

Йосеф Шомонов, Узбекистан (1981- 2001)

Анатолий Карасик, Молдова (1980 – 2002)

 

                          Антон Шофк, Молдова (1983-2004)

 

Юлия Мордкович, Россия (1986 – 2010)

Андрей Сафон, Украина (1983 – 2005)

 

Галь (Евгений) Тарбоков, Беларусь (1989 – 2008)

Александр Шапиро, Россия (1986 – 2009)

Даниэль Катаев, Узбекистан (1982 – 2011)

 

Эдгар Леонтьев, Украина (1993 – 2012)

 

 

 

***

Опубликовано 01.05.02:01

פרסום 01.05.2017 02:01

***

מי הבריכה, אש התופת: סיפורו של בר רהב ז”ל

כשהציעו לכישרון הכדורמים שירות קל כספורטאי מצטיין, הוא סירב, שם את הקריירה בצד והתגייס לקרבי. ב-19 ביולי הוא נהרג בעזה במהלך מבצע “צוק איתן”

21/04/2015 18:00    מאת גל ברקן

סיפורו של סג
סיפורו של סג”מ בר רהב ז”ל שנפל במבצע “צוק איתן”

במדינה כמו שלנו, כמעט כל תחום נוגע בשלב כזה או אחר לשירות הצבאי, גם הספורט. חוק גיוס חובה מציב בפני ספורטאים צעירים רבים צומת דרכים מכריע באשר לקריירה המקצועית. רבים מנסים לעשות הכל כדי שצה”ל יכיר בהם כספורטאים פעילים או מצטיינים, זאת במטרה שיצליחו לשלב את הקריירה עם השירות הביטחוני. אלא שמעטים בלבד זוכים להקלה שכזו.

בענף הכדורמים רק שני שחקנים זכאים להכרה כספורטאים מצטיינים מדי שנה. בר רהב ז”ל היה אחד מהם. הקפטן המצטיין של הפועל קריית טבעון ושחקן נבחרת ישראל נחשב היה לעילוי, שחקן רב גוני שיכול לשחק במגוון עמדות בבריכה וספורטאי בעל אישיות יוצאת דופן. ההחלטה שלקח, לשים את הקריירה בצד ולבחור בשירות הקרבי, גבתה ממנו את חייו.

בר נולד ב-26 ביוני 1993 ברמת ישי, בן בכור לנעמה ואפי, נכד בכור ואחיין בכור. הוא גדל והתחנך ברמת ישי, בית הספר ארזים ובתיכון נהלל. את הקשר המיוחד שהיה לו עם דודו מורן, אחיו הקטן של אמו נעמה, קשה להסביר במילים. “אני בן זקונים”, אמר מורן בנימין. “16 שנים מפרידות ביני לבין אחותי הגדולה נעמה, היא כמו אמא שנייה עבורי ולכן מהרגע שבר הגיע לעולם הוא הרגיש לי כמו אח קטן. היינו מבלים לא מעט יחד, הוא היה מסתכל עליי כמו אח בכור ומחקה אותי. גדלנו להיות מאוד דומים, יש האומרים שגם פיזית”.

שחקן הרכב בן 17, רב גוני, ווינר, עם שנתיים ללא הפסד בטבעון
“הייתי בכדורמים מכתה ה’ בטבעון”, הוסיף מורן, “ובר, כאיזושהי מסורת משפחתית, רצה מאוד להצטרף לכדורמים. הוא היה רק בן שש ולא הייתה כזו מסגרת, אז שלחנו אותו לחוג שחייה. בגיל עשר, על אף שהיה שחיין מצוין, הוא החליט להצטרף לכדורמים ועד מהרה התגלה כשחקן מעולה ומוביל. בר שיחק בכל קבוצות הילדים וקבוצות הנערים של טבעון ובנבחרות ישראל השונות”.

בר רהב ז"ל בבריכה. שחקן רב גוני, כישרון נדיר בכדורמים
בר רהב ז”ל בבריכה. שחקן רב גוני, כישרון נדיר בכדורמים

“כשהוא היה בן 15 בדיוק סיימתי את השירות הצבאי וחזרתי לשחק כדורמים בקבוצה החובבנית בטבעון, המשחקת בליגה הארצית. זו קבוצה שמורכבת בעיקר מחיילים בשירות קרבי, חבר’ה מבוגרים שרוצים לשמור על כושר וחיילים משוחררים שחוזרים לשחק בהדרגה. בגיל 15 בר הפך להיות שחקן הרכב כשזכינו בשלוש אליפויות רצופות עם שנתיים ללא הפסד, כאשר בר לקח חלק משמעותי בהצלחת הקבוצה למרות גילו הצעיר”.

“כשהיה בן 17 הצטרפנו יחד לקבוצה המקצוענית של הפועל קריית טבעון, שם כבר שיחקו שחקנים זרים ואיכותיים, כאלה שזו קריירה לכל דבר עבורם. בר היה שחקן נוער בן 17 שהשתלב בקבוצה בצורה מצוינת והפך לשחקן הרכב קבוע. הוא הבקיע שערים, ניצח לנו משחקים ושיחק יותר ממני. הוא היה שחקן מעולה עם כל העתיד לפניו”, תיאר מורן. באותה תקופה בר החל לעבוד עם המאמן מושיקו הרשקוביץ’, שאמון היה אז על הפועל המקומית מטבעון. “הוא הגיע לכדורמים בגיל מאוד צעיר”, נזכר הרשקוביץ’. “אבל מרגע שהתחיל לשחק בקבוצה התחרותית, התחלנו לעבוד יחד. מדובר היה בילד מדהים, רציני, אחראי ונחוש, ספורטאי אמיתי”.

רהב הצעיר היה משחק בכל העמדות בבריכה; גם בצדדים כספרינטר וגם באמצע כסנטר, על אף שהיה צנום. “הוא היה שחקן מאוד רב גוני”, נזכר מורן, “מאוד ווינר, אבל ווינר שלא מבייש את היריב שלו. אחרי שהוא נהרג אמר לי איזה בחור ששיחק מולו, שכשבר היה מבקיע שער הוא לא היה מסתכל על שחקני היריבה במבט של ‘תראו מה עשיתי לכם’, הוא היה מוריד את הראש בביישנות ושוחה לצד השני. הוא היה מאוד תחרותי, אך יחד עם זאת ידע לכבד את היריבים”.

בר רהב ז"ל. "ילד מדהים, רציני, אחראי ונחוש"
בר רהב ז”ל. “ילד מדהים, רציני, אחראי ונחוש”

ההחלטה הגורלית, הוויתור על הנוחות והעקשנות על שירות קרבי
לקראת הגיוס הגיע בר לרגע בו צריך היה להחליט אם להמשיך את הקריירה המבטיחה כספורטאי עם עתיד מזהיר, או לשים בצד את הכדורמים ולבחור בשירות הקרבי. ולבר, בחור צעיר שיכול היה להתמקד בספורט אותו כה אהב, לייצג את המדינה ולהתאמן מדי יום בבריכה, היה קשה להחליט.

הוא הגיע לשלב בו מתחילים לקבל את הזימונים לשירות הקרבי ואת הגיבושים השונים, ומאוד התלבט מה לעשות. “הייתי באותה סיטואציה כמוהו לפני הצבא”,  נזכר מורן, “רק שהוא היה שחקן טוב ממני. אמרתי לו שיגיש בקשה להכרה כספורטי מצטיין, אך שיבקש במקביל לעשות את כל הגיבושים ואז יחליט. הוא הגיש את הבקשה, קיבל את ההכרה בקלות, אך בכל זאת יצא לגיבושים. הוא עבר את הגיבוש של יחידת החילוץ 669 ובאבחון הפסיכולוגי הוא היה מאוד אמיתי וכן, אמר לפסיכולוגית שהוא לא יודע אם הוא רוצה להיות ספורטי מצטיין או חייל קרבי ולכן המועמדות שלו נפסלה”.

“כשנפרדנו לשלום נתתי לו חיבוק. בדרך כלל לא היינו מתחבקים, תמיד היינו הולכים מכות ומציקים אחד לשני, אך הפעם משהו הרגיש לי לא טוב. משהו בחיבוק הזה הרגיש לי לא נעים ועזבתי את הבית בתחושה כבדה”

גם מאמנו דאז הרשקוביץ’ זוכר את הלבטים של בר: “לפני שהוא התגייס הוא אמור היה לקבל הכרה כספורטאי מצטיין. גם אני הייתי, אז הסברתי לו מה זה ואיך זה עובד. אבל בסוף, למרות שכנועים רבים, הוא הודיע לי שהוא לא מוכן ושהוא רוצה לתרום לצבא. אז הלכתי צעד אחורה ואמרתי שאני לא אכנס בינו לבין הצבא. זה הראה מי הוא היה, בר ויתר על החיים הקלים ונתן מעצמו. וככה זה נגמר”.

בר רהב ז"ל עם דודו מורן. התעקש על השירות הקרבי
בר רהב ז”ל עם דודו מורן. התעקש על השירות הקרבי

“באיזושהו שלב”, מספר מורן, “לא יודע אם בגלל הלחץ החברתי או בגלל הערכיות עליה גדל, הוא החליט ללכת על השירות הקרבי. הוא ביטל את ההכרה כחייל מצטיין ושובץ לחיל התותחנים. השיבוץ לא היה לרוחו בלשון המעטה, הוא לא חשב שזה מספיק קרבי בשבילו והוא פעל לשנות את השיבוץ הזה. אני מכיר אנשים בצה”ל וגם אביו היה קצין קבע, אבל בר לא הסכים שאף אחד יעזור לו ואמר שהוא ישנה את השיבוץ הזה לבדו. הוא כתב מכתב למפקד הבקו”ם והסביר לו שהוא יכול היה להיות מוכר כספורטאי מצטיין, שכעת הוא רוצה להצליח ושהוא מעוניין לשנות את השיבוץ לחי”ר או להנדסה קרבית”.

השיחה האחרונה, החיבוק הלא נעים והבשורה המרה מכל
וכך היה. רהב שובץ להנדסה קרבית והתגייס ב-20 למארס 2012. “התגייסנו בדיוק עשר שנים אחד אחרי השני”, נזכר מורן. “הוא שובץ לגדוד 605, שם עשה טירונות ואימון מתקדם. הוא סיים את הטירונות כמצטיין מופת מפלוגתי וקיבל את הכומתה מקצין הנדסה ראשי. לאורך כל הזמן הוא המשיך לשחק כדורמים בקבוצת החובבנים של הפועל קריית טבעון. בכל שבת שהיה חוזר הביתה הוא היה מגיע לאימונים ולמשחקים, ואפילו היה הקפטן של הקבוצה. הוא לא היה נח בסופי השבוע, הוא היה חוזר מהצבא, מתאמן ומשחק. הבית השני שלו היה הבריכה”.

אחרי שירות סדיר של שנתיים ולמרות שהיה חריג בפז”ם הוא השתכנע לצאת לקורס מ”כים ולקורס קצינים. “כשיצא לדרך מבצע ‘שובו אחים’ הוא בדיוק סיים את בה”ד 1 ואמרו לו שהוא לא יכול להשתתף במבצע כי הוא לא מחי”ר”. אמר מורן. “אני זוכר את השיחה שלנו, הוא מאוד כעס על זה שלא תפסו ממנו לוחם ביחידה קרבית מספיק כדי לקחת חלק”. בר יצא לרגילה, במהלכה פרץ מבצע “‘צוק איתן”. אחרי מספר ימים הוא הוקפץ בחזרה לבסיס.

בר רהב ז"ל מסיים טירונות כמצטיין מופת פלוגתי
בר רהב ז”ל מסיים טירונות כמצטיין מופת פלוגתי

“בשמיני ביולי, יום אחרי יום ההולדת שלי, התראינו בפעם האחרונה”, הוסיף מורן. “הוא בא לסבא וסבתא שלו, שהם ההורים שלי, ובמקרה נפגשנו שם ואכלנו יחד ארוחת ערב. כשנפרדנו לשלום נתתי לו חיבוק. בדרך כלל לא היינו מתחבקים, תמיד היינו הולכים מכות ומציקים אחד לשני, אך הפעם משהו הרגיש לי לא טוב. משהו בחיבוק הזה הרגיש לי לא נעים ועזבתי את הבית בתחושה כבדה”.

“הוא סיפר על חבר שלו שנכנס לאותה פומה באחד ממטחי הטילים, מכסה הפלדה שבר לו את היד ופינו אותו משם. אמרתי ‘הלוואי שזה היה קורה לך’, אז הוא ענה לי: ‘נראה לך? אני רוצה להיות פה, אני מבסוט כאן. מה אני רוצה לחזור לקורס?!’ אז המשכנו לשוחח ונפרדנו לשלום. שלחתי אותו לדרכו ואמרתי לו: ‘בר, אל תיקח את זה בקלות. תהיה מוכן, תשפצר את עצמך, קח מספיק מחסניות, רימון, הכל’. ביקשתי ממנו שלא יתנדב יותר מדי ושיחזור הביתה”

“דיברנו כמעט כל יום, הייתה לנו שפת קוד כדי לדעת האם הוא יורד לשטחי כינוס או נכנס לרצועה. בזמן הזה הצוות שלו הוכשר כדי להיות כוח הנדסי שיצטרף לחטיבת הצנחנים. דיברנו בפעם האחרונה ב-17 ביולי, יום חמישי. הוא התקשר אליי ברבע ל-11 בבוקר ושאל אותי מה העניינים, מה חדש, בירר על אשתי שהייתה אז בהריון והייתה צריכה ללדת את בתי הבכורה וניסה לחשב האם המבצע ייגמר עד שהיא תלד”.

“שאלתי אותו אם יש טילים בשטחי הכינוס, כי תמיד יורים גם לשם, אז הוא אמר שיש לא מעט טילים אך שלא אדאג, שהוא שוכב בין שתי פומות (כלי הנדסי שמזכיר טנק, ג.ב.) ושום טיל לא יפגע בו. הוא סיפר על חבר שלו שנכנס לאותה פומה באחד ממטחי הטילים, מכסה הפלדה שבר לו את היד ופינו אותו משם. אמרתי ‘הלוואי שזה היה קורה לך’, אז הוא ענה לי: ‘נראה לך? אני רוצה להיות פה, אני מבסוט כאן. מה נראה לך שאני רוצה לחזור לקורס?’ אז המשכנו לשוחח ונפרדנו לשלום. שלחתי אותו לדרכו ואמרתי לו: ‘בר, אל תיקח את זה בקלות. תהיה מוכן, תשפצר את עצמך, קח מספיק מחסניות, רימון, הכל’. ביקשתי ממנו שלא יתנדב יותר מדי ושיחזור הביתה”.

בר רהב ז"ל ונבחרת ישראל בכדורמים
בר רהב ז”ל ונבחרת ישראל בכדורמים

“בערב שמענו שיש כניסה קרקעית. הטלפון הסגור לא השאיר ספק לגבי מיקומו של בר, והתחילה שגרה כזאת של יומיים שאתה כל היום עם הטלפון ביד רק מחכה שאולי הוא יתקשר ואולי הוא כבר בחוץ. וזהו, ביום שבת אחר הצהריים אשתי ניסתה להוציא אותי קצת מהמתח שהייתי שרוי בו ואמרה לי ‘בוא נלך לאכול גלידה עם חברים’. אמרתי לה ‘עזבי אותי רגע, אני מרגיש לא טוב’. ובאמת בשעה הזו פחות או יותר הכוח של בר היה בפעיליות בדרום הרצועה ליד רפיח, הפומה שלהם נתקעה יום קודם והם טיפלו בה”.

כשבר וחבריו סיימו לטפל בפומה, הם החזירו אליה את הציוד. הוא שאל את המ”מ אם יש עוד משהו שצריך לעשות והוא ענה לו שילך לצד השני לבדוק אם הם לא שכחו משהו מאחור. ובזמן שהוא עשה את הצעדים אחורה, טיל נ”ט נורה לעברם ופגע בזחל של הפומה. בר ספג את ההדף והרסיסים, ונפצע אנושות. הוא עוד הספיק לקום, כך סיפרו בתחקיר, וקרס.

בר רהב ז"ל. הפומה נתקעה סמוך לרפיח
בר רהב ז”ל. הפומה נתקעה סמוך לרפיח

“הייתי באיזה קניון ברמת ישי, אכלתי גלידה עם חברים”. גולל מורן את אותם רגעים. “אחרי כמה דקות קיבלתי טלפון ממספר שלא הכרתי ובחור נרגש בצד השני של הקו דרש לדעת היכן אני גר. לא הסכמתי לתת לו את המידע ובסופו של דבר לא הייתה לו ברירה והוא אמר לי: ‘מדבר שוקי מקצין העיר, אני צריך אותך דחוף’. הוא הגיע לאסוף אותי להוריי בזמן שנעמה ואפי כבר ידעו. וזהו, פה הכל התחיל. התחיל מחול השדים הזה שממשיך עד היום”.

הזכייה של טבעון בגביע המדינה וההקדשה המרגשת לבר
מורן המשיך לספר על ההתמודדות לאחר הבשורה המרה: “החיבוק הכי חם שקיבלנו היה ממשפחת הכדורמים, מטבעון ומכל הארץ. ראשי אגודות, שחקנים, כולם. בדיוק שבוע אחרי שבר נהרג, בסוף השבעה, היה משחק לקבוצה שלנו, הקבוצה שבר היה מארגן מדי שבוע כדי שיגיעו מספיק שחקנים. אפילו כשהיה בכניסה לעזה הוא היה משכנע אותנו לבוא למשחקים כדי שנזכה באליפות, אז באנו לשחק אני ואחיו הקטנים ניר ורותם במשחק שאיבד כל משמעות ספורטיבית. ניסיתי להמשיך בכדורמים אבל היה לי קצת קשה ללכת לבריכה אחרי מותו של בר ולכן עזבתי את הקבוצה”.

אותה קבוצה, הפועל קריית טבעון אותה הדריך הרשקוביץ’, ניצחה בסוף ינואר האחרון 8:11 את הפועל גוש זבולון בגמר גביע המדינה לכדורמים גברים שנערך בוינגייט וזכתה בתואר לראשונה אחרי ארבע שנים. את הגביע הקדישו השחקנים לבר. “לא היו לי כוחות נפשיים להיות שם”, הודה מורן, “אך רותם אחיו הקטן של בר שעדיין משחק כדורמים היה שם. הבריכה הייתה בשביל בר כל העולם”, הוסיף, “וזה מרגש שזוכרים אותו שם”.

בר רהב. יהי זכרו ברוך
בר רהב. יהי זכרו ברוך

סג”מ בר רהב ז”ל, נפל במהלך מבצע “צוק איתן” לאחר שנפגע מטיל נ”ט שנורה לעברו בדרום רצועת עזה כשהוא בן 21 בלבד. יהי זכרו ברוך.

 ***

בגלל הבנים אנחנו פה

רק אחרי שהילדים שלהם נפלו במדי צה”ל, רוני הירשנזון, ג’וחא אנגל וציון בירי, שלושה אבות שכולים, התחילו לתפוס את מקום הבנים ביציעי הפועל ירושלים וממשיכים את המורשת. מאז, בלב שבור ובגאווה גדולה, הם פשוט לא יכולים לעזוב

רוני הירשנזון, ג'וחא יוסף אנגל, ציון בירי, אוהדי הפועל ירושלים (ברני ארדוב)
מימין לשמאל: רוני הירשנזון, ג’וחא אנגל, ציון בירי (צילום: ברני ארדוב)
כאילו ציירת במלחה משולש, והצבת אחד מהם בכל קודקוד, והם נמצאים ברדיוס של פחות מ-50 מטר אחד מהשני.בקודקוד אחד יושב ציון בירי, בשער 2. בחולצה שההדפס עליה נראה כמו מטרה או ביצת עין, ועם הקול הכי נעים שפגשתם, זו השנה הראשונה שהוא מגיע לכל משחק של הפועל ירושלים אחרי הרבה שנים שרצה אבל לא יכול היה; בקודקוד שני, בדיוק מול בירי ומעליו מתפללים האוהדים במחצית, יושב לו “ג’וחא” אנגל, אחד מיועציו של הנשיא שמעון פרס. לצווארו צעיף של הקבוצה, בידיו מצלמה של פרופשנלס והשפם שלו מפואר כמו שפמים של פעם; ובראש המשולש עומד רוני הירשנזון. יש לו מנוי לשער 2, אבל הוא לא יכול לשבת. הוא עומד מעל אחד הסלים, בחולצה שחורה ומעליה מכופתרת. הוא עומד כשני מטרים מעל הכיתוב הזהוב שאומר “יציע אמיר”. בגלל אמיר הוא בכלל פה. גם בגלל אלעד. וג’וחא פה בגלל יאיר. וציון בגלל דוד. הם פה בגלל הבנים שלהם. והבנים שלהם כבר מזמן לא פה.  
***

 

אמיר הירשנזון ז"ל (באדיבות המשפחה)
“מאז החיים התהפכו, פתאום, ואתה חי בעולם אחר. עולם שמי שלא נמצא בו לא יכול להבין אותו ואי אפשר להסביר אותו. את הכאב הזה, את הצער של אבדן ילד, אי אפשר להסביר. רק אם אתה בפנים אתה יודע”. אמיר הירשנזון ז”ל (הצילום באדיבות המשפחה)
22.1.1995.בבוקר הגיעו החדשות על הפיגוע הכפול בבית ליד. רוני הירשנזון ידע שבנו אמיר, לוחם בצנחנים, עשה שבת בבסיס במחנה סנור. “הייתי רגוע”, הוא אומר, “ואני זוכר שאפילו אמרתי ‘מסכנים ההורים שלא יודעים איפה הילדים שלהם עכשיו'”. אחר הצהריים הבן הצעיר אלעד התקשר לאבא רוני ואמר שבאו מהצבא. “ואז ידעתי”, הוא אומר בעיניים בורקות. “הגעתי מהר הביתה ואני רואה את אלעד, ואימא שלו על הרצפה והוא מנסה בכוח להרים אותה. מאז החיים התהפכו, פתאום, ואתה חי בעולם אחר. עולם שמי שלא נמצא בו לא יכול להבין אותו ואי אפשר להסביר אותו. את הכאב הזה, את הצער של אבדן ילד, אי אפשר להסביר. רק אם אתה בפנים אתה יודע. אתה לא מאמין שזה קורה לך, אתה מבולבל. זה דבר שלא יכול לקרות והוא קורה, זה לא יכול להיות”.
4.12.1996.ברבע לשש בבוקר חזר ג’וחא אנגל משמירת לילה. “איך שנכנסתי למיטה הבת שלי, שאז היתה בת 12, אומרת ‘אבא, יש פה חיילים בחוץ’. חיילים? עכשיו? אפילו לא חשבתי. יצאתי מהמיטה, פתחתי להם את הדלת בתחתונים. אומרים לי ‘יאיר נעדר’. מה נעדר? איפה, איך, מי? סגן מפקד השייטת היה, יחד עם עוד קצינה ורופא”. הבן, יאיר אנגל, לוחם שייטת, השתתף בתרגיל צלילה במפרץ חיפה. הוא היה קשור בחבל לחברו לצוות מתן פוליבודה. 16 שעות חיכו ג’וחא ומשפחתו להודעה משמחת. “אני זוכר שהיתה לנו תקווה”, הוא אומר. “אמרנו אולי נכנסו לאיזה חור, אולי מצאה אותם איזו אונייה. אחרי 16 שעות קיבלנו את ההודעה. מצאו אותם מתים. אחד ליד השני. אתה לא מבין את זה. ופתאום מתחילים חיים חדשים ואתה אומר לעצמך ‘נו, יש לך עוד ארבעה ילדים – מה הלאה?'”.
יאיר אנגל ז״ל (באדיבות המשפחה)
“אחרי 16 שעות קיבלנו את ההודעה. מצאו אותם מתים. אחד ליד השני. אתה לא מבין את זה. ופתאום מתחילים חיים חדשים ואתה אומר לעצמך ׳נו, יש לך עוד ארבעה ילדים – מה הלאה?'”. יאיר אנגל ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
28.9.2000.“ערב ראש השנה, 12 בלילה, שומעים רעשים ואשתי חנה אומרת ‘נדמה לי שדופקים בדלת'”, משחזר שמואל (ציון) בירי. “אני הולך, מציץ, רואה חבר’ה עם מדים. הייתי בטוח שזה קשור אליי כי בדיוק סיימתי מילואים וחשבתי ‘הפסיכים האלה בטח לא קיבלו איזה טופס’. ואז פתחתי את הדלת…”. הבן, דוד בירי מסיירת גבעתי, נפצע אנוש ממטען צד ליד נצרים. “אתה אפילו לא מעז לשאול מה קרה”, ממשיך ציון. “ואז אתה נוסע לסורוקה, שעה וחצי שמרגישה כמו נצח. אתה מגיע לבית החולים, רץ לילד ורואה ילד שלם, שוכב ככה על הגב. ואשתי אומרת, ‘תשמע אין לו כלום’. היא עוד דאגה מהשריטה שיש לו ברגל, כנראה בזמן הנפילה. הוא נפגע מרסיס. ומחכים כמה שעות ואז אתה מבין שזה הסוף. לפנות בוקר הרופאים קראו לנו ואמרו שכל מה שיש לעשות זה להיפרד ממנו”. מההרוג הראשון של אינתיפדת אל אקצה. “זה סרט רע מאוד. אתה לא תופס שהבן שלך… כשיצאנו ונכנסו לאוטו ונסענו חנה עוד אומרת לי ‘רגע, השארתי שם את הילד. איך השארתי שם את הילד?'”.
18.10.2000.כשאמיר הירשנזון נהרג בבית ליד, אחיו אלעד היה רק בן 13. אם בכלל התחיל להתגבר על הסבל הבלתי נסבל, זה הרבה בגלל החבר הכי טוב שלו, דוד. הם היו כמו אחים. אבל אז גם דוד נהרג, ואת הסבל הכפול הזה, של איבוד האח אמיר והחבר דוד, אלעד כבר לא יכול היה לשאת. אבא רוני היה על מטוס בדרך לפורטוגל. המטוס כבר גרר עצמו למסלול ההמראה, לפתע עצר, והקברניט אמר שחוזרים לכמה דקות לרחבת הטרמינל. “מהקצה של המטוס ראיתי את הדייל מצביע עליי”, אומר רוני. “הוא התקרב ואמר ‘יש פה טלפון, כדאי שתצלצל הביתה’. ענתה לי מישהי, אמרה ‘בוא הביתה. זה אלעד’. ידעתי. הוא הלך”. במכתב שהשאיר הסביר אלעד שלא יכול היה לשאת את הכאב הכפול, ושהאבדן והצער הכריעו אותו.כך, באופן נורא ואיום, התברר שלפעמים מעגל השכול הוא לא מטפורי בכלל. ברדיוס של 500 מטרים בירושלים גדלו להם ארבעה ילדים, וכולם נפלו. יאיר אנגל מרמת רחל, שגדר הקיבוץ נוגעת בשכונת ארנונה, שכונה שבה גרו אמיר ואלעד הירשנזון ודוד בירי. אבל המעגל של שלושת גיבורי הסיפור הזה הוא לא רק של שכול. הוא של הנצחה וזיכרון, ושל הפועל ירושלים.
דוד בירי ז״ל (באדיבות המשפחה)
“אתה מגיע לבית החולים, רץ לילד ורואה ילד שלם, שוכב ככה על הגב. ואישתי אומרת ׳תשמע אין לו כלום׳. היא עוד דאגה מהשריטה שיש לו ברגל, כנראה בזמן הנפילה”. דוד בירי ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
רוני הירשנזון הדביק את הבן אמיר בחיידק של האדומים ממלחה. ואמיר נדבק חזק. היה מגיע לכל משחק, יושב ביציע של הילדים המשוגעים (לטובה), על הג’ריקן בצבא הוא כתב הפועל ירושלים. כשאמיר נפל בפיגוע, כל הקבוצה בראשות דני קליין הגיעה לנחם ומשכה את האב האבל למשחקיה. השילוב הזה – אוהדים, מנהלים – ביחד עם אגף ההנצחה של משרד הביטחון בראשות אייל לוי, הם אלה שעשו את החיבור הזה לאפשרי ולחזק.”אנחנו עוד עזרנו להביא את נחום מנבר לקבוצה”, נזכר רוני, שהחיבור בינו לבין האדומים נהיה כל כך חזק בכל כך הרבה רמות. “מאז האסון לא חושב שהפסדתי משחק של הקבוצה, בית, חוץ, חו”ל. אולי משחקים ספורים”, הוא אומר.גם אלעד המשיך את המסורת. כשהאח אמיר נפל, הוא והחבר דוד הרחיבו את גבולות הטירוף אחר הקבוצה. הם ישבו בגוש המעודד, ושניהם צבעו את קירות החדר שלהם באדום. אחרי שגם אמיר נפל, אוהדי הקבוצה החלו במחווה לתלות שלטים בשני יציעי האוהדים הצעירים שמאחורי הסלים. לאחד הם קראו ‘יציע אמיר’ ולשני ‘יציע אלעד’. ראשי הקבוצה אימצו את המחווה וראש העיר אהוד אולמרט סייע בכך שמשלטים פשוטים ההנצחה תהפוך לאותיות זהב מעל הטריבונות.כשיאיר אנגל נפל, גם ג’וחא זכה לחיבוק עוטף מהקבוצה. יאיר שיחק בקבוצה מגיל צעיר ועד שהתגייס לשייטת. כשחקן במועדון, הוא גם היה אוהד שרוף שלו. במשחקים הוא היה קופץ באותם יציעים שנקראים היום ‘אמיר’ ו’אלעד’. אחרי שנפל נערך טקס לכבודו. “לפני המשחק נגד בני הרצליה”, אומר ג’וחא, “לא אשכח את זה. דני קליין חיבר ביני לבין הקבוצה, קיבלתי את גופיה מספר 13, של יאיר. מאז אני יכול לספור על יד אחת כמה משחקי בית הפסדתי. התחברתי להפועל”.
אלעד הירשנזון ז"ל (באדיבות המשפחה)
״מהקצה של המטוס ראיתי את הדייל מצביע עליי״, אומר רוני. ״הוא התקרב ואמר ׳יש פה טלפון, כדאי שתצלצל הביתה׳. ענתה לי מישהי, אמרה ׳בוא הביתה. זה אלעד׳. ידעתי. הוא הלך״. אלעד הירשנזון ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
אצל ציון הסיפור קצת אחר. “לא הייתי אוהד הפועל”, הוא אומר. “אני מאוד אוהב ספורט, מכור לשידורי ספורט אבל לא הייתי הולך למשחקים. אחרי שקרה מה שקרה עם דוד, היה לי קשה להגיע לפה. אני אפילו לא בטוח שרוני יודע את זה, אבל היה לי קשה לראות את השמות של אמיר ואלעד על היציעים. כל זריקה לסל אתה רואה את זה. לא הייתי עוקב אחרי הכדור אלא רק מסתכל על השמות שלהם. זה נשמע קצת פסיכי אבל זו האמת. היה לי מחסום. עם דוד אין לי בעיה, דווקא עם אמיר ואלעד. אומר משהו שלדעתי לא אמרתי אף פעם – אחרי מה שקרה עם אלעד, הסתובבתי זמן רב בתחושה של… לא יודע אם רגשות אשם, אבל משהו הציק לי. הרי כל הסיפור עם אלעד קרה בגלל מה שקרה לדוד. והירשנזון זו משפחה נפלאה, אף פעם לא נתנו לי להרגיש ככה. אבל זו היתה ההרגשה ואי אפשר להשתחרר ממנה”.אבל העונה משהו השתנה. אייל חומסקי, אחד הבעלים החדשים של הקבוצה והחתן של רוני הירשנזון (אמרנו לכם שהכול קשור בסיפור הזה), העניק לבירי מנוי ובירי הרגיש שהוא חייב לנסות לעשות מאמץ. והוא הגיע, ומאז הוא מגיע לכל משחקי הבית. “גם היום קשה לי”, הוא אומר, “אבל אני רואה את המשפחות ממול ורואה את רוני וג’וחא, ויש בזה משהו מעורר. זה נותן לי את הכוח לבוא גם למשחק הבא. לראות את כל האוהדים הצעירים האלה, את הנוער ביציעים, זה עושה טוב”.אז שלושתם שם, בכל משחק ביתי, והמשפחות גם. בירי בשער 2 ואנגל מולו והירשנזון עומד מעל הסל, זועם קצת על ההגנה הרכה של הפועל ירושלים במשחק מספר 1 בסדרה מול חולון.והקשר, כפי שהבנתם, סבוך ואדוק, ולא רק בגלל שהילדים של הירשנזון ובירי, אמיר ודוד, היו כאחים. כל צלע במשולש, מתברר, היתה קיימת הרבה לפני השכול. “ג’וחא בטח אפילו לא יודע”, אומר בירי ומסתכל על הגבוה המשופם, “אבל כשהייתי נער והיינו נשלחים לעבוד בקטיף, ג’וחא היה האחראי עלינו. פחדנו ממנו פחד מוות”. “ורוני ואני היינו שנים במילואים ביחד”, מספר ג’וחא. “זה הגלגול של גדוד 163, הגדוד שכבש את הכותל. אנחנו היינו שם ראשונים, זה שמוטה גור עשה רעש בתקשורת זה משהו אחר”. והפועל ירושלים מעורבבת בכולם. אחד מחברי הצוות של יאיר ז”ל הוא בעצם אחד החברים הכי טובים של אורי אלון, הבעלים של הקבוצה, והוא זה ששכנע אותו להגיע. ואז אלון הגיע לחומסקי, החתן של הירשנזון, והציע לו שותפות. “אלון הציע ותוך 10 דקות חומסקי הסכים”, מספר רוני. “והוא בכלל היה אוהד בית”ר”. “ההנהלה החדשה היא כולה הצוות של יאיר”, אומר ג’וחא.
יציע אלעד הירשנזון ז"ל באולם מלחה (ברני ארדוב)
“אני אפילו לא בטוח שרוני יודע את זה, אבל היה לי קשה לראות את השמות של אמיר ואלעד על היציעים. כל זריקה לסל אתה רואה את זה. לא הייתי עוקב אחרי הכדור אלא רק מסתכל על השמות שלהם. זה נשמע קצת פסיכי אבל זו האמת” (צילום: ברני ארדוב)
אז מה בעצם הם עושים, שלושת הגיבורים הללו. האם ההגעה למלחה היא תחליף, הדחקה, הכחשה או ניסיון לחיות את החיים של הבנים דרך אהבתם – הפועל ירושלים. “תחליף? לא”, אומר הירשנזון. “זו פעילות שיוצרת הרבה רגעים שמחים, וקצת עצובים, אבל משחק זה משחק ובשבילי זו תמיד חגיגה. זה מוציא אותך החוצה. אתה מרגיש מחובר לדברים שהילדים עברו. אני מרגיש שותף לחוויה שלהם. אני לא מאמין במיסטיקה או בדברים כאלה, אבל הצורה שיכולתי לשאת את האבדן והאבדן השני היא בכך שאני מרגיש שהם נמצאים פה איתי. אני רואה את המשחקים בשבילם, זה ביחד. זו צורת הנצחה, מעודדים פה תמיד, גם כשפחות הולך, ואני אוהב את זה. אנחנו מרגישים מחוברים. כשזכינו בגביע יול”ב כולנו היינו שם ובכינו. הנכד שלי עשה קעקוע של הפועל ירושלים על הרגל. זה משהו שאוסף את כולנו, מנציח, מזכיר, מרפא”.ג’וחא לא מאמין בהתכנסות לתוך השכול. “אני זוכר את זה כאילו זה היה היום – יום אחרי ההלוויה אספנו את כל המשפחה וביחד החלטנו שממשיכים הלאה בראש מורם. צד אחד הנצחה, צד שני חיים. כי יש בשביל מה לחיות. זה קשה, אבל לא התחברנו לארגוני השכול. מהיום הראשון אנחנו חיים כאילו יאיר איתנו. כל הזמן. את התליון שלו אני לא מוריד. הוא איתי כל הזמן. גם הילדים והנכדים קשורים. יש לי 10 נכדים ואחד דומה לו פחד. פחד. הרבה פעמים אני מתבלבל בשם, כמה שהוא דומה לו. ואני עוסק בהנצחה. יש לי מצפה שבנינו לכבודו, אני מחלק מלגות על שמו, יש מרוץ על שמו ויש את הכדורסל”.זה לא מרגיש כמו הדחקה?“להפך. הוא פה ופה ופה ופה. אצלי מעל השולחן בבית יש צילום בגודל גיליון. בצד השני יש תמונה שלו עומד ליד פוסטר של מייקל ג’ורדן. הוא היה משוגע על שיקגו”.”אצל כל אחד זה אחרת”, אומר בירי, “ואי אפשר לפרש את זה לפי פסיכולוגיה. כל אחד אומר משהו ומתנהג איך שבא לו. אצלי למשל אין תמונות בכלל. החדר שלו פתוח, עדיין צבוע באדום, נשאר אותו דבר והנכדים משתוללים בתוכו. אבל תמונות אין. אני לא מרגיש שאני צריך תמונה כדי לזכור אותו. ההתחברות העונה לכדורסל עושה משהו. שמעתי שזה קורה להרבה משפחות שאיבדו את הילדים – אתה כל הזמן מחפש שיזכרו את הבן. לי יש איזה פחד פנימי שישכחו אותו יום אחד. זה נראה אידיוטי כי ברור שזה קורה עם הזמן ויש נופלים טריים ומדברים עליהם יותר וזה ברור שבאיזה שלב זה הולך והופך להיות שם ותאריך וכו’. אבל כל זמן שאני חי יש לי רצון כזה שלא ישכחו אותו. שיזכרו אותו. ואני מרגיש שכל העניין הזה עושה את זה. לאו דווקא הפועל אלא החוויה הזו. שכולנו באים ביחד. גם הבן השני שלי, עוז, מגיע לכל משחק וגרר אותי. והוא נהיה חבר טוב של הנכד של רוני, הבן של חומסקי. והכל מתחבר. דוד לא היה מעריץ שרוף של הפועל, לא היה אובססיבי כמו אלעד”.בעצם כמו שאתה עכשיו.

“כן”, הוא צוחק. “בסדר הגודל הזה”.

יאיר אנגל ז״ל (באדיבות המשפחה)
“הוא פה ופה ופה ופה. אצלי מעל השולחן בבית יש צילום בגודל גליון. בצד השני יש תמונה שלו עומד ליד פוסטר של מייקל ג׳ורדן. הוא היה משוגע על שיקגו״. יאיר אנגל ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
ושלושתם כל כך מיוחדים. כמו שהם טוענים שאין דרך להסביר את התחושות למי שלא עבר אסון כזה, כך קשה לתאר אותם למישהו שלא פגש בהם. אתה רואה את הכאב ואת הרצון להנצחה בתוך העיניים. אבל הם גם בתוך המשחק. בירי לא לוקח את זה קשה מדי, הדרך חשובה לו. ג’וחא נהנה מכל רגע, מחזיק את המצלמה ומקליק על כל התרחשות. כשיניב גרין נבחר לשחקן המצטיין הוא ממהר ללכוד אותו בעדשה. הירשנזון במתח אדיר. ברבע הרביעי, כשחולון מצמצמת את ההפרש, הוא משתגע. אומר לאנשים לידו “לא ייאמן” ו”לא באו לעשות הגנה היום”. כשהמשחק נגמר, וירושלים ניצחה 83:89, הוא נרגע קצת. “המשחק הראשון בסדרה תמיד הכי חשוב”, הוא מסביר.הקהל מתרוקן ממלחה, והשלושה נפגשים מחוץ לאולם. לחיצת יד, חיבוק, מה עניינים. השחקנים גם יוצאים מחדר ההלבשה, עושים שלום. שלושתם דמויות מוכרות מאוד במועדון, וקשה מאוד להחליף איתם מילה בלי שמנהל או שחקן או אוהד לא יעצור לידם ויזרוק כמה מילים חמות.העונה גם הכדורסל מאיר את פניו, אחרי לא מעט שנים קשות מקצועית. “סוף סוף יש קצת נחת”, אומר ג’וחא, “למרות שבחיים לא הלכתי באמצע משחק, גם כשהיה ממש לא טוב”, חשוב לו להבהיר. “בחיים לא הלכתי, ברור”, מוסיף הירשנזון. ובירי מחדד: “מה שכיף בהפועל זו הדרך. אין פה כל הזמן שאיפה לנצח בכל מחיר. זו לא המטרה פה”.אז מה יקרה השנה?“תרשום – 11 ביוני אנחנו בגמר”, מכריז ג’וחא. הירשנזון מצנן: “אין קבוצה שלא רוצה לנצח, אבל אנחנו מסתכלים לטווח הארוך. כשאתה רוצה לתת אגרוף אתה חושב איך היד שלך עוברת את הפרצוף של הבנאדם, לא נעצרת בו. כשאתה מסתכל שלוש שנים קדימה, אתה יכול להרוויח גם את השנה הזו. הכול יכול לקרות. אתה יכול לתת להם 28 בנוקיה ויכול להילחם על כל נקודה כמו הערב מול חולון”. בירי: “אליפות זו לא הכול. העיקר שנמשיך לבוא, שיהיה פה שמח ושישקיעו. זה מה שעושה את הכיף של הפועל”.
יציע אמיר הירשנזון ז"ל באולם מלחה (ברני ארדוב)
״סוף סוף יש קצת נחת״, אומר ג׳וחא, ״למרות שבחיים לא הלכתי באמצע משחק, גם כשהיה ממש לא טוב״, חשוב לו להבהיר. ״בחיים לא הלכתי, ברור״, מוסיף הירשנזון. ובירי מחדד: ״מה שכיף בהפועל זו הדרך. אין פה כל הזמן שאיפה לנצח בכל מחיר. זו לא המטרה פה״ (צילום: ברני ארדוב) 
***
הם קמים והולכים יחד לעבר החניה, אוטוטו ייפרדו שוב וכל אחד יילך לדרכו. מאחוריהם יניב גרין ויותם הלפרין, כוכבי כדורסל, והפרופורציות מתחדדות לגבי מי הכוכבים האמיתיים של העולם הזה. שלושתם – הירשנזון, בירי ואנגל – מבטיחים שהם ימשיכו להגיע למלחה, הבית השני. שהקבוצה כבר מעורבבת בתוכם והם מעורבבים בתוכה. את אמיר ואלעד ויאיר ודוד אף אחד לא יחזיר להם, אבל את הפועל ירושלים אף אחד לא ייקח. ובגלל שהילדים היו כל כך הפועל ירושלים, אולי הם באמת כאן, במלחה, מעודדים את האדומים וקופצים ומתופפים ושרים וצועקים. אולי תמיד יישארו כאן. אולי, בעצם, אף פעם לא הלכו.
לתגובות והצעות: orenjos@walla.co.il
רוני הירשנזון, ג'וחא יוסף אנגל, ציון בירי, אוהדי הפועל ירושלים (ברני ארדוב)
״תרשום – 11 ביוני אנחנו בגמר״, מכריז ג׳וחא. הירשנזון מצנן: ״אין קבוצה שלא רוצה לנצח, אבל אנחנו מסתכלים לטווח הארוך” (צילום: ברני ארדוב)
דוד בירי ז״ל (באדיבות המשפחה)
דוד בירי ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
יאיר אנגל ז״ל (באדיבות המשפחה)
(במצפה לזכרו של יאיר אנגל (צילום: באדיבות המשפחה) 
***

כשהלב בוכה: אלון בקל נרצח ואיתו גם האהבה

אלון בקל ז”ל היה מלא בנתינה ואהבה, עד שכדור אחד בליבו עצר את חייו בגיל 27 בלבד. הלפרין מבטיח לנסות להביא לו אליפות (“נשמח מכאן”), האם מתקשה לעכל (“כל המדינה מכירה אותך, עכשיו תחזור הביתה”) והאב נזכר ביום בו התחזה לאוהד מכבי. צפו בכתבה

רועי גלדסטון

רועי גלדסטון  10.05.16 – 18:00

“היינו בדירה של אבי וירדן, כשירדן סיפרה לנו שהיה פיגוע במקום בו עובד אלון, אלון פצוע וצריכים לגשת לבית חולים. מיד, אבל מיד רצנו, שעטנו לבית החולים והגענו עוד לפני האמבולנס. ראינו את האמבולנס מוריד אלונקה. הרגל של אלון הייתה שמוטה, ואני צווחתי ואמרו לי ‘מטפלים בו, מטפלים בו’, נכנסנו לחדר מיון וחיכינו עד שקראו לנו”, כך, כאילו זה קרה רק לפני שעה, מתארת ניצה בקל, אימו של אלון בקל ז”ל, את הרגעים שאחרי פיגוע הטרור בפאב הסימטא ב-1.1.2016.

ניצה זוכרת כל רגע. איך הריחה את בנה, נגעה בו, ליטפה אותו, צבטה, חיבה ונישקה. “הוא היה יפה כל כך, נקי. רק שעתיים לפני כן התקלח. והרצח, הכדור חדר אל תוך הלב הענק הזה. דווקא בלב הזה, הנקי, איך יכול להיות? זה המקום הכי טהור. כדור אחד פילח את ליבו. ומאותו יום זה לא חיים”, מספרת האם בדמעות ומתחננת: “אלון, יאללה. בוא הביתה. זהו, יש מינוף, כל הארץ יודעת מי זה אלון בקל, תחזור”.

בקל ז”ל היה מלא באהבה ונתינה. כזה שכל מי שמכיר מתאהב בו. ילד חיובי, מצחיק. אוהב ספורט, ובעיקר את הפועל ירושלים. אביו, דודו, נזכר באחד מהרגעים בהם הכל התחבר – ואלון התחזה לאוהדי מכבי ת”א כדי להשיג כרטיסים למשחק: “היה משחק נגד מכבי ת”א. לירושלים כבר לא היו כרטיסים ונשארו רק לאוהדי מכבי. מכרו את זה  במועדון של מכבי. אז מה הוא עשה? הלך לשוק הכרמל ואמר, ‘אקנה את החולצה הכי זולה של מכבי ת”א’, לבש אותה, ואמר ‘אבא מה אני אעשה’. הלך וקנה ממכבי ת”א 4 כרטיסים, יצא החוצה, וצילם לי את זה”.

בירושלים הכירו את האוהד המסור, ולפני כמה חודשים ערכו לו טקס מרגש במיוחד במשחק ביתי בארנה, אותו האם ניצה לא מסוגלת לשכוח: “רטט בגוף בטקס. כולם הזדהו. המחיאות כפיים, עם העוצמה, וכל הגוף רועד. אין לך שליטה. פשוט אין שליטה”.

גם יותם הלפרין וליאור אליהו זוכרים את בקל, וממקום מושבו בארנה מבטיח הקפטן: “דיברנו על זה, ואני חושב שאם נצליח להביא לפה עוד תואר להפועל ירושלים, אז עשינו תואר אחד עם אלון, ובעזרת השם נעשה תואר בלי אלון. אם נצליח לעלות לו חיוך ולעוד עשרות אלפי אוהדים בדרך, זה המקסימום שאנחנו יכולים לעשות. נשמח איתנו מלמעלה ואיתנו כולנו פה ביחד”.

צפו בכתבה המלאה

האב בבית העלמיןהאב בבית העלמין

הנרצחים בפיגוע בתל-אביב הם אלון בקל, מנהל הפאב “סימטא”, ושמעון רוימי, שבא מאופקים לחגוג יום הולדת לחבר. המצוד אחרי היורה נמשך. אביו של אלון: “רק אתמול הוא חגג את הסילבסטר ואמר ‘טוב לי, אני אוהב לחיות'”. חברו של שמעון: “נפגעתי בגב וזחלתי בין הכיסאות ההפוכים למטבח”
01.01.16 , 18:00
01.05.2017  12:25

Б. Гольдин. БУКЕТ НА ВСЮ ЖИЗНЬ

ОНА ГЛАЗА НА МИР ОТКРЫЛА…

В Ташкентском педагогическом институте, да и в годы учебы в университете, мне нравились лекции по философии. Может быть потому, что много внимания преподаватели уделяли древнегреческой философии. Особенно сочинениям великого мыслителя Платона, чьи труды дошли и до наших дней. Интересно, что Платон был одним из лучших учеников Сократа, учителем Аристотеля, который, как известно, воспитал знаменитого Александра Македонского.

В одном из своих высказываний Платон отмечал, что порядочность – это правильный образ мыслей, соединенный с искренностью нрава и честностью характера. Порядочный человек честен с собой и людьми, он обладает собственной добродетелью.

Вы спросите: к чему такое начало? Научный трактат? Давайте не будем спешить.

***

Мама – Рыбак Песя Моисеевна, старшая сестра Марина, младшая сестра Гала и папа – Гольдин Яков Григорьевич.

Выпускник ташкентской средней школы № 80, автор этих строк.

Мама всю жизнь проработала бухгалтером. Время было тяжелое – военное, да и потом далеко не легкое – послевоенное. Рано не стало папы. Вся тяжесть легла на ее плечи. Если по-честному, они и не были такими уж мощными. Но несмотря ни на что, смогла дать нам высшее образование.

Я стал преподавателем физкультуры, анатомии и физиологии человека. Мама поздравила и добавила, улыбаясь, что она не имеет высшего образования, и, если смогу, то ей очень бы хотелось, чтобы получил еще одно… за неe.

Шутки шутками, а времени на раздумье в армии целых два года вполне хватило: особенно, когда сидел на политзанятиях в «ленинской комнате» или стоял в карауле по охране Боевого Красного Знамени… Затем смело, без вступительных экзаменов (такие были правила Министерства высшего образования СССР), зашагал на факультет журналистики университета.

Подросли и мои сестры. Маша не на шутку увлеклась художественной гимнастикой. Окончила педагогический институт иностранных языков, вскоре сама стала преподавать французский язык будущим учителям… У нее получалось очень профессионально.

Все думали, что наша Гала пойдет моим путем, в журналистику. Она еще в школе часто писала в пионерскую газету. Но младшая сестра окончила педагогический институт и стала специалистом в области логопедии.

Сестры: младшая Галина Яковлевна Филярская ( Кирьят-Ям) и старшая Марина Яковлевна Шейнман (San Jose).

В руках диплом, долой конспект,

Скажи работе: «Здравствуй!»

Дал институт зелёный свет,

А мог бы дать и красный.

Красивым жестом дверь прикрой,

Стал институт вчерашним,

И только память греет вновь

Воспоминаньем частым.

Т. Чечекина

Пришло время, и мы все порадовали родительский дом прекрасными внуками.

Мама по жизни была очень грамотной. Хорошо знала русских и зарубежных писателей. Любила классическую музыку. Могла подолгу слушать Чайковского, Бородина, Баха. Любила посещать наш театр оперы и балета. Она не была знакома с трудами великого Платона, на курсах бухгалтеров о нем просто не знали. Но всегда и везде получалось так, что мама старалась претворять его установки в нашу тяжелую реальную жизнь и передавала нам свой опыт. Делая это, она и не думала читать нам скучные нотации, долгие лекции. Больше это было, так я помню, похоже на личный пример.

Мне мама всё дала на свете,

Тепло, и ласку, и любовь.

Всегда давала мне советы,

Когда не знал я нужных слов.

Она глаза на мир открыла,

И показала в жизни путь.

Всегда так искренно любила,

И разгоняла горе, грусть.

Когда я плакал, утешала,

Когда мне было тяжело.

Всегда ты нежно обнимала,

Я чувствовал твоё тепло.

Д. Веремчук

Давно нет нашей мамы, но мы хорошо помним ее прекрасные слова: «Порядочность и честность – эти качества должны быть на первом месте».

БУХГАЛТЕР, МИЛЫЙ МОЙ БУХГАЛТЕР

Автор этих строк – студент факультета физического воспитания Ташкентского педагогического института.

Жизнь в ту пору казалась мне радужной. Такой период бывает почти у каждого. Можно загибать пальцы… В руках диплом педагогического института – это раз. Получил направление на работу – это уже два. Да притом, в лучшую школу маленького городка Янгиюль (Новый путь).

Кстати, у него интересная история. В 1899 году в древнем городище Каунчи-Тепа под Ташкентом была открыта железнодорожная станция Кауфманская Туркестанской железной дороги Российской империи. После революции был поселок, затем вырос и стал городом.

И, наконец, говорю «три». В школе работали опытные преподаватели физкультуры, было у кого учиться. Я понимал, что хорошим учителем сразу не станешь. Одного диплома мало, тут важную роль играет практика.

Три месяца пролетели как три дня. Ах, какие это были месяцы! Но тут – «ласточка» из военкомата. Подъем, труба зовет! В поход!

Мы с мамой поехали в школу за расчетом. Дорога занимала где-то 30-40 минут. Я маме рассказал историю о том, как после завершения работы в пионерском лагере за мной приехал папа. Это было далеко от дома, почти у подножья Чимганских гор. Тогда я был физруком – набирал опыт. Первая работа – первая зарплата. Уже собрались было уходить, когда папа сказал:

– Давай проверим, как тебя рассчитали. Всякое бывает.

Оказалось, папа был прав: мне передали приличную сумму. Антонине Ивановне, нашему бугхалтеру, которую на лето откомандировали с завода «Таштекстильмаш», чуть плохо не стало. Мы знали, что это такое, со слов мамы. Она всю жизнь проработала в таком амплуа.

Итак, мы в Янгиюльской средней школе. Нас встретила директор и долго говорила маме о том, какой я хороший учитель, что после армии меня будут тут ждать. Когда получил расчет, попрощался со всеми, и мы уже почти пришли на автобусную остановку. Тут мама и говорит:

– Давай я проверю.

К моему большому удивлению, она, как и папа, тут же выявила, что мне опять передали много денег.

– Ну, что – шагом марш в школу, – шутя, скомандовала мама, – а еще я расскажу небольшую историю о том, что случилось со мной и с тобой в первые дни войны.

У СКУПОГО БОЛЬШЕ ПРОПАДАЕТ

Немцы бомбят Киев. Папа ушел на фронт. Наш поезд мчится во весь дух. В глубокий тыл. В город Ташкент.

Я с тобой и маленьким Ленечкой устроились в купе. С первых же минут обнаружилась проблема. Белые большие мешки с пеленками лежали аккуратно, а вот белых мешков с сухарями, нашего запаса на черный день, не было видно. В вокзальной суматохе их просто забыли на перроне. Что делать? Надо было искать выход. Хорошо, что были деньги.

Война, как рентгеном, высветила светлые и темные стороны людей. Вместе с нами в купе ехали муж и жена. Им было на вид чуть более 50 лет. Они успели хорошо подготовиться. Запаслись салом и хлебом, банками меда и солений. Всю дорогу до Ташкента, а ехали очень долго, сейчас даже и не припомнишь, сколько дней, они ни разу не предложили детям чего-нибудь поесть.

Ташкентский вокзал. Так получилось, что я с маленькими детьми последняя выходила из вагона. Но что это? На полу лежал солидный, увесистый, полный денежных купюр кошелек. Я подняла его и решила передать проводнику. Еще в детстве нас дома учили, что чужое не греет. Каково было мое удивление, когда увидела, что возле вагона стоят на коленях мои соседи по купе. Стоят и плачут.

– Люди, дорогие, – молили они, – заберите себе все деньги, а нам отдайте только документы.

Любого человека без документов в военное время могли рассматривать как немецкого шпиона. Что это означало? Всем было понятно. Объяснять не надо.

Кошелек и его содержимое передала в руки этим людям и сказала только одно: «У скупого больше пропадает».

Прямо с поезда мы попали в больницу:

– У ваших детей все признаки пневмонии: высокая температура, учащенное дыхание, кашель…

Тебя и Ленечку трудно было узнать. Стали капризными, плаксивыми, вялыми, отказывались от еды, появилась рвота и пропал сон.

Мне сказали, что в детском отделении родителям быть не положено. Я еле-еле упросила врача быть рядом с больными детьми. Была там сутками. Больница – переполнена. Врачей и лекарств не хватало. Буквально с плачем, за руку каждый раз приводила к вам врача. Кругом детский крик. На себя обращать внимание просто не было сил. Все время хотелось спать. Ленечку спасти не удалось. Плакала, плакала и плакала… Потом взяла себя в руки. Не имела права. Надо было спасать твою жизнь…

Народная мудрость гласит, что Бог не может быть везде одновременно – поэтому он создал матерей.

Тогда и подумала, вот если бы этот кошелек в поезде я не отдала тем людям, может быть, на эти деньги я могла бы купить дорогие лекарства, заплатить врачам? Может, это помогло бы спасти Ленечку. Но тут же отогнала от себя прочь эту мысль. Еще в детстве дома учили, что чужое не греет.

* * *

Много лет пролетело с тех пор. Отслужил в армии. Женился. Чудесные дочь и два сына. Не знаю, правда ли, что ждала меня директор школы? Но случилось так, что учителем физкультуры в школу не вернулся. Получил второе высшее образование. Утянули меня журналистские тропы. Но когда родился старший сын Юра, на моем пути чуть не опустился шлагбаум. В тот день дежурил по редакции газеты «Физкультурник Узбекистана» и чуть не перепутал число и год. К моему счастью, ошибку вовремя поймал.

Время показало, что я оказался далеко не устойчивой натурой. Легко и далеко увели меня члены кафедры истории СССР педагогического института. С головой ушел в научные дебри. Прошли или пробежали годы – сложно сказать. Порадовал близких ученой степенью кандидата исторических наук и ученым званием доцента.

Сейчас даже трудно себе представить, что эти события и не думали отмечать. Мама сказала одно слово: «нет». Сделала просто скромный обед. Был в то время модный лозунг: «Пьянству – бой!». В разгар антиалкогольной кампании в стране были запрещены банкеты, связанные с защитой диссертаций. Но зато жена отметила… рождение младшего сына Костика. Тут уж никто не мог запретить поднять бокалы.

ЧУЖОЕ НЕ ГРЕЕТ

У Танюши дел немало,

У Танюши много дел.

Мы хорошо помним стихотворение «Помощница» Агнии Барто. Это из нашего детства. Сегодня с моей колокольни  я бы написал:

У Марины дел немало,

У Марины много дел.

Про мою сестру.

И на это у меня имеется немало причин. Начнем с того, что в школе, где учится старший внук Николос, как-то попросили родителей:

– Нужны добровольцы для работы на кухне во время школьных обедов.

Родители – люди вечно занятые. Зарабатывают на жизнь. И бабушка Марина, как первоклашка, первой подняла руку.

Вы слышали о «Французской Академии Наук» на колесах? Еще нет? Тогда поведаю. Её организовала моя сестра. Она едет давать уроки то к Дане и Саше, то к Николосу. Хочет со временем говорить со своим внуками по-французски. Это дело хорошее. Учитель французского – всегда и везде учитель французского.

Узнала, что одному из внуков врачи прописали продукты без глютеина, и уже мчится на своей машине в нужный супермаркет. Сутки у этой бабушки практически равняются сорока часам.

Как-то спросил сестру:

– Марина, откуда у тебя столько энергии? Тебе даже  уже не пятьдесят!

– Ты не догадываешься? – переспросила она. – Естественно, от мамы и папы. Помнишь, какими они были? А у тебя откуда?

…Моя сестра Марина живет в Калифорнии. Как-то раз она вместе с дочкой Юлей ехала домой. Вечером почти все дороги забиты машинами, и они ползут, как черепахи. Их внимание приковал к себе какой-то предмет у обочины дороги. Другой, возможно, проехал бы мимо, но сестра – никогда. Может, что-то опасное, так и шину можно проколоть. Остановились. Это был самый обычный дамский кошелек. Открыли. Там были далеко не простые две кредитные карточки и удостоверение личности.

– Поехали по адресу, указанному в документе. – предложила Марина.

Два маленьких Мышонка

Нашли мешочек пшёнки.

Один кричит: «Он мой!

Возьму его с собой!»

«Не  тронь! – сказал другой, –

Не твой он и не мой.

Возможно, мама Мышка,

Несла своим малышкам,

Случайно обронила,

Мышат не накормила…

Нельзя чужое брать!

Пойдём её искать,

Вернём находку Мышке,

Пусть кушают детишки».

Л.Дьяченко

Нашли многоквартирный дом. Нужный номер. Но там жили совсем другие люди. Что делать? Рассказали им, в чем дело. Пошли вместе к менеджеру. Она знала всех и даже новый адрес и телефон бывших квартиросъемщиков.

На телефонный звонок ответил взволнованный голос:

– Да, беда. Потеряла и удостоверение личности, и кредитные карточки. Как так получилось – и сама не знаю, – почти плакала женщина.

– Не волнуйтесь, пожалуйста. Давайте встретимся на парковке у магазина «Safeway», – предложила Юля.

Сколько было радости, когда заплаканная дамочка взяла в руки свое богатство. Только и смогла она произнести:

– Большое спасибо.

ДОБРЫЙ АНГЕЛ

Мы с Константином приехали в гости к моей младшей сестре. Она живет в Израиле. Давно не виделись. Много лет назад мы провожали ее семью в составе четырёх человек, а нас встретила целая компания! Гала стала бабушкой, а Миша – дедушкой. Сын Яник – отец двух прекрасных детей Ёника и Эден. Дочь Полина – чудесная мама маленького богатыря Эльада.

Мы приехали издалека. Точнее, прилетели. Нам старались показать интересные места древней еврейской земли. Погостив немного, я удивился, как сестра все успевает. День у нее расписан прямо по часам. Четыре дня в неделю занята на работе. Успевает сходить за Ёником в садик. Погулять с Эден. Понянчить крепыша Эльада. Сходить на тренировку в спортивный зал. Вы спросите: а дом на ком? Конечно, на ней, на хозяйке. Всегда в квартире чисто и на столе вкусный обед. Да, еще следит, чтобы и муж не пропускал занятия в спортивном центре.

Любой экскурсовод может позавидовать тому, как Гала знает Израиль. Я еле поспевал за ней в походах по Тель-Авиву, Хайфе и увлекательным местам старинных заповедников.

У моей сестры Галы чудесные внуки. Один из них, Ёник, очень любознательный. Тысяча вопросов в минуту. И бабушка к этому уже привыкла.

Как-то внучек спросил:

– Куда деваются старики?

Гала чуть задумалась и ответила:

– На небо.

Тогда семилетний Ёник сделал небольшую паузу и спросил:

– Почему они не падают?

Я вместе с младшим сыном Костиком приехал в гости к моей младшей сестре. В Израиле все мне было ново и интересно. Каждый день на Галу сыпались теперь уже мои сотни вопросов. Она мужественно терпела и старалась дать вразумительный ответ. Как я понял, у нее был на этот счет определенный опыт и ежедневные тренировки.

Мы собирались в парк.

– Почему еврейский парк носит имя богача Ротшильда из Франции? – на этот раз спросил я.

По дороге Гала немного рассказала о бароне Эдмунде де Ротшильде.

– Он поддерживал создание и развитие еврейских поселений. Идеи барона заключались не только в том, чтобы дать людям возможность зарабатывать и жить плодами своего труда, но и создать условия для еврейской жизни и возрождения нации. А это возможно только на нашей святой земле, там, где Тора, там, где похоронены национальные герои, которые жили и творили во все времена.

Я слушал внимательно и больше не задавал вопросов.

– Через 20 лет после смерти барона Ротшильда и его жены Ады их прах перенесли сюда, на возвышенность между поселениями Биньяминой и Зихрон-Яаковом, которые он создал. В память о великом филантропе вырастили и эти сады.

Мы – в центре парка. Здесь размещается погребальная пещера, в которой, за дверями, оформленными в архитектурном духе эпохи Талмуда, покоится прах барона и его супруги. Тут сестра перевела нам с иврита девиз династии Ротшильдов: «Согласие, честность, трудолюбие».

В чудеснейшем уголке сада наши сыновья Костик с Яником нашли удобное место для пикника. Времени у нас хватало на все. Торопиться было некуда. Кругом – неописуемая красота. Ярко светило солнце. И мы бродили и бродили. В этой уникальной обстановке, которая тянула к воспоминаниям, разговору по душам, Гала и поведала мне одну историю.

– Яник тогда был не старше, чем сейчас Ёник. И ходил в детский сад, что был в пяти минутах ходьбы от дома. Как-то раз я, прямо в халатике, заперла дверь на ключ, взяла своего малыша и бегом в садик. Опаздывать было не в моем вкусе.

В это время у рабочих дела шли полным ходом. Заливали крышу смолой, готовили детский сад к осени, к нашим родным дождям. К сентябрю дожди тут как тут, их можно ждать в любое время. Что поделаешь, живем рядом с морем. Поцеловала Яника и шагаю домой.

Но что это? Я услышала жуткий крик. Мужчина кричал от невыносимой боли. Бегала тогда неплохо, благо регулярно совершала длительные прогулки вдоль моря. Увидела, что одному из рабочих на руки вылилась горячая смола. Помощи ему ждать было неоткуда. Кругом малыши и воспитатели. Детей оставить одних никто не мог. Я потянула кричавшего парня за рубашку к себе, и вместе с ним побежали к дороге.

На наше счастье, проезжало такси. Водитель попался очень порядочный парень. Рассказала, что случилось с рабочим, и добавила, что не могу оплатить проезд.

– Я все понимаю, садитесь. Знаю, где ожоговый центр. Через десять минут там будем.

И он помчался, как на пожар. Приняли парня быстро. Он оказался киргизом, раньше жил в городе Фрунзе. Но мне было, скажу откровенно, все равно, кем он был. Передо мной был человек, почти уничтоженный горячей смолой, который не знал, на каком свете он находится. От страшной боли, мне показалось, что у него даже лицо перекосило, тяжело дышал и стонал, стонал…

– Можете идти домой, – сказали мне. – Спасибо, он уже в надежных руках.

Назавтра утром Миша сам отвел Яника в садик, а я рано была уже в ожоговом центре. Рядом с обожжённым уже находилась молодая девушка.

– Я – жена, – представилась она. – Мы тут недавно, на работу приехали. Любой труд тут для нас – счастье. В Средней Азии жить сейчас невозможно: нет работы, нечего есть.

Когда она узнала, что мы почти «земляки» – тоже из Средней Азии, жили в узбекском городе Ташкенте, произнесла:

– Я не верю в случайность. Неспроста Вы оказались в тяжелый момент рядом с рабочими, не случайно так помогли моему мужу. Вы – настоящий ангел. Большое спасибо Вам и этой еврейской земле.

И я тогда почему-то подумала, если бы мама была тут, то она сказала бы, что я все правильно сделала.

* * *

– Порядочность – это не пиджак, который надевают по выходным и праздничным дням, а в будние дни снимают. Она – либо есть, либо её нет, – сказал известный общественный деятель Аман Тулеев. Он добавил, что порядочность – это букет добродетелей, таких как честность, доброта, благородство, великодушие и чувство собственного достоинства.

И вот такой большой букет на всю жизнь нам мама и оставила.

Опубликовано 27.04.2017  07:53

Сад кактусов в Холоне / גן הקקטוסים בחולון

 

17.02.2017 16:32

***

Быстрая реакция на материал поступила из Минска.

На фото, сделанном Ильей Резником 20.08.1998, Вольф Рубинчик с дядькой Марком у входа в сад кактусов, куда им не удалось попасть. В то время он был закрыт.

17.02.2017  20:50

 

 

 

Раман Абрамчук пра Ізраіль

27.12.2016
Рубрика Ну, как съездил

Ну, як з’ездзіў у Ізраіль – нататкі пра арабаў, габрэйскіх дзяўчат і пэйсы

Шалом
Краязнаўца і паэт Раман Абрамчук увосень ездзіў у Ізраіль і прывёз адтуль неверагодна рамантычныя нататкі.
________________________________________________________________________________________________________

Адпраўляючыся ў Ізраіль, забудзьце, калі ласка, што першыя прэзідэнты ды прэм’еры гэтай краіны – вашы землякі. Гэта не тыя ключы. Ключоў у вас няма, калі вы не гэбраіст, не мясцовы прафесар юдаікі. Вучыць іўрыцкі алфавіт перад вандроўкай, каб хоць што-небудзь цяміць? Паважна, але мала рэальна. І хоць вабіць, што і ў іх, і ў нас ёсць фрыкатыўны “г”, усё адно пачынайце не з гэтага. Апроч прыветнай усмешкі – гэтай міжнароднай мовы людскасці – няхай гэты лексікон будзе вам у падтрымку падчас арыентавання на мясцовасці.

Пастух у Ерусаліме.

 

АРАБЫ

Мара мая была пабываць у арабскім квартале. Дамарыўся: жылі ў арабскім квартале, елі пераважна ў арабскіх шапіках. Што ўжо казаць пра сувеніры – габрэі такім проста не займаюцца. Крамы – без коштаў. У арабаў проста не прынята. Нават у фудкорце сучаснага гандлёвага цэнтра арабскі сектар гандлюе як Алах на душу паклаў. Вучышся таргавацца. Зразумела, бяздарна. Гэтак жа бяздарна каштуеш тое, што шчодра прапануюць арабы: асцярожна, недаверліва.

І ў той жа час іншая палова арабскага мозга ўжо падлічвае, колькі з вас можна садраць як з замежнага турыста. Але, узгадаўшы нашу айчынную турыстычную набрыдзь з яе метадамі працы з замежнікамі, адмаўляюся ад выстаўлення якіхсьці рахункаў арабам, хоць не раз бачылі прыклады несумленнага абыходжання.

Я згадваю прыклады невытлумачальнай шчодрасці ды шчырасці сустрэтых арабаў – і зноў паважна ўслухваюся ў чароўны спеў муэдзіна з мінарэта. Арабы – хітрыя? Я б сказаў, што яны здзяйсняюць сваё зло там і так, дзе і як яго не здзяйсняюць габрэі і, быць можа, беларусы. Але істотнай розніцы паміж намі… яна танчэй, чым мы думаем.

На арабскіх вуліцах Ерусаліма.

Пастух у арабскім квартале Ерусаліма, пасля прасіў 5 шэкеляў за фотку.

У арабскім квартале Ерусаліма.

 

АРМЯНЕ

Доўга намагаліся трапіць у армянскі квартал і дужа цікавіліся гісторыяй такога асобнага паважнага статусу армян у Ерусаліме. Ды ўсё ніяк. Але дзесь між магілай Давіда і Сцяной плачу армяне самі прыходзяць да нас: добразычлівая Жасмін на слабой рускай дапамагае нам не памыліцца з выбарам прадуктаў у краме, бо надпісы на іх – выключна на тамтэйшых алфавітах.

Далей нечакана апынаемся на армянскіх вечаровых вуліцах: замест хаосу арабскіх сувенірных шапікаў – арт-майстэрні, замест шавермаў – армянская таверна. Чысціня і інтэлігентнасць. Мастак Вікен прадае нам свае распісаныя керамічныя вырабы – і язык не паварочваецца запытаць яго “адкуль вы родам?”, бо па рухах і няспешнай гаворцы можна нават без “Вікіпедыі” здагадацца, што армяне тут – мясцовыя з наймясцовых.

Армянская арт-майстэрня, здымаць творы ўнутры забаронена.

 

ПЭЙСЫ

Розныя. У спалучэнні з дзівоснымі шапачкамі ці каробачкамі на галаве. Як потым высветлілася – увесь Ізраіль такі, а не толькі духоўныя асобы. Ізраіль габрэйскі.

Строгі чорны касцюм з белай кашуляй, чорны капялюш (можа быць розных відаў) і белыя матузкі на поясе (адзін з матузкоў – блакітны, каб на світанні, распазнаўшы яго колер, пачаць малітву) – гэта надзвычай распаўсюджаны штодзённы від вопраткі габрэяў, у тым ліку дзяцей.

На Шабат жа габрэі апранаюцца шыкоўна. Выпешчаныя дзеці, якіх цяжка ўявіць з працягнутай да турыста рукой. Яны любяць сябе. І з боку гэта выглядае як здаровая самапавага і жаданне быць далучаным да сваіх, богаабраных. І ў мяне няма сумневу,  што гэта так і было. І арабы, што ў пятніцу цягнуцца ў мячэці працоўнай масай, выглядаюць на іх фоне рабочым класам са сваёй гнеўнай пралетарскай праўдай.

Можа, і ў гэтым корань іх канфлікту? І прычына нашай большай блізкасці да арабскага свету, а не да яўрэяў?

Перад Шабатам ля Сцяны плачу.

Сцяна плачу на Шабат.

 

СМЕЦЦЕ

Паўсюль на арабскіх вуліцах. Нідзе на габрэйскіх. У той жа час мясцовыя запэўніваюць, што ўнутры арабскіх дамоў чысціня. Кажуць яшчэ, што так арабы выражаюць сваё стаўленне да ўладаў Ізраіля.

А яшчэ адзін з габрэяў, пачуўшы, адкуль я, усклікнуў: “О, адна з самых чыстых краін у свеце!” Пасля гэтага адчуў сябе экспертам па чысціні з правам пісаць вось такія зацемкі.

У арабскім квартале перад амерыканскай царквой.

 

СМАКІ

Вострыя, казачна салодкія, размаітыя – арабы любяць паказытаць рэцэптары ў роце. Але можна і апячыся.

І толькі хумус, ацэнены намі ад першых дзён – культуралагічна блізкі нашай бульбе, пакліканы ўсярэдніваць амплітуды смакаў і несці ў арганізм здаровыя калорыі.

Сваяк мінскага «Сытага таты”.

 

МАЛІТВА

Арабскай вяззю-дымкай разліваецца вакол вежаў мячэцяў. Або індывідуальна шапочацца богаабранымі там, дзе Яхвэ захацеў (хоць у залі чакання самалёта, хоць на закутку вуліцы). Або супольна і пранікнёна спяваецца на ўсіх мовах гуртамі паломнікаў з усяго свету – ціхім спевам ці ў мегафоны пад гітару, ідучы шляхамі Прапаведніка з Галілеі.

Ізраіль з Палесцінай моляцца. Па-рознаму. Але Адзінаму. І цяжка знайсці больш малітоўнае месца на планеце. Надта вялікая плынь сігналаў наверх. І немагчыма не адчуць зваротнай рэакцыі.

Сцяна плачу на фоне мячэці.

Шабат, Сцяна плачу.

Пятніца ў Ерусаліме, арабы ідуць у мячэць.

 

ЕРУСАЛІМ

Горад гарадоў. І ўсходне-сарацынскі. І рамантычна-сярэднявечны, так што чутно пошчак крокаў Радзівіла Сіроткі. І сучасны габрэйскі. І занадта турыстычны. Сакральны стокроць.

Паветра – спрэсаваная газа, што можа выбухнуць ад любога габрэйскага слова, неасцярожна чыркнутага аб шурпатую серу арабскай годнасці. Гурты паліцэйскіх ад чатырох да дзесяці чалавек на кожным рагу вуліцы. Увечары – яшчэ больш. Смялей. Ідзі праз іх кардоны і загарадкі. Спрабуй прабрацца тупіковымі вуліцамі. Залазь на дахі і дабірайся да купалоў. І, быць можа, сцены ўпадуць.

Распаласаваны на армянскі, габрэйскі, хрысціянскі, арабскі кварталы, стары Ерусалім належыць і табе, звычайнаму турысту. Па што прыйшоў – тое і атрымаеш. Дотык або шаверму. І не заліпні на сувенірах, крамы з якімі цягнуцца бадай да самага неба.

Паліцыя ў Ерусаліме.

Дахі Ерусаліма, вежы храмаў розных рэлігій.

 

МОРЫ

Удалося паплаваць у пляжна-рэлаксовым Чырвоным, павыбрыквацца ў Мёртвым, паскакаць разам з хвалямі сівога Міжземнага. А яшчэ пасядзець на беражку Галілейскага, як колісь Хрыстос з сябрамі.

Чырвонае апраўдвае назву безліччу яркіх фарбаў, што выпраменьваюць з крыштальна-празрыстай вады дзівосныя каралы. А таксама безлічнай разнастайнасцю рыбін, у якіх пасля ерусалімскіх рэалій пазнаю рыб-хрысціян (стрымана і паважна здабываюць хлеб надзённы), рыб-арабаў (спрытна шныкаюць вузкімі міжкаралавымі вулкамі па дробных справах), рыб-юдэяў (экстатычна завісаюць у малітве перад камянём-Сцяной плачу).

Жонка штуршком выводзіць мяне з падводна-культуралагічных летуценняў з нагадкай, што падводная абсерваторыя зачыняецца а 18-й. Мёртвае – анічым не ўразіла, акрамя як здаровым самаадчуваннем пасля купання і магчымасцю танчыць балет на вадзе без кармічнага сыходу на дно.

Міжземнае – пахне старажытнагрэцкімі міфамі, і, як ні дзіўна, толькі яно пахне морам. Раніцай стала дужа хвалістым, бераг акупавалі сёрфінгісты. Блазнуем, скочам на хрыбет хваляў, каб пракаціла пару метраў, і шчаслівыя без усялякіх адмысловых дошак. Магія Міжземнага так засмоктвае, што ў аэрапорце нас чакае мардабойная фраза: “Вы спазніліся на самалёт”.

У акіянарыуме (Эйлат).

 

ГАЛІЛЕЯ

Няцяжка ўявіць “язычнікаў” з евангельскіх аповедаў. Вось, іх нашчадкі дагэтуль гандлююць шавермай ці разводзяць авечак. Ці не тыя гэта самыя, што не маглі па вызначэнні быць юдэямі, але ў свой час сталі хрысціянамі або мусульманамі?

Няцяжка зразумець і скептычнае стаўленне ерусалімскіх да Галілеяніна, што раптам выдаў: “Я – Спрадвечны”. Гэта як хтось бы з Хоцімску прыпёрся ў Мінск, цэлячы ў духоўныя лідэры нацыі. “З Хоцімска – ці можа быць што добрае?” – пыталіся б мы адзін у аднаго, як колісь юдэі пра нейкага Ешуа Га-Ноцры (Ісуса з Назарэта).

Галілея – паўночная правінцыя Ізраіля, дзе юдэі змяшаліся з нявернымі, не карысталася павагай у тыя часы. Але менавіта ваколіцамі Галілейскага возера збольшага і абмяжоўваліся вандроўныя маршруты Хрыста. Што гэта – любоў да малой радзімы?

Мазаіка V ст. у царкве на беразе Галілейскага мора на месцы памнажэння Хрыстом рыбы і хлябоў.

 

ЮДЭІ

Амаль усе ведаюць англійскую (нават кіроўцы). Адкрытыя і гатовыя дапамагчы. Патыхаюць дабрабытам і інтэлігентнасцю. Стары патрыярхальны Ізраіль – як утульна і цёпла ў гэтым космасе! Так і хочацца быць адным з іх, ведаць і іх дзіўнаватае пісьмо і таямніцы Талмуда.

Ды Хаім, наш вулічны знаёмы, адной фразай перабівае хрыбет майму нованароджанаму юдалюбству: “Так, быў такі з Галілеі, рабіў цуды праз забароненыя замовы, ды нашы прыбралі Яго рукамі рымлян, бо перашкаджаў усім са сваёй сектай”.

Хм, калі твая богаабранасць, дабрабыт і нацыянальная ідэя становяцца насуперак праўдзе, як ты сябе павядзеш? Што б сказалі нашыя свядомыя змагары, калі б нейкі правінцыял-прапаведнік у час, калі гібее айчына, раптам стаў іх грузіць казанямі пра людскасць ды сумленне?..

Габрэйскі квартал у Ерусаліме.

Гефсіманскі сад, старажытнае аліўкавае дрэва.

 

ЭМІГРАНТЫ

Часта сустракалі ўкраінцаў і беларусаў, якія, відаць, знайшлі-такі габрэйскія карані ў сваім славянскім дрэве. Мне падказваюць, што Абрамчук таксама мае ўсе шанцы.

Рэпатрыянты не любяць размаўляць пра мінулае. Але ў цеплыні ім не адмовіш: нашы частыя праваднікі і памочнікі ў вандроўцы – рускамоўныя мігранты. Габрэі і не. Хаім з Навасібірска, Жэня з Гомеля, Ігар «ды няважна адкуль». Дапамагаюць і ставяцца прыязна. Проста так. Таму што нейкая сувязь. Ну і Бог з імі.

Не адмовіш ім і ў любові да новай радзімы: усе аповеды пра поспехі дзяржавы Ізраіль вядуцца ад першай асобы множнага ліку. Ганарацца, не хаваючы, чаго не сустракаў у Заходняй Еўропе (з якой Ізраіль параўнальны па ўзроўню жыцця), дзе здаровыя дзяржаўныя механізмы ўспрымаюцца як належнае.

Помнік ізраільскім салдатам у Эйлаце.

 

ПАЛЕСЦІНА

Нікуды і не знікала. Мясцовыя, неяўрэі, па-ранейшаму называюць сябе палесцінцамі. На арабскіх вуліцах – шапікі з паўстанцкай сімволікай, антыізраільскімі майкамі ў адкрытым продажы. І тут жа побач адзінаверныя партызаны прадаюць кіпы з зоркай Давіда, увесь набор хрысціянскіх сувеніраў.

І толькі здагадвацца можна, пра што гамоняць мужыкі ды маладзёны ў сваіх кальянных пад партрэтам Арафата ў поўнай адсутнасці паненак ды што там накрэмзана па-арабску на сценах задворкаў побач з графіці нейкіх экстрэмістаў…

Антыізраільскія майкі ў арабскім шапіку.

Указальнік у габрэйскім квартале, надпісы па-арабску закрэслены.

 

ДЗЯЎЧАТЫ

Здзіўляліся бліскучай красе і макіяжу жыдовачак на Шабаце, цягнуліся ўслед за дужымі ізраільскімі школьніцамі на гару Саламона – школьніцы выйшлі ў апошні паход перад сыходам у войска.

А вось арабчанак проста не бачылі – ні ў крамах, ні яшчэ дзе на працоўным месцы. Толькі дзесь прамільгнулі чародкі паненак у чадрах – ці то са школы, ці то ў мячэць. Як жа тут арабу ўпусціць магчымасць пазаляцацца да светласкурых – адзін такі прама на маіх вачах выпрошвае тэлефон у маёй жонкі, міла мне пасміхаючыся з бяспечнай адлегласці.

Ільвіная брама (Ерусалім), чародка арабскіх жанчын ідзе ў мячэць, у якую не пускаюць турыстаў.

На подступах да гары Саламона, злева група ізраільскіх школьніц у апошнім паходзе перад сыходам у войска.

 

БЕЛАРУСЬ

Землякі і блізкія суседзі пазнавалі па вышымайцы. Хоць вочы нікому не мазолілі. Усяму былі рады.

Адзін раз толькі паскандалілі ў хостэле, які раптам вырашыў узяць за пражыванне па завышаным курсе. Яшчэ адна паненка на вакзальчыку ў Тэль-Авіве, калі двое здарожаных беларусаў вырашылі даесці на лавачцы маміны катлеты, падсела да нас і цішком стала рабіць сэлфі.

Ды турыстычную групу ў Назарэце трохі прытармазілі, пакуль не дазналіся, дзе дакладна вісіць абраз Маці Божай Будслаўскай.

Будслаўскі абраз Божай Маці на падворку царквы Дабравесця ў Назарэце.

 

НЕ

У апошні дзень падарожжа з-за спазнення на чэк-ін мы пачулі гэтае слова ці не з дзесятак разоў: ад розных супрацоўнікаў тэль-авіўскага і затым кіеўскага аэрапортаў і напаследак – ад кіроўцы беларускай маршруткі…

Напэўна, гэта хваля Міжземнага мора надала нам паскарэнне, якім прабілі ўсе кардоны. А быць можа, і наш экстравагантны выгляд – сумесь пляжных гарнітураў з вышымайкамі, асеннімі ботамі і паліто – абяззброіў адну з наймацнейшых сістэм бяспекі ў свеце.

А мо і сапраўды, адчуванне Велікоднай ночы ў пачатку лістапада ў Храме Труны Гасподняй было не проста вынікам удыхання духмянага каджэння…

Урэшце мы трапілі на самалёт. Толькі ўжо з нашай памежніцай у родным аэрапорце я зразумеў: ніякіх “не” і быць не можа. І не страшна спазніцца – на пачатак зімы на радзіме на 10 дзён. Пасля хвіліны строгага агляду і безвыніковага допыту, чаму мой пашпарт мокры, прыгожыя вусны беларускі расплываюцца ва ўсмешцы, прызнаюць за свайго.

Арыгiнал

Апублiкавана 28.12.2016  12:34

Музей йеким в Израиле / מוזיאון יקים בישראל

dona_anna (dona_anna) wrote,

Музей немецкоговорящего еврейства – Центр наследия йеким в парке Тефен


Три экспоната этого музея были для меня наиболее знаковыми. Это первый. Я не знаю, когда эти часы были изготовлены, но для меня это как бы символ йеким, котрые считали, а некоторые и до сих пор считают, себя немцами моисеева вероисповедания…Написано для all_israel, но вдруг кто там не подписан.

Свой рассказ об этом музее я посвящаю ныне покойной Маргалит (Маргот) Блох, выжившей в Катастрофе, настоящей йекит и просто хорошему человеку.


А это символ целого поколения йеким, погибших в лагерях… Вот так в рамочке, на стенке, это особенно как-то остро воспринимается….


Это платок, на котором изображена молитва в Йом-Кипур в германской армии во время Первой мировой войны… Много евреев служили в той армии и они были героями Первой мировой, и поэтому еще больнее для них было отношение нацистской Германии к евреям. 100.000 евреев участвовали в Первой мировой… 12.000 погибло.

Между этой картиной и предыдущей прошло каких-то 15-20 лет. За эти годы евреи прошли путь от героев войны до дыма из труб концлагерей. За каких-то 15-20 лет.
И особенно трагично то, что евреи в Германии после Первой мировой чувствовали себя на родине и в 30 годы, когда еще можно было уехать, многие не хотели, не верили, что немцы могут сделать такое по отношению к ним. За это они заплатили своими жизнями. Практически все евреи, уехавшие из Германии перед Второй мировой, были беженцами. У них не было мотивации, они просто спасали свою жизнь. В Эрец-Исраэль они чувствовали себя не слишком комфортно из-за разницы в культуре, в уровне жизни… Они-то приехали в полудикую страну из одной из культурнейших европейских стран. И принять и понять, что их не хотели в Европе, они не могли. Хотя как Катастрофа не помогла им изменить мнение, я не могу понять.
От живых йеким, проживших в Израиле по 60-70 лет я слышала несколько пренебрежительное: “Эти израильтяне” при виде разболтанности, необязательности, крикливости… Хотя они были безусловными патриотами Израиля…

Йеким (יקה) – так называли в Эрец-Исраэль выходцев из Германии. Видимо происходит от слова Jeck или Jecke на идыше, которое значит сумашедший, странный. Есть версия также, что это сокрашение фразы יהודי קשה הבנה – еврей, который плохо понимает.

В этом музее нет экстрординарных экспонатов – здесь только то, что йеким удалось вывезти с собой из Германии и рассказ о выдающихся представителях этой, когда-то очень процветавшей общины. Они были интегральной частью германского общества на протяжении веков, но несмотря на поражение в правах и всякие унизительные законы, сопровождавшие евреев в течение германской истории, евреи были очень лояльны к Германии.

В музее довольно подробно рассказано об истории еврейской общины Германии. Я не буду подробно рассказывать тут об истории (подробно можно почитать тут), я же немного расскажу о музее.


Стенд рассказывающий о появлении евреев на территории современной Германии вместе с римскими легионами в 4 веке нашей эры до Средних веков.


17 век в жизни еврейской общины.


О жизни евреев 19века в работах М.Д. Опенгейма.


Вот продолжение стенда с работами М.Д. Опенгейма.

Хотя многие йеким не были религиозными, тем не менее многие привезли сюда предметы религиозного обихода.


А это специальный чемодан, с вешалками для перевозки одежды.

Специальные стенды музея посвящены выдающимся деятелям науки и культуры, евреям, говорившим по-немецки.

Если вы опознаете на фотографиях кого-то, кого я не перечислю, пишите, я добавлю.


Здесь легко узнать Зигмунда Фрейда


Здесь, конечно, не возможно не узнать Альберта Эйнштейна.


Это уже почти наши современники, потомки йеким: Тедди Колек, Чич, Й.Бург и многие другие.


В музее находится большое собрание книг на немецком языке.

В отдельном помещении воссоздан барак 1935 года. В таких жили многие йеким в те годы.


Интересно, что те йеким, которым удалось вывезти багаж, привезли холодильники, что в здешнем климате вещь необходимая и мало кому доступная.

Йеким были другими, и те кто успел познакомится с поколением тех, кто родился в Германии, Австрии и еще в Австро-Венгерсокй империи, согласится со мной, что это были совершенно необыкновенные люди. Они упорно держались за свою культуру, но и стремились ее привить здесь, сначала в Эрец-Исраэль, а потом в Израиле. В музее есть целый раздел, посвященный образованию. Система школ Реали – “дело рук” йеким. Они же были первыми профессорами Хайфского Техниона.


В этом разделе стоит еще одна вещь, приехавшая в багаже. Настоящая школьная парта:), вернее детский письменный стол. Он приехал в багаже в 1935 году и служил трем поколениям семьи Брандейс.

Также в музее работает выставка, посвещенная Герману Штруку (Хаим Аарон бен Давид 1876-1944), известному живописцу и графику.

Много лет Штрук жил в Хайфе и там же находится его дом. Сейчас дом переоборудуется в музей и через какое-то время эта выставка станет экспозицией музея Штрука.


Я хочу вам показать одну картину Штрука из музея – это старый Хайфский технион. Особенно интересно, на мой взгляд, посмотреть на нее жителям Хайфы. Обратите внимание – не так давно те времена, когда вокруг этого здания практически ничего не было застроено:)

Очень советую посещать этот музей с экскурсоводом. Все-таки тяжело охватить огромный кусок истории – жизнь немецкоговорящей общины за 700-800 лет только по фотографиям. Я попала туда благодаря экскурсоводу Инне Чернявской, без нее уж точно бы никогда туда сама не доехала.
И честно говоря, я не думала, что это музей происзведет на меня такое впечатление… Может быть это еще и потому, что я знала йеким, сейчас, к сожалению, уже покойных и дружу с их более молодыми потомками. Наверно этот музей помог мне как-то больше их понять…


И закончу я свой рассказ об этом интересном музее, вот такой скульптурой, находящейся у входа в музей… Мне кажется, она тоже очень символична именно по отношению к данной общине

Опубликовано 19.12.2016 22:43

Беседа с писателем Давидом Шульманом – ч. 2-я (на белорусском)

ГУТАРКА З ДАВІДАМ ШУЛЬМАНАМ

(заканчэнне, пачатак тут).

  1. Барысаў, ідыш, продкі, кампартыя…

У Вас многія творы пра Барысаў, Ваша юнацтва…

– Натуральна – кожны літаратар піша пра сябе і тое, што перажыў.

Калі прыязджаеце ў Беларусь, то Барысаў штораз наведваеце?

– Вядома, там жа пахаваны бацька, дзед з бабуляй, цётка… Учора я там быў, прывёў магілы ў парадак. Гэта галоўнае, дзеля чаго я прыязджаю сюды: наведаць бацьку, «адчытацца» перад ім. Маці ж пахавана ў Эйлаце. Сем гадоў таму…

У Барысаве засталіся яшчэ родзічы?

– Нікога. Некалькі чалавек ёсць знаёмых… Летась была прэзентацыя ў барысаўскім доме-музеі Каладзеева маёй кніжкі «З вялікай літары Б.», дарэчы, там пра маю былую суседку. Вялікая літара «Б» – гэта Беларусь, Барысаў, Берагавая… і Бенянсон Блюма Беркаўна.

Дзе зараз сябе лепей адчуваеце – у Барысаве ці ў Эйлаце?

– У Эйлаце. Мне і Мінск цяпер бліжэй, чым Барысаў. А Барысава мне малавата: пасля Эйлата – такая правінцыя з нізкім небам… Хаця горад і вялікі, ехалі ўчора доўга на машыне па вуліцы Гагарына, мясціны знаёмыя. Але гэта ўжо не маё. Маё – мінулае, а пра сённяшні Барысаў я не змог бы напісаць. Штораз, калі наведваю яго, дзіўлюся, як я тут жыў… Гэта ўжо не той горад.

За беларускімі навінамі сочыце?

– Кожны раз, як вяртаюся з работы, гляджу ў аўтобусе. Маю доступ у інтэрнэт праз тэлефон. Праглядаю некалькі недзяржаўных сайтаў, яны больш цікавыя, разняволеныя… Мяне не цікавіць афіцыёз – ні беларускі, ні расейскі. Я не гляджу расейскае тэлебачанне, усе гэтыя шоў пра лідэраў, байкі пра палітыку… Мне цікавейшае жыццё звычайнага чалавека.

– Ізраільскай палітыкай, пэўна, таксама ніколі не цікавіліся?

– Чаму, нейкі час нават сам займаўся палітыкай у Ізраілі. Гэта было ў першыя гады, калі мы прыехалі: стваралася партыя на чале са Шчаранскім («Ісраэль ба-алія»), дык я быў у горадзе лідэрам… Гады два. Мяне ў той час віншавалі з днём народзінаў вядомыя палітыкі, зараз адзін з іх – старшыня Кнэсету (Юлій Эдэльштэйн). Маю шмат фотак, дзе зняты з ім, са Шчаранскім, з іншымі… Я ўдзельнічаў у з’ездах, ездзіў на іх з Эйлата. Але зразумеў: палітыкай павінны займацца людзі, для якіх гэта сэнс жыцця. У мяне ж было проста жаданне дапамагчы расейскамоўнай абшчыне ўзняцца, пісаў у мясцовыя выданні пра гэта. А потым шкада стала часу… Мне лягчэй сесці, напісаць кнігу.

– Вы ж былі і старшынёй аб’яднання выхадцаў з Беларусі ў Эйлаце?

– Быў гадоў 8-10, а цяпер суполка распалася… Прымаў дэлегацыі з Беларусі. З Мінска прыязджалі – два чалавекі, чатыры, шэсць… Я іх сустракаў, паказваў горад. Звычайна гэта былі чыноўнікі, якія займалі добрыя пасады. Дарэчы, мы пасябравалі, сябруем дагэтуль з некаторымі. Мяне і сям’ю сястры не цікавяць пасады – яны былі ў нас, прыязджалі як чыноўнікі, але сустракаліся як звычайныя людзі. Мяне цікавіць, які ён побач са мной, а не на працы.

У суполку ўваходзіла чалавек 80. Мы ўздымалі чарку… Адзначалі яўрэйскія святы з беларускім прысмакам… Размаўлялі пра Беларусь, хто адкуль, хто чым займаецца. Збіраліся звычайна ў якой-небудзь рэстарацыі… Мелі патрэбу ў «абшчэнні».

– Як жа суполка распалася?

– Сама сабой. Людзі сталі жыць лепей, але шмат часу працаваць, іх ужо цягнула дахаты, больш часу пабыць са сваёй сям’ёй…

– Калі цяпер захоча прыехаць госць з Беларусі, які пра Вас не ведае, як яму знайсці «ізраільскіх беларусаў» у Эйлаце?

– Трэба зайсці ў сеціва, там ёсць адрасы кіраўніцтва… Калі трэба, мы прымем. Займаюся гэтым ужо не як лідэр, а як ватык, чалавек, які даўно жыве ў Ізраілі. 25 год прамільгнулі хутка, як, зрэшты, хутка праходзіць усё жыццё.

– Вы адчуваеце сябе часткай Ізраіля?

– Канешне.

– І прэзентацыі Вашых кніг у Ізраілі адбываліся?

– Былі. Але не на Іерусалімскім кніжным кірмашы – гэта далёка. Эйлат ад Іерусаліма – мінімум 4 гадзіны язды. У мясцовых установах, у кнігарні былі сустрэчы…

– Каго чытаеце з ізраільскіх пісьменнікаў?

– Меіра Шалева – у цудоўных перакладах.

– У перакладах нешта губляецца… Вы маглі б і на іўрыце?

– Можа, і губляецца, але Шалева перакладаюць шмат гадоў, вядомыя перакладчыкі… У арыгінале я магу не зразумець усіх нюансаў. Цяжкавата ўсё ж – на іўрыце я магу невялікае апавяданне прачытаць, ну а раманы… Не ў мае гады!

– А што б вы параілі ў Шалева?

– Усё, што тут даступна.

– Падазраю, што Этгара Керэта на беларускую больш перакладалі…

– Так, бо ў яго пераважна кароткія апавяданні. Ён – іншы пісьменнік, не зусім мой, а вось Шалеў – мой пісьменнік. І ў яго шмат раманаў, амаль усе звязаны з Расіяй, Беларуссю, Украінай…

– Апошнім часам культурныя сувязі, выглядае, мацнеюць: прыязджалі Ёнатан Барг, той жа Керэт… Відавочна, з дапамогай пасольства Ізраіля. Вас запрашалі?

– Не.

– А хацелі б, каб Вас пасольства запрасіла?

– Звычайна на маіх прэзентацыях прысутнічаюць людзі з пасольства. Мінулым разам, дый раней, былі адказныя за культуру, я дарыў ім кніжкі свае… Але пакуль, напэўна, я не такі вядомы. Можа, справа і ў тым, што яны зацікаўлены прадстаўляць тут карэнных ізраільцян.

Дык і Вы ўжо, бадай, «карэнны» – 25 год у Ізраілі. Што прапанавалі б для публікацыі ў інтэрнэце з новай кнігі «Особое женское состояние»? Можа, кароткія дыялогі?

– Там ёсць і эратычныя…

259