Category Archives: Еврейское наследие

МЭІР ШАЛЕЎ ПА-БЕЛАРУСКУ! (І)

Маем гонар прапанаваць чытачам народнага ізраільскага-беларускага сайта фрагменты з вядомага твора ізраільца Мэіра Шалева, лаўрэата многіх пісьменніцкіх прэмій… Так, «Roman rusi» – не новая кніга (1988), да таго ж даступная ў перакладзе на рускую (напрыклад, тут), але мы ўпэўнены, што знойдуцца ахвотныя пачытаць яе і па-беларуску. Пагатоў яна не без гумару, а пагатоў працаваў перакладчык з вялікім стажам… 🙂

Вокладка кнігі, з якой рабіўся пераклад; сам М. Шалеў (фота А. Каламойскага); П. Касцюкевіч (фота В. Рубінчыка)

Мэір Шалеў

Дом вечнасці для першапраходцаў

(урывак з рамана)

Першы раздзел

Адной летняй ночкай Якаў Пінэс, настаўнік з вялікім стажам, прахапіўся ў жаху. Нехта крычаў на вуліцы: “Я пярдолю ўнучку Ліберзона!”

Крык – нахабны, голасны і выразны – заблытаўся між вершалінамі канарскіх хваін, што высіліся побач з воданапорнай вежай. Адно імгненне завіс у паветры, не раўнуючы курыца на брыючым палёце, але ўрэшце, разбіўшыся на асобныя словы, аблёг на вясковай зямлі. Жуда: колішняя, да болю знаёмая, – скаланула сэрца старога настаўніка. Яму зноў падалося, што гэты гнюсны вокліч чуе толькі ён.

Доўгія гады настаўнік кідаўся на замазванне расколін. Зрошчваў парэзы і ўпарта сцягваў разрывы. “Як той галандскі юнак, што заткнуў пальцам цеч у плаціне”, – зазвычай казаў Пінэс пра сябе пасля таго, як сустракаў чарговую пагрозу твар у твар. Каровіны кляшчы, трасцовыя камары, полчышчы саранчы і джаз-бэндаў разбіваліся ўдруз аб чорны хвалярэз ягонага сэрца, пакідаючы адно тонкую пену.

Пінэс усхапіўся з ложка. Выцер пальцы аб калматыя грудзі. Уззлаваны. Уражаны. Чаму гэта вясковае жыццё працягвацца як нічога ніякага, калі гэдакае буянства кідае голасны выклік грамадскаму парадку?

Усе вяскоўцы да апошняе душы, як кажуць тут у даліне, спалі што жыта прадаўшы. Аслюкі – у загоне, дойныя каровы – у кароўніку, нясушкі – у куратніку, а “свядомыя змагары за ўраджай” – у сваіх сціплых ложках. Бы ў старой машыне, чые дэталі дасканала прыцёрліся адна да адной, працягвалі жыхары вёскі сваю начную руціну. Вымёны напаўняліся малаком, грэйпфруты сачыліся сокам. На плячах вялікіх быкоў, якіх мусілі выправіць на разню, нарастала першарадная плоць. Спрытныя бактэрыі, “нашы аднаклеткавыя сябры”, як называў іх удзячны Пінэс на ўроках біялогіі, рупіліся данесці да карэння раслін вуглярод.

Аднак стары настаўнік, чалавек хоць і зычлівы, але педагог да шпіку косткі, да таго ж вядомы сваёй скрупулёзнасцю, не дазваліў бы нікому, пагатоў сабе, спачыць на лаўрах здзяйсненняў і рэзультатыўнасці. “Я злаўлю цябе, поскудзь!” раз’юшана прамармытаў ён і з цяжкасцю ўскруціўся з панцырнага ложка. Дрыготкімі рукамі зашпіліў старыя штаны колеру хакі, абуў працоўныя чобаты, што падвысілі ўзровень ягонай абароненасці аж да лытак, і вырушыў на бітву. Праз цемру і спяхоцце не знайшоў акуляраў, але месяцовае святло, што ўварвалася ў сярэдзіну дому праз шчыліны ў вушаку, асвятляла дарогу.

Знадворку ногі спатыкнуліся аб грудок, выкапаны кротам, які вёў у садзе сваю падрыўную дзейнасць. Пасля падзення настаўнік падняўся. Абтрэсіўшы сябе ад пылу, загукаў: “Хто тут? Хто тут?” і наструніў слых. Яго блізарукія вочы свідравалі цямрэчу перад сабою. Яго вялікая галава вагалася з боку ў бок, быццам галава начнога птаху, якая нібыта балансуе вакол нябачнай восі.

Паскудны вокрык не паўтарыўся.

“Як заўжды, – прамармытаў самому сабе, – крыкнуў раз, і канцы ў ваду”.

Пінэс устурбаваўся. Грубы выкрык былі яскравым сведчаннем, што нехта пацёгся крывой дарожкай пустапарожняга геданіста, паставіў асабістыя інтарэсы па-над грамадскімі. Карацей, яўны падрыў статутаў. Стары настаўнік, які выхоўваў у сваіх гадаванцах “любоў да працы і да сціплага ладу жыцця”, мімаволі ўспомніў Вялікае скраданне шакаладу, учыненае некалькімі яго вучнямі ў сельскай краме. Прыгадаў таксама кантэйнер Рыўкі Маргуліс, які колісь прыехаў з расійскай імперыі, і поўніўся збыткоўнасцямі, спакусамі ды ўсякімі “раскошнымі цацкамі-пецкамі”, які ўзварушылі ўсіх членаў ды іх прынцыпы. Таксама на думку настаўніку ўзлез шатанскі смех гіены, які колісь разносіўся па кібуцных палях, “енк здзеку і пыхі”.

Паколькі настаўнік успомніў пра гіену менавіта ў момант, калі акуляры адсутнічалі на носе, і вочы шнарылі невідушча, дык яго стурбаванасць ператварылася ў вусціш.

Ён амаль што сшэрх ад раптоўнае жуды.

Тая гіена раз-пораз адведвала вёску, мярзотная пасланка краёў, якія разлягліся па-за жытнімі палеткамі і Сіняй Гарой. Цягам тых доўгіх гадоў, што мінуліся з часу заснавання вёскі, чуў настаўнік колькі разоў яе здзеклівы брэх з цясніны: ясны, пранізлівы, шчымлівы.

Шкода ад гіены была вялікая. З’явіліся пакусаныя, чые навучэнне азам сельскай гаспадаркі пайшло сабаку пад хвост. Сеялі афрыканскае проса ўвосень і абціналі вінаграднік улетку. Іншых праз крык гіены пачалі тачыць сумненні, пыха, адчай. І яны пакінулі працу на зямлі: ўцяклі ў горад, аддалі Богу душу, эмігравалі за мяжу.

Ад хвалявання Пінэс не знаходзіў сабе месца. Ён ужо бачыў у сваім жыцці людзей, якія збочылі з простай дарогі – згорбленыя постаці ўцекачоў у порце, кашчаватыя самагубцы, якія знерухоміліся ў сваіх магілах. Бачыў ён невяртанцаў і збачэнцаў: “Ерусалімскіх дармаедаў з ешывы, які жывуць з ласкавага хлебу амерыканскіх габрэяў, цфацкіх кабалістаў, што бавяць жыццё ў вылічэнні прыходу Месіі, прыдуркаватых камуністаў: мічурынцаў і ленінцаў, якія разрывалі на часткі наш “Працоўны батальён”…”. Доўгія гады развагаў і ацэнкі чужых здольнасцяў навучылі яго, як лёгка можа змарнавацца чалавек, пазбаўлены гарту і маральнага стрыжня.

“Асабліва гэты крык паражае дзяцей, бо іх светагляд яшчэ не ўфармаваўся”, – папярэджваў ён вяскоўцаў пасля таго, як ля хат з’явіліся сляды тварыны. І настояў, каб арганізавалі варту ля школы. Уначы ён сам далучаўся да узброеных мужчын, сваіх былых вучняў, якія выходзілі ў поле знішчыць падбухторшчыка. Але гіена хітрыла – злавіць сябе не давала.

– Гэтаксама як кожны вядомы навуцы шкоднік, – сказаў Пінэс на вясковым сходзе.

Адной ночы, выйшаўшы лавіць землярыек і квакшаў-драўнянак для жывога кутка ў школе, Пінэс убачыў гіену, што перабягала пасевы праз канал, і набліжалася тым уласцівым дзікім жывёлам лёгкім трушком, які, здавалася, жэр адлегласць.

Пінэс спыніўся. Звяруга кінула на яго позірк сваіх іскрыстых аранжавых вачэй ды інтымна гыркнула. Пінэс убачыў магутную шыю, што пераходзіла ў шырокія плечы, жаўлакі сківічных цягліц, паласатую поўсць, якая зіхцела, стаўшы дубарам на канцы хрыбціны.

Гіена паскорыла хаду, растаптаўшы далікатныя парасткі мышынага гарошку. Перад адступленнем, за момант да знікнення ў жываплоце з арапкі, яна зноў глянула на настаўніка і, здзекліва ўсміхнуўшыся, адшчэрыла свае іклы. Пінэс не зразумеў сэнсу “гэтага паскуднага смяшочка”, пакуль урэшце да яго не дайшло, што ён забыў стрэльбу дома.

“Пінэс заўжды забывае стрэльбу дома”, – загаварылі вяскоўцы пасля таго, як стала вядома пра тую начную сустрэчу. І прыгадалі, як шмат гадоў даўней, калі бацькі-заснавальнікі заклалі вёску, памёрла ад трасцы яго жонка Лея. Яна і дзве дачкі-блізнючкі ва ўлонні. Пінэс уцёк ад цела каханай жонкі, якое сачылася зялёным потам нават пасля таго, як зшэрхла і схаладнела, і прыпусціў да вярбовага гаю, дзе ў тыя дні звычайна канчалі жыццё самагубствам. Некалькі таварышоў пабеглі ратаваць, і знайшлі яго ляжачым паміж хмызамі сунарыі, аблітага слязьмі. “Тады ён таксама забыў стрэльбу”.

Цяпер, калі памяць узвярэдзіла плямістая звяруга, калі ў думкі вярнуліся мёртвая жонка і сіняватыя “бязгрэшныя” дочачкі-народкі, Пінэс спыніў свае “хтотамы”, вярнуўся ў пакой, намацаў акуляры і паспяшаўся да майго дзеда.

Пінэс ведаў, што дзед амаль ніколі не спіць. Ён пастукаў у дзверы, і, не чакаючы адказу, зайшоў. Ляпанне драцяных дзвярэй па вушаку разбудзіла мяне. Я глянуў на дзедаў ложак. Ён быў, як заўжды, пусты, але пах дзедавай папяросы цягнуўся з кухні.

Было мне тады пятнаццаць. Большасць гэтых гадоў прамінулася ў дзедавым бараку. Яго рукі, рукі садаўнічага, выгадавалі мяне. Яго вочы ацэньвалі рост і рухі, яго вусны спавівалі мяне ў пальмавае валакно гісторыяў. “Сірата Якава Міркіна”, – менавалі мяне ў вёсцы, але ж ён, мой літасцівы, раўнівы і помслівы дзед, клікаў мяне “малятка”.

Быў стары і змрочны. Нібыта акунуўся ў бялілы, якімі мазаў увесну камлі ў садзе. Камлюкаваты, жылісты, вусаты і лысы. Гады ўтрамбавалі яго вочы назад у чэрап, пагасіўшы іхняе зіхценне. Толькі дзве лужыны шызага туману клубіліся ў зрэнках.

У летнія ночы дзед зазвычай сядзеў пры кухонным стале, у выцвілай спяцоўцы і ў сініх шортах, вывяргаючы дым ды салодкія пахі дрэва і малака. Варушачы перакручанымі – не раўнуючы вінаградная лаза – спрацаванымі нагамі, дзед бязгучна гартаў успаміны і падлічваў грахі. Заўжды пісаў сам сабе кароценькія сказы на паперках, і тыя пасля луналі ў пакоі, як чародкі бяляноў-капуснікаў. Ён штохвіліны чакаў вяртання усіх адсутных. “Хай стануць-паўстануць напроці маіх воч,” – знайшоў я напісанае на цыдулцы, што прыляцела проста мне ў рукі.

Аж да дня яго смерці я пастаянна пытаўся:

– Дзед, пра што ты ўвесь час думаеш?

І ён адказваў:

– Пра сябе і пра цябе, маё малятка.

Жылі мы ў старым бараку. Казуарынавыя яліны засыпалі яго дах шорсткімі дыванамі з ігліцы, і двойчы на год, на загад дзеда, я залазіў на верхатуру і зграбаў назапашаны слой. Падлога барака была трохі вышэйшая за ровень зямлі, каб вільгаць і прусакі не зжэрлі масніц. З прымглёнага і вузкага пралазу я заўжды чуў гукі вайны вожыкаў са змеямі і мяккі шоргат мядзянак. Аднойчы гіганцкая станожка, ускараскаўшыся праз парог, залезла туды. Узяўшы цагліны, дзед з усіх бакоў замураваў пралаз. Перадсмяротныя ўмольныя ўздыхі і румзанне, якія пачуліся адтуль, прымусіліся яго ўзламаць цэглу і больш ніколі не паўтараць свайго чыну.

На ілюстрацыях: яўрэйскія сяляне ў Палесціне пачатку ХХ ст.

Наш барак – ці не апошні, што застаўся ў вёсцы. Калі бацькі-заснавальнікі прыпалі да роднай зямлі, дык першы свой бюджэт уклалі ў будаўніцтва бетонных кароўнікаў, бо каровы менш прызвычаеныя да перападаў надвор’я, а пакаленні абсвойвання-прыручэння выпетрылі ў іх ахвоту вяртацца ў дзікую прыроду. Самі першапраходцы жылі ў намётах са шматоў матэрыі, потым – у драўляных бараках. Мінуў нейкі час, перш чым яны пераехалі ў цагляныя дамы. У доме, які быў пабудаваны ў нашай гаспадарцы, жыў дзядзька Абрагам, яго жонка Рыўка ды іх сыны – мае стрыечныя браты-блізнюкі, Ёсі і Уры.

Дзед пастанавіў застацца ў драўляным бараку. Садаўнічы, ён меў любасць да дрэва.

“Драўляны дом рухаецца і хістаецца, пацее і дыхае. Кожны, хто ступае па ім, набывае свой адметны рып”, – казаў ён мне, і з гонарам паказваў масіўную крокву па-над сваім ложкам, якая штовясну выпускала зялёны парастак.

У бараку было два пакоі і кухня. У адным пакоі я спаў з дзедам на панцырных ложках і калючых сенніках, званых “матрасы з водарасцяў”. Тутсама стаяла простая, вялікая шафа, а поруч камод, у якім мармуровая патрэсканая пліта была нашлёпнута над шуфлядкамі. У верхняй шуфлядцы дзед пакінуў вяроўкі з пальмавага мачула і ліпучую стужку. На цвіку па-за дзвярыма вісела яго скураная папруга ды садовыя нажніцы з чырвонымі ручкамі. Складанчыкі і цюбік “чорнай мазі” для лекавання абрубкаў галін, якую ён рабіў сам. Рэшта прыладаў – секатар, парашкі, лекі і атруты, рондалі, у якіх дзед гатаваў сваю “бурду” – пякельную мяшанку мыш’яковай суспензіі, нікатыны і пірэтру – ён захоўваў пад замком у сумежнай з кароўнікам прыбудове. У ёй запіраўся мой дзядзька Эфраім, да таго як сышоў і знік.

У другім пакоі шыхтаваліся кнігі, якія тады можна было знайсці ў любым вясковым доме. “Прусачыная кніга для селяніна” Будгаймера і Кляйна, брашуры “Гонь” і “Садаўнічы” ў блакітных вокладках, “Яўгеній Анегін” у светлым ільняным пераплёце, чорная Біблія, кнігі з серыі “Маяк” і “Штысель”, і бадай самая ўлюбёная яго кніга – два зеленаватыя тамы “Жніво майго жыцця”, кніга амерыканскага садаўнічага-чарадзея, Лютэра Бербанка. “Кату па пяту, худы, крыху згорблены, калені і суставы скарлючаныя ад цяжкае фізічнае працы”, – чытаў мне дзед апісанне Бербанка. Рыхтык дзед. Хіба ў Бербанка былі сінія вочы, а ў дзеда – шэрыя.

Поплеч з Бербанкам стаяў рад мемуараў, напісаных дзедавымі сябрамі. Некаторыя з назваў я па-ранейшаму памятаю: “На пуцявінах жыцця“, “Ад Дона да Ярдана”, “Шлях да Бацькаўшчыны”, “Мая зямля”. Гэтыя сябры былі героямі майго дзяцінства. Усе яны, апавядаў дзед, нарадзіліся ў далёкай краіне і, “прарваўшыся праз межы і кардоны”, рэпатрыяваліся шмат гадоў назад. Некаторыя ў запламбаваных вагонах для мужыкоў (я тады не ведаў значэння гэтага слова). Ехалі спасярод снягоў і дзікіх яблынь, уздоўж скалістых берагоў, салёных нішчымных азярын, паміж голых грудоў і пяшчаных віхур. Некаторыя – вярхом на паўночных белых гусях, седзячы на крылах шырынёю “як ад сіласнай ямы да майстэрні”, слізгаючы і віскочучы ад поўнае асалоды па-над шырокімі нівамі і Чорным морам. Іншыя сказалі чароўнае слова, ды іх – зачараваных і з заплюшчанымі вачыма – “перанесла з напірыстым вятрыскам на няблізкі Ўсход”. А яшчэ быў Шыфрыс.

– Калі мы стаялі на вакзале горада Макарава і кандуктар засвістаў, то мы ўсе палезлі ў вагоны, а Шыфрыс знянацку заявіў, што не едзе… Даясі памідор, Барух.

Я разявіў рот, і дзед увапнуў туды скрылік памідора, пасыпаны соллю грубага памолу.

– Шыфрыс сказаў нам: “Сябры! У Зямлю Ізраіля трэба вяртацца пехатой!” На вакзале ён з усімі намі развітаўся, напакаваў хатуль, памахаў рукой і знік у аблачыне пары. Да сённяшніх дзён ён крочыць у Зямлю Ізраіля, цярэбіць свой шлях, і некалі зробіцца апошнім першапраходцам”.

Дзед распавёў мне пра Шыфрыса, каб на зямлі застаўся прынамсі адзін чалавек, які чакае і рыхтуецца да яго прыходу. Я стаў чакаць Шыфрыса пасля таго, як ўсе яго сябры зняверыліся, і, не ўбачыўшы ягонага прыходу, плюнулі ды перасяліліся ў лепшы свет. Я хацеў быць менавіта тым чалавекам, які пабяжыць Шыфрысу напярэймы, калі ён урэшце дойдзе да вёскі. У кожным драбку на хрыбціне далёкай гары я бачыў постаць Шыфрыса, што набліжалася да нас. Купкі прыску, якія я знайшоў на мяжы поля, падаваліся астылым вогнішчам, на якім ён гатаваў гарбату. Ваўняныя ніткі на шыпах глогу паходзілі з ягоных анучаў. Чужыя сляды на пыльных дарогах выглядалі яго адціснутымі ступакамі.

Я папрасіў дзеда, каб ён паказваў мне на мапе маршрут руху Шыфрыса, межы і кардоны, праз якія ён прарываецца, рэкі, які ён фарсіруе. Толькі калі мне споўнілася чатырнаццаць, дзед загадаў: “Досыць ужо з Шыфрысам”.

– Ён сапраўды абвесціў, што прыйдзе пехатой, – сказаў ён. – Але пэўна, выбіўся з сілы і застаўся там, або нешта здарылася па дарозе – ён захварэў, закахаўся, аступіўся ці ўступіў у партыю… Хто яго ведае, маё малятка… Шмат чаго можа прыкуць чалавека да месца.

На адной з дробналітарных цыдулак знайшоў я такую фразу: “Квецень, а не плод, шпацыр, а не рух наперад”.

Кнігі прыціскаліся да вялікага радыёпрыймача “Філько”, які падпісчыкі “Гоні” куплялі, разбіўшы плату, як тады казалі, “на зручныя плацяжы”. Насупраць стаяла канапа і два фатэлі, якія мой дзядзька Абрагам з жонкай Рыўкай перанеслі ў барак пасля таго, як купілі ў дом новую мэблю. Гэты пакой дзед называў гасцёўняй, але сваіх гасцей заўжды прыймаў на кухні, ля вялікага стала.

Зайшоў Пінэс. Я адразу ж пазнаў ягоны голас, гучны голас, які выкладаў мне геаграфію і ТаНаХ.

– Міркін! – сказаў ён. – Ён зноў крычаў.

– Каго на гэты раз?

– Я пярдолю ўнучку Ліберзона! – выгукнуў Пінэс моцным голасам, націскаючы на кожнае слова, і адразу ж сумеўся. Зачыніўшы вакно, дадаў:

– У сэнсе не я, а той, што крычаў…

– Выдатна, выдатна, – сказаў дзед. – Хлопец яўна шматстаночнік. Запарыць табе гарбаты?

Я ўвесь ператварыўся ў слых. Мяне ўжо колькі разоў лавілі за падслухоўваннем пад адчыненымі вокнамі – я стаяў, развесіўшы вушы паміж пладовымі дрэвамі і сціртамі. Зазвычай я цярэбіўся з рук, да якіх я трапляўся ў хапку, і даваў драпака: выпрастаўшы тулава, рукі па швах, напятыя плечы, у поўнай моўкнасці. Пасля людзі прыходзілі паскардзіцца дзеду, але ён чужым ушчуванням веры не даваў.

Я пачуў, як старыя ногі ціснуць драўляную падлогу, цурчэнне вады і блямканне лыжачак па тонкім шкле, а пасля – голаснае сёрбанне. Здольнасць дзядоў трымаць у руках распаленыя шклянкі і спакойненька хлябтаць вар мяне к таму часу ўжо не здзіўляла.

– От жа нахабства! Крычыць і крычыць… – гарачыўся Пінэс. – Брыдкаслоў! Мацяршчыннік! Самасуй!

– Напэўна, нехта жартуе, – сказаў дзед.

– Што ж гэта робіцца! Што ж гэта… – выдыхнуў настаўнік са стажам, які ўбачыў у інцыдэнце асабісты недагляд. – Як цяпер людзям у вочы глядзець?

Ён падняўся і стаў няўрымсліва совацца. Я пачуў, як збянтэжана і роспачна ён храбусціць фалангамі пальцаў.

– Ды проста гармон грае, – сказаў дзед. – Дарэмна ты сэрца ад’ядаеш.

Усмешка, што пратачылася ў дзедавым голасе, раз’ятрыла Пінэса, які загаласіў:

– Крычаць такое? На ўсю аколіцу? Каб усе чулі?!

– Паслухай, Якаў, – дзед намагаўся супакоіць настаўніка. – Мы жывем у вёсцы. Калі некага панесла па ўхабе, яго ж зловяць вартаўнікі… Да справы далучыцца камітэт… Дык нашто так ад’ядаць сэрца?

– Я настаўнік, Міркін, настаўнік! – гарачыўся Пінэс. – Настаўнік, педагог! З прэтэнзіямі прыйдуць да мяне.

Да збору дакументаў Мешулама Цыркіна была падшытая вядомая заява Пінэса падчас канферэнцыі 5689 (1929) года:

“Біялагічная здатнасць нараджаць дзяцей не дае бацькам здольнасцяў іх выхоўваць”.

– Ніхто табе нічога не скажа праз нейкага юрлівага абэлтуха! – рэзануў дзед. – Ты выгадаваў для вёскі і для кібуцнага руху ўзорнае пакаленне.

– Гляджу я на іх, – растаяў Пінэс, – як яны прыходзяць у першую групу, далікатныя, як веснавыя ручаінкі, як кветачкі, якія я ўпляту ў грамадскі вянок.

Пінэс ніколі не казаў “клас”, а толькі “група”. Я пасміхнуўся ў цемры, бо ведаў, што будзе пасля. Пінэс любіў параўноўваць выхаванне з сельскай гаспадаркай. Апісваючы сваю працу, паслугоўваўся выразамі “некранутая глеба”, “маладыя лозы”, “насычэнне крыніц”. Вучні прыпадабняліся да пасеваў, а групы – да градаў.

– Міркін, – працягваў узрушаны Пінэс. – Я не селянін, як вы. Я нічога не сею і не жну. Яны – яны! – мой вінаграднік, мой сад. І адзін вырадак… – ён ужо амаль адыхаўся, бо роспач караскалася ўверх па горле. – Адзін такі… “Я спадзяваўся, што ён уродзіць добрыя гронкі, а ён урадзіў дзікія ягады…” Бач ты, пярдоліць ён! Чэлес да неба, а дурань як трэба!

Разам з іншымі ягонымі вучнямі я прызвычаіўся да біблійных цытат, якія выляталі з рота настаўніка, але ж апошні выраз гучаў упершыню, і я ціха-ціхенька вярнуўся ў ложак і сшэрх. Маснічыны пад вагой майго цела рыпелі, і дзяды на хвілю перапынілі гутарку. У тыя дні, калі мне споўнілася трынаццаць, я ўжо важыў за сто. Мог схапіць цяля за рогі і прыціснуць яму галаву да зямлі. У вёсцы мае габарыты і канстытуцыя рабілі моцнае ўражанне, ажно пракідваліся вяскоўцы ды пакеплівалі, маўляў, дзед поіць мяне калострумам, першаковым малаком, што гартуе і мацуе цяля-пярэзімка.

– Не падымай голасу, – сказаў дзед. – Малятка прачнецца.

Гэтак называў мяне да самай смерці – “малятка”. “Маё малятка-немаўлятка”. Нават пасля таго як чорныя валасы пакрылі ўсё цела, плечы абцягнуліся тоўстым слоем плоці, а голас загрубеў. Калі нашы галасы пачалі ламацца, стрыечны брат Уры пырснуў ад смеху, заўважыўшы, што я, відаць, адзінае немаўлятка ў вёсцы, чый голас памяняўся з фальцэту на бас.

Пінэс працадзіў колькі сказаў па-расійску, мовай, на якую пераходзілі ўсе бацькі-заснавальнікі кожны раз, калі паўставала патрэба ў абураных шушуканнях. Пасля гэтай расейшчыны пачуўся металічны скрыгат: азвалася накрыўка ад бочкі з душанымі алівамі, якую дзед адкаркаваў адкруткай. Цяпер ён ставіў перапоўнены алівамі сподак на стол. Пінэс, якога моцна цягнула да вострага, кіслага і салёнага, стаў трушчыць на ўсе застаўкі. Ягоны настрой палепшыўся ў імгненне вока.

– Памятаеш, Міркін, калі мы прыехалі, неапераныя местачкоўцы з Макарава, і елі чорныя гешмак маслінэс у яфскім рэстаране, дык прыгожая маладзіца, у сіняй хустцы, што ішла па вуліцы, памахала нам рукой?

Дзед не азваўся, выразы кшталту “ты памятаеш” заўжды затыкалі яму рот. Акрамя таго, я ведаў, што ён не ў стане размаўляць, бо трымае ў роце аліву, якую паціху-патроху смокча ў прыкуску з гарбатай.

– Зоймемся або ядой, або ўспамінамі, – сказаў ён аднойчы. – Нельга адначасова перажоўваць і гэтае, і гэнае.

Меў накшталт завядзёнкі: адсёрбваючы гарбату і трымаючы раздушаную аліву ў роце, далікатна адкусваў ад кубіка цукра, заціснутага ў кулаку. Цешыўся пяшчотнай мяшанкай слодычу і горычы. “Гарбата і алівы. Палессе і Ізраіль”.

– Добрыя алівы, – прамовіў Пінэс, чый голас трохі залагаднеў, – Смаката. Як жа мала засталося радасцяў, Міркін, як мала! І як мала таго, што хвалюе. Мне цяпер восемдзесят гадоў. “Ці спазнае раб твой смак у тым, што буду есці, і ў тым, што буду піць? І ці змагу чуць голас спевакоў і спявачак?”

– Мне падалося, што, калі ты забег сюды, дык быў усхваляваны, – заўважыў дзед.

– Гэдакі нахаба! – сплюнуў Пінэс.

Я пачуў, як з ягонага рота выскачыла костка, блямкнулася аб стол і зляцела ў чарупіну. Запанавала маўчанне. Я ведаў, што новая аліва расціскаецца паміж зубнымі пратэзамі дзеда, душыцца і точыцца сваім горка-лагодным сокам.

– А Эфраім? Ад Эфраіма нешта ёсць? – раптам запытаў Пінэс.

– Ні слыху, ні прадыху, – адказаў дзед з чаканым холадам.

– Толькі ты і Барух, га?

– Я і малятка.

Толькі я і дзед.

Нас было двое. Ад таго дня, у які ён перацягнуў мяне на руках з дому маіх бацькоў, да дня, калі я нёс яго на руках і пахаваў у садзе.

Толькі ён і я.

(пераклад з іўрыта Паўла Касцюкевіча; працяг будзе)

Апублiкавана 11.10.2017  14:52

Симхат-Тора в Москве 50 лет назад

(отрывок из книги А. Леви «Я вольная птица»)

 

Перед наступлением праздника Симхат-Тора я смастерила себе большой белый платок с огромным маген-Давидом, вышитым синим шнурком в одном из углов. Мы, молодежь, осведомленная о сталинских репрессиях лишь понаслышке, хотели публично продемонстрировать свою принадлежность к еврейскому народу. Мы вели себя вызывающе, переходили границы дозволенного и лишь постепенно постигали науку сдержанности и осторожности – становились умнее и осмотрительнее. Поколению родителей, в отличие от нас, следовало как раз научиться чувствовать себя более свободными и действовать смелей.

День Симхат-Торы в шестьдесят седьмом году выдался холодный и дождливый. Несмотря на это, я не стала надевать пальто, чтобы не мешало плясать. Хотя я вышла вовремя, но всю дорогу торопилась побыстрей добраться до места. Сердце отчаянно билось от волнения. Я ехала в центр города по ветке метро, ведущей к станции «Дзержинская». С каждой остановкой волнение мое возрастало, и когда поезд достиг наконец «Дзержинской», колени у меня дрожали от напряжения.

Рут [Александрович] ждала меня на перроне. Мы взглянули друг на друга и, не произнеся ни слова, направились к эскалатору. Поднимаясь вверх, я почувствовала облегчение: молодые парни и девушки поодиночке, парами и целыми группками стояли на ступенях, лица их были по-праздничному возбуждены. Они не разговаривали, но в их глазах я читала некий тайный пароль. Большие грустные карие глаза – еврейские глаза.

Мы поднялись на площадь Дзержинского, названную в честь Железного Феликса, носившего также гордое прозвище Рыцаря революции. В те дни я была еще не в курсе его революционных подвигов и размаха организованного им «красного террора», жертвами которого стали сотни тысяч ни в чем не повинных людей. Но что-то зловещее исходило и от его имени, и от огромной мрачной статуи в центре площади. На противоположной стороне возвышался особняк КГБ. Синагога находилась примерно в полукилометре от него.

Широкая площадь, в дневные часы всегда заполненная машинами, была погружена в полумрак и выглядела непривычно пустынной. Выходившие из метро, не глядя друг на друга, двигались в одном направлении, как будто их подталкивала какая-то невидимая сила. Я чувствовала, что герой моего детства, неумолимый Феликс Дзержинский, провожает меня взглядом, и впервые обратила внимание на деталь, которую прежде никогда не замечала: одна его рука опущена в карман долгополой военной шинели, словно готова в любой момент выхватить оттуда револьвер.

Мы обогнули тяжелую громадину КГБ и расположенное поблизости здание Центрального Комитета комсомола. В окнах КГБ горел свет. Что там происходит в эти часы? Работают следователи? Допрашивают заключенных? Проходят заседания, на которых определяются людские судьбы? Может, там уже обсуждают, какое наказание полагается мне, направляющейся в эти минуты к синагоге? Глупости! С какой стати – наказание? За что? Что я такого сделала? Я должна прекратить думать об этом.

Мы свернули с площади в боковую улицу. Уже невозможно было сдержать шаг, и мы, не сговариваясь, побежали. Все вокруг бежали. Достигнув второго переулка по правую сторону улицы, мы замерли, пораженные открывшимся зрелищем. Круто спускающаяся вниз улица Архипова, насколько можно было видеть, представляла собой море голов. Над толпой стоял гул голосов, напоминавший рев бурлящей лавы, готовой вырваться из жерла вулкана. «Слишком много евреев вместе – это нехорошо», пронеслось у меня в голове. Большое скопление евреев всегда ассоциируется с бедствием, с Катастрофой: шесть миллионов жертв, восемьдесят тысяч убитых в Бабьем Яре, сорок тысяч в овраге под Ригой… Я остановилась на мгновение, но Рут легонько подтолкнула меня, и, покрыв голову белым платком с синей шестиконечной звездой, я влилась в клокочущее людское море.

Мы с трудом проложили себе дорогу сквозь плотную толпу к середине улицы, где стоит Большая московская синагога. Слабый свет уличных фонарей освещал лица в толпе. Я знаю их! Где я их видела? Вытянутые бледные лица, изможденные черты, огромные угасшие глаза. Да, конечно, на фотографиях Варшавского гетто. Этот альбом, тайком доставленный из-за границы, был среди книг, которые открыли мне правду о моем народе. Лица за изгородью из колючей проволоки, лица людей на нарах, лица в длинной очереди к… Перелистывая страшные страницы, я почувствовала тогда, что не могу продолжать, не хочу видеть, и захлопнула альбом. И вот я вижу те же лица здесь, на этот раз взволнованные, улыбающиеся, излучающие свет, жадно впитывающие каждое слово, каждый звук, частью неуверенные, частью испуганные.

Мы присоединились к группе молодых, поющих на иврите. Давид [Хавкин] был среди них и руководил празднеством. Те, кого я еще не знала, представились: Мордехай, Йосеф, Дан, Моше… Имена привели меня в восторг, они звучали как пароль, как приказ к выступлению.

– А тебя как зовут?

– У меня как раз русское имя: Алла.

– Так возьми себе ивритское имя – израильское.

– С радостью. Вы знаете израильские имена, которые звучат похоже на Аллу?

– Аяла, серна. У нее глаза, как у тебя.

– Эла – фисташковое дерево, а также богиня.

– У меня есть идея получше, – вмешалась Рут. – Как ты смотришь на имя Алия?

Алия – это движение вверх, восхождение, возвращение евреев на родину, о котором так хорошо рассказано в книге [Леона Юриса] «Эксодус». Алия будет моим новым именем, и я сделаю всё, чтобы оправдать его.

Мы встали в круг. Большинство молодых были студентами и пришли к синагоге прямо с занятий. В центре грудились портфели с книгами и конспектами. Положив руки на плечи, мы принялись отплясывать «Хору» и распевать «Хава нагилу». Хоровод наш всё ширился. Люди разнимали цепочку танцующих и присоединялись к нам. С каждым новым участником росло веселье, мне хотелось подпрыгнуть до неба, петь как можно красивей в полный голос – так, чтобы отовсюду было слышно. Нужно признать, голос не подводил меня. Мои друзья начали покидать наш круг, чтобы организовать поблизости другие хороводы. Я вдруг обнаружила себя среди совершенно незнакомых людей. Вначале это смутило меня, но когда я увидела их жадные взгляды, продолжила петь с новой силой. Они хлопали в ладоши в такт песне и повторяли за мной слова. Когда иссяк весь запас известных мне песен, я начала сначала. Трудно было устоять на ногах, потому что со всех сторон напирала толпа. В какой-то момент я обнаружила себя в центре круга. Поющих и танцующих становилось всё больше и больше. Я пела и тут же переводила и объясняла слова, снова пела и снова переводила, потому что в хоровод вливались новые люди, и мы снова пели уже все вместе. Почувствовав, что теряю голос, я замолчала, но продолжала отплясывать.

Фрейлехс! Бурный, задорный танец, полный неудержимой радости. Будь счастлив и пляши! Танцуй, забудь про всё и танцуй, танцуй, несмотря ни на что, вопреки всему, танцуй именно потому, что всё плохо, всё ужасно, танцуй, пляши, пока не рухнешь! Я никогда не училась этому танцу, тело само плясало, словно подчиняясь памяти крови. Люди вокруг пели и хлопали в такт песне. В центр круга вдруг ворвался Давид. Тот, кто не видел Давида, танцующего фрейлехс, не знает, что такое настоящее еврейское веселье. Когда он подскакивал на месте и руки его сами собой взмывали ввысь, казалось, что он хочет коснуться звезд. Глаза Давида метали молнии, вонзавшиеся в темное небо Москвы – казалось, он видит там нечто скрытое от наших глаз. Он умолял о чем-то небеса, требовал от них ответа, исполнял перед ними магический танец. Вопли восторга вырывались из его горла, и я тоже не могла удержать криков радости. Я плясала перед Давидом в бешеном темпе, исполняла безумный огненный танец, и круг наполнялся скачущими в экстазе евреями. Совершенно измученная, я отступила назад. Вдруг кто-то позади меня схватил мою руку и поцеловал ее.

– Я никогда не забуду тебя, спасибо тебе!

Я увидела лицо пожилого человека, в глазах его стояли слезы. Он долго смотрел на меня, потом повернулся и исчез в толпе. Люди снова окружили меня, они прикасались к вышитому на моем платке маген-Давиду, пытались что-то сказать, но я была не в состоянии ни расслышать, ни осознать их слов. Потом до меня донесся голос Рут, стоявшей где-то рядом в толпе и обращающейся к окружающим на иврите:

– Кто ты?

И они выкрикивали ей в ответ:

– Израиль!

– Кто твоя мать?

– Израиль!

– Кто твой отец?

– Израиль! Израиль! Израиль!

Голоса гремели с такой силой, словно хотели, чтобы их услышал весь мир. Им мало того, что Недремлющий страж Революции на прилегающей площади слушает их с помощью десятков, а может, и сотен ушей, движущихся туда-сюда в гуще собравшихся. Почему евреи не боятся? Почему я не боюсь? Из-за темноты вокруг? Из-за того, что мы тут все вместе? Или, может быть, потому что не знаем еще горького вкуса расплаты? Вернутся ли эти люди сюда после того, как попадут на допрос? Вернусь ли я сюда, если меня вызовут в КГБ и будут угрожать?

Довольно вопросов! Не этой ночью.

Круг сплотился. Люди стоят плечом к плечу. Приложив палец к губам, показывают, что следующая песня будет исполняться без слов. Рука в руке, зубы стиснуты, тела раскачиваются – мелодия потихоньку поднимается над кругом. Еле слышная поначалу, она постепенно усиливается, будто стремится вырваться из сомкнутых уст. Поначалу спокойная и церемонная, она превращается в требовательную, угрожающую, что-то обещающую и в чем-то клянущуюся. Она разрывает наши сердца, пылает в наших глазах, заставляет руки крепче ухватиться за стоящих рядом. Мелодия без слов превращается в гимн над ночным городом. «Хатиква», «Надежда», гимн государства Израиль, плывет над Москвой…

Эта узкая улица сегодня для нас целый мир, мир, в котором мы свободны. Нет границ! Нет страха! Мы победим! Мы переходим с места на место, движемся среди толпы, пьяной от счастья и ощущения свободы. Здесь танцуют «Хору», там поют «Мы принесли вам мир!», то и дело раздаются взрывы хохота в ответ на удачную шутку.

– Дети, отправляйтесь по домам, – раздается встревоженный голос пожилого человека. – Уже поздно.

– Ой, дедушка! Наш дом так далеко…

Все вокруг дружно аплодируют. Правда, правда – очень далеко наш дом…

* * *

Мы снова в центре круга. Нет предела нашим силам и желанию веселиться и радоваться вместе с тысячами других евреев. Только «Хора» может выразить то, что бушует в наших душах и требует выхода. Круг ширится, новые люди вливаются в него, образуют малый хоровод внутри большого, потом еще один, третий. Вся вселенная вращается в ритме песни: «Хава нагила ве-нисмеха!» – «Давайте возликуем и возрадуемся!» Как прекрасно плясать так, среди совершенно незнакомых, но таких близких людей. Этой ночью тут нет чужих. Дорогие прекрасные лица! Где мы повстречаемся снова? В кружке изучения иврита? В тюремной камере? В Израиле?

Я снова пою и обучаю собравшихся словам песни.

– Это так просто, повторяйте за мной: «Ле-шана ха-баа, ле-шана ха-баа, ле-шана ха-баа б’Иерушалаим!

И еще:

– Ерушалаим шел захав…

– Где ты это выучила? Ты знаешь иврит? У тебя есть учебник? Я хочу встретиться с тобой. Позвони мне. – Рука протягивает мне записку поверх голов.

– И мне тоже! Давайте встретимся все вместе.

Но есть и такие, что стоят молча и только смотрят на меня горящими глазами. Что останавливает их? Робость? Страх?

Друзья уже несколько раз пытались увести меня домой, но я не желаю даже слышать об этом. Под конец они нашли способ вернуть меня к действительности: схватили за руки и за плечи и силой заставили стоять смирно и не двигаться. Через минуту почувствовала головокружение и такую слабость в коленях, что едва не упала. В течение целых шести часов я плясала и пела, не останавливаясь ни на мгновение.

По дороге домой я была не в состоянии говорить, только хриплые неясные звуки время от времени вырывались из горла. В квартиру ввалилась еле живая и безмерно счастливая. Теперь у меня было ради чего жить.

 

Яир, Алла и Гай Даниель Леви                      майор Гай Даниель Леви (Guy Daniel Levy)

Yair, Alla & Guy Daniel Levy

(снимки со стр. Аллы в фейсбуке)

Опубликовано 10.10.2017  21:21

 

И СНОВА О КУЛЬБАКЕ

Расстрелянные литераторы. Мойше Кульбак, изящный поэт из «троцкистскоеррористической организации»

Материал с «Радыё Свабода», 06 октября 2017, 11:00 (перевод с белорусского belisrael.info, при перепечатке просьба ссылаться на наш сайт)

Мойше Кульбак с женой и сыном. 1930 год

Уроды ненавидят красивых, недалекие издеваются над умными, посредственности убивают талантливых. Власть рабов уничтожает свободных. Советская власть только за одну ночь 29-30 октября 1937 года застрелила больше 100 представителей белорусской элиты. В безымянные могилы под куропатскими соснами преступники закопали тогда и цвет белорусской литературы. Спустя 80 лет мы вспоминаем имена убитых талантов изящной словесности.

Статья о М. Кульбаке в книге «Беларускія пісьменнікі. Біябібліяграфічны слоўнік. Т. 3. Івашын — Кучар» (Минск, 1994).

Хотя белорусские энциклопедии называют его «еврейским советским писателем», однако почему-то не по-еврейски — Мойше (Moyshe), а по-белорусски — «Майсеем Саламонавічам». А может, это и не случайно. Мойше Кульбак писал на идише, но жизнью и творчеством был связан с Беларусью и Литвой. Тут, собственно, и жил его — еврейский — народ, а именно литваки. Родился будущий литератор в 1896 году в Сморгони, учился в светских и религиозных школах в Свенчанах, Воложине, Мире. Первая мировая война застала Кульбака в Ковно, где он работал учителем в сиротском доме. Продолжил учительство в Сморгони и Вильно, а в 1918-м, БНРовском, году очутился в Минске, где жили его родственники.

В Минске молодой поэт работает лектором еврейских учительских курсов, после прихода большевиков еще некоторое время остается в городе. В апреле 1919 г., когда польские войска занимают Вильно, Кульбак перебирается туда, но ненадолго. Уже через год он выезжает в Берлин, где надеется получить образование, но, столкнувшись с безработицей и голодом, три года спустя возвращается в Вильно, где проживет еще пять лет и станет самым популярным и любимым еврейским поэтом.

В 1928 году Кульбак навсегда переберется в советский белорусско-еврейский Минск.

О Кульбаке ныне отыщутся строки в энциклопедиях разных стран. И всё же он – самый что ни есть наш: и родом из Беларуси, и, как-никак, член Союза советских писателей БССР.

Shirim (Poems) by Kulbak, Moyshe (Moshe)

Обложка книги М. Кульбака «Širim» (Вильно, 1920)

Первый уроженец Беларуси, возглавивший ПЕН-клуб

В 1927 году в Вильно, центре воеводства Республики Польша (Rzeczypospolitej Polskiej), Мойше Кульбак получает высокую должность в литературном мире — становится председателем всемирного идишского ПЕН-клуба. Почему в Вильно? Тогда это был один из крупнейших центров белорусской, польской, литовской, но прежде всего еврейской культуры.

Однако в 1928 году Кульбак переезжает в Минск. Говорил, что нет условий для работы в Польше. А в Минске что? В 1934 году стал рядовым членом Союза советских писателей БССР. Обрабатывал антологии пролетарской литературы, подрабатывал редактором в Белорусской академии наук.

В 1934 году НКВД, который следил за Кульбаком, так интерпретировал его виленскую деятельность: «Будучи в Польше, состоял заместителем председателя национал-фашистской еврейской литературной организации».

Печать Государственной библиотеки БССР имени В. И. Ленина на белорусском языке и идише. 1930-е гг.

Начинал писать на иврите, а стал классиком литературы на языке идиш

Следует напомнить, что иврит во времена Кульбака был языком религии, литературы и публицистики. А идиш был живым разговорным языком миллионов евреев не только Беларуси, но и Литвы, Польши, Германии. Многие евреи считали идиш даже не языком, а «жаргоном», своеобразной смесью немецкого, иврита и местных славянских языков. В 1920–1930-е годы идиш к тому же ассоциировался с социалистическим направлением в еврейском национальном движении, со взглядом, что евреям не следует эмигрировать в Палестину, а нужно оставаться и развивать свою культуры в странах проживания. В БССР, где идиш стал одним из государственных языков, иврит считался еще и признаком еврейского национализма. В Минске Кульбак воспринимался как автор «правильный», отражающий реальную жизнь еврейских трудовых масс на их живом языке.

Мойше Кульбак. 1920-е гг.

Свою жену «отбил» у другого, с которым она уже была помолвлена

По словам исследователя еврейской культуры Беларуси Вольфа Рубинчика, свою жену Женю Эткину Кульбак «отбил» у биолога Спектора, за которого она уже согласилась было выйти замуж, пока поэт жил в Берлине. Было это в 1924 году.

Машинопись с авторскими правками пьесы М. Кульбака «Бойтре». 1936 г.

Был близок по стилю Гоголю и Булгакову

Как утверждает Рубинчик, Кульбак своим творчеством близок Гоголю и Булгакову: «Интересовался мистикой, сверхъестественными силами — всё это не редкость в его произведениях».

Бывало, его книги выходили каждый год. И не только собственные произведения. Кульбак перевел на идиш роман «Как закалялась сталь» Островского, «Ревизора» Гоголя. Это, кстати, были и последние прижизненные публикации — 1937 года. В Минске их тогда было кому читать. Теперь это не только библиографические редкости. В современном Минске почти уже никто не поймет языка, на котором изданы те тома.

Бывший район Ляховка в Минске. Завод «Энергия» на ул. Октябрьской. Вид с ул. Аранской (журнал «Чырвоная Беларусь», № 3, 1930 г.). Фото предоставлено Владимиром Садовским.

Отразил в произведениях жизнь и виды белорусских городов

Города Беларуси во времена Кульбака в значительной ступени были не белорусские, а еврейские. Поэтому в произведениях Кульбака вряд ли следует искать черты сегодняшних белорусских областных и районных центров. Минская Ляховка, отраженная в романе «Зелменяне», — это район нынешних улиц Аранской и Октябрьской, где заводы в наше время уступают место арт-площадкам. Но именно здесь, у «Коммунарки», разыгрывались события «Зелменян». Поэтому, возможно, где-то здесь и найдется когда-нибудь место для памятника Кульбаку.

Янка Купала. 1935 г. Из собрания Государственного литературного музея Янки Купалы.

Был в приятельских отношениях с Купалой, Коласом, Чёрным

Кузьма Чёрный отзывался о Кульбаке как о человеке умном, веселом, искреннем. Чёрный знал идиш (его жена была еврейкой) и мог говорить с ним на этом языке. Кульбак был знаком с Купалой и Коласом, переводил их стихи.

Писатель Микола Хведорович вспоминал: «Я часто встречался с М. Кульбаком, любил с ним говорить. Он был весёлым человеком, в котором жила, как говорится, “смешинка-золотинка”, умел интересно рассказывать, и я не раз видел, как Купала, Колас и Чёрный cидели с ним на диване в Доме писателя и внимательно его слушали».

Государственный еврейский театр БССР. 1933 г. Фото из книги Виктора Корбута и Дмитрия Ласько «Мінск. Спадчына старога горада. 1067-1917». (Минск, 2016)

Незадолго до убийства Кульбака его пьесу ставили в театре

В год убийства Кульбака в минском Государственном еврейском театре БССР ставили пьесу «Разбойник Бойтре». Посетители театра на улице Володарского (ныне это Национальный академический драматический театр имени Максима Горького), естественно, не догадываются о том, что здесь звучал когда-то иной язык. А мы можем полагать, что сам Кульбак бывал в этих стенах. И, возможно, заслуживает чествования здесь своего имени.

Весной 1937 года в московском издательстве «Художественная литература», как выяснила исследовательница Анна Северинец, работая в фондах Российского государственного архива литературы и искусства, готовили перевод романа «Зелменяне» на русский язык. Но Кульбак так и не дождался книги. Пока ленинградец-переводчик Евгений Троповский дошлифовывал русскую версию романа, Кульбака уже «взяли» из его минской квартиры на Омском переулке (ныне улица Румянцева) в тюрьме НКВД БССР на углу улиц Советской (ныне проспект Независимости) и Урицкого (сейчас Городской Вал). И в то же время в Москве известному поэту Всеволоду Рождественскому предлагали перевести стихи Кульбака: «Это еврейский поэт, тонкий и изящный». Рождественский, однако, за работу так и не взялся.

В чем обвиняли Кульбака энкавэдисты?

Еще в 1934 году всё было сформулировано: «Группирует вокруг себя националистически настроенных еврейских писателей, выходцев из социально чуждой среды, имеющих связи с заграницей». Достаточно было, пожалуй, того, что Кульбак вернулся в Минск не просто из Вильно, а из польского государства — и в 1937 году на него сфабриковали дело как на «члена контрреволюционной троцкистско-террористической организации», связанной «с польскими разведорганами».

Осужден 30 октября 1937 года — и расстрелян. Нам известно имя того, кто вынес приговор: председательствующий выездной сессии военной коллегии Верховного суда СССР Иван Матулевич.

Кстати, перевод Троповского «Зелменян» до сих пор не опубликован. Переводчик погиб в блокадном Ленинграде в 1942-м.

Жена прошла сталинские лагеря, сын погиб от рук нацистов, дочь живет в Израиле

5 ноября 1937 года в Минске была арестована жена Мойше Кульбака Женя (Зельда) Эткина-Кульбак. Этапированная в ссылку в Казахстан, в Акмолинский «лагерь жен изменников родины», она выйдет на свободу в 1946-м. Умерла в 1973 году. Сын Эли погиб от рук нацистов в 1942 году в Лапичах Могилёвской области. Дочь Рая Кульбак-Шавель живет в Израиле.

Shirim (Poems) by Kulbak, Moyshe (Moshe)

Обложка книги М. Кульбака «Зельманцы» (Минск, 1960)

Реставратор Владимир Ракицкий собирался снимать фильм по книге Кульбака

Владимир Ракицкий сегодня известен как зачинатель комплексных реставрационных работ в Спасской церкви XII века в Полоцке. А в свое время собирался проявить себя и в кинематографе. Об этом упоминал художник и писатель Адам Глобус: «Наш реставратор Володя Ракицкий даже делал раскадровки, рисовал мизансцены, вырисовывал героев». Вместе с другими минскими художниками-реставраторами и сам Глобус увлекся творчеством Кульбака. Многим белорусам именно г-н Глобус понемногу прививал знания о Кульбаке: «Вот гениальный роман о Минске, «Зелменяне» Моисея Кульбака. Я считаю, это одна из лучших книг о Минске. Написана она о конкретном месте: о еврейских домах, стоявших на месте фабрики “Коммунарка”».

Мемориальная доска М. Кульбаку на Karmelitų g. 5 в Вильнюсе

Мемориальная доска — только в Вильнюсе

В Вильно в 1920 году вышла первая кніга Кульбака «Песни» («Širim»), в типографии еврея Бориса Клецкина. В этой же типографии в 1920-1930-е годы выходили и белорусские книги: Богдановича, Арсеньевой, Коласа (дом сохранился, его современный адрес — Raugyklosg. 23). В этом городе, где звучали идиш, польский, литовский, белорусский, русский, немецкий и иные языки, голос самого Кульбака до сих пор помнят стены домов на J. Basanavičiaus g. 23, Totorių g. 24, Karmelitų g. 5. На последним из перечисленных зданий в 2004 году повесили мемориальную доску. Она свидетельствует: здесь Кульбак жил в 1926–1928 годах.

Но о Кульбаке и в Минске живет память. Как никого из еврейских писателей Советской Беларуси, его издавали после смерти. В 1960 году в переводе Виталия Вольского вышли «Зельманцы» («Зелменяне»). В 1970 году в Минске увидел свет поэтический сборник «Выбранае» («Избранное»). В наше время писателя переводят на белорусский Феликс Баторин, Андрей Хаданович и другие. «Зельманцы» переизданы в 2015 году в популярной серии «Мая беларуская кніга». Многое для популяризации жизненного пути литератора делает исследователь еврейской культуры Беларуси Вольф Рубинчик. В 2016 году вышел сборник стихов Кульбака «Вечна». Минский джазмен Павел Аракелян написал на слова Кульбака песню «Гультай».

Другие статьи из серии «Расстрелянныя литераторы»:

Міхась Зарэцкі, творамі якога энкавэдысты спачатку зачытваліся, а потым катавалі і забілі яго

Тодар Кляшторны, які адкрыта напісаў: «Ходзім мы пад месяцам высокім, а яшчэ — пад ГПУ»

Комментарии читателей сайта svaboda.org:

Наталья 06,10,2017 13:00 «Как горько читать про судьбу писателя и все таки я рада что кто то прочтёт и вспомнит его как писателя человека и про его семью».

Цэсля 06,10,2017 19:50 «Упершыню даведалася пра гэтага пісьменніка. А хто аўтар тэксту?»

Гаўрыла 07,10,2017 20:47 «Чытаў ягоны раман Зелменяне. Добры твор. Зжэрлі нелюдзі чалавека і няма на іх задухі. Шкада ідышу».

* * *

Послесловие В. Рубинчика

Я переводчик с дипломом политолога, никогда не величал себя ни историком, ни литературоведом. Как давнего (с середины 1990-х) читателя-почитателя Кульбака меня радует, что его творчеством заинтересовались новые люди, и в этом смысле статью «РС» можно только приветствовать. Если же твой вклад в «популяризацию» (не люблю это слово, но оно существует, и ничего не поделаешь) замечают, это радует ещё больше 🙂

Очевидно, перед нами не первый вариант статьи, появившейся на сайте svaboda.org. В первом было больше шероховатостей, но и сейчас кое-что осталось.

«В апреле 1919 г., когда польские войска занимают Вильно, Кульбак перебирается туда…» Судя по всем доступным мне источникам, Моисей Соломонович не переходил линию фронта, а выехал в Вильно ещё тогда, когда город был советским, т. е. в первом квартале 1919 г.

О 1927 г.: «Мойше Кульбак получает высокую должность в литературном мире». Об активности всемирного еврейского ПЕН-клуба сведений довольно мало (мне известно лишь то, что почетным председателем выбрали Шолома Аша). Скорее всего, в конце 1920-х организация под звучным названием была малочисленной, да и существовала недолго. По сути, это был очередной литературный кружок, где председательство не давало особых полномочий (во всяком случае, Кульбака ценили не за должность). Если абстрагироваться от общеполитической атмосферы и вопросов цензуры, то «рядовой» член Союза писателей СССР в 1930-х годах имел, возможно, больше прав: мог издаваться «вне очереди», постоянно встречаться с читателями, претендовать на материальную помощь в СП… К тому же Кульбак после 1934 г. не был «рядовым», хоть и называл себя «писателем-середняком». Как минимум, он входил в редколлегию минского ежемесячного журнала «Shtern» («Звезда»), в котором активно печатался.

«Перехват» жены Кульбаком я упомянул в лекции 08.09.2017 как курьез; без продолжения (похищение невесты со свадьбы в пьесе «Разбойник Бойтре») эпизод многое теряет. Следует добавить, что история с Женей Эткиной и биологом Спектором была рассказана в книге Шуламит Шалит «На круги свои…» (Иерусалим, 2005); «за что купил, за то продаю».

Я не настаивал бы на том, что Николай Гоголь и Михаил Булгаков – самые близкие Кульбаку по стилю прозаики, эти имена были названы 8 сентября скорее для примера. Есть у М. Кульбака ильфопетровские мотивы (так выход кустарей на первомайскую демонстрацию, пуск трамвая в Энске-Минске перекликаются с аналогичными «веселыми картинками» в «12 стульях»), но, пожалуй, в большей мере М. К. черпал вдохновение из наследия немецких писателей ХVIII-XIX вв.: Эрнста Теодора Амадея Гофмана, Генриха Гейне… В целом зрелый Кульбак никому не подражал и был, насколько могу судить, вполне оригинальным писателем.

Осужден был писатель – по информации от его дочки Раисы и минской журналистки Марии Андрукович, знакомой с делом Кульбака, которое хранится в архиве КГБ – не 30-го, а 28 октября 1937 г. Приговор действительно вынес председательствующий Матулевич, но для полноты картины упомяну здесь и иных недостойных членов коллегии: Миляновский, Зарянов, секретарь Кудрявцев. Напомню, реабилитировала осужденного та же Военная коллегия Верховного суда СССР в декабре 1956 г.

Дата расстрела – 29.10.1937 – судя по всему, правильно указана в помещенной вверху статье Т. Тарасовой из т. 3 справочника «Беларускія пісьменнікі», как и обстоятельства переезда героя в Вильно-1919. Но есть в этой статье ошибки и спорные места. Так, название романа Кульбака «Meshyekh ben Efroim» должно переводиться как «Месія, сын Эфроіма» или «Машыях з роду Эфроіма» (как предлагает С. Шупа), но не «Месія сына Эфраіма». Рассказ (скорее, сказка) «Вецер, які быў сярдзіты» вышел в Вильно отдельной книжечкой не в 1931-м, а в 1921 году. Сомнительно, что пьеса «Бойтре» шла в Минском еврейском театре («Белгосет»). В книге Анны Герштейн «Судьба одного театра» (Минск, 2000, с. 47) читаем: «Летом 1937 года арестовали М. Рафальского. Он репетировал в это время пьесу «Бойтрэ» М. Кульбака… Работа как-то не спорилась. В доведенном до генеральной репетиции спектакле не ощущалось ни логической четкости его композиции, ни взволнованности, эмоционального накала, как в других постановках режиссера. Надо думать, что в это время М. Рафальский уже чувствовал приближение беды или привлекался к дознанию в кабинетах Наркомата внутренних дел». В Москве же и Биробиджане пьесу успели показать широкой публике.

Обложка «Молчаливой книги» со стихами М. Кульбака в переводе А. Хадановича. Книги выпускаются в Минске в рамках проекта «(Не)расстрелянная поэзия» (дизайнер Екатерина Пикиреня)

Статья для «Беларускіх пісьменнікаў» писалась, видимо, еще в советское время, когда утверждение «Всё, созданное им в эти годы (Кульбаком в 1929–1936 гг. – В. Р.), написано в духе новой советской действительности» звучало как комплимент… Мне представляется, что определенное сопротивление советским канонам писатель оказывал, особенно в первые годы после переезда в БССР. Во всяком случае, он во многом сохранил свой стиль, который и обусловливает «дух». Пожалуй, справедлив «диагноз» из «Краткой еврейской энциклопедии»: «Кульбак с его высокоинтеллектуальной культурой, вобравшей в себя наряду с философией каббалы, еврейским мистицизмом и фольклором новейшие веяния западноевропейской философии и литературы, с его языком, рафинированным, но прочно связанным с народной речью, так и не смог органически войти в советскую литературу».

Пока всё 🙂 Благодарю за внимание.

Опубликовано 08.10.2017  20:54 

Амос Оз и русско-еврейская скрипка

Завершается «Нобелевская неделя». Интриговал многих в этом году вопрос: дадут, наконец, главную литпремию японцу Харуки Мураками или нет? (Нет, её присудили Кадзуо Исигуро – из Великобритании, но тоже японского происхождения.) А вот белорусский писатель Георгий Марчук полагал, что «получит Нобелевскую премию представитель израильской литературы, которого я несколько рассказов читал, Амос Оз».

Высказывание Г. Марчука подтолкнуло нас рассказать об Озе, тем более что Павел Костюкевич, переводивший последнего на белорусский, заметил: «Мама с Полесья, отец из Вильно — чем не причина назвать Амоса Оза (наст. Клаузнер, р. в 1939 г. в Иерусалиме) немножко белорусским писателем?» Сам Оз утверждал, что отец его родился в Одессе (но бежал в Вильно от большевиков), а мать – в Ровно.

Предлагаем очерк из книги Анатолия Мостославского «Иерусалимская мозаика» (Иерусалим, 1997) с некоторыми сокращениями.

* * *

РУССКАЯ СКРИПКА В ЕВРЕЙСКОМ ОРКЕСТРЕ

«Я бы сказал, что каждый, кто интересуется современным романом, должен прочесть Амоса Оза. Его проза исполнена силы и энергии. Его проникновение в образ мышления израильтян – виртуозно и великолепно» (Артур Миллер)

Эта новость взбудоражила весь русский Иерусалим. В Общинном Доме на ул. Яффо состоится встреча с живым классиком…

Отношение читателей к нему сложное, далеко не однозначное… Но не знать его, не замечать нельзя. Без него знание литературы, знание Израиля будет неполным.

Его можно назвать еврейским классиком с русским акцентом. В своем эссе «Опаленный Россией» Амос Оз пишет: «Евреи – уроженцы Германии, Британии, США, Франции, Центральной и Восточной Европы, Северной Африки и иных стран – прибыли сюда со своими традициями, и все этничные общины создают полифоническое общество. В этой полифонии русская скрипка – не балалайка! – русская еврейская скрипка – все еще ведущий инструмент, и я думаю, что так будет долго»…

Самый популярный его роман – «Мой Михаэль» (1968 г.) – был экранизирован. Фильм, как и книга, имел большой успех. В 1994-ом в Киеве и в Москве «Мой Михаэль» вышел на русском и украинском языках в удачных переводах Виктора Радуцкого. Собственно, этим событиям и была посвящена встреча с читателями. Всемирно известный драматург Артур Миллер предпослал книге восторженное напутствие. Название характерно: «Легко ли быть пророком…» Первые фразы из этого эссе приведены в эпиграфе.

Перед встречей с читателями нас познакомили. Я попросил Амоса назвать наиболее значительных корифеев западноевропейской литературы. Он, как это было принято еще в Одессе, ответил вопросом на вопрос:

– А почему вы не начинаете с России?

– Согласен. Еще лучше.

Он назвал Тургенева, Толстого, Достоевского.

– А ХХ век?

– Булгаков.

Позже я понял, откуда такая эрудиция. Для него это не просто имена. За всем этим – многолетний, напряженный труд. Глубокое познание метода и стиля классиков. Проникновение в художественную ткань их творений. Постижение секретов творчества. Амос Оз, ко всему прочему – профессор университета им. Бен-Гуриона в Беэр-Шеве. Он заведует кафедрой ивритской литературы…

Вся обстановка в зале – совсем не концертная. Всё очень серьезно, без аплодисментов. Напоминает научный симпозиум. Публика – далеко не случайная… Выступающие стремились не только понять Амоса Оза. Каждый пытался определить свое к нему отношение. Пытался увидеть Израиль в себе и себя в Израиле.

На сцене, за столом, – двое. Амос Оз и его постоянный переводчик В. Радуцкий. Виктор умело дирижирует залом. Он мастер таких мероприятий. Что называется, набил руку.

– Ну, с кого начнем? – улыбается он, расхаживая по сцене… – Толя? Анатолий Михайлович, вперед.

Это он обращается к своему земляку Нафтали Прату. В прошлом, в Киеве, тот был Анатолием Парташниковым. Сын крупного профессора-медика, он стал одним из первых советских диссидентов. Еще в 1956-м получил срок. Отсидев, вернулся в Киев. Перекантовался. И при первой возможности «рванул» в Израиль. Сейчас он доктор философии, один из двух главных редакторов Краткой еврейской энциклопедии.

Медленно поднимается. Нерешительно, как бы сомневаясь, подходит к микрофону. Начинает тихо, в раздумьи…

– Амос Оз – один из самых ярких и сложных мастеров, пишущих сегодня на иврите. Его мастерство – в тончайших нюансах языка. В богатстве лексики, синтаксиса, в разнообразии интонаций. В композиции произведения, в выборе слов, в построении сюжета. Всё это для иностранного читателя труднодоступно. Поэтому с переводом может справиться не каждый.

Если не ошибаюсь, Бялику принадлежат слова: «Перевод – это поцелуй через платок». При переводе самое яркое, самое оригинальное произведение немало теряет. Тем не менее, в России – в силу целого ряда причин – развилось исключительное мастерство перевода. Может быть, ни в одной другой стране не существовало таких блестящих мастеров этого жанра, как в России. Переводы на русский часто были конгениальны оригиналам. Русский читатель имел возможность познакомиться с творчеством великих мастеров слова благодаря блестящему искусству наших переводчиков. В Украине также существовала великолепная школа перевода. Так что Виктору было у кого учиться. Но когда он завел речь об Амосе Озе, мне показалось это слишком дерзким. Перевести писателя такой глубины и сложности, которая поначалу даже ошарашивает, как вы понимаете, – дело далеко не простое. И не всякому по плечу. Поэтому я рад, что Виктор справился с этой задачей… Надо сказать, что в его переводах ивритская литература предстает перед русским и украинским читателем не в искалеченном, урезанном, адаптированном виде. А в своем живом дыхании, во всем богатстве красок. В бережно сделанных, талантливых переводах.

Я помню, что эта работа Виктора начиналась с попытки перевести маленькую, но очень емкую повесть Амоса Оза «До самой смерти». Сначала, увидев перевод, я был несколько озадачен. Эта небольшая повесть показалась мне как бы далекой от израильской действительности. События происходят в неевропейском средневековье. Это не исторический роман, не историческая повесть. Тут исторические детали являются символами глубокой духовной реальности. Они вводят нас в мир, не ограниченный пространственно-временными рамками. Поэтому я был смущен. Полагал, что повесть не совсем будет понятна читателю. И просто покажется ему неинтересной, так как материал неактуален.

Только значительно позже я понял, насколько точен был выбор Виктора. Ведь в этой повести речь идет о глубочайших, каких-то подземных течениях в человеческой душе… О стереотипах, которые существуют в сознании христианского человечества. И очень важен этот архетип еврея, дьявольского врага, носителя всяческого зла, которого надо уничтожить. Вдруг я осознал: это замечательная вещь. Она рассказывает о саморазрушении личности в результате звериной ненависти к выдуманному, не существующему на самом деле образу еврея.

И поэтому она и сегодня может оказаться, как никогда, актуальной для читателя в России. А для читателя украинского она будет полезна тем, что заставит его взглянуть по-новому на некоторые страшные страницы своей трагической истории. Заставит понять, осознать некоторые комплексы, живущие в его душе много лет. И благодаря пониманию – по методу психоанализу – излечиться, избавиться от этих комплексов…

Перевод романа «Мой Михаэль» как бы продолжает эту линию. Он помогает читателю проникнуть в духовный, подсознательный мир израильтянина, вчерашнего и сегодняшнего. Понять Израиль, понять израильтян, поверьте, – это уже немало. Кроме всего, это может помочь всем нам тут, в этой стране стать более своими. Более израильтянами. Более уверенными. По крайней мере, сократить дистанцию.

Профессор Вольф Москович, иностранный член Академии наук Украины:

– Я не выдам большого секрета, если скажу вам, что на протяжении нескольких лет Амос Оз был кандидатом на Нобелевскую премию по литературе. Думаю, что он эту премию получит. Поскольку творчество Амоса Оза – это выдающееся явление не только в израильской, но и во всей мировой культуре. Его произведения поражают передачей характеров героев. Когда я читаю книги Оза, то вижу Израиль 50-х годов, который я уже не успел застать.

В романе «Мой Михаэль» поразительно точно описаны кварталы и улицы старого Иерусалима. Например, свадьба Ханы происходит за зданием, где мы сейчас находимся. В романе вы найдете очень яркую и точную картину жизни того Иерусалима, когда университет на горе Скопус был, по существу, отрезан от города. Тогда он размещался недалеко отсюда, в «Терра Санта». Герои романа – также студенты Еврейского университета. В своих произведениях Амос Оз неоднократно говорит о своих связях с традициями великой русской литературы. И своим творчеством, всей своей деятельностью он пытается вернуть миру хотя бы часть того долга, часть того художественного богатства, которое он почерпнул из необъятной русской сокровищницы.

Его послесловие к роману «Мой Михаэль» совершенно замечательно. Это изящное эссе, в котором он отдает дань великим русским мастерам слова, на чьих книгах он воспитывался и рос. Писатель говорит о разных моментах в истории Израиля. О начальном периоде, когда русское влияние было тут совершенно всепроникающим. И повторяет, что, как и другие, опален Россией, опален русской культурой.

Амос Оз не только рыцарь слова, но и человек действия. Он принадлежит к известной семье Клаузнеров. Так вот, его семья и он лично создали в Еврейском университете специальный фонд для поощрения студентов, которые занимаются русской культурой, русской историей…

Марк Кипнис – один из редакторов Краткой еврейской энциклопедии:

– Амос Оз наплывал на русского читателя постепенно, как облако. С одной стороны, имя пророка Амоса, с другой – краткая фамилия Оз, которую мы уже встречали в журнале «Континент». Мы помним его эссе, его поддержку диссидентства в Советском Союзе. Потом – прекрасно изданная книга «Сумхи», единственная детская книга писателя. Это надо объяснить.

Я уже в Иерусалиме 22-й год. У меня четверо детей, которые родились тут. Они слишком иерусалимские патриоты. Кто-то чем-то опален. А они у меня все опалены Иерусалимом. Еще Даль сказал: «Иерусалим – пуп земли». Кроме того, для человека, родившегося тут, не может быть города лучше Иерусалима. Он одного из своих коллег, который очень давно живет в Иерусалиме, я часто слышу: «Это разве Иерусалим? Настоящий Иерусалим – это тот, старый, Иерусалим трех улиц, когда все люди знали друг друга в кафе». Когда человек шел из «Терра Санта», он шел не просто из университета. Он шел по Святой земле, по этому маленькому треугольнику, где ему знаком каждый камень.

Есть такая восточная пословица: «Чем меньше людей за столом, тем он глубже». Есть культура стола. Вот тот Иерусалим, маленький, треугольный, он был очень углублен. Он был ближе, по-моему, к вышнему, горнему Иерусалиму, чем нынешний большой административный центр. Я хочу сказать: иногда внешняя часть восполняет внутреннюю суть. И вот тот, истинный Иерусалим, сегодня предстал перед нами в книге Амоса Оза.

Мой коллега и друг Анатолий Парташников, который тут уже выступал, – старый лагерник. Так вот, он любит повторять слова своего друга по «зоне», некоего баптиста: «Я не говорю, я лишь только свидетельствую». Я тоже сейчас выступаю, как свидетель. Моя жена вечно занята. Она пкида в министерстве финансов. У нас четверо детей. Я пятый. И еще, слава Б-гу, мама и теща. У жены всегда нет времени: с четверга надо готовить на пятницу и субботу. Да и вообще она читает только на иврите: газеты, журналы, книги. Я в нашей семье такой диссидент, который с детьми упрямо говорит по-русски. С переменным успехом… А жена, повторяю, – только на иврите. Книгу всегда приятнее читать на том языке, который ближе, интимнее. Сейчас ей уже ближе иврит.

Недавно я принес «Моего Михаэля» по-русски, подарок Виктора. И вдруг она начала читать, читала всю субботу. Не могла дождаться моацей-шаббата. Потом попросила у одного из сыновей телефон Виктора. Надо сказать, что до сих пор она никогда с ним не разговаривала. Правда, знала, что мы приятели. И вот поздно вечером звонит ему: «Виктор, спасибо за перевод. Я не могла оторваться. Как будто окунулась в прозрачный, чистый, хороший русский язык».

Перевод неоднозначен, многослоен, как весь Амос Оз. Каждый находит свой духовный слой и то прочтение, которое близко ему. Это не таблица умножения. Хорошая книга – это как гора, покрытая зеленью. Один доходит до подножья, другой – до середины, только немногие достигают вершин. Вся ивритская литература многослойна, неоднозначна. И в этой книге каждый найдет свое, своего героя. У каждого будет свой Михаэль, своя Хана. И свой Иерусалим.

Инна Шофман, литературный редактор перевода:

– Как уже говорили, у каждого свое восприятие этой книги. У меня оно, наверное, самое необъективное. Потому что я прожила как бы внутри книги несколько месяцев. Прожила рядом с ее героями и даже не рядом, а как бы внутри каждого из них.

Перед началом нашего собрания Амос Оз сказал мне, что жить рядом с его персонажами не очень легко. Но я должна признаться, что мне было и легко, и комфортно. Как легко и комфортно находиться в кругу людей интеллигентных, людей близких тебе по духу, людей, понятных тебе даже в самых сложных своих душевных поворотах…

Я не раз слышала от своих знакомых: если перевод так хорош, как ты говоришь, то зачем переводчику литредактор? Перевод – это как горизонт. Сколько ни иди, всегда останется какое-то количество шагов, а может быть, даже километров. Всегда можно найти более точное слово, более сильное выражение. Это было очень интересно, очень увлекательно – проходить эти шаги, эти километры, пытаясь достичь недостижимого.

Несмотря на то, что действие отнесено к 50-ым годам, книга воспринимается как учебник. Как путеводитель. Пусть эти сухие, невыразительные слова не снимут обаяния книги. Особенно она будет интересна и полезна для человека, который только познаёт Израиль. Так много в ней реалий нашего сегодня. Кроме того, тут невероятно глубокое постижение психологии вообще и, в частности, психологии женской…

И еще один важный момент. Есть в этой книге психологическое объяснение и постижение арабо-израильского конфликта. Речь идет не о конфликте внешнем, а о той борьбе, которая происходит, наверное, в каждом из нас. Хотим мы в этом признаться или нет. Это чувство любви-ненависти, приятия-неприятия, которое показано в романе с какой-то удивительной, ненавязчивой тонкостью.

* * *

Итак, было сказано много красивых, правильных и умных слов. Обязательных и не очень. Казалось, что сказано всё, или почти всё. Поэтому я с интересом ждал выступления «именинника». Он в нелегком положении. Ведь надо быть на высоте. И даже чуть выше всех остальных. А перед ним – такие «зубры». Но он должен удивить… Это как Нобелевская речь. Собственно, это, наверное, и была своего рода репетиция. Когда выступали другие, Амос как бы отсутствовал. Ушел в себя. Его обычно живые, чуть озорные, светло-голубые есенинские глаза вдруг застыли, стали почти синими. Он задумчив, собран, медленно встает, подходит ближе к карюю сцену. Долгая пауза…

Амос и Виктор – великолепный дуэт. Они понимают друг друга с полуслова. Начинает он тихо. Как бы обращаясь куда-то вдаль, к кому-то чуткому, который обязательно должен услышать.

– Очень жаль, что мои родители не услыхали тех слов, которые были сказаны обо мне и моих книгах. Я даже немного растерян. Вырос я на коленях людей, которые прочными нитями были связаны с Россией и Украиной. Это всегда были мягкие колени. Роман Израиля с Украиной и Россией – длинный и непростой. В нем есть любовь и тоска, радость и грусть. Есть разочарование, злость и обида. Интрига и конфликт. Но в нем есть и та интимность, которую многие не понимают и пытаются отрицать. Как всякий большой роман, он имеет своих поклонников и хулителей. Своих друзей и своих недругов. Своих критиков и своих трубадуров, плохих и хороших. Квалифицированных и не очень. Но если это роман стоящий, о нем говорят, о нем спорят. И стараются понять. Здесь важна каждая деталь, каждое слово. Настоящая литература не лжет. Не может лгать, потому что она написана сердцем. А голос сердца – это всегда правда, всегда истина.

Тот, кто читает нашу литературу последних десятилетий, хорошо видит, как тесно мы связаны с Украиной и Россией. Видит целый спектр сложнейших чувств даже у тех, кто, как и я, знает вас только по рассказам и книгам. Смею сказать, что я знаю Украину, знаю Россию. Знаю сердцем. И понимаю. Поэтому, когда я поеду к вам, то поеду, как к старым знакомым.

А. Оз во время своего первого визита в Россию. С сотрудницами журнала «Питерbook» (Спб, сентябрь 2006 г.)

Наши взаимные связи начались не вчера. Мы долго, очень долго спорили, долго выясняли отношения. Но мы всегда и долго ждали друг друга, хотя делали вид, что не любим и не хотим знать один другого. Но это всегда был спор близких по духу, любящих сердец. Это был семейный спор.

Перевод моих книг на русский и украинский мне особенно дорог. Вообще-то это не совсем перевод. Скорее это, действительно, возвращение долга. Потому что в детстве я брал у вас очень много. Я учился у вас. Это были нужные и полезные уроки. Родители доставали мне книги ваших классиков 19 и 20 веков. И когда я читал Пушкина или Чехова на иврите, мама говорила:

– Ах, какая досада! Это же совсем не то.

И чем больше я углублялся в чтение ваших классиков, тем они становились мне ближе. Я даже считал, что Чехов жил в одном из иерусалимских кварталов. Он описывал, например, одного моего соседа сверху. Он рассказывал о маленьком враче, который живет тут, на углу нашей улицы, совсем недалеко от нас. Он изображал замечательных, чудесных людей, русских интеллигентов – добрых, милых, обаятельных. Но совершенно беспомощных, которые толком ничего делать не умели. И все эти толстовцы, которые и выглядели, как Толстой, были с душой Достоевского. Вашим книгам я обязан многому. Они вводили меня в новый, огромный мир, в мир великой литературы. Вашей великой культуры.

Виктора я узнал, когда жил еще в кибуце. Он прислал письмо, которое меня чем-то насторожило. Я решил, что это какой-то розыгрыш. Может быть, думал я, его написал кто-то из моих знакомых. Или даже один из моих персонажей. Я пригласил Виктора к себе. Когда мы встретились, я понял: интуиция меня не подвела. Он действительно был похож на некоторых моих героев.

Когда он взялся за перевод моей повести «До самой смерти», я высказал опасение, что у меня не будет возможности оценить его работу. Поскольку я не знаю, насколько хорошо он владеет русским. Мы встретились через несколько недель. Я попросил его прочитать первую глав. Виктор был удивлен: «Что же тут читать? Ведь ты же не понимаешь по-русски». Я ответил: «Да, не понимаю. Но я слышу». Я закрыл глаза и открыл уши. Отца и матери, как вы понимаете, не было рядом. И все-таки они были тут, были с нами.

Перевод – вещь трудная и коварная. Переводить – это как исполнять концерт для скрипки на фортепиано. Можно сделать великолепно, но при одном условии: если вы заставите фортепиано издавать звуки скрипки. Иначе будет какофония. Или гротеск… Так вот, как человек, который не знает ни русского, ни украинского, но который слышит язык, могу сказать: Виктор справился со своей задачей блестяще. Он – мастер. Паганини перевода.

Любая книга – это всегда совместное творчество писателя и читателя. Это живой поток. Поэтому процесс чтения, процесс познания нельзя повторить. Читая книгу, мы уже изменяемся, становимся немного другими. Поэтому дважды прочесть одну и ту же книгу нельзя. Более того, ее непросто прочесть даже один раз. То есть это дело очень личное, очень интимное. И когда вмешивается переводчик, это становится опасным. Чтение может превратиться в оргию, которая будет или увлекательна, чудесна, сказочна, или ужасна, отвратительна. Виктор сумел сделать всё, чтобы оргия получилась. И получилась великолепно. Так мне кажется. Потому что я ведь не просто слышу. Я слышу сердцем.

«Мой Михаэль» – книга о том утре, которое наступает после свадебного пира. Это наша послевоенная история. Еще очень в памяти зверства нацистов, незаживающая, кровоточащая боль Катастрофы. Многие – в отчаяньи: всё кончено, всё погибло. Казалось, что народ, родившийся в пустыне, ставший на ноги в Иерусалиме, закончит дни свои в сточной яме. И тогда родилось государство Израиль. Оно не было нам преподнесено на серебряном блюде. Оно родилось в трудной войне. Когда погиб каждый сотый из нас. Но мы выстояли. И тогда родилась надежда. Мы верили: когда окрепнет новый, свободный Израиль, нам уже никто и никогда даже не посмеет угрожать.

Следующие годы – годы становления. Страна с населением 650 тыс. за несколько десятилетий сумела принять миллион олим. Мессианские чаянья уступили место прозе. Надо было думать о быте: канализация, тротуары, электричество, вода… Такова Ханна, героиня романа, от имени которой ведется рассказ. На следующий день после свадьбы она спускается на землю и находит себя в самых обычных мелочах быта. И в то же время остается прежней любящей, заботливой Ханной. Она смотрит сверху на Иерусалим, сверкающий изумрудным ожерельем ночных огней, и думает о том, что водопровод работает плохо. И если не удастся достать трубы большого диаметра, то воды вообще не будет.

Я много думал о снах Ханны. И вообще о снах, которые видят люди. Единственная возможность сохранить сокровенную мечту, оставить ее неприкосновенной – это осуществить ее. Претворить, воплотить в жизнь и уметь бороться за нее. Уметь отстоять. Ждать и бороться. Бороться и ждать. Государство Израиль – это мечта, которая родилась в книгах и воплотилась в реальность. Слова стали главами Танаха, главы – принципами.

Мы воплощаем в реальность наши мечты, но платим за это очень высокую цену. Впрочем, так, наверное, всегда бывает с мечтателями и строителями: когда садишь цветы, создаешь ракету, растишь детей. И когда пишешь роман или когда тебя одолевают эротические видения. Тут всегда выбор: или – или. Ты можешь написать хорошую прозу – и воплотить свою мечту. Но если, по логике обстоятельств, герой должен погибнуть, ты, автор, должен пойти на это. Как бы ни было тяжело. Потому что искусство – почти всегда страдание. Или огромное счастье. Поэтому если ты дрогнешь, считай, что погиб. Ты погиб как художник, ибо изменил неумолимой, безжалостной логике искусства. Тут, в искусстве, необходимо быть смелым, решительным, как в бою. И надо быть снайпером, точно выбирать цель. Точная цель – залог успеха…

В Лондоне говорят: «Нельзя съесть пирог так, чтобы он остался цел». Но что годится для Англии, не всегда годится для нас. Тут, в Иерусалиме, мы всегда едим этот пирог. И тем не менее, следим, чтобы он оставался целым. Вот уже 3000 лет евреи живут в Иерусалиме и… постоянно мечтают об Иерусалиме. Мой дед по своему складу и характеру был абсолютно русским человеком. Он не мог произнести слова «Россия», держа руки в карманах. Знаете почему? Говоря о России, он складывал ладони у сердца. Так он любил свою бывшую родину. Но еще больше он любил Иерусалим. Иногда по вечерам он выходил гулять по улицам Иерусалима. Возвращаясь, он вздыхал: «Б-же мой! Как я истосковался по Иерусалиму». Я был тогда малышом и очень удивлялся: «Дедушка, о чем ты говоришь? Ведь ты в Иерусалиме». Он грустно, задумчиво смотрел на меня, чуть усмехался, похлопывал по плечу: «Дурачок». Теперь я лучше понимаю своего дедушку. Можно жить в Иерусалиме и тосковать по нему. Как можно жить с женщиной и тосковать по ней. Точно так же человек может осуществить свою мечту и продолжать тосковать по ней.

* * *

Да, настоящему художнику всегда есть что сказать людям. Его душа неисчерпаема, как могучий горный поток. А теперь вернемся к началу, к нашему краткому интервью с Амосом Озом. Среди великих мастеров русского слова он первым назвал Чехова. И, наверное, это не случайно. Его творческий почерк, лирический подтекст, тонкий психологизм, многоцветное своеобразие художественной ткани – всё это, наверное, от Чехова. Но что-то роднит его и с Хемингуэем, Грэмом Грином. Может быть, и с Альбером Камю. Но главное все-таки – свой колорит, своя щемящая грусть. Печальная, тонкая, как плачущая струна. Пронзительная, чисто еврейская интонация. И свой мир. Своя поэзия. Мир и поэзия Танаха. Его гениальная, божественная краткость, его безбрежная, загадочная, ошеломляющая мудрость…

Неожиданно Амос Оз мне напомнил Сергея Есенина. То же обаяние, та же спокойная уверенность во всех своих поступках и в своем высоком предназначении. Обаяние и уверенность большого таланта. Истинный талант всегда неожидан, спорен, дерзок. Всегда интернационален. И всегда загадка.

Опубликовано 08.10.2017  03:18

Б. Гольдин. Путь-дорожка к голубому Дунаю

Борис Гольдин,

член международной ассоциации журналистов

 

ТРОПИНКА К  ГОЛУБОМУ ДУНАЮ

Замечталась красавица Вена
И дрожит, словно скрипка в руках.
Сквозь века она слышит Шопена,
Растворяясь в своих облаках.

Умывается в водах Дуная,
Красотой покоряет весь мир…
Тихо дремлет, конечно, не зная,
Что душа ее – наш сувенир.

В Венском вальсе кружатся тревоги,
В Венском вальсе кружится любовь…
Впереди города и дороги,
Впечатлений багаж вновь и вновь…
E.Солод 

СОЛО НА ФЛЕЙТЕ

Яркие огни концертного зала университета Санта Клары (Калифорния) .

– Композитор Чарльз Гриффис. Поэма для флейты и оркестра. Соло на флейте исполняет Анастасия Гольдина.

Отец Юрий Гольдин, младшая дочь Аля и член семьи “Принц” 

Нашу флейтистку пришла послушать вся семья, кроме «Принца», который  очень  «обиделся», что его не взяли с собой. Он любил слушать музыку, правда,  засыпал под нее или активно вертел хвостом.

Любители музыки  затаили дыхание. Но вот взмах волшебной палочки Яира Самета (Yair Samet), и …  зал заполнили приятные звуки флейты.

Скромна, изящна, невесома,
Но лишь услышишь первый звук,
Наполненный любви истомой,
И всё меняется вокруг.
Как будто с голубиной стаей
Паришь свободно в небесах,
Летишь, несбыточно мечтая,
С улыбкой лёгкой на устах.
Вот голос флейты тише, глуше…
И слышно лишь биенье крыл…
Её  чарующую  душу
Недаром  Моцарт полюбил.

E.Таранова

Чарлза Гриффиса не случайно называют «американским импрессионистом». Его произведения всегда воспринимаются с большой любовью. Пожалуй, нет таких музыкальных коллективов в крупных городах Америки, где не звучала бы музыка этого композитора.

Талантливый руководитель молодежного оркестра  в Сан Хосе Яир Самет создал  оригинальный…«хор» флейтистов, посвященный исключительно одному инструменту.

Если честно, я даже  себе представить не мог, что одна из моих внучек будет  солисткой такого известного оркестра. Но вот передо мной она стоит и играет соло на своей любимой флейте. Вот передо мной зал апплодирует ей, и любители музыки  несут яркие букеты цветов.

МИР МУЗЫКИ

…  Много лет тому назад в  детском садике отмечали какой-то праздник.  Cейчас  даже и  не помню какой – столько лет прошло. За  музыкальным инструментом сидела молодая  пианистка. Как она играла! Мои внучки и пели, и рассказывали стишки, и танцевали. Было очень весело. В  самом конце вечера маленькая Алечка, ей тогда было лет шесть, подошла к пианистке.

–  Вы можете научить меня и мою старшую сестренку играть на пианино?

–  Могу. Но все зависит от твоей мамы.

Алечка привела за руку маму и сестренку Настеньку.

– Если девочки хотят, то мы с мужем будем только рады, – сказала мама Вика, – в каждой семье музыка желанна.

Маленькая кудрявая Алечка, открыв дверь в мир музыки, даже представить себе  тогда не могла, что фактически она открыла старшей сестренке путь-дорогу в Австрию, в красавицу Вену.

Начались уроки музыки. Однажды девочки пришли со школы и очень обрадовались:  дома стоял новый инструмент.

До, ре, ми, фа, соль, ля, си.
Сколько клавиш посмотри:
Черные и белые –
По ним пальцы бегают.
Клавишный мой инструмент.
Пианино лучше нет!

Н.Мажирина

Игра на пианино – большой труд. Алечка и Настенька изучали теорию музыки, разучивали гаммы,  учились автоматически находить диезы и бемоли. Когда прозвучали простейшие мелодии в их исполнении, девочки почувствовали настоящее наслаждение. Они играли «Маленькие прелюдии и фуги» Иоганна Баха, «Детский  альбом»  Петра Чайковского, «Альбом для юношества»  Роберта Шумана. Музыка открыла им целый мир.

В этом возрасте хочется все познать. Вскоре  у девочек появилось желание попробовать себя в балете. Выступали в музыкальных спектаклях. Как жить, не умея плавать? Научились и освоили различные стили: кроль, брасс…

Родители были рады и поддерживали все начинания, тем более уроки игры на фортепиано оставались на первом месте. Казалось, что так будет всегда.

Но в один прекрасный день Алечка, когда из её медалей за успехи на голубых дорожках можно было бы cоздать целую выставку, чистосердечно призналась:

–  Что делать? Плавание  полностью захватило меня.

Бассейна гладь надежды мыла
Дорожка к подвигам звала
Вода надменно, гордо выла
Но тело в плен опять брала.

Один гребок, бросок к успеху
Вода, как пена, тут бурлит
Ты пал в спортивную утеху
Где сила воли не болит.

В.Московский

Правда, в ее душе музыка осталась навсегда. Научилась сама играть на гитаре. Взяла пример с папы Юры, который сам освоил этот инструмент и  никогда в кругу друзей не сидел молча в уголке.

– Трудно сочетать все. Прощаюсь с тренировками в бассейне, –   вскоре сделала «заявление» и Настенька, когда стала ведущей в школьном оркестре «Wind  Ensemble” .

Но она «далеко не уплыла». Её можно часто видеть на водных дорожках с Алечкой и Лизочкой.

«ДЕТСКИЕ” ДНИ

            …Был чудесный весенний вечер. Приятная мелодия и красивые слова  заполнили весь дом.

Шар земной быстрей кружится

От весенней кутерьмы,

И поют над нами птицы,

И поём, как птицы, мы.

Позабыто всё на свете,

Сердце замерло в груди,

Только небо, только ветер,

Только радость впереди.

Только небо, только ветер,

Только радость впереди.

«Крылатые качели»

Ю.Энтин.

Это был милый звонкий голос Настеньки, нашего «соловья» и музыканта. По воскресеньям у нас проходят «детские дни».  Они зародились очень давно, когда  внучки ещё ходили, держась за ручку папы или мамы. Нынче они уже  вышли из детского возраста и могут в трудную минуту сами подать руку помощи и бабушке, и дедушке. Но традиция живет. Часто в эти дни внучки организуют концерты: поют и танцуют. У них есть и свой режиссер, и свой постановщик – Настенька.

Однажды у старшего сына гостил друг детства. Он послушал, как играет Настенька, и коротко сказал:

–  Да, у нее есть талант.

У  него музыкальное образование и он преподает в одной из музыкальных школ.

–  Если хочешь, вместе поработаем над техникой игры и над техникой вокала, – предложил педагог.

И вскоре Настенька запела. А на очередной «детский день» принесла нам подарок –  свою первую запись лирической и задушевной песни.

Отчего так в России берёзы шумят,

Отчего белоствольные всё понимают.

У дорог прислонившись, по ветру стоят

И листву так печально кидают.

 

Я пойду по дороге, простору я рад,

Может, это лишь всё, что я в жизни узнаю.

Отчего так печальные листья летят,

Под рубахою душу лаская.

М.Андреев

Бабушка с внучками были влюблены в Балет Сан-Хосе. Они не пропустили, пожалуй, ни одной яркой балетной постановки. Не остались  в стороне и когда «гостили» коллективы Мариинского театра и Екатеринбургского балета, Московского театра классического балета.

Как-то после балета «Щелкунчик» Настенька с улыбкой сказала:

–  У меня появился  еще один музыкальный “друг”…

Все заулыбались. Было интересно.

Она продолжила:

– Кларнет.

Дело в том, что, когда  Настенька  перешла из  начальной школы ( Noddin Elementary School)  в среднюю  (Union Middle School), она была принята  в школьный маршевый оркестр.

– У нас есть только одно условие, – сказал руководитель.  – Пожалуйста, научись играть на любом духовом инструменте.

Тогда она и выбрала своим  новым “другом”  кларнет. Но и пианино она не оставила . Так  полюбила этот инструмент, что  продолжила и дальше совершенствовать свою игру.

А жанров в музыке полно,

И каждый сам чарует.

Люблю я музыку, люблю!

Меня она волнует!

А. Пишулина

Как мы  были горды , когда наша внучка торжественно прошла по центральным улицам города в составе духового оркестра. Это был День ветеранов – большой национальный праздник страны

Солнца луч заигрывает с медью,
Отражая золотистый блеск.
Четким шагом, через все столетья,
Марширует бодро духовой оркестр!

Эй, трубач, возьми повыше ноту,-
Пусть взлетает песня высоко!
В каждом сердце отзовется что-то,
Гулким эхом отзовется далеко.

Э.Муллер

ВОЛШЕБНАЯ ДУДОЧКА…

Весёлая птичка в орешнике пела,
Лесного ручья где–то струйка звенела,
А, может, в траве колокольчик звенел?
А, может, не птичка, а ветер свистел?
Весёлую, звонкую песенку лета
Пропела волшебная дудочка…
(Флейта)

Д.Рум

           Я читал, что археологи находят изображения флейтистов на фресках Древнего Египта и Греции. Возникшая из тростниковой дудки, флейта поначалу была простой деревянной трубкой с отверстиями. Раньше флейта была продольной, и держали ее в вертикальном положении. Затем появилась  поперечная флейта, которую  держат горизонтально.

Этот удивительный инструмент известный композитор Клод Дебюсси вывел на концертную эстраду без сопровождения. Тем самым положил начало сольно-флейтовой волне.

Активно флейта представлена в творчестве  композиторов  Мориса Равеля, Густава Малера, Рихарда Штрауса, Игоря Стравинского. Чем больше Настенька слушала чудесные звуки флейты в произведениях этих мастеров, тем больше эта музыка покоряла ее сердце.

Как-то Вика приехала с Алечкой на тренировку. Как бывает, пока дети покоряли голубые глади, родители разговаривали, делились самым сокровенным.

– Мой сын только начинает тренировки, – сказала Галина Ярошевская.

Сама она окончила Ташкентскую консерваторию и в Сан Хосе открыла  музыкальную школу.

– Кстати, – сказала Вика. – Моя  старшая дочь играет в школьном оркестре на кларнете. Вы могли бы помочь ей улучшить технику игры?

– Хорошая идея. Пусть приходит.

Так, случайно, в разговоре у  водных дорожек решилась судьба будущей флейтистки и не только ее.

Дело в том, что новый учитель музыки привила Настеньке любовь к игре на флейте. Уроки опытного педагога сделали доброе дело – позволили почувствовать  себя уверенно в новом музыкальном коллективе.

Настенька начала учиться в Leigh High School (завершающий этап среднего образования в США) и с первых же дней стала играть в духовом оркестре на флейте.

Однажды после репетиции руководитель коллектива музыкантов  сообщил:

– Молодежный симфонический оркестр Сан Хосе объявил конкурс. Кто хочет -попробуйте себя!

молодежный симфонический оркестр Сан Хосе (Калифорния)

ПИАНИНО ПО «НАСЛЕДСТВУ»

Старшую внучку Алисочку познакомила с азами музыки учительница Елена Хайдарова. Ей было тогда пять лет, и она уже начала ходить в школу. Лена только недавно получила музыкальное образование в Ташкенте и приехала на постоянное место жительства в Калифорнию. Но у молодого специалиста опыта работы с детьми еще не было, и  Наташа, заботливая мама, записала дочку в школу искусства по  классу фортепьяно.

Много лет прошло с тех пор. Алисочка уже студентка второго курса университета в Портленде и свой инструмент «передала» по наследству младшей сестре Лизочке. Мама Наташа стала искать педагога. Случайно она познакомилась с Татьяной Сиротиной, как говорят, педагогом от бога. С пяти лет и до седых волос она не оставляет в «покое»  пианино. Она окончила с отличием Саратовскую консерваторию в России и свою любовь к музыке «привила» нашей внучке.

Уже много лет в конце каждого учебного года мы приходим на концерты Лизочки. Нарядная, взволнованная, увлеченная она играет на пианино музыку Шопена, Чайковского, Баха…, и ее учитель сидит рядом с нами и радуется успехам своей ученицы.

Я люблю тебя, музыка! Просто
Потому, что умею мечтать.
И не надо огромного роста,
Чтобы звезды с небес доставать.

Бэт Большова

– Лизочка, играя,  наслаждается и упивается прекрасными звуками пианино, и меня это радует, – сказал Константин после очередного концерта, – Когда я учился в музыкальной школе ,не мог достичь такого уровня..

…Более 15 лет в начальной школе , где учились и Настенька, и Лизочка (Naddine Elementary School) существует и всех радует духовой оркестр. И все эти годы его возглавляет Роберта Хоу  (Roberta Howe),  большой специалист, выпускница Университета Сан Хосе.

Лиза решила попробовать свои силы в этом музыкальном коллективе, первом в ее жизни.

– Выбери  духовой инструмент, -посоветовали ей.

Она решила выбрать кларнет.

К этому времени Настенька  уже играла  на флейте.  Поэтому дома Лизочке и  посоветовали учиться игре на этом  же инструменте. Как-никак будет кому помочь. Но она настаивала  на своем. Настенька убедила её.

– Я тебе помогу, всё-таки у меня есть опыт .

Когда  у нас проходили «детские дни», девочки  часто занимались музыкой, я видел, как Настенька терпеливо  отрабатывала с Лизочкой  на флейте то, что у нее не  получалось.

– Давай еще раз повторим. Уже лучше. Уверена, что у тебя все получится.

Настенька  учит Лизу на флейте. 

В свободное от учебы время Настенька часто заходит  к Лизочке, благо живут  они рядом, и помогает  ей лучше понять и освоить игру на  флейте. Я видел у внучки  характерные черты будущего музыкального педагога.

 Лиза играет на флейте. 

Быстро пробежало время. Лизочка перешла из начальной школы (Noddin Elementary School) в среднюю  (Union Middle School). Как и Настенька, стала играть в духовом оркестре на флейте. Она была уже не новичком и имела пусть маленький, но свой опыт.

А девочка играет на флейте

Целует алюминием звуки

Я знаю, что на всём белом свете

У неё самые волшебные руки.

Елена Ваенга

«МАГНИТОФОННАЯ» ПАМЯТЬ

Семьи сыновей – самые обыкновенные, ничего такого  романтического: инженеры различного профиля. Но подозреваю, что все же какой-то ген музыкальности из далекого прошлого  «пробрался» –  не может быть случайностью то, что в каждой семье появился свой музыкант.

На снимке: слева направо Настенька, Алечка и Алисочка.

Я часто задумываюсь:  как и почему музыка «вошла» в семью старшего сына Юры? Как так получилось, что вначале «захватила» в плен его двух милых дочек –  Настеньку и  Алечку?  А потом  «пробралась» и в дом  младшего сына Костика и «покорила» Алисочку и Лизочку.  Отцы были очень рады тому, что их девочки увлеклись музыкой, и она «вошла» в их жизнь.

Я люблю музыку-
звуки чудесные,
звонко прелестные,
сладостно лестные.
заведомо грустные
мажорно воспетые,
залезли вы в душу мне
муки обретшие.

Я. Дерменжи

В детстве сыновья окончили музыкальную школу. Конечно, много сил и настойчивости тут приложила мама Юлия. Со временем им пришлось попрощаться с музыкой. В их жизни появились другие интересы. Юре понравился… бокс, а Косте – информатика. Но через много лет музыка сама «нашла» младшего сына. Он учился в  политехническом институте в Сан Луис Обиспо, готовился стать специалистом в области компьютерной техники. В одном из семестров в его расписании появился  новый предмет – музыка. Баллы шли в общую копилку учебных кредитов. Константин сдал экзамен лучше всех.

– За короткий срок вы достигли таких высоких результатов!  –  удивленно сказал преподаватель.

А я все ищу ответы на мои вопросы о музыке…Говорю то с одними, то с другими. Все только пожимают плечами. Остается только самому догадываться.

Мой тесть Соломон Семенович обладал отличным музыкальным слухом. Ко всему этому он учился в Вильнюсе в учительской семинарии еврейского общества «Тарбут». Педагоги особое внимание уделяли языковой и музыкальной подготовке.  Когда в годы войны маленькая Юля хотела учиться музыке, то для дочки на листе ватмана нарисовал клавитуру – до, ре, ми, фа, соль, ля, си –
и таким образом помогал ей осваивать музыкальную граммоту.

Родители с малых лет брали Юлю с собой на концерты классической музыки. Соломон Семенович отлично играл на концертино. Хорошо помню то время, когда  сыновья были маленькими, и дедушка  с любовью играл им увлекательные мелодии.

Музыкальностью отличался и мой отец Яков Григорьевич. Одна из внучек сестры моего дедушки Дорита Зайдель окончила Ташкентское музыкальное училище и музыкальный факультет педагогического института. Когда мы встретились в Израиле, она рассказала:

–   Мы жили в Ташкенте. Ты служил в армии. Твои родители часто приходили к нам в гости. Моя сестра Лена, которая живет в Денвере, тогда училась в  Ташкентской консерватории.  Мы с ней садились за пианино и играли, играли. И все пели. Потом к инструменту подходил твой папа и играл популярные мелодии. Нас поражало то, что он нигде и никогда не учился музыке, а импровизировал так легко.  Думаю, что у него была феноменальная музыкальная память. Кто-то назвал ее “магнитофонной”. Услышав один раз мелодию, он был способен воспроизвести ее без ошибок. Прямо как в песне Леонида Утесова:

И в кого такой я только вышел
Прямо удивляю всю семью
Как я только песенку услышу
Я ее сейчас-же напою

Интересно, что  финская транснациональная компания Нокия (Nokia) провела  исследование на тему ”Как наследственность влияет на  формирование музыкальных вкусов”. Было установлено, что чем моложе человек, тем больше генетика  влияет  на его музыкальные вкусы.

–  Думаю, что это очень верно. Я ничуть не удивилась, когда один из моих внуков  Данечка полюбил пианино, а другой  – Сашенька – сначала  игру на барабане, а потом на гитаре. Старший внук Николас  с самого детства “нырнул” в спорт: сначала были занятия по карате, нынче –  регулярные   тренировки по бейсболу, в его активе много соревнований, – сказала моя сестра Мария. – Кому что по душе! Уверена, что на свете нет ничего случайного. Гены, наследственость – это не просто слова. Это – реальность.  Обе мои дочери окончили музыкальную школу в Ташкенте. Старшая Яночка увлеклась игрой на скрипке и пианино, младшая Юлечка полюбила игру на фортепьяно.

Моя младшая сестра Галина живет в Израиле. Недавно приезжала в гости. Вот, что она нам поведала:

– У меня внуки еще маленькие, – поделилась она. – Но уже что-то  вырисовывается. Ёник уже школьник, дня не может прожить, чтобы не сыграть с кем-нибудь партию в  шахматы.  Участник  турниров. Не первый год ходит и в секцию по карате. Но главное для него – занятия по классу фортепияно. Занимается музыкой  второй год и играет уже серьёзные вещи. Ему очень нравится. Эден – совсем еще малышка и все время ходит и что-то напевает.  Увлечена уроками пения. Дочь Полина в детстве училась игре на органоле и пианино. Сын Яник с Полиной занимались балетом. Полюбили классическую музыку. Да,  вспомните наших родителей. Папа хорошо играл на фортепиано, маме нравились опера, оперетта и классическая музыка.
Да и сама  она любила напевать   еврейские и украинские песни.

О том, что музыкальные способности зависят от генов, ученые говорят давно. Наиболее яркие примеры – семейство королей вальса Штраусов, отец Моцарт и его великий сын, династии знаменитых скрипачей и пианистов. А вообще многие  музыканты и певцы рассказывают, что кто-то из их совсем “простых” родителей обладал прекрасным слухом, играл на каком-то музыкальном инструменте. В музыке, пожалуй, как нигде в искусстве наследственная связь наиболее проявляется.

Я трогаю тихонько ветку вербную.

В ней гены наших прадедов, наверное,

Не прадедов, а дальше – пра-пра-пра…

Им всем воскреснуть на земле пора.

И все деревья – справа или слева,

Как генеалогические древа.

Евгений Евтушенко

ШАГАЮТ ЛИХО  МОЛОДЫЕ   МУЗЫКАНТЫ

В начале 90- х годов прошлого века мы попрощались с солнечным Узбекистаном и совершили поистине чкаловский перелет. “Приземлились”  в прекрасной Калифорнии.

На новом месте я долго не мог найти работу. Но знал и был уверен: кто ищет, тот найдёт. Как в песне «Веселый  ветер» из кинофильма «Дети капитана Гранта».

Кто привык за победу бороться,
С нами вместе пускай запоет!
Кто весел, тот смеётся,
Кто хочет, тот добьётся,
Кто ищет, тот всегда найдёт!

В.Лебедев-Кумач

Я стал офицером службы безопасности Симфонического оркестра города Сан Хосе. В первый же день работы менеджер Майкл мне поведал об оркестре, мол, знай, какое сокровище охраняешь.

– Это один из старейших оркестров  Америки.  История его берет  начало в 1877 году, когда город был ничем иным как деревней в пыльной сельскохозяйственной долине.  Музыкальная группа, которая назвала себя “Симфония Сан Хосе”, стала выступать перед любителями классической музыки. Эти концерты были далеко  не регулярными. Так продолжалось вплоть до 1937 года. Затем  был создан симфонический оркестр. Первым  его руководителем был отличный музыкант Вильям Ван Ден-Бург.

Часто музыканты сопровождали выступления балетных трупп, и мне доверяли охрану  балерин и танцоров Мариинского театра, Московского балетного театра и Балета Сан Хосе. К нам постоянно приезжали знаменитые музыканты и известные дирижеры из России, Израиля, Англии и других стран.

Во время  одного из моих дежурств я  познакомился с израильтянином Яиром Саметом  –  учеником известного профессора Марка Копытмана. За плечами    молодого музыканта  была консерватория и университет в Тель-Авиве, опыт дирижирования и большая практика. Он был членом ассоциации дирижеров симфонических оркестров.

Я не удивился, когда узнал, что Яир возглавил молодежный оркестр, созданный   при старейшем симфоническом коллективе. Все было бы хорошо, но с годами финансовые проблемы погубили «взрослых» музыкантов.  Правда, через несколько лет они смогли подняться и вернуться в строй. Что  касается «молодых», то у них не было и минуты простоя, и они лихо шагали и шагают в мире музыки.

Оркестр под управлением маэстро Яира Самета  – это более ста музыкантов школьного возраста. В его программе  произведения  известных композиторов Антонио Вивальди, Петра Чайковского, Дмитрия Шостаковича, Франца Листа, Эдуарда Лало, Аарона Копланда, Джорджа Гершвина.

Молодежный оркестр  дружит с коллегами  многих стран и часто проводит совместные концерты. Тут практикуют и увлекательные концертные туры по зарубежным странам. Маэстро и его команда уже побывали  с интересными концертами в Ирландии, Бельгии, Германии, Польше, Австрии, Чехии, Японии, Испании, Чили, Аргентине, Италии и Германии.

Недавно Настенька  в составе молодежного симфонического оркестра Сан Хосе  совершила  концертное турне по Хорватии, Венгрии и Австрии. Она вернулась полная восторга и чудесных воспоминаний, особенно о музыкальной столице мира Вене.

Вена. Дворец Шёнбрунн 

Настенька в Хорватии 

Настенька в Будапеште 

 

Анастасия Гольдина.                                           младшая сестра Аля Гольдина

***
Другие семейные истории от автора:

 

Б. Гольдин. ВОЙНА. ИСТОРИЯ ОДНОЙ СЕМЬИ (ч. 1)

 

Б. Гольдин. ВОЙНА. ИСТОРИЯ ОДНОЙ СЕМЬИ (ч. 2)

 

БОРИС ГОЛЬДИН. ЛУКАВАЯ УЛЫБКА И ЖЕСТКИЙ КУЛАК

Обратите внимание также на намеченный на август будущего года проект – для его осуществления нужна помощь многих. И не забывайте, что подготовка, редактура и публикация каждого материала – это огромная работа, требующая немалого времени. 

Опубликовано 07.10.2017  22:22

Лекция В. Рубинчика об Изи Харике

Далее – вариант на русском языке (кое-что сокращено, кое-что дополнено)

Напомню: первая моя лекция в рамках проекта «(Не)расстрелянная поэзия» была посвящена Моисею Кульбаку. Они с Изи Хариком были ровесниками, писали на одном языке, ходили по одним улицам Минска и оба погибли 80 лет назад, однако это были во многом разные люди, и каждый из них интересен по-своему.

В 1990-х годах педагог, литератор Гирш Релес в очерке «Судьба когорты» (в частности, в книге «В краю светлых берёз», Минск, 1997) писал, что первым среди еврейских поэтов БССР межвоенного периода по величине и таланту следует считать Изи Харика, Моисея Кульбака – вторым, Зелика Аксельрода – третьим. Разумеется, каждый выстраивает собственную «литературную иерархию». В наше время Харик, похоже, не столь популярен, как Кульбак. Даже если сравнить число подписчиков на их страницы в фейсбуке: на Харика – 113, на Кульбака – 264 (на день лекции, 28.09.2017).

Снова уточню: Харика, как и Кульбака, и иных жертв НКВД БССР осенью 1937 г. арестовывал не печально известный Лаврентий Цанава, он в то время еще не служил в Беларуси. Ордер на арест Харика подписал нарком внутренних дел БССР Борис Берман, непосредственно исполнял приказ младший лейтенант Шейнкман, показания выбивали тот же Шейнкман и сержант Иван Кунцевич. Заказ на смертную казнь исходил из Москвы, от наркома Ежова и его начальников в Политбюро: Сталина, Молотова и прочих. Судила Харика военная коллегия Верховного суда СССР: Матулевич, Миляновский, Зарянов, Кудрявцев (а не внесудебный орган, как иногда писали). Заседание длилось 15 минут. Итак, как ни странно, известны фамилии почти всех тех, кто приложил руку к смерти поэта. Известно и то, что в тюрьме Харик после пыток утратил чувство реальности, бился головой о двери и кричал «Far vos?» – «За что?» Это слышал поэт Станислав Петрович Шушкевич, сидевший в соседней камере.

Сейчас, полагаю, в Беларуси живёт лишь один человек, видевший Изи Харика и способный поделиться впечатлениями от встреч с ним: сын Змитрока Бядули Ефим Плавник. А в 1990-е годы в Минске еще многие помнили живого Изи Харика. Имею в виду прежде всего его вдову Дину Звуловну Харик, заведующую библиотекой Минского объединения еврейской культуры имени Изи Харика, и вышеупомянутого Гирша (Григория) Релеса. Они нередко рассказывали о поэте – и устно, и в печати. Впрочем, Дина Звуловна, как правило, держалась в рамках своих воспоминаний («Его светлый образ»), записанных в 1980-х с помощью Релеса. Воспоминания не раз публиковались – например, в журналах «Неман» (Минск, № 3, 1988) и «Мишпоха» (Витебск, № 7, 2000).

Мне посчастливилось также беседовать с филологом Шпринцей (Софьей) Рохкинд, которая училась с Хариком в Москве 1920-х гг., пару лет сидела с ним на одной студенческой скамье, была даже старостой в его группе.

После реабилитации в июне 1956 года имя и творчество Харика довольно скоро вернулись в культурное пространство БССР (и СССР). Уже в 1958 г. в Минске вышла книжечка его стихов в переводах на белорусский язык, а в 1969-м – вторая, под редакцией Рыгора Бородулина.

После 1956 г. выходили книги Харика на языке оригинала и в переводах на русский язык также в Москве (во многом благодаря Арону Вергелису).

   

Интерес к судьбе и творчеству Харика вырос в «перестроечном» СССР (вторая половина 1980-х). О поэте немало говорили и в Беларуси; в 1988-м, 1993-м и 1998-м годах довольно широко отмечались его юбилеи. К предполагаемому его столетию государство выпустило почтовый конверт.

В начале 1998 г. правительство также помогло издать сборник стихов и поэм в переводах на русский язык (эта книга по содержанию практически дублировала московскую 1958 г.; в свободную продажу не поступала). В 2008 году уже без помощи государства мы, независимое издательское товарищество «Шах-плюс», выпустили двухязычный сборник Харика на идише и белорусском языке: «In benkshaft nokh a mentshn» (84 стр., 120 экз.; см. изображение здесь).

В прошлом веке Изи Харика переводили на белорусский язык многие известные люди (перечислю только народных поэтов Беларуси: Рыгор Бородулин, Петрусь Бровка, Петрусь Глебка, Аркадий Кулешов, Максим Танк), а в 2010-х годах – Анна Янкута.

Имя Изи – уменьшительная форма от Ицхак. В официальных документах Харик звался Исаак Давидович. Фамилия «Харик» – либо от имени Харитон, что вряд ли, потому что евреев так почти не называли, либо сокращение от «Хатан рабби Иосиф-Калман», т. е. «зять раввина Иосифа-Калмана». Хариков было немало на Борисовщине, в частности, в Зембине, родном местечке поэта. В августе 1941 года многие его родственники (отец и мать умерли до войны) погибли от рук нацистов и их местных приспешников.

Во многих советских и постсоветских источниках указано, что Харик родился в 1898 году, и сам он называл эту дату, например, в 1936 году, когда заполнял профсоюзный билет.

Но материалы НКВД говорят о другом: Харик родился на два года ранее, в 1896-м. Сам я эти материалы не видел, но краевед-юрист Александр Розенблюм, человек очень дотошный, работал с ними в архиве КГБ Беларуси в начале 1990-х… Не вижу оснований не доверять ему в этом вопросе. Расхождение может объясняться тем, что Изи Харик в начале 1930-х гг. женился на Дине Матлиной, которая была моложе его более чем на 10 лет, и сам хотел «подмолодиться». Это лишь версия, но она имеет право на существование, хотя бы потому, что в своих воспоминаниях «Его светлый образ» вдова поэта рассказала о том, как сразу после их знакомства Харика смущала разница в возрасте, заметная прохожим («Для отца я, пожалуй, молод, а для мужа как будто стар»).

Изи Харик происходил из бедной рабочей семьи, отец его зарабатывал себе на жизнь, работая сапожником, а позже, возможно, столяром. О последнем написал Харик в анкете 1923 года, когда учился в Москве.

Не так уж много известно о занятиях Харика до революции. В справочниках говорится: «учился в хедере, затем в народной русской школе Зембина. Был рабочим на фабриках и заводах Минска, Борисова, Гомеля». Известно, что Харик пёк хлеб. Некоторое время, как свидетельствует Александр Розенблюм со слов своей матери, Харик был аптекарем или даже заведующим аптекой в Борисове.

Cто лет назад Харик перебрался в Минск и сразу включился в общественную жизнь. Был профсоюзным активистом, библиотекарем, учителем, на какое-то время примкнул к сионистам. Но в 1919 г. он добровольно записался в Красную армию, где три месяца служил санитаром во время польской кампании. С того времени он – лояльный советский человек. И в 1920 г. первые его стихи печатаются в московском журнале с характерным названием «Комунистише велт» («Коммунистический мир»). Это риторические, идеологически выдержанные упражнения на тему «Мы и они». Один куплет:

Flam un rojkh, rojkh un flam,

Gantse jamen flamen.

Huk un hak! Nokh a klap!

Shmid zikh, lebn najer.

Т. е. «Огонь и дым, дым и огонь, целые моря огня. Бух и бах, ещё удар – куйся, новая жизнь». Наверное, Эдуарду Лимонову такие стихи понравились бы…

На фото: И. Харик в 1920 году

На творчество поэту было отпущено 17 лет. Много или мало? Как посмотреть. В ту эпоху всё менялось быстро, и люди иной раз за год-два успевали больше, чем сейчас за пять.

Годы творчества Изи Харика условно разделю на три периода:

1) Подготовка к подъёму (1920-1924)

2) Подъём (1924-1930)

3) Стагнация (1930-1937)

  1. Первый период – наименее изученный… Правда, критики всегда упоминают первую книжку Харика «Tsyter», что в переводе с идиша значит «Трепет». Но мало кто её видел, и содержание её серьёзно не анализировали. Сам автор стихи из неё не переиздавал. Иногда приходится читать, что Харик подписал свой первый сборник псевдонимом «И. Зембин», но на самом деле в 1922 году (в отличие от 1920-го) Харик уже не стеснялся своего творчества, на обложке стоит его настоящая фамилия.

В книжечке, которая вышла в Минске под эгидой «Культур-лиги», было всего 32 страницы, 19 произведений. Рыгор Берёзкин называл помещённые в ней стихи то эстетско-безыдейными, то безжизненно подражательными… Лично мне просматривать эти стихи было интересно. Может, они и наивные, но искренние, в них нет навязчивой риторики. Один из них лет 10 назад я попробовал перевести (оригинал и перевод можно найти здесь).

Обложки первой и второй книг И. Харика

В том же 1922 году в Минске вышла первая книжечка Зелика Аксельрода. Они настолько дружили с Хариком, что и название было похожее: «Tsapl» (тоже «Дрожь», «Трепет»). Харик одно стихотворение посвятил Аксельроду, а Аксельрод – Харику, такое у них было «перекрёстное опыление». Оба они в то время были учениками Эли Савиковского, белорусского еврейского поэта. Он менее известен; заявил о себе ещё до революции, но активизировался на рубеже 1910-20-х гг.

Э. Савиковский (2-й справа) в компании молодых литераторов. Второй слева – И. Харик

Савиковский работал в минской газете на идише «Der Veker», что значит «Будильник», и будил молодёжь, чтобы она продолжала учиться. Возможно, с его лёгкой руки Харик и Аксельрод поехали в Москву, в Высший литературно-художественный институт. Но сначала Изи Харик учился в Белгосуниверситете, на медицинском факультете. В 1921 г. поступил, в 1922 г. оставил… Видимо, почувствовал, что медицина – это не его стезя.

Харика делегировал в Москву народный комиссариат просвещения ССРБ, где в то время работал молодой поэт. Но удивительно, что стипендии студент из Беларуси не имел, а лишь 31 рубль в месяц за работу в Еврейской центральной библиотеке. Может быть, поэтому нет стихов за 1923 г., во всяком случае, я не видел. Зато с 1924 г. начинается быстрый подъём литератора…

  1. Небольшое отступление. В первые годы советской власти освободилось множество должностей, появились новые. После гражданской войны молодёжь массово бросилась учиться и самореализовываться. Должности бригадиров, начальников производства, директоров школ, редакторов газет и журналов, даже секретарей райкомов – всё это было доступно для тех, кто происходил из рабочих, во всяком случае, «небуржуазных» семей. Голосом той еврейской молодёжи, которая совершила рывок по социальной лестнице, и стал Изи Харик. Немногих в то время волновали беззакония новой власти и то, что уже действовали концлагеря (те же Соловки – с 1923 г.). Как тогда считалось – это же временно, для «закоренелых врагов»!

В 1930-х годах «новая элита», выдвиженцы 1920-х (независимо от происхождения – евреи, белорусы, русские…), сама в значительной части попадёт под репрессии, но в середине 1920-х гг. о «чёрном» будущем не задумывались. Харик тоже не мог о нём знать, но он словно бы чувствовал, что его поколение – под угрозой, что оно, словно тот мавр, сделает своё дело и уйдёт. В его стихотворении 1925 г. есть такие слова:

«Мы год от года клали кирпичи, Самих себя мы клали кирпичами…» (перевод Давида Бродского). И призыв к потомкам: «Крылатые! Не коронуйте нас!» Или в другом стихотворении того же года: «Шагаем, бровей не хмуря. Мы любим крушить врагов. Как улицам гул шагов, Мила сердцам нашим буря» (перевод Павла Железнова).

Да, в мотивах классовой борьбы у Харика, даже в «звёздный час» его творчества, нет недостатка. Они доминируют, например, в первой его поэме «Minsker blotes» («Минские болота», 1924), где Пиня-кровельщик, который вырос в нищете на окраине Минска, ненавидит «буржуев» из центра города. Противоставление «мы» и «они» проводится и в поэме «Katerinke» («Шарманка», 1925). Там рабочий парень обращается к «омещанившейся» девушке, упоминая, что та брезгует «нашим» языком (идишем), остыла к горячим песням улицы, вместо условной «шарманки» играет на рояле и тянется к стихам Ахматовой вроде «Я на правую руку надела / Перчатку с левой руки». Герой даёт понять, что любви с такой девушкой у него не выйдет. Любопытно, что после реабилитации Харика как раз Анна Ахматова, среди прочих, переводила его на русский язык…

Молодые писатели встречают американского гостя – писателя Г. Лейвика, выходца из Беларуси. Он сидит посередине. Харик стоит крайний слева, а 3-й слева стоит Зелик Аксельрод. Москва, 1925 г. Фото отсюда.

В иных произведениях середины 1920-х годов Харик желает исчезнуть старому местечку. Он искренне верит, что настоящая жизнь – в колхозах или в крупных городах, воспевает «новые» блага цивилизации (трамвай, кино…), благословляет время, когда впервые столкнулся с городом… Стихи эти очень оптимистичны; сплошь и рядом чувствуется, что автору хочется жить «на полную катушку». В 1926 г. Харик писал: «Я город чувствую до крови и до слёз, До трепетного чувствую дыханья» (перевод Г. Абрамова).

В одной из лучших поэм Харика «Преданность» (1927 г.; в оригинале «Mit lajb un lebn», «Душой и телом») молодая учительница из большого города сражается с косностью местечка и в конце концов умирает от болезни, но её труд не напрасен, подчёркивается, что её преемнице будет уже легче… (своего рода «оптимистическая трагедия»). Отрывки из этой поэмы перевёл на белорусский язык Рыгор Бородулин, включил их в свою книгу «Толькі б яўрэі былі!..» (Минск, 2011).

В 1920-е годы Харик написал немало и «неполитических» произведений. Некоторые связаны с библейской традицией; возможно, даже больше, чем он желал и осознавал. Ряд примеров привёл Леонид Кацис, а я сошлюсь на стихотворение о саде… Один из любимых образов еврейских поэтов; стихи, посвящённые саду, пишутся, во всяком случае, со времён средневековья. Такие произведения есть у Хаима Нахмана Бялика, того же Моисея Кульбака. Ну, а Харик в феврале 1926 г. создал собственную утопию… (перевод на русский язык Давида Бродского)

* * *

В наш светлый сад навек заказан вход

Тому, кто жаждет неги и покоя,

Кто хочет вырастить молчание глухое…

Шумят деревья, и тяжёлый плод

С ветвей свисает, гнущихся дугою.

Здесь гул ветров торжественно широк,

В стволах бежит густой горячий сок,

Гудят широколиственные крыши, –

Ты должен голову закидывать повыше,

В наш сад переступающий порог.

Деревья буйным ростом здесь горды,

Здесь запах смол и дождевой воды,

Растрескивается кора сырая,

И, гроздями с ветвей развесистых свисая,

Колышутся тяжёлые плоды.

Белорусский коллега Харика Юрка Гаврук справедливо замечал, что Изи Харик отлично чувствовал стихотворную форму. Несмотря на пафос, иной раз избыточный, стихи и поэмы Харика почти всегда музыкальны, что выделяло его из массы стихотворцев 1920-30-х гг. Вообще говоря, если Моисей Кульбак имел склонность к театру, то Изи Харик – к музыке. Возможно, эта склонность имела истоки в детстве – так или иначе, целые стихи и отрывки из поэм Харика легко превращались в песни. Примером могут служить «Песня поселян» и «Колыбельная» из поэмы «Хлеб» 1925 г., положенные на музыку Самуилом Полонским, – они исполнялись по всему Советскому Союзу, да и за его пределами.

В наши дни песни на стихи Изи Харика исполняют такие разные люди, как участники проекта «Самбатион» (см. любительскую запись здесь), народная артистка России и Грузии Тамара Гвердцители с Московской мужской еврейской капеллой («Биробиджанский фрейлехс» на музыку Мотла Полянского)… В 2017 г. композицию из двух стихотворений 1920-х годов («У шэрым змроку», перевод Анны Янкуты; «Век настане такі…», перевод Рыгора Берёзкина) прекрасно исполнили белорусские музыканты Светлана Бень и Артём Залесский.

* * *

Упомянутая поэма «Хлеб» написана на белорусском материале. Приехав на родину в каникулы 1925 года, Харик посетил еврейскую сельхозартель в Скуплино под Зембином. Позже о созданном там колхозе напишет и Янка Купала… В 1920-х и начале 1930-х тема переселения евреев из местечек в сельскую местность была очень актуальной, и Харик живо, реалистично раскрыл её. Вот мать баюкает сына: «В доме нет ни крошки хлеба. / Спи, усни, родной. / Не созрел в широком поле / Колос золотой» (перевод Александра Ревича). Эту колыбельную очень любила Дина Харик, довольно часто наигрывала её и пела на публике в 1990-е годы (разумеется, в оригинале: «S’iz kejn brojt in shtub nito nokh, / Shlof, majn kind, majn shtajfs…»)

Однокурсница Харика по московскому литинституту Софья Рохкинд в конце 1990-х говорила мне, что Харик (и Аксельрод) смотрели на институт, как на «проходной двор», учились кое-как. Полагаю, дело не в лени, а в том, что Харик был уже полностью захвачен поэзией. В 1926 году вышла его вторая книга «Af der erd» («На (этой) земле»). После чего он стал часто издаваться, чуть ли не каждый год по книге. Его произведения печатали в хрестоматиях, включали в учебники для советских еврейских школ. Современники свидетельствуют, что школьники охотно учили отрывки на память.

В те же годы Харик начал переводить с белорусского языка на идиш. Первым крупным произведением стала поэма идейно близкого ему поэта Михася Чарота «Корчма» (перевод появился в минском журнале «Штерн» в 1926 г.).

В 1928 году Харик вернулся в Минск, начал работать в редакции журнала «Штерн» секретарём – и столкнулся с жилищной проблемой, возможно, ещё более острой, чем в Москве. Харик получил квартиру, но затем, когда поехал в творческую командировку в Бобруйск, из-за некоего судьи Ривкина оказался чуть ли не на улице… В январе 1929 г. ответственный секретарь Белорусской ассоциации пролетарских писателей Янка Лимановский заступился за своего коллегу. Он подчёркивал неопытность Изи Харика в житейских делах и жаловался через газету «Зьвязда»: «Ривкин взорвал двери квартиры Харика и забрался туда».

Как можно видеть, было даже две публикации, вторая – «Ещё об издевательствах над тов. Хариком». Прокуратура сначала посчитала, что формально судья был прав… Но в конце концов всё утряслось, Харик получил жильё в центре, где-то возле Немиги, а в середине 1930-х гг. вселился с женой и сыном в новый элитный Дом специалистов (ул. Советская, 148, кв. 52 – сейчас на этом месте здание, где помещается редакция газеты «Вечерний Минск»). Правда, прожили они там недолго…

Минский период в жизни Харика был плодотворным в том смысле, что он создал семью. В 1931 г. поэт познакомился на улице (около своего дома) с юной воспитательницей еврейского детского сада Диной Матлиной, через год они поженились. В 1934 г. родился первый сын Юлик, в 1936-м – Давид, названный в честь умершего к тому времени отца поэта. Судя по воспоминаниям Дины Матлиной-Харик, её муж очень любил своих детей и гордился ими. Никто ещё не знал, что родителей одного за другим арестуют осенью 1937 г., а сыновья попадут в детский дом НКВД и исчезнут бесследно. Скорее всего они погибли во время гитлеровской оккупации. После возвращения в Минск из ссылки и реабилитации (1956 г.) Дина Харик так их и не нашла… Мне кажется, она ждала их до самой смерти в 2003 г.

В творческом же плане наиболее плодотворным оказался именно московский период – и, пожалуй, первые год-два минского. Тогда, в 1928-29 гг., Харика тепло приветствовали во всех местечках, куда он приезжал с чтением стихов… Он был популярен в Беларуси примерно как Евгений Евтушенко в СССР 1960-х. С другой стороны, Харик ещё не был обременён ответственными должностями, более-менее свободен в выборе тем.

  1. О периоде стагнации, начавшемся в 1930 г. Да, в 1930-е годы Харик создал одну отличную поэму и несколько хороших стихотворений, но в целом имело место топтание на месте и слишком уж рьяное выполнение «общественного заказа». Увы, по воспоминаниям Дины Харик, её муж редко говорил «нет»: «Харик гордился, когда ему доверяли общественные поручения. Это его радовало не меньше, чем успехи в творчестве».

Чем характерен 1930-й год? Он выглядит как первый год «махрового» тоталитаризма. В конце 1920-х Сталин «дожал» оппозицию в Политбюро, свернул НЭП и начал массовую коллективизацию, т. е. были уничтожены даже слабые ростки общественной автономии. В 1930 г. в Беларуси НКВД раскрутил дело «Союза освобождения Беларуси», по которому арестовали свыше 100 человек, в том числе многих белорусских литераторов.

Для Харика же этот год начался со статьи под названием: «Неделя Советской Белоруссии наносит сокрушительный удар великодержавным шовинистам и контрреволюционным нацдемам» (газета «Рабочий», 7 января). В последующие годы он напишет – или подпишет – ещё не один подобный материал.

В 1930 г. Харик, «прикреплённый» к строительству «Осинторфа», начинает поэму «Кайлехдыке вохн», известную как «Круглые недели» (перевод А. Клёнова; варианты названия – «В конвеере дней», «Непрерывка»). Это гимн социалистическому преобразованию природы, коммунистам и, отчасти, ГПУ. Фигурируют в поэме, полной лозунгов, и вредители. Янка Купала в конце 1930 г. выступил с покаянием за прежние «грехи», но аналогичную по содержанию агитпоэму («Над ракой Арэсай») напишет только в 1933-м. Возможно, дело в том, что именно в 1930-м Харик становится членом большевистской партии, ответственным редактором журнала «Штерн», и считает себя обязанным идти в ногу со временем, а то и «бежать впереди паровоза».

В 1933-34 годах пишется новая поэма Изи Харика – детская, «От полюса к полюсу». В ней пионерам доверительным тоном рассказывается о строительстве Беломорканала, роли товарища Сталина и тов. Фирина (одного из начальников канала). Опять же, автор поёт дифирамбы карательным органам, которые якобы «перековывают» бывших воров. Поэма выходит отдельной книжкой с иллюстрациями Марка Житницкого и получает премию на всебелорусском конкурсе детской книги…

В 1931 г. Изи Харика назначают членом квазипарламента – Центрального исполнительного комитета БССР. В 1934-м он возглавляет еврейскую секцию новосозданного Союза писателей БССР (секция была довольно солидной, в неё входило более 30 литераторов). Казалось бы, успешная карьера – но воспетые им органы не дремлют. Перед съездом Всесоюзного союза писателей (где Харика выбрали в президиум) ГУГБ НКВД составляет справку о Харике: «В узком кругу высказывает недовольство партией».

В середине 1930-х Харик отзывается на всё, что партия считает важным. Создаётся еврейская автономия в Биробиджане – он едет туда и пишет цикл стихов (среди которых есть и неплохие), спаслись полярники-челюскинцы – приветствует полярников, началась война в Испании – у него готово стихотворение и на эту тему, с упоминанием Ларго Кабальеро…

В 1935-м пышно празднуется 15-летний юбилей творческой деятельности Харика, в 1936-м он становится членом-корреспондентом Академии наук БССР. Но к тому времени уже явно ощущается надлом в его поведении. Харик отрекается от своих товарищей по еврейской секции, которых репрессировали раньше его (в начале 1935 г. Хацкеля Дунца сняли с работы как троцкиста, в том же году исключили из Союза писателей, летом 1936 г. арестовали; расстреляли одновременно с Хариком). Журнал «Штерн» «пинает» арестованных и призывает усилить бдительность.

Между тем Харик, по воспоминаниям Евгения Ганкина и Гирша Релеса, очень заботился о молодых литераторах, помогал им, как мог, иногда и материально. Релесу, например, помог удержаться в пединституте, когда в середине 1930-х гг. на студента из Чашников был написан донос о том, что его отец – бывший меламед, «лишенец».

«Лебединой песней» Харика стала большая поэма 1935 г. «Af a fremder khasene» («На чужом пиру» или «На чужой свадьбе») – о трагической судьбе бадхена, свадебного скомороха. Из-за своего вольнодумства он не уживается с раввином и его помощниками, а также с богатеями местечка, уходит блуждать с шарманкой по окрестностям и гибнет, занесенный снегом. Время действия – середина ХІХ столетия, когда ещё жив был известный в Минской губернии разбойник Бойтре, которому бадхен со своими музыкантами явно симпатизируют. Главного героя зовут Лейзер, и автор прямо говорит, что рассказывает про своего деда. Как следует из эссе Изи Харика 1926 г., «Лейзер Шейнман – бадхен из Зембина», судьба деда была не столь трагичной, он благополучно дожил до 1903 г., но некоторые черты сходства (склонность к спиртному, любовь к детям) у прототипа с героем есть.

Некоторые наши современники увидели в поэме эзопов язык: Харик-де попытался показать в образе бадхена себя, своё подневольное положение в середине 1930-х гг. Но можно трактовать произведение и так, что автор просто описывал трудную судьбу творческой личности до революции, следом, например, за Змитроком Бядулей с его повестью «Соловей» (1927). Если в этих произведениях и есть «фига в кармане», то она очень глубоко спрятана.

Независимо от наличия «фиги», поэма «На чужом пиру» – ценное произведение. Оно полифонично, прекрасно описываются пейзажи, местечковые характеры… Немало в нём и юмора – чего стоят диалоги бадхена с женой Ципой. Текст прекрасно дополняли «минималистические» рисунки Цфании Кипниса. Увы, поэма не переведена целиком на белорусский язык (похоже, и на русский тоже). Приведу несколько начальных строк в переводе Давида Бродского:

Я знаю тебя, Беларусь, как пять своих пальцев!

Любую

И ночью тропинку найду! Дороги, и реки живые,

И мягкость твоих вечеров, и чащи поющие чую,

Мне милы березы в снегу и сосен стволы огневые.

Немало в поэме белорусизмов: «asilek», «ranitse», «vаlаtsuhe», «huliake»… Эти слова для нормативного идиша в общем-то не характерны, но Харик смело вводил их в лексикон.

Рыгор Бородулин говорил на вечере 1993 г. (затем его выступление вошло в вышеупомянутую книгу 2011 г.): «Поэт Изи Харик близок и своему еврейскому читателю, которого он завораживает неповторимым звучанием идиша, и белорусскому, который видит свою Беларусь глазами еврейского поэта», имея в виду прежде всего эту поэму.

В предпоследний год жизни Харик приложил руку к печально известному стихотворному письму «Великому Сталину от белорусского народа» (лето 1936 г.). Он был одним из шести авторов – наряду с Андреем Александровичем, Петрусём Бровкой, Петрусём Глебкой, Якубом Коласом, Янкой Купалой. Но и это сервильное произведение не спасло Харика, как и дружба с Купалой, и многое другое.

* * *

Такой непростой был поэт и человек, долго питавшийся иллюзиями. Всё же многие его произведения интересны до сегодняшнего дня. Конечно, он заслуживает нашей памяти, и не только ввиду своей безвременной страшной смерти. Хорошо, что в Зембине одна из улиц в 1998 г. была названа его именем…

Увы, дома в центре местечка, где родился поэт, уже нет; в сентябре 2001 г. дом был признан ветхим и снесён. Перед сносом было несколько обращений к еврейским и нееврейским деятелям с целью добиться внесения в охранный список и ремонта – они не возымели эффекта.

Фрагмент публикации А. Розенблюма в израильской газете, декабрь 1997 г. Автор как в воду смотрел…

А выглядел родной дом Изи Харика 50 и 20 лет назад так:

Между прочим, Харик неожиданно «всплыл» в художественном произведении 2005 г. «Янки, или Последний наезд на Литве» (Владислав Ахроменко, Максим Климкович). Там один персонаж говорит: «Что-то ты сегодня чересчур пафосный!» Другой поддакивает: «Как молодой Изя Харик на вечере собственной поэзии!» Забавное, даже экзотичное сравнение, однако оно лишний раз доказывает, что поэт не забыт.

Думаю, следовало было бы Национальной Академии навук РБ к 125-летию Моисея Кульбака и Изи Харика провести конференцию, посвящённую этим поэтам и их окружению. И ещё: если уж не получается увековечить в Минске каждого по отдельности, то на ул. Революционной, 2, где с 1930 года находилась редакция журнала «Штерн», неплохо было бы повесить общую памятную доску, чтобы там были указаны и Кульбак, и Харик, и Зелик Аксельрод, расстрелянный в 1941-м. Все они имели непосредственное отношение к журналу «Штерн».

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 03.10.2017  20:54

 

Водгук ад згаданага ў тэксце Аляксандра Розенблюма (г. Арыэль, Ізраіль)

Дзякую за лекцыю. Хачу тое-сёе дадаць.

Маці (Соф’я Чэрніна, 1902–1987) казала мне, што прафесію фармацэўта Харык набыў пасля навучання ў Харкаве. Працаваў у барысаўскай аптэцы кароткі час, на пачатку 1920-х гадоў.

Дзесьці ў 3-м ці 4-м класе (прыблізна ў 1936 г.) беларускай школы па падручніку на беларускай мове мы, згодна з праграмай, вывучалі Харыка, Шолам-Алейхема («Хлопчык Мотл»), Бруна Ясенскага…

Хата Харыка, наколькі мне вядома, выкарыстана не на дровы, а на будаўніцтва нейкай царквы ў межах Барысава.

Пишет Александр Розенблюм из израильского Ариэля (перевод с белорусского):

Благодарю за лекцию. Хочу кое-что добавить.

Мать (Софья Чернина, 19021987) говорила мне, что профессию фармацевта Харик приобрёл после учёбы в Харькове. Работал в борисовской аптеке короткое время, в начале 1920-х годов.

Где-то в 3-м или 4-м классе (примерно 1936 г.) белорусской школы по учебнику на белорусском языке мы, согласно программе, изучали Харика, Шолом-Алейхема («Мальчик Мотл»), Бруно Ясенского…

Дом Харика, насколько мне известно, пошёл не на дрова, а на строительство какой-то церкви в границах Борисова.

05.10.2017  13:53

Піша д-р Юрась Гарбінскі: “Вельмі рады і ўдзячны за лекцыю пра Ізі Харыка. Як заўсёды глыбока і цікава“. 11.10.2017 21:31

Пётр Рэзванаў: “Няблага атрымалася!” (12.10.2017).

 

Памяти Ларисы Вольперт (1926-2017) / Іn memoriam. Larisa Volpert

Larisa Volpert

 

***

Профессор Л. И. Вольперт: «Я свято верю в науку»

Биографическая справка

Лариса Ильинична Вольперт (род. 1926 г.) окончила филологический факультет Ленинградского университета, доктор филологических наук, эмерит-профессор кафедры всемирной литературы отделения античной и романской филологии Тартуского университета. Основные области научных интересов: русско-французские связи конца ХVIII – первой половины XIX веков, в частности, проблемы «Пушкин и французская литература» и «Лермонтов и французская литература». По этой теме опубликовано более 100 работ. Л. И. Вольперт – чемпион Советского Союза по шахматам среди женщин 1954, 1958 и 1959 гг., второй призер турнира претенденток на матч на звание чемпионки мира 1955 г., международный гроссмейстер по шахматам среди женщин.

Моя жизнь была отдана науке и шахматам, поэтому мне хотелось бы заглянуть в будущее именно этих направлений человеческой деятельности. Последняя моя книга «Пушкин в роли Пушкина», изданная в издательстве «Языки русской литературы» в Москве, благодаря Владимиру Литвинову (моему ученику, живущему сейчас в Челябинске) была помещена в Интернете и получила новое название «Пушкин и французская литература. Писатели, моралисты, политические мыслители конца ХVIII – первой трети XIX вв.». Это позволило мне оценить фантастические возможности, которые открываются перед современными учеными.

Электронная версия книги в Интернете позволяет не только расширить аудиторию практически на всю планету, но и постоянно дополнять ее (версию) новыми главами. Когда я сказала Владимиру: «Ну вот, теперь я, как Радищев, – у меня фактически собственная типография, в которой я могу печатать, что захочу», – он мне совершенно справедливо заметил: «Нет, Радищеву такое не снилось – вам не надо думать ни о типографской технике, ни о бумаге, ни о цензуре».

Думается, что технология оформления научной работы в XXI веке будет именно такой: сначала появляется печатное издание, а затем его электронная версия, которая постоянно дополняется. Конечно, лично для меня «живая» книга, с которой можно не расставаться и постоянно перечитывать, предпочтительней ее виртуального варианта, но я понимаю, что пройдет всего 5-6 лет и в Интернете появятся библиотеки, которые будут на равных соперничать с привычными для нас книжными собраниями – хотим мы этого или нет.

Компьютер вообще очень основательно вошел в нашу сегодняшнюю жизнь. Взять хотя бы шахматы. На днях я была в Тартуском шахматном детском клубе и видела, с каким увлечением играют ребята с компьютером. Разговоры о том, что компьютеризация и коммерциализация в ХХI веке погубят шахматы, мне представляются неубедительными. Шахматы, конечно, изменят свой облик, учеба станет действительно компьютерной (давнишняя мечта Гарри Каспарова), но никакой компьютер не заменит интуицию, тончайшие движения мысли и психологические оттенки отношений, присущие человеку.

Выигрыш Владимиром Крамником чемпионского титула тому подтверждение: просмотрев сотни партий Каспарова, он нашел психологический ключ к проведению матча (навязал сопернику вместо активной позиционную скучную игру) – и победил. Это, конечно, была психологическая победа. То, что представляется сегодня безнадежным и трагичным, со временем может быть воспринято совсем иначе. Так, Виктор Корчной прислал мне комментарии к своим партиям, которые будут изданы отдельной книгой. Мне показалось странным, что он снабдил их цитатами из советских песен, о чем я ему написала. И он мне ответил: «Надеюсь, моя книга проживет лет сто, и тогда эти цитаты будут восприниматься как экзотика, так, как мы сейчас воспринимаем беседы Ивана Грозного со своими опричниками». Вот видите, он верит в то, что и шахматы будут живы и человечество не погибнет в ближайшие сто лет. И я с ним совершенно согласна.

Вообще по поводу мрачных прогнозов относительно будущего человечества могу сказать одно. Я свято верю в науку, убеждена, что ее возможности настолько безграничны, что всякий раз, когда человечеству будет грозить беда, будь то озоновая дыра, демографический кризис или еще какая-нибудь напасть, оно найдет лекарство для спасения.

Подготовила Вера Василькова (публикация в газете «Вести Неделя Плюс», Таллинн, 29.12.2000)

От belisrael.info: Вот такой оптимисткой была Лариса Ильинична – может, потому и прожила более 90 лет (скончалась 1 октября 2017 г. в Нью-Йорке). Примечательно, что кандидатскую диссертацию на тему «Публицистика Жан-Ришара Блока» она защитила в период своих наивысших шахматных успехов, а именно в 1955 году. Защита докторской диссертации («Пушкин и психологическая традиция во французской литературе конца XVIII — первой трети XIX в.») последовала гораздо позже, в 1989 году.

Предлагаем несколько «шахматных» эпизодов из её воспоминаний, опубликованных здесь

* * *

Я научилась играть в семь лет. Отец и брат Женя (на пять лет меня старше) по воскресеньям играли в какую-то непостижимую, но очень увлекательную игру. Мне разрешалось наблюдать (условие — «ни звука!»), и я восхищенно замирала перед ее загадочностью. Однажды до меня неожиданно дошло: я различаю ходы. Раз так, было решено меня поощрить. Женька великодушно объяснил мне «азы» и снизошел: «Так и быть — подвигаю». Впечатление от полученного в первый раз в жизни «детского мата» словами передать невозможно. Но, увы! оказалось, что играть со мной для него — чистая мука. Я канючила: «сыгра-а-а-й!» — «Отстань, скучно!» Спасала мама: «Сыграй! Я дам тебе рубль на кино»; неотразимый «аргумент» неизменно действовал, и начиналось утонченное издевательство. Он по много раз «менял» позицию: брал себе мою проигранную, давал мне свою выигранную, и снова у меня — «труба»; дело кончалось ревом на всю квартиру. Я поклялась, что когда-нибудь сама буду его точно так «пересаживать».

Первый успех — звание чемпиона семьи — досталось мне нелегко. «Неджентельменский» мужской союз (на моей стороне — только не умеющая играть мама) из кожи лез вон, чтобы такого позора не допустить. В ход шли все приемы, даже запрещенные (включая подсказку), но прогресс был неумолим. Удивительное дело: после моего восхождения на «семейный Олимп» отец и брат почему-то утратили интерес к игре (не к моим турнирам — у Жени всегда была в кармане таблица, но к борьбе между собой).

Триумфальное «восхождение» продолжилось в школьных турнирах, я выполнила сначала пятую, потом четвертую категорию и стала чемпионом 4 «б» класса. Неизгладимое впечатление тех лет: я пытаюсь дать мат ладьей, вражеский король уже прижат к краю, «мой» тупо гоняется за ним из стороны в сторону, но «тот» все время от мата ускользает. В 11 лет я набралась смелости и явилась во Дворец пионеров. «Ты умеешь играть?» — спросил меня руководитель секции (замечательный тренер и человек, он погиб в блокаду) Самуил Осипович Вайнштейн. «Да, я хорошо играю». Он подозвал совсем маленького мальчика: «Проверь, как она играет». Тот против всех правил стал двигать одними пешками и — фантастика! — дал мат: «Она понятия не имеет об этой игре». «Девочка, не огорчайся, я запишу тебя в турнир пятой категории, ты легко наберешь четвертую». Сыграла — все нули! «Не плачь, я запишу тебя в турнир безразрядников, ты легко наберешь пятую категорию». И снова — все нули! Слухи о моих «успехах» докатились до 4 «б». Как меня дразнили! Вопрос стоял — топиться в Фонтанке или нет. Но шли занятия, турнир следовал за турниром… и до войны я выполнила «хорошую» третью категорию. Известно, что самые большие энтузиасты шахмат — вовсе не взрослые, а дети. Действительно, того острого ощущенья счастья от красивой жертвы, которое мне довелось испытать тогда, позднее я уже не знала. По-видимому, на детское воображение магия комбинации действует сильнее.

Я пришла во Дворец в 1937 году, и о том, каким страшным был этот год, я, естественно, не подозревала. Занятия во Дворце были чистейшей радостью, до сих пор во мне живет глубочайшая благодарность. Кому? — сама не знаю. Государству? Жданову? Самуилу Осиповичу? Когда я сказала об этом чувстве тартускому кандидату в мастера Виктору Воону, он резонно заметил: «Государство, в котором шесть миллионов заключенных мучаются в рабском труде в бескрайнем ГУЛАГе, может себе позволить подарить деткам царский дворец [Александра III] и счастье шахматного кружка». (…)

Занятия во Дворце шли в группах, и так уж вышло, что своего первого индивидуального тренера, много сделавшего для моего шахматного роста, я обрела вне него. Им волею судеб стал талантливый педагог, прекрасный шахматист, человек трагической судьбы, Виктор Андреевич Васильев. Я познакомилась с ним осенью 1944 года в шахматном клубе, когда начала играть в турнире на вторую категорию. Мне — 18 лет, я увлечена литературой Франции (только что поступила на романское отделение ЛГУ), но в равной степени мною владеет и другая страсть — шахматы. Играю с наслаждением (во время эвакуации «изголодалась»), но вот беда — некому показать партию, ни одного знакомого лица. Однажды я заметила: вокруг крайнего столика постоянно толпится народ. Оказалось — там идет анализ, да еще такой, что как магнит притягивает всех, и осуществляет его какой-то неизвестный мне человек на костылях. Война его жестоко изувечила, смотреть на него было мучительно, от сочувствия буквально перехватывало горло, но постепенно я привыкла к его суровому лицу, а в строгом голосе уловила скрытую благожелательность. Скоро мне стало известно: он — мастер, и даже очень сильный. Казалось удивительным: почему он с такой душевной щедростью соглашается анализировать наши дурацкие партии. Позднее я поняла: в момент отчаяния любимая игра стала для него спасением, наполнила жизнь глубоким смыслом, поддержала, как верный друг.

Я старалась не упустить ни малейшей возможности увидеть его анализ. Слава Богу, однажды я решилась «подсунуть» и свою только что проигранную партию. Мне уже довелось рассказывать об этом жизненно важном для меня моменте в заметке «Читая статью «Васильевский остров»» («Шахматный Петербург», 2000, № 4); здесь я вынуждена кое-что повторить, прошу извинения. Момент для знакомства был крайне невыигрышный: атаку я провела плохо, эндшпиль — еще хуже, и в довершение — перепутанная запись. Он молча восстановил пропущенный ход — и началось что-то очень интересное. В память навсегда врезались два завета: «при атаке на ферзевом, не забывай о своем королевском» и «в ферзевом окончании важна лишь продвинутость проходной». Мне очень захотелось повторить урок, но в другой раз он куда-то спешил, и я грустно сказала себе: «хорошенького понемножку».

Но вот однажды мне удалось провести эффектную (как я полагала) комбинацию и заматовать черных. В момент смакования триумфа он подошел (я уже знала, что его зовут Виктор Андреевич Васильев) и показал простой маневр, с помощью которого мой противник легко выигрывал. Как ушатом холодной воды облил, но тут же утешил: «Я мог бы пару месяцев позаниматься с вами миттельшпилем». Ради этого стоило вытерпеть десять «ушатов»!

Инженер по профессии, Виктор Андреевич Васильев (1916—1950) за неделю до начала войны выполнил норму мастера в ростовском полуфинале первенства СССР. Что означало в то время звание мастера — объяснять не надо (иной нынешний гроссмейстер даже близко к такому уровню не приближается). И до этого у него бывали крупные успехи, например, второе место (после Толуша) в первенстве Ленинграда 1938 г., второе-четвертое место в первенстве Ленинграда 1940 г., второе место во Всесоюзном турнире кандидатов в мастера 1940 г. (он был своеобразным «чемпионом» по вторым местам). Хочется еще напомнить, что на раннем этапе в его биографии был один ослепительный момент. В восемнадцать лет, в 1935 г., ему посчастливилось выиграть у самого Капабланки! Тот после Московского международного турнира давал сеанс с часами десяти сильнейшим перворазрядникам Ленинграда и потерпел лишь одно поражение — от Виктора. В сложном ладейном окончании он блистательно переиграл чемпиона мира. В то время мало кто сомневался: его ждет прекрасное будущее, он быстро станет гроссмейстером. Страшный день — 22 июня 1941 г. — сжег все надежды. У Виктора было слабое зрение и не все ладно с легкими, но он не стремился в тыл; как многие тогда, он хотел одного — на фронт. Война его изувечила, но сделать из него мизантропа или циника не смогла. Он до конца жизни оставался полноценной личностью, сильным шахматистом, прекрасным тренером и поразительно стойким человеком. Играть в турнирах после войны ему было бесконечно трудно, подчас он просто героически сражался с болью. За месяц до смерти, чувствуя себя очень плохо, он в чемпионате спортивного общества «Динамо» «… каким-то невероятным, немыслимым усилием» набрал на финише 4 из 5 и занял первое место. Эти слова написал мастер Вадим Файбисович в статье «Васильевский остров» («Шахматный Петербург», № 3, 2000, с. 49). Я ему бесконечно благодарна: как истинный историк шахмат он потратил массу времени и усилий, чтобы спасти имя Виктора Васильева от забвения. Он сумел разыскать его лучшие партии, забытые факты биографии, турнирные результаты, словом, сделал все, чтобы его имя не кануло безвозвратно в Лету. Благодаря статье В. Файбисовича и счастливо найденному им образу, Васильевский остров в Санкт-Петербурге будет навсегда связан в моем сознании с именем В. Васильева, станет как бы вечным хранителем памяти о моем первом тренере.

Я приходила в его комнатку в коммунальной квартире на Васильевском острове, шахматы были уже расставлены, занимались мы, действительно, преимущественно миттельшпилем, иногда эндшпилем, дебют принципиально игнорировался (чему я, признаться, была рада). Занятия были очень увлекательными: он всякий раз незаметно завлекал меня в царство тактики. За несколько месяцев такой «школы» я почувствовала себя в миттельшпиле намного уверенней и, кажется, к лету 1945 г. набрала вторую категорию…

* * *

Отрывок из книги Киры Зворыкиной

На турнире претенденток 1961 года в Врнячка Баня (Югославия) жеребьевка была принудительной… Встреча с Вольперт протекала с переменным успехом. Мы обе ошибались, не использовали промахов друг друга, просчитывались. Инициативой в большей части партии владели белые, и пешку, хотя и «незаконно», но всё же выиграли…

Партия была отложена. Утром, в назначенное время, я расставила позицию и в ожидании Болеславского наметила черновой план реализации материального перевеса. Время шло, а Исаак Ефремович всё не приходил. Очень точный, обязательный, он не мог забыть о моей единственной отложенной позиции. Найти Болеславского мне не удалось. Пришлось возвратиться в номер и серьезно заняться позицией в одиночку…

Вдруг слышу шум в коридоре и громкий возглас Вольперт:

«Исаак Ефремович! Что вы здесь делаете?»

Я выскочила из номера и увидела, что возле открытой двери своего номера стоит Л. Вольперт и возмущается: в комнате за столом расположился Болеславский и анализирует нашу позицию. Оказывается, гроссмейстер, вообще рассеянный, да и с неважным зрением, прошел мимо моей комнаты, увидел в приоткрытую дверь номера Ларисы знакомую позицию – шахматы расставлены на столе, решил, что я вот-вот вернусь, и… принялся за работу.

Лариса сочла действия Болеславского кощунством. Подумать только, в ее комнате, на ее шахматах идут поиски выигрыша против неё же!

Исаак Ефремович лишь махал руками, приговаривая своё любимое выражение: «Плохо дело, плохо дело». Тут я перешла к решительным действиям. Подхватив Болеславского за руку, вывела его в коридор, уже заполненный шахматистками и тренерами, и объяснила всем, что в этой трагикомической ситуации пострадала только я: должна идти на доигрывание без совместного анализа. Никто ничего не слушал, все смеялись, а больше всех Лариса, уже с юмором пересказывая все перипетии неожиданного визита.

(Источник: К. А. Зворыкина. В рядах шахматной гвардии. Минск, 1984)

На фото Б. Долматовского: участники празднования столетия четвертой чемпионки мира Ольги Рубцовой, 2009 год. Среди них К. Зворыкина (1919-2014; стоит 5-я слева) и Л. Вольперт (стоит 6-я слева)

Опубликовано 02.10.2017  16:36 

***

08.10.2017

Е. Бишард. С печалью и благодарностью. (Памяти Л.И. Вольперт)

Добавлено  9 октября 12:14

Life is like a miracle (2) / (החיים כמו נס. שמעון גרינהויז (2

(English text is below)

. המשך, התחלה כאן

ב -1942 החליטו אחי ואחותי ללכת לפרטיזנים, אבל הפרטיזנים לא קיבלו יהודים ללא נשק. גם מנדל והניה עבדו, כמוני, בעיר הצבאית, ובעיקר התעסקו בכלי נשק שהובאו מהחזית. הם הצליחו לגנוב כמה אקדחים – בכל פעם הם גנבו אחד . בסוף השבוע קיבלנו מנות: כיכר לחם, שכללה 50% נסורת, ו -50% קמח, שכבר לא כשיר. בנוסף ללחם, קיבלנו כמה קילוגרמים של תפוחי אדמה, אבל גם לא כשיר, רקוב. אז אח שלי פירק את האקדח, החלק הראשי הוכנס לכיכר לחם, השאר הסתיר בתפוחי אדמה ונתן לי להעביר. הצלחתי להעביר כמה אקדחים.

אחי ארגן קבוצת צעירים והעביר אנשים לפרטיזנים. והוא חזר על כך כמה פעמים … אפילו הצליח להעביר שני חיילים של הצבא הגרמני. אני חושב שהם לא היו גרמנים – נראה לי, ההולנדים, האנטי-פאשיסטים. היודנראט כבר היה שונה, בראשו עמדו אנשים לא ישרים, לפעמים אפילו פושעים, וגם במשטרה היהודית היו כאלה … על הסף. הם מכרו, קנו, עשו כל מיני עסקאות בינם לבין עצמם. היה שוטר יהודי אחד, ששננוא יותר מהגרמנים. הוא תמיד הרביץ לנו, צחק ואמר, “אני אתקשר לקצין גרמני, הוא יירה בכם”. זאת היתה אצלו בדיחה כזאת.  נודע ליודנראט שאחי מעורב בקשרים עם הפרטיזנים, הם עצרו אותו. בחורף, כשהוא לבוש רק בחולצה אחת, הכניסו אותו למרתף ואמרו שהם יימסרו אותו לגרמנים. הם אספו הרבה דברים – הם נתנו לשוטר הראשי ולראש היודנראט כופר. הם הסכימו לשחרר את אחי, אבל הוא היה צריך לחתום על מסמך שהוא מפסיק את פעילות הגרילה, ואם לא, אז יעביר היודנראט את כל המשפחה (אני, אחותי) להוצאה להורג.

בסביבה, למשל בעיר אולחנוביץ, רדושקוביץ’, אפילו במולודצ’נו, כבר נהרגו כל היהודים. אבל הצעירים משם הגיעו אלינו, כי הגרמנים היו זקוקים לידיים של פועלים. כך גדל גטו קרסני, יחד עם המחנה הסמוך היו בו 5,000 יהודים.

הרגשנו שהסוף מתקרב. והחיים נמשכו בגטו. עוד לפני כן, פתחו בתי ספר יהודיים, חוג שחמט (אני עצמי שיחקתי, מאוחר יותר שחמט באוניברסיטה, הייתי אלוף הפקולטה, י  ואלוף אזור מולודצ’נו בדמקה), אפילו התיאטרון נפתח. אחי ואחותי גם השתתפו בזה. לאחי היתה חברה ולאחותי היה חבר …

בגטו עזרו זה לזה, אבל באותו זמן גם רימו. המסחר נערך. עם סכין על הגרון, אבל הם המשיכו לסחור וניסה לרמות … ואני זוכר עדיין דבר מכוער למדי. קבוצת חוליגנים נסעה עם שוטרים. הגרמנים לא הרשו לנשים להיכנס להריון, אבל אם האישה היתה קרובה יותר ליודנראט, זה איכשהו עבר. הם הכינו רשימה גדולה, וכשראו שהאישה בהריון חיכו ממש לקראת הלידה, וכשבעלה יצא לעבודה פרצו לבית, השכיבו אותה עלהארץ ורקדו על בטנה. הם חיכו שהעובר ייצא, ואם הוא כבר מת, אז הם צחקו, ואם הוא עדיין בחיים, הם הרגו אותו … אלה לא שוטרים, אבל נבלים קרובים למשטרה.

בית הספר אורגן על ידי הנוער ומורה כלשהו, ​​אני לא זוכר בדיוק. בגטו היו מורים רבים. חזרנו אחרי שש בערב מהעבודה, באנו לשעה ללמוד מתמטיקה או עברית. זה לא היה בדיוק בית ספר. בגטו היו שני בתי כנסת, שם התגוררו גם משפחות. אבל היו חלקים שהיו עדיין מופרדים כמקומות קדושים. הם שמו שולחנות וכיסאות …היינו באים – 20, 10 ילדים, לפעמים 5 – וכל ערב לומדים קצת, לפעמים הלכתי לראות מחזות (אני כבר לא זוכר איזה, אני חושב שחלק מהאסירים כתבו אותם בעצמם, היו הרבה אנשים אינטליגנטים בגטו).

בית הספר “תרבות” בקראסנה לפני המלחמה – מורים ותלמידים. יושב ראש המועצה, יקותיאל (קושל), יושב שלישי מימין בשורה השנייה 

התיאטרון התאים גם לצעירים, כולל אחי ואחותי. היתה עזרה הדדית – רבים באו ממקומות אחרים בידיים ריקות, קיבלו אוכל, מקום מגורים … כל זה היה מאורגן מאוד, אבל אני לא זוכר את שמות המארגנים. אבל אני זוכר עוד מעשה גבורה. בגטו היו שתי אחיות, ולאחת היה תינוק. היא היתה בלי בעל. היא כנראה היתה קומוניסטית – ומישהו, כנראה, אמר את זה לגרמנים. הם פרצו לבית שלה, שאלו מי פה הקומוניסטית. אז אחותה הלא נשואה אמרה: “אני קומוניסטית”, הם ירו בה במקום. היא הקריבה את חייה כדי שלתינוק תהיה אם.

אני זוכר שהכינו רדיו (אספנו את השפופרת בעצמנו), והקשבנו למה שקורה בחזית, ברוסיה. השנה 1942 – קרבות גדולים היו ליד לנינגרד, ליד מוסקבה, וב -1943 הקרב על סטלינגרד … הבנו שהגרמנים כנראה יפסידו את המלחמה הזאת.

היה סחר סודי – קנינו לחם, וכל מיני דברים כאלה. שרנו שירים כמעט כל שבוע. באחד הבתים התאספו צעירים, אולי אפילו כל יום, לא תמיד השתתפתי, הייתי רק בן 12. השירים היו אופטימיים יותר. אני גם זוכר שהיו לנו כל מיני בדיחות. כשעבדנו במחנה הצבאי – מייננו ותיקננו נשק – כשהרכבת הגיעה מהחזית עם טנקים שנפגעו מנשק. אז תמיד צחקנו ואמרנו: “זה הגאולה (הגאולה), מגיע ההצלה שלנו”. הסתכלנו מבעד לחלון, עבדנו – וראינו איך הרכבת מתקרבת ותמיד שמחנו. ידענו מה קורה בחזיתות, האזנו לרדיו, ואיכשהו כולם ידעו. בעיקר, מה קורה בחזית הרוסית,  פחות באמריקאית.

אני לא זוכר שבעבודה נפל עלינו ייאוש. בישלנו את האוכל שלנו, צחקנו, התבדחנו כדי להרים קצת את רוחנו.

ראינו שהסוף קרב, כי כל היהודים מסביבנו כבר נהרגו. גרנו באולם גדול – כמה משפחות. הרצפה היתה עשויה עץ. היה מרתף גדול בבית, אז בנינו קיר ועשינו מחלק מהמרתף  בור. ואני זוכר שערב פורים היה צריך לבוא. בבוקר – כנראה שביום שישי ראינו שהגרמנים נכנסים, הם מקיפים את הגטו, והבנו שזה הסוף. הגרמנים באו כשהגברים הלכו לעבודה כדי שלא תהיה התנגדות. אנחנו, 30 איש, נכנסנו לבור הזה, וסבתי השנייה העמידה את הקרשים, ושמה  עליהם כל מיני סמרטוטים ומזרנים. שמענו את הגרמנים פורצים לבית ויורים בסבתי. אני לא זוכר אפילו איך קוראים לה – אולי גולדה.

ואנחנו ישבנו בבור. בהתחלה היה לנו קצת מזון ומים, ואחרי כמה ימים (לא יכולנו לצאת, היה שומר) המים כמעט נגמרו. התחילו לתת לנו מים במנות קטנות מאוד. היתה לנו ילדה קטנה אחת – אולי היא היתה בת שנתיים. והיא צרחה מאוד חזק – פחדנו שהגרמנים ישמעו. היא רצתה עוד מים – לא נתנו לה, אבל נתנו לה לשתות שתן, והיא שאגה בקול רם עוד יותר. חששנו שהגרמנים ימצאו אותנו, ואילצו את אמה לחנוק אותה. האמא ניסתה, אבל לא היה לה כוח – לא מוסרי ולא פיזי. אז שני גברים חנקו את הילדה. לא יכולנו לבכות, פחדנו לבכות, כדי שלא ישמעו אותנו. אבל אחרי 20 דקות אנחנו שומעים את קולה, אם כי צרוד למדי. היא נשארה בחיים, שמרנו על קשר, היא עזבה  לאמריקה, אני חושב. אחרי המלחמה היא לא יכלה לדבר, היו לה הרבה ניתוחים של הגרון … נשארו סימנים על צווארה מהחניקה.

ביום הרביעי, הגרמנים אפשרו לאוכלוסייה המקומית  להתחיל לבזוז רכוש יהודי. ואנחנו שומעים מעל ראשינו את שם משפחתינו, שם האבא, האמא … והאנשים האלה  כל כך מאושרים, הם לוקחים הכל , שודדים … ולקראת הערב הם החלו לדפוק על הרצפה, ראו שיש שם משהו, וחשבו שזה “העושר היהודי”. הם החלו להילחם בינם לבין עצמם על הרכוש, באו שני שוטרים גרמנים ואמרו: “אנחנו נמצאים כעת בעבודה, אל תפתחו את הרצפה היום. אנחנו גם רוצים לקחת חלק בטוב היהודי, נבוא מחר בבוקר. ” ובאותו לילה יצאנו, לא היתה שמירה, ועברנו דרך הגטו, זה היה ליד הנהר אושה.

ידענו שאנחנו צריכים ללכת לכיוון הפרטיזנים. ראינו אש גדולה, הרחנו את הריח, כאילו צלו בשר. מאוחר יותר סיפרו לנו שיש אורווה ענקית ליד הנהר, הגרמנים לקחו את כל היהודים מהעבודה (אמרו שצריך לעשות חיטוי) ושרפו אותם. בניהם היו גם אחי ואחותי. אני חושב שכמה אלפי יהודים נשרפו חיים. סיפרו לנו שהנהר היה אדום מדם, אשר במשך ימים אחדים נשפך מן האסם, וכשהיהודים ניסו לצאת מהאש, דחפו אותם הגרמנים בחזרה לאש במקלות ארוכים. הגרמנים הביאו עשרות ילדים יהודים קטנים, הניחו אותם על כידונים. והתחרו בניהם, מי יטיל יותר עמוק לתוך האש. ולאחר מכן הם חגגו  עם – וודקה, נקניק, סיגרים …

דיוקנם של האח מנדל והאחות הניה, שנתלה בחדר של שמעון גרינהויז. פתח תקווה, יוני 2017

המשכנו, הלכנו כאילו בחלום. בדרך, הגרמנים או המשטרה המקומית ירו עלינו, חצי נהרגו. כשהיינו על המגרש – הם ירו, כשנכנסו ליער, הם נעצרו, הם השתעממו. ככה היה כמה פעמים. מתוך שלושים איש נותרו  10 אנשים, אולי 12.

קטע מרשימת הקורבנות מגטו קראסנה, לקוח מתוך ספרו של ס.ו. סטאריקביץ’. הסודות של קראסנה. מולודצ’נו 2012. האבא, האח והאחות של שמעון מצויינים שם תחת שם המשפחה “גרינגאוש”.

האוכלוסייה המקומית לא הסגירה אותנו לגרמנים, להפך, הם הראו לנו איך ללכת לכיוון הפרטיזנים. וכעבור יומיים הגענו אל הפלוגה. הפרטיזנים לא קיבלו אותנו בפרחים, אבל הם גם לא עשו לנו שום דבר רע. הם הרשו לנו להצטרף לפלוגה שלהם, להיות קרובים. אבל בשבילי זאת הייתה תקופה גרועה יותר מאשר בגטו. לא היו לי נעליים, ואפילו המכנסיים שלי נקרעו. קטפנו עלים מן העצים, הצתנו אש, התיישבנו וחיממנו קצת את הגוף, והפנים שלנו הפכו ממש לקרח. ואז הסתובבתי וחיממתי את פני. באותה תקופה עדיין לא היו מחילות. כך זה נמשך חודש או יותר, באביב 1943. אחר כך גויסתי לפרטיזנים, הייתי בן 13.

בפלוגה הזאת – כך נראה, על שמו של וורושילוב – היו כמה יהודים. הם באו ובחרו, והם גייסו גם אותי. שאר היהודים – נשים, זקנים – חפרו מחילות. הגענו לביצה ענקית, רק מדי פעם נתקלת באיים שבהם יכולת לחפור מחילה, אבל גם שם אם חפרת יותר מדי וכבר הגעת למים. והשאר – ביצות, שאדם לא הלך עליהם, אולי במשך עשרות שנים. ואני זוכרת שהיו רק שני תפרים שאפשר היה ללכת אליהם. אם אדם החליק ונפל לתוך הביצה, ואף אחד לא עזר לו, אז האיש היה נעלם ללא עקבות.

זה היה מקראסנה לכיוון איליה, לכיוון מזרח, מחוטנצ’יטס לכיוון פלשניץ … היה שם יער גדול.

בנינו מחילות לנשים – והחיים השתפרו. ואני הייתי בפרטיזנים, והיחידות הפרטיזניות היו כמו צבא. נשלחו לנו מטוסים עם נשק, אספקה ​​הגיעה מרוסיה. הגיעו קצינים צבאיים רבים וקומיסרים. היתה משמעת, כמו ביחידות צבאיות. אני לא זוכר שהיה משהו אנטישמי, היחס אלינו היה נדיב.

האזור מחולק לשלושה חלקים: הערים שבהן חיו הגרמנים ושם עמדה המשטרה; אחרי זה היה החלק שאליו הגרמנים פחדו לבוא, כאילו זה היה אזור של ברית המועצות, ואת החלק השלישי, החלק הגדול ביותר – איפה שביום הייתה ההשפעה של הגרמנים, ובלילה שלנו. האוכלוסייה היתה ידידותית למדי כלפי הפרטיזנים. הם נתנו לנו אוכל – ואפילו לא היינו צריכים לגנוב .

חלק מעבודתנו כללה חיפוש אחר שותפי הגרמנים. נניח שנאמר לנו שבכפר מסוים יש כמה משפחות שעזרו לגרמנים, אז הלכנו לשם בלילה … היינו חוקרים, שופטים ומבצעים גם יחד. בדרך כלל התיק הסתיים בירי. השתתפתי גם במבצעים כאלה יותר מפעם אחת.

הגרמנים היו מאורגנים יותר. אם אמרו להם – כאן, בכפר הזה עוזרים לפרטיזנים  – הם היו באים בלילה, אוספים את כולם באסם ושורפים אותם. כמו שבקרסני היה עם היהודים,  בחטין היה עם הבלארוסים.

כמובן, היו אנשים שונים בין הבלארוסים. לדוגמא האחים סטאריקביץ’- אחד מהם שירת במשטרה, השני היה בפרטיזנים.

אתה שואל מי לימד אותי לירות? היה מספיק נשק,  יכולת ללכת לאמן את עצמך. כל יום הלכנו והתאמנו. חומרי נפץ גנבנו מהגרמנים, או שהורידו לנו מהמטוס. כמעט כל לילה המטוס הוריד משהו – נשק, עלונים או אפילו קצינים.

פוצצנו רכבות שנשאו נשק לחזית. לא הייתי גיבור גדול שם – רק בן 13 … אני זוכר שהיו לי שני חברים. אחד נקרא יאשה, השני סאשה – מבוגר ממני ב-17 שנים, לא מהעיר שלנו. היינו חברים, אבל לא דיברנו על המתרחש, ואני אפילו לא ידעתי אם הם יהודים או לא. היו קרבות רבים, באחד מהם ניסינו לפוצץ בונקר גרמני. ירו ממנו כל כך הרבה שאפילו לא יכולנו להרים את הראש. ולכן יאשה קם, פוצץ רימון ליד הבונקר הזה כדי שנוכל להתקדם.

אתה זוכר, כמובן, את הסופר איליה ארנבורג. אגב, נכדו   היה תלמיד שלי בבית הספר בפתח תקווה, שחקן שחמט טוב. אז איליה ארנבורג כתב מאמר “תגמול”. והם שלחו לנו במטוס אלפי עיתונים עם המאמר הזה, כמו עלון. אני זוכר שכל לוחם פרטיזני שמר את הכתבה הזאת בכיס קרוב ללב, וזה נתן לנו כוח נוסף נגד הגרמנים.

וכך המשכנו. הכדור פגע בלבו של יאשה ובמאמר הזה. במשך זמן רב שמרתי עיתון עם חור ודם. עכשיו אני לא יודע איפה היא.

גרמנו כזה נזק לגרמנים שהם החליטו לחסל את יחידת הגרילה שלנו. הם הביאו חלקים מהחזית – והחלו להרחיק אותנו עמוק לתוך היער. היה לנו סוס, ועליו היינו מעבירים נשק, והסוס נפל מהתפרים. ואז, כמו האקדח שהגרמני כיוון אליי, (אצל האישה, כאשר הגרמני כמעט הרג אותנו), אותו אני רואה מפעם לפעם, את הסוס הזה אני רואה כל הזמן … הוא מסתכל עליך, רגליו מתחילות להיעלם, הבטן נעלמת הגב נעלם. אתה רואה רק את פיו, עיניו מתחילות להיעלם אתה רואה אוזן , ואז מתחילות להיעלם האוזניים – וכאילו כלום לא היה … התמונה הזו אינה עוזבת עד היום.

אחר כך יצאנו מהכיתור הזה, באחד הקרבות איבדתי את הרגש באצבעותיי מהפיצוץ. לא היו תרופות, אפילו מים נקיים לא היו. בביצה היו מים צהובים – ובתוכו הרבה חרקים קטנים. ומישהו לחץ את ידי בחוזקה רבה מדי, והתחיל נמק. זה היה כבר בקיץ 1944, כשהצבא האדום שחרר את המחוז, ושם הקימו בית חולים – זמני, ללא תרופות … לקחו אותי לשם. כשהרופאים הגיעו, הם לא הבינו למה אני עדיין חי. החלטנו שאנחנו צריכים לעשות קטיעה. היה שם רופא צעיר, איש צבא, הוא אמר: “תנו לי אותו , אני אנסה”. הוא לקח מסור והתחיל לחתוך … מיד איבדתי את ההכרה.

ליד המחנה, של בית החולים, הייתה מזקקה. שם היה ספירט 95%, הרופא הביא לי אותו. והאלכוהול הזה שורף הכול מבפנים, אז הוא לימד אותי איך לשתות אותו. קח קצת מיץ או מים – אסור לערבב, לעשות , לשפוך אלכוהול, עוד קצת מיץ. ואז האלכוהול מקיף, נכנס לבטן, ושם הוא מתפשט… מיד איבדתי את ההכרה, והוא המשיך את הניתוח והציל את היד שלי, אני לא יודע איך.

אחר כך, אמי ואני חזרנו לקראסנה. הבית שלנו נשרף, הכל נשרף, אבל היה חלק – תל ישן, מחסן כזה, ואנחנו גרנו בו. היה זה חורף, המים הפכו לקרח, שערי היה קופא על הכר. אז היה לי כלב וחתול. והיה כל כך קר שכאשר ישבתי ליד השולחן, הם נצמדו אלי כדי להתחמם. אחר-כך מצאתי איזה תנור ברזל, אבל כנראה לא הרכבתי אותה כמו שצריך. בלילה, יצא עשן מהתנור שנשרף  ואיבדנו את ההכרה. בבוקר, השכנים ראו שהבית סגור, אף אחד לא היה שם. הם נכנסו, הוציאו אותנו, ניגבו אותנו בשלג … אבל החתול והכלב לא שרדו. אדם – הוא חזק יותר מכל בעל חיים.

סיפרתי לך רק חלק מהמקרים, שבהם הייתי כחוט השערה ממוות.

הקליט וולף רובינצ’יק, הסיום בהמשך

המקור ברוסית

(Igor Shustin) תרגום על ידי איגור שוסטין
פורסם 02.10.2017 13:46 
_____________________________________________________________________________________________
***

The Shimon Greenhouse’s story (2)

(continuation; part 1 is here)

In 1942, my brother and sister decided to go to the partisans, but the partisans rarely accepted Jews without weapons. Mendel and Henya worked as well in the military camp, and mainly dealt with weapons brought from the front. They managed to steal a few guns – every time they used to steal one. At the end of the week we received food: a loaf of bread, which included 50% sawdust, and 50% flour, which was already almost uneatable. In addition to the bread, we got a few kilos of potatoes, but rotten. Then my brother dismantled the gun, the main part was put into a loaf of bread, the rest hid in the potatoes and let me move. I managed to get some guns.

My brother organized a group of young people and transferred people to the partisans. And he repeated it several times… he even managed to transfer two soldiers of the German army. I think they were not Germans – probably, the Dutch, the anti-fascists.

The Judenrat was already different, headed by dishonest people, sometimes even criminals, and the Jewish police as well… on the threshold. They sold, bought, made all sorts of deals among themselves. There was one Jewish policeman, hated more than the Germans. He always beat us, laughed and said, “I’ll call a German officer, he’ll shoot you.” Such was his preferable joke. Finally the Judenrat learned that my brother was involved with the partisans. They arrested him. In the winter, dressed only in one shirt, he was brought into the cellar and told he would be handed over to the Germans. His friends collected many valuable things, and they gave a ransom to the chief policeman and the head of the Judenrat. These people agreed to release my brother, but he had to sign a document that he would stop guerrilla activities, and if not, the Judenrat would transfer the entire family (including me and my sister) to execution.

Everywhere around Krasnaye, for example, in Haradok, Alyakhnovichy, Radashkovichy, even in Maladziechna, all the Jews had already been killed. But the young men were transferred to us because the Germans needed the manpower. This is how the Krasnaye ghetto grew, and along with the nearby camp, included about 5,000 Jews.

We felt the end was coming, still life was going on in the ghetto. Even before that, activists had opened Jewish schools, a chess circle (I played chess from time to time, and later at the university I was the champion of the faculty, and the leader of the Maladziechna region in draughts), even a small theater. My brother and sister also took part. By the way, my brother had a girlfriend and my sister had a boyfriend.

In the ghetto people helped each other, but sometimes also cheated. Trade was quite active. With a knife on their throat the inmates continued to trade and tried to cheat… and I still remember even more ugly thing. A group of hooligans traveled with policemen. The Germans did not allow women to become pregnant, but if a woman was close to the Judenrat, it somehow passed. They prepared a large list, and when they saw that the pregnant woman was waiting for the birth, and when her husband went to work they broke into the house, tossed her on the ground, and danced on her belly. They waited for the fetus to get out, and if he was dead, they laughed, and if he was still alive, they killed him.

The school was organized by the youth and some teacher, I do not remember exactly. There were many teachers in the ghetto. We returned from work after six in the evening. We usually went for an hour to study math or Hebrew. It was not exactly a school. There were two synagogue buildings in the ghetto, where families also lived. But there were parts still separated as holy places. Activists put tables and chairs. We used to come – 20, 10 children, sometimes 5 – and every evening we used to learn a little. Sometimes I went to see theatrical plays (I don’t remember much about them, I think some of the inmates wrote them themselves, there were many talented people in the ghetto).

Teachers and students of the Таrbut school in Krasnaye before WWII. Mr. Iekutiel (Kushel) Greenhouse, Shimon’s father, was the head of the school’s council. He seats in the 2nd row from below (3rd from the right).

The theater was also set up by young people, including my brother and sister. There was mutual help – many Jews came from other places with empty hands, and they received food, a place to dwell… All the system was well organized, but I do not remember the names of the organizers. But I remember another act of heroism. There were two sisters in the ghetto, and one of them had a baby. She had no husband. She must have been a Communist – and someone, apparently, laid information to the Germans. They broke into her house and asked where was the Communist. Then her unmarried sister said, “I’m a Communist,” so they shot her on the spot. She sacrificed herself in order to continue life of the mother and the baby.

I remember that some inmates constructed a radio (we picked up the receiver ourselves), and listened to what was going on at the front, in Russia. In the year of 1942 great battles were fought near Leningrad, near Moscow, and in 1943 the battle of Stalingrad… We understood that the Germans would probably lose this war.

There was a secret trade – we bought bread, and other food. We sang songs almost every week. One of the houses gathered young people, maybe even every day, I did not always participate, I was only 12. The songs were rather optimistic than not. I also remember that we had all kinds of jokes. We worked in the military camp, sorting and repairing weapons. When the train arrived from the front with broken tanks and weapons, we always laughed and said: “This is redemption, here comes our rescue.” We looked out the window, worked – and saw the train approaching and we were always happy. We knew what was happening on the fronts, listened to the radio, and somehow everyone got news. Mainly, what was happening on the Russian front, less in America.

I do not remember that we were overcome by despair at work. We cooked our food, laughed, joked to raise our spirits.

We saw that the end was approaching, because all the Jews around us had already been killed. We, several families, lived in a large hall. The floor was made of wood. There was a large cellar in the house, so we built a wall and made part of the basement a pit. And I remember that Purim evening was about to come. In the morning – apparently on Friday – we saw that the Germans were entering, they were surrounding the ghetto, and we understood that this was the end. The Germans came when the men went to work in order to prevent the resistance. We, 30 people, entered this pit, and my other grandmother put down the boards and put all kinds of rags and mattresses on them. We heard the Germans break into the house and shoot my grandmother. I do not even remember her name – probably, Golda.

And we sat in the pit. At first we had some food and water, and after a few days (we could not leave, there was a guard outside) the water was almost over. The elders started giving us water in very small doses. We had one little girl – maybe she was two years old. And she screamed very hard, we were afraid the Germans would hear. She wanted more water – they would not let her, but they let her drink urine, and she roared even louder. We were afraid that the Germans would find us, and forced her mother to strangle her. The mother tried, but she had no strength – neither moral nor physical. So two men tried to kill the child. We could not cry, we were afraid to cry, so they would not hear us. But after 20 minutes we hear her voice, though rather hoarse. She stayed alive, after the war we were keeping in touch, she left for America, I think. After the war she could not talk, she had a lot of throat surgery… There were signs of strangulation on her neck.

On the fourth day, the Germans allowed the local population to start looting Jewish property. And we heard over our heads the name of our family, where the father, the mother… and these people are so happy, they began taking everything, robbing… and by the evening they started knocking on the floor, saw that there was something there, and thought it was “Jewish wealth.” They began fighting for the property, two German policemen came and said, “We are at work now, do not open the floor today, we also want to take part in the Jewish good, we will come tomorrow morning.” The ghetto, it was near the Usha River.

We knew we had to go toward the partisans. We saw a big fire, felt the smell, as if they had roasted meat. Later we were told us that there was a huge stable near the river, the Germans took all the Jews from work (they said that all dwellers had to be disinfected) and burned them. Among the victims were my brother and sister. I think that a few thousand Jews were burned alive. We were told that the river was red with blood, which for several days was spilled from the barn, and when the Jews tried to get out of the fire, the Germans pushed them back into the fire with long sticks. The Germans brought dozens of small Jewish children, put them on bayonets. And they competed with each other, who would sink deeper into the fire. And then they celebrated the massacre with vodka, sausage, cigars…

Portrait of brother Mendl and sister Henya, which is hung in Shimon’s flat. Petah-Tikva, June 2017.

We walked as if it was in a dream. On the way, the Germans or the local police shot at us, and half of us were killed. When we were on the field – they shot, when we entered the forest, they stopped, they got bored. It was like that a few times. Of the thirty people, 10 remained, perhaps 12.

Excerpt from the list of victims of the Krasnaye ghetto taken from the book: С. В. Старыкевіч. Красненскія таямніцы. Маладзечна, 2012. Shimon’s father, brother and sister listed there under the name «Грингавш» (Greenhawsh).

The local population did not hand us over to the Germans, on the contrary, they showed us how to go toward the partisans. And two days later we reached a guerilla unit. The partisans did not welcome us with flowers, but they did not do us anything wrong either. They allowed us to join their troop, to be close. But for me it was even a worse time than in the ghetto. I had no shoes, and my pants were all torn. We picked leaves from the trees, lit a fire, sat down and warmed our bodies a bit, and meanwhile our faces were getting ice. Then I turned and warmed my face. At that time there were still no dugouts. This lasted for a month or more, in the spring of 1943. Afterwards I was drafted into the partisans, I was 13 years old.

In this unit – it seems, named after Voroshilov – there were several Jews. They came and chose comrades, and they recruited me too. The rest of the Jews – women, the elderly – dug earth-houses. We reached a huge swamp, only occasionally encountering the islands where it was possible to dig a hole, but there, too, if dig too much, you reach the water. And the rest were marshes, where no one walked, perhaps for decades. And I remember there were only two stitches to go through. If a person slipped and fell into the marsh, and no one helped him, then the man would disappear without a trace.

It was between Krasnaye and Ilya, eastward, between Khatsenchytsy and Plieshchanitsy… There was a big forest.

We made dugouts for women, and life improved. And I was in the partisans, and the partisan units resembled an army. Planes with weapons were sent for us, supplies came from Russia. Many military officers and commissars arrived. There was discipline, like within military units. I do not remember that there was something anti-Semitic, the attitude toward us was generous.

The area came to be divided into three parts: the cities where the Germans lived and where the police stood; areas where the Germans were afraid to appear altogether, as if these were areas of the Soviet Union, and the third, the largest part, controlled by the Germans on the day, and by us at night. The population was quite friendly towards the partisans. They gave us food, so we did not even have to steal.

Our work included searching for German collaborators. Suppose we were told that in a certain village there were some families that helped the Germans, so we went there at night… We were interrogators, judges and executors at the same time. Usually the case ended with gunfire. I also participated in such operations more than once.

The Germans were more organized. If they were told – here, in this village people were helping the partisans – they would come at night, gather them all in the barn and burn them.

Of course, there were different people among the Belarusians. For example, the Starykievich brothers – one of them served in the police, another in the partisans.

You ask who taught me to shoot? There was enough weapons, you could go and train yourself. Every day we went and practiced. Explosives we stole from the Germans, or people from Russia took them off the plane for us. Almost every night the plane took off something – weapons, leaflets, or even officers.

We blew up trains carrying weapons to the front. I was not a big hero there even because of my age (I was only 13…) I remember having two friends. One was called Yasha, the other Sasha, he was maybe 17 years old, not from our town. We were friends, but we never talked about what was going on, and I did not even know if they were Jewish or not. There were many battles, in one of them we tried to blow up a German bunker. They fired so much that we could not even raise our heads. So Yasha got up, blew a grenade near the bunker, and we could move forward.

You remember, of course, the writer Ilya Ehrenburg. By the way, his grandson was a student at my school in Petah Tikva, a good chess player. Ilya Ehrenburg wrote an article entitled “Retaliation.” And the Soviets sent us in the plane thousands of newspapers with this article, like a newsletter. I remember that every partisan fighter kept this article in a pocket close to his heart, and that gave us additional strength against the Germans.

And so we went on. The bullet hit Yasha’s heart and this article. For a long time I kept home the newspaper with a hole, and covered by blood. Now I do not know where it is.

We caused such damage to the Germans that they decided to liquidate our guerrilla unit. They brought troops from the front – and began to push us deep into the forest. We had a horse, and we were carrying weapons, and the horse fell from the stitches. And then, if the gun pointed at me (remember, when a German almost killed us at the woman’s house) I see only from time to time, this horse I see all the time… He looks at you, his legs begin to disappear, you see only his mouth, his eyes begin to disappear, you see ears, and then the ears begin to disappear – and as if nothing had happened… This picture does not leave me until today.

Then we hardly got out of that trap, in one of the battles I lost parts of my fingers due to an explosion. There were no medicines, not even clean water. The swamp had yellow water with lots of small insects inside. And someone squeezed my hand too hard and it began to rot. It was already in the summer of 1944, when the Red Army liberated the district, and there they set up a hospital – temporary, without medication… They took me there. When the doctors arrived, they did not understand why I was still alive. They decided for an amputation, but there was a young doctor there, a military man, he said, “Give him to me, I’ll try to come over”. He took a saw and started cutting… I immediately lost consciousness.

Next to the camp, of the hospital, there was a distillery. The doctor found bottles with 95% alcohol and brought them to me. And that alcohol burns everything inside, so he taught me how to drink it. Take some juice or water – do not mix, just pour alcohol, some more juice. Then the alcohol goes around, enters the belly, and there it spreads… I immediately lost consciousness, and he continued the operation and saved my hand, I do not know how.

Then my mother and I went back to Krasnaye. Our house burned down, everything burned, but it was just a part – a stone building, something like a warehouse, and we started dwelling there. It was winter, the water became ice and my hair was freezing on the pillow. I had a dog and a cat, and it was so cold that when I sat at the table, they clung to me to keep warm. Then I found some iron stove, but I probably did not fix it properly. At night, smoke came out of the burning furnace and we all lost consciousness. In the morning, the neighbors saw that the house was closed, no one was there. They came in, took us out, wiped us in the snow… but the cat and the dog died. Man is stronger than any animal.

I have told you only some of the cases in which I was on a threshold of death.

(to be continued)

(translated from Hebrew by Liron Shustin)

Published on October 02, 2017 13:46

Сто лет Юрия Любимова (1917-2014)

Интервью Полины Капшеевой (Лиоры Ган) из цикла «Обнаженная натура», опубликовано здесь. К столетнему юбилею мэтра перепечатываем с несущественными сокращениями. – belisrael.info.

* * *

Двадцать третьего апреля 1564 года в Стратфорде-на-Эйвоне родился Уильям Шекспир. Прошло ровно четыреста лет — и в тот же самый апрельский день в Москве родился “Театр на Таганке”. Еще через тридцать лет, в апреле 1994 года, мне удалось взять интервью у Юрия Петровича Любимова. В Иерусалиме.

Ю. Любимов с женой (здесь ему уже за 90). Фото с посвященной ему страницы.

— Юрий Петрович, сегодня в Москве “Таганка” празднует свой юбилей, а вы в такой день почему-то здесь…

— Вот я прямо сейчас достаю из кармана факс от артистов театра. Прочитать? “Дорогой Юрий Петрович! Если вы помните (это они так шутят), двадцать третьего апреля, в день рождения театра, мы всегда вместе. И сейчас мы ждем вас, несмотря на войны, террор и прочие безобразия. Подтвердите приезд факсом. Билет мы высылаем. Ваши артисты”.

— Не поехали?

— Но ответный факс послал. Цитирую: “Дорогие артисты, вы ставите меня в абсурдное положение, пригласив к тридцатилетию несуществующего театра. Театр закрыт, нам негде играть наш репертуар. Власти это отлично знают. Мой приезд возможен только в случае официального открытия Театра на Таганке — для работы. Ваш Ю.Любимов”.

— Что же происходит с “Таганкой”?

— Ни артистам, ни зрителям это сегодня неведомо. Увы, все они — жители несчастного нового государства, которое называется Россией, но которое, по существу, осталось все тем же СССР. Коллектив платит аренду, играет премьеру “Доктора Живаго” в чужом клубе, а свой театр в это время стоит пустой.

— Но зал, хоть и не свой, все равно полон.

— Даже тогда, когда они уже основательно развалили без меня театр, спектакли проходили с аншлагом.

— “Они” — это кто?

— Те, кто, во главе с Губенко, развалили театр.

— И что же теперь? Есть ли будущее у “Таганки”?

— Это зависит от артистов. Репертуар у них остался, я им разрешил играть все, что мной поставлено. Вы только посмотрите, что получается: советская власть меня выгоняла, лишала гражданства, но театр в покое оставила, а сегодняшние правители пошли дальше. В начале июля прошлого года Губенко просто захватил театр. Физически — охрану поставил. Что же мне, на старости лет, — со стражниками воевать? Или я должен стоять, как собака, у дверей своего театра и ждать, пустят меня или нет? Они совсем обалдели, по-моему. Даже странно всерьез говорить на эту тему.

— Народ, как всегда, безмолвствует?

— Жизнь в России сейчас проходит в поисках хлеба насущного, у каждого куча своих забот. Многие говорят, что раньше было лучше — и, действительно, для люмпенизированного большинства было лучше. А сегодня все идет по анекдоту. Помните: японец попал в какой-то советский НИИ, и через три дня извинился за то, что не присоединился к общей забастовке. Дело-то ведь никого не интересует, но раньше, все-таки, люди хотя бы сидели на местах, а теперь просто все разворовывают. Стул, стол — все, что под руку подвернется.

— А как актеры отнеслись к тому, что вас не пускали в театр?

— Одни элементарно боялись протестовать: семья, дети. В конце концов, советские гебисты просто перерядились в российских, а работают по-прежнему… Шостакович в свое время говорил: “Они мне бумажку хоть кверху тормашками дадут — любую подпишу, только бы отстали и не трогали.” Кого-то сумел сагитировать Губенко, посулив разные блага. За ним пошли, в основном, уборщицы да билетеры. Он же говорил конкретно, как на большой дороге: “У него получал десять? Я тебе дам двадцать”, — соответственно росту цен. Мне кажется, он просто стремился убить театр — и, тем самым, отомстить мне. За что — не знаю.

— Да, я помню фразу из его телевизионного выступления: “Неужели мы отдадим какому-то израильтянину русский театр?”

— Вы тоже слышали? Приличные люди после этого с ним вообще не здороваются, а всякие коммуняги поддерживают. Многие актеры, правда, остались мне верны, борются за театр, как могут. В общем, жизнь идет по репертуару нашего театра; разделились, как в “Годунове”: кто — за Бориса, кто — за Самозванца.

— Но ведь когда вы были выдворены из страны, именно Губенко возглавил театр, дабы, как он утверждал, сохранить его для Мастера. Именно Губенко официально пригласил вас в Россию…

— Ну, иллюзий относительно Губенко я не питал никогда. Правда, я не предполагал, что он озвереет до такой степени. Он — свой парень для партийной черни, я же всегда был им чужим.

— И, все-таки, пригласил вас Губенко.

— Никак не могу понять, откуда у всех такая уверенность, что я хотел возвращаться? Почему никто не догадался спросить меня? Между прочим, идея приглашения появилась до Губенко: артисты прислали мне в Вашингтон письмо с просьбой вернуться и возглавить театр. Там была подпись и покойного Анатолия Васильевича Эфроса. Когда же я, согласившись на предложение Губенко, приехал и уехал вновь, он продолжал оставаться директором. И во многом “преуспел”: за два года окончательно развалил театр. Наверное, я пострадал из-за излишней своей самонадеянности. Полагал, что смогу договориться с теми, с кем, на самом деле, договориться невозможно.

— Юрий Петрович, вас действительно вышвырнули из страны против вашей воли, или вы как-то спровоцировали этот процесс?

— Во-первых, я — не такой дурак, как вам кажется. У меня были заманчивые предложения еще тогда, когда мой сын Петя был в люльке. Я мог бы сто раз подписать выгодный контракт и разбогатеть, но мне было жалко бросать театр, да и у родных возникли бы неприятности. Между тем, большинство моих спектаклей “закрывали” — и за каждый я должен был драться: за “Годунова”, “Высоцкого”, “Живого”, “Театральный роман”… А знаете, как бывает? Артисты репетируют — хороший режиссер, нет репетиций — плохой. Роль удачно сыграл — актер хороший, плохо сыграл — режиссер сволочь, диктатор, деспот — с ним же невозможно. Тяжелый характер.

— А какой на самом деле?

— Я считаю, что основным качеством режиссера должно быть терпение. У меня оно, думаю, совершенно феноменальное. Как-то Марк Захаров, пришедший на “Таганку”, чтобы взять телеинтервью, оказался свидетелем диких истерик некоторых моих артисток — климакс, что поделаешь. Марк безмерно удивился моему самообладанию, поначалу решив даже, что эта истерика перед камерой заранее подготовлены.

— Почему же, в таком случае, так много говорят о тяжести вашего характера?

— Спросите у тех, кто эти слухи распространяет. Видимо, лицемерят: мне в лицо никто ничего такого не говорил. В чем именно меня обвиняют?

— В непредсказуемости, во вздорности.

— Но это разные вещи! Если художник предсказуем — он не интересен. А вот обвинение во вздорности действительно обидно. Иногда многим казалось, что я задумал вздорную вещь — а я выигрывал спектакль у этих партийных долдонов. Очень может быть, что подобные слухи специально распространяли партийно-кагебистские круги.

— Но ведь не станете отрицать, что некоторая авторитарность вам свойственна?

— А как может быть иначе? Кто-то ведь должен выбрать пьесу, распределить роли — словом, взять на себя ответственность. Сейчас я собираюсь ставить “Медею” — перевод делает Иосиф Бродский (Иосиф Александрович умер 28 января 1996 года — П.К.) Вот о нем тоже говорят, что он капризный, своевольный. Со мной же он был деликатен и абсолютно не капризен. Очень удобно говорить о каких-то людях, что они невыносимы. Но, возможно, невыносимы как раз те, кто утверждает подобное? Во всяком случае, они убоги.

— Какие отношения складывались у вас с актерами “Таганки”?

— В основном — нормальные, рабочие. Актеры знали: если перехожу на “вы”, то только для того, чтобы сказать: “Будьте добры, уйдите с репетиции”.

— Часто “шли на “вы”?

— Редко, но случалось. Никто не застрахован от срывов, наверное, и я бывал грубым. Помню, шли тяжелые репетиции “Гамлета”, а Володя покойный начинал спектакль с того, что пел стихотворение Бориса Леонидовича “Гамлет”: “Гул затих. Я вышел на подмостки…” Именно так я и представлял себе; знаменитый бард играет Гамлета; откладывает гитару — и: “Я играть согласен эту роль”. И вот на репетиции Высоцкий произносит: “Я вышел на подмостки”, резко выделяя местоимение “я”. “Вышел? — говорю. — А теперь иди отсюда”. Он ушел и запил. Это было, конечно, дурно с моей стороны, но я не сдержался, потому что он очень плохо репетировал.

— Теперь сожалеете?

— Чего уж жалеть… В работе надо уметь прощать друг другу, я же им тоже прощал черт-те что. А уж Володе сходило с рук такое… Когда он умер, Давид Боровский пришел ко мне в пять утра. Я лежал больной, Петя был совсем маленьким, Катя, жена, очень испугалась назойливых звонков в дверь: в пять утра к больному человеку пришли — арестовывать, что ли? А тут вошел Давид и произнес историческую фразу: “Ну, вот и кончилась ваша тяжба с артистами за Володю”. То есть, мне постоянно предъявляли претензии в том, что я все ему прощаю.

— Упреки были справедливыми?

— Не думаю. Однажды, когда он того заслужил, я его уволил на полгода. Мне казалось, что этим я Володю спасу, заставлю задуматься… Не получилось…

— “Театр на “Таганке” был любимовским, но публика-то шла на Высоцкого. И, отчасти, на других актеров.

— Это потом уже говорят, как замечательно играет тот или иной актер, но исходит-то все от режиссеров. Появился Вахтангов — и родился Вахтанговский театр. Точно также возникли театры Мейерхольда, Станиславского и Немировича-Данченко. Режиссеры умерли — умерли и их театры. При чудовищном российском дилетантизме режиссеру приходится слишком многое держать в голове. Когда сезон кончался, все уходили в отпуск на два месяца; возвращались — и никто ничего не помнил: ни помрежи, ни осветители, ни радисты. И только один старый идиот Любимов все должен был держать в башке. Может быть, именно это и помогло мне выжить на Западе. Я много знаю про свою профессию, меня трудно обмануть; прекрасно понимаю, что такое сметы, — и не ношусь в эмпиреях. Поэтому я смог работать во многмх странах и сотрудничать с огромным количеством замечательных коллективов. Финны, немцы, Ковент-Гарден, Ла-Скала, Мюнхен, Гамбург, Штутгарт…

— “Габима”?

— Сложный вариант. Тут, по-моему, никто не может работать. Вайда, думаю, второй раз не приедет. Марк Захаров, видимо, тоже.

— В чем причина?

— Да уж не в Вайде и не в Захарове — они настоящие профессионалы. Просто “Габима” — не театр, а проходной двор. Кто-то подобного не скажет в надежде получить там работу, а так как я в этом не нуждаюсь, — мне все равно. Хотя и там, после “Заката”, мне было легче и спокойнее делать вторую работу — брехтовского “Доброго человека из Сезуана”. А вообще в Израиле нет театральных традиций, да и не может их быть: здесь ведь все “с бору по сосенке”.

— Как вам живется с двумя гражданствами?

— Мне-то нормально, а вот пограничникам все время создаю проблемы. Прохожу в Израиле паспортный контроль — предъявляю “даркон” (международный паспорт израильтянина — П. К.). Спрашивают визу — предъявляю советский паспорт. При этои в одном документе написано, что родился я в четырнадцатом году, в другом — что в семнадцатом. Каждый раз обещаю исправить, но не сейчас: самолет улетит. Прилетаю в Москву — показываю советский паспорт. Ищут соответствующую отметку и не находят. Спрашивают, когда же я уехал из Москвы. Говорю, что давно, точнее не помню. “Где же вы болтались все это время?” А я, действительно, заезжал по делу в несколько стран — этого они уже совсем не могут понять. Предлагаю позвонить в театр, родственникам, друзьям, в конце концов, — в канцелярию Ельцина. “Нам, — говорят, — Ельцин не указ: у нас закон”. А что, правильно. Ленин ведь награждал часового, если тот убил кого-то за срубленную елочку. А уж если лампочку Ильича вывинтишь — наверное, просто повесят прямо на том же шнуре от лампочки. Правда, сегодня лампочки вывинчивают, а перегоревшие продают. Недаром говорят: “Страна Чудес”.

— Юрий Петрович, давайте представим себе такую ситуацию: Губенко нет, закончилась возня, ничто не мешает вам вернуться в свой театр. Вернулись бы?

— Каверзный вопрос. В этом случае, наверное, выбрал бы небольшую группу — и с ней бы работал совершенно на другой основе, чем российские театры. Сейчас в России невозможно выйти на высокий уровень: там просто нет культуры производства. Зато прекрасно могу все это делать в других странах. Известно ведь: “Где хорошо — там и родина”. Надоело мне бесконечное патриотическое сюсюканье.

— А в Израиле вам хорошо?

— Да, но здесь я гость: я же русский. Меня радушно приняли. Катя — венгерская еврейка, а я — при ней, как Солженицын при Ростроповиче. Люблю Иерусалим, где мы живем. Жаль, приезжаю сюда довольно редко, и сейчас вы меня поймали здесь только потому, что расстроились мои московские планы. Нет худа без добра: я получил возможность немного прийти в себя. Но уже скоро еду работать в Афины, затем — в Бонн, ставить “Пиковую даму”.

— Все-таки чего-то я не понимаю: в Израиле, что, для вас работы нет?

— Я ведь ее не ищу, а работодатели, похоже, не ищут меня. Видите ли, тут столько безработных — зачем я им буду мешать?

— Масса безработных, и все, как один, — уровня Юрия Любимова… Не приходила ли вам в голову мысль возглавить здесь, скажем, музыкальный театр?

— Пока не зовут, хотя мне, наверное, это было бы интересно: работаю в опере много лет и даже называю себя опер-уполномоченным. Думаю, опера здесь не скоро станет на ноги, а я уже старый. Во всяком случае, найти меня просто: чай, не иголка. И потом, я ведь не соглашусь на любые условия. Мне как-то предложили возглавить курс актерского мастерства в Иерусалимской академии при профессорской зарплате в три тысячи шестьсот шекелей — зачем мне так уж надрываться на старости лет?

— Жена не работает?

— Сейчас нет: перенесла сложные операции. Раньше работала — и доработалась до двух с половиной тысяч. Сами знаете, зарплаты в Израиле низкие, а налоги, наоборот, высокие.

— Это единственный повод для огорчения?

— Если бы! Мы тут недавно измеряли Петькин рост, и выяснилось, что он — метр восемьдесят три, а я был — метр семьдесят восемь. Решили перемерить и меня — оказывается, во мне осталось только метр семьдесят пять, усох на три сантиметра. Я страшно расстроился, хотя и знал, что к старости становятся ниже. Целый день ходил и страдал: трех сантиметров уже нет…

— Ивритом вы овладели?

— В совершенстве: слова четыре знаю. Даже когда в Венгрии жил, — выучил по-венгерски “налево” и “направо”. Потом в Союзе, если меня выводили из себя, произносил: “У, йобра бара мини мат!” Когда возмущались моим поведением, переводил: “налево, направо и маленькая стиральная машина”. Но знаете, разочаровался: думал, “йобра” — налево, а оказалось — направо.

— На каком же языке вы разговариваете?

— На разных. Я — на русском. Катька с Петькой уже боится по-английски говорить: он лучше язык знает. Венгерским пока лучше владеет она. По-русски тоже хорошо говорит, хотя и с акцентом. У Петьки родной — английский. Сейчас он перешел из английской школы в ивритскую. Года три назад мы его отдали в Москве в обычную русскую школу. Приняли с почетом, директор ему школу показывает, а мальчик спрашивает: “Зачем у вас один и тот же дядя везде висит?” — “Этот “дядя” — Ленин. Он создал…” “А что, — спрашивает Петька, — он создал? Эту вонь?” Сын уже к тому времени имел печальный опыт: зашел в туалет, сразу вышел и сказал: “Мам, я до дома потерплю”. В итоге, пришлось его отдать в дорогущую школу для детей американских дипломатов. Боюсь, поезд ушел: Петька жить там уже не сможет. Он грустно так мне по вечерам говорил: “Зачем ты меня сюда привез? Я не хочу здесь жить”. Что же мне над ребенком насильничать? Зачем? А эти идиоты обижаются на дитя. На себя обижайтесь, что вы довели страну до такого ничтожества, негодяи. Знаете, по-моему, я вам уже наговорил на целый том собрания сочинений имени Карла Маркса.

— Подождите-подождите! Я ведь еще не успела расспросить вас, например, о маленьких слабостях. Что вы в жизни любите?

— Выпить и закусить. Скажем, сушеную маслинку обожаю — и вам горячо советую.

— Совет принимаю. А пить что будем?

— Предпочитаю крепкие напитки — от сорока — и выше. Лучше всего — финская водка. У финнов (я с них возьму за эту рекламу) тройная очистка, а водка делается из зерна, которое они высаживают, когда начинаются белые ночи. Именно это, как выяснилось, придает напитку некоторый “цимес”.

— Ну и какое же застолье без “вкусной” без театральной байки?

— Работал в нашем театре директор-идиот — бывает. При этом — личность сильно политизированная. Фамилия неприличная, называть ее не буду: он еще жив. Были мы с театром на гастролях в Болгарии, и он все время просил у меня разрешения сделать сюрприз. Я, предчувствуя неладное, объяснял, что на концерте — не нужно, а потом уж — ладно. И вот наконец накрыли стол метров пятьдесят длиной, и собрались за ним все “сливки” Софии. Не обошлось без “представителя в штатском” — из всего его облика я запомнил только роскошные усы. Болгарские братья официально принимают наш театр, посланца великой страны. И тут наш директор, бывший актер, достает какую-то бумажку и начинает читать: “Проклятые болгарские фашисты! До каких же, наконец, пор вы будете поганить эту прекрасную землю?” У всех ста слушателей опрокинулись лица: вероятно, болгары решили, что в политике произошли резкие перемены. У нашего “представителя” усы опустились и выступила испарина: ему-то о переменах тоже ничего не было известно. Я почувствовал, что задыхаюсь. Начал плакать от смеха — и не нашел ничего лучшего, как спрятаться за портьеру. Она вся заколыхалась от моего хохота, и я, взрослый пожилой человек, стал пробираться по портьере, чтобы исчезнуть из зала. А директор продолжает… Я сбежал вниз по лестнице, обнял дерево — и в тот момент понял, что действительно можно умереть от смеха. Плачу и соскальзываю по дереву вниз. Подходит этот вспотевший с опущенными усами и с глазами, от ужаса округлившимися, как у совы, и интересуется, что со мной. Объясняю, что не могу слышать про фашистов. Как услышу — плачу. И тут появляется идиот-директор и гордо сообщает, что привез болгарам в дар старый документ подпольной партийной организации Софии…

Опубликовано 30.09.2017  21:59

Б. Гольдин. ПОДСТАВА

Борис Гольдин,

член международной ассоциации журналистов

СО ВКУСОМ ОДЕТАЯ ДАМОЧКА

Ей для жизни не нужен пистолет
Она ни разу не слышала слова “Нет”
Мудрые мужчины найдут причины
Понять, разгадать её секрет.

Дискотека «Авария»

– Я прибыла  для проверки условий быта, – представилась со вкусом одетая дамочка, – и тут же добавила:

– Меня зовут Натали.

– Полковник Константинов, – представился офицер. – Это очень важный вопрос. Я – руководитель данного объекта.  Где вы остановились?

– Пока нигде, – ответила она и смущенно опустила свои голубые глаза. – Надеюсь, что на улице не останусь.

От  этого страстного взгляда красивой молодой женщины ни один мужчина не смог бы остаться верным своей жене. Это простая истина. Так и случилось с начальником данного секретного объекта. Он был одним из  тех мужчин-бабников,  которые романтики по натуре, и в то же время, как настоящие охотники. Им интересно добиваться женщин, распалять их, особенно, когда они недоступны.

– Так что же мы стоим? Идемте в гостиницу… Тут только одна. Удобный номер, считайте, у вас есть, – и старший офицер галантным жестом руки пригласил ее пройти вперед.

Ах, какая фигура! Обратил он внимание и на … Да, и ножки прямо вылитые! Как одета …

Словно с небес, как чудо из чудес
Такие ноги-ноги, даются лишь немногим!
Дискотека «Авария»

– Ваши документы? Кто послал? – эти вопросы тут же улетели с сильным ветром, который начался минут десять назад, с того момента, как завязался роман.

Это была прямо настоящая медовая или, как ее еще можно назвать, неделька. Все было чудесно. Даже  близко не сравнить с пожилой супругой. Все было сказочно.

Из женщин собираешь ты коллекцию,
Блондинка иль брюнетка – всё равно,
К чему тут слушать о морали лекцию,
Ведь нужно от подруг тебе одно.
Tomiks

Известная аксиома гласит, что у всего есть начало и у всего есть конец. Буквально через семь дней к любителю женских ножек подошел офицер, который работал на соседнем объекте, и невзначай разбил ему весь так удачно начавшийся роман:

– Я знаком с этой гражданкой. Она дважды была судима за  мошенничество.

КАНДИДАТЫ ДЛЯ ПОДСТАВЫ

Дело происходило, если можно так сказать, на краю земли. На мысе Тахиаташ, что на  Амударье, одной из самых бурных рек Узбекистана.

Здесь началась Сталинская стройка века – Главный Туркменский канал. В связи с этим создавали секретные объекты. Полковник и возглавил один из них. Он считал, что здесь, вдали от всех, за ним нет контроля. Хозяин-барин. Что хочу, то и творю. Но офицер с соседнего объекта своей информацией словно окатил его ушатом холодной воды. Он стал понимать, что  страстные ночи, красивая фигурка и точенные ножки могут его погубить и положить конец его военной карьере, а кто знает – может быть и семейной жизни.

Одной из характерных черт того времени была тотальная и где-то даже истеричная шпиономания. Огромное количество иностранцев тайком проникали через границу с единственной целью – подсыпать яду в колодец, поджечь детский сад, сфотографировать завод  детских игрушек..

Я сижу в уютном кресле и ловлю шпиона,
Бегая глазами по книжкам и картинкам.
В этом странном мире шпионов миллионы,
То тут, то там шпионские ботинки.
Теперь я знаю точно, как выглядит агент,
И каждый подозрительный враждебный элемент.

АЛИСА Ф.

У всех на устах – шпионы. Везде враждебные элементы, готовые Родину продать.  И Константинов был пропитан этим же чувством. На минуточку он подумал: а кто знает, вдруг под личиной аферистки скрывается американская шпионка? Да на нашем объекте – это  уже смертельно.

Надо было хорошенько продумать и начать срочно искать в этой истории крайнего, кого можно было бы  подставить за себя  .

Он стал перебирать фамилии офицеров. И вдруг полковника озарила идея  остановиться на кандидатуре капитана Гольдина. Чем не отличный выбор на эту подставу?  На него возложена ответственность за безопасность объекта. Вот пусть и отвечает. Почему не проверил документы? Почему не поднял тревогу? Видел же на объекте  постороннего человека, это уже не важно, что со мной или нет. Это не имеет никакого значения. Работать надо! Проявлять бдительность! Искать американских шпионов. Документы проверять.

Тут, правда, подумал он, есть одно “но”. Вместе  со своей женой он часто приходил к капитану в гости и хорошо знал жизнь его семьи. Естественно, он не мог  не видеть, что в семье ожидается прибавление.

“Но что делать? Своя рубашка ближе к телу. Тут выбирать не приходится”, –  решил полковник Константинов.

Вскоре все, как в кинофильме “Подстава”, закрутилось, завертелось: подал рапорт, где четко расписал все свои грехи, извините …”грехи” капитана Гольдина. У отца тут же отобрали табельное оружие, сняли погоны и быстренько, чтобы не сбежал, препроводили в следственный изолятор. Начались ежедневные допросы.

Любительницу острых романов   тоже задержали. Долго выясняли: американская шпионка или нет? Но следователи облегченно вздохнули – нет, только аферистка и мошенница.

СЛУЧАЙНОСТЬ НА ДОРОГЕ?

Время было для нашей семьи очень тяжелое. Одна за другой на нас сыпались какие-то неприятности. Незадолго до той истории чуть не  случилась трагедия. С одной  части города Тахиаташа на другую надо было переплавляться на понтонах. В зимний холодный вечер все старались попасть побыстрее домой, и поэтому  на понтоне  оказалось  больше людей, чем положено. Там был и я с маленькой сестренкой Машенькой.

Понтон чуть отошел от берега и стал крениться на бок. Нас сбросило в ледяную воду. Я старался Машеньку выталкивать наверх. У меня это плохо получалось. Одной рукой надо было как-то держаться за понтон. На другом берегу в это время находился отец. Он все видел и, наверное, бросился бы в воду, но, как и мы, не умел плавать. Тут чьи-то крепкие руки вытащили Машеньку и меня.

Говорят же: идет беда – открывай ворота, а тут мама должна была вот-вот рожать. Из-за сильных переживаний возникла угроза преждевременных родов, и ее срочно отвезли в больницу. В город Ходжейли. Это было далеко, более тридцати километров. Я с  Машенькой остался дома. В школу на время мы перестали ходить.

Прошла неделя. Никакой связи с мамой не было.  Вдруг нам сообщили, что у нас  родилась сестренка.

Родилась моя сестренка Галя,
Маленькая копия моя.
Мама с папой ждали так ребенка,
Честно вам скажу, только не я.
Маленькая, сморщенная, плачет,
Рисовать не может и играть,
Мама не отходит и кудахчет.
То кормить ей надо, то стирать.
Ручки крохотные, пальчиков не видно,
Голова болтается совсем..
Не довольна я и мне обидно,
Все несут подарки но не мне.

Т.Григорьев

Отец из следственного изолятора написал маме теплое поздравление и просил назвать дочку Галочкой – в честь деда Герша.

Я помню, что на огромном грузовом автомобиле американской марки “Студебекер”, до кабины которого я еле смог сам добраться, поехал в далекий город  Ходжейли за мамой и младшей сестричкой.

Кто-то из знакомых сказал нам, что было бы хорошо отнести  в  следственный изолятор матрац для папы. Там нет нормальных. Начальник изолятора – старший лейтенант Комаров жил рядом с нами. Он хорошо знал отца, и мы часто в нашем канале ловили с ним рыбу. Правда, это было одно название: рыбешки были с ладошку. Когда я его спросил, можно ли отнести отцу матрац, то он стал очень важным и ответил, что для  этого нужно специальное разрешение.

Изолятор находился в 3 километрах от дома. Дорог не было, машины туда не ходили. Но это надо было папе, и матрац для меня, в данном случае, просто не имел веса. Да и с отцом была возможность увидеться. Правда, разрешили на короткое время. Но я был и этому рад.

Вскоре в срочном порядке состоялось закрытое партийное собрание секретного объекта. Все дружно, как один, проголосовали за исключение отца из членов КПСС. Сейчас я хорошо понимаю: кто решился бы в той ситуации проголосовать против этого предложения? До сих пор не могу себе ответить на два вопроса:

– Почему после партсобрания, когда ночью развозили офицеров по домам, в один прекрасный момент автобус перевернулся?

– Как так получилось, что те коммунисты, которые голосовали за исключение отца из партии, травмировали именно правую руку:  у кого-то перелом лучевой кисти, у кого-то проблема с локтем?

Случайность ли на дороге?

ПАРТИЙНАЯ КОМИССИЯ: ВОССТАНОВИТЬ

Военный трибунал заседал в школе, где я учился.  Занятия отменили, но все пришли. Как-никак было любопытно. Многие учителя меня спрашивали: это твой отец? К нашему счастью  решение приняли быстро: гражданин Яков Григорьевич Гольдин невиновен. Отец в тот же день вернулся домой. Сколько было радости, когда впервые взял на руки малюсенькую Галочку и поцеловал маму.

Апелляцию о незаслуженном исключении из партии, направленную отцом  в  Партийную комиссию при ЦК КПСС, рассмотрели и прислали решение:

–  Восстановить в члены КПСС.

Ждали решения и военного командования. И вот оно :

– Капитана Гольдина досрочно уволить из рядов Вооруженных Сил СССР.

Кто-то  же в этой истории должен быть крайним! Напрочь руководство забыло о фронтовых заслугах и правительственных наградах отца.

Вот так получилось, что полковник   Константинов вдоволь накутился, а подчиненный офицер за него расплатился.

Вечная тема знакома – подстава,
Подстава-трагедия, сердца отрава!
Тем в душу плюет, за спиною хохочет!
А этим – удачу и славу пророчит.
Особенно горбит она от друзей.
Чем ближе друзья – от подставы больней!

В.Шабзухов

ВЫЗОВ К МИНИСТРУ

На снимке:  на мысе Тахиаташ.

Почему наша семья оказалась на мысе Тахиаташ? Разве нам было плохо в столице Узбекистана?

Наш отец всегда был большим патриотом, притом очень идейным. Старался всегда быть впереди. После Победы над фашистской Германией его откомандировали в Узбекистан. В начале 50-х годов вдруг пригласили к министру  МВД  Узбекской ССР.

– Товарищ капитан, мы вас очень ценим и вашу кандидатуру рассматриваем в первую очередь, – сказал генерал-майор Юлдаш Бабаджанов. – Мы склонны вас направить на один из объектов Сталинской стройки коммунизма – сооружение Главного Туркменского канала. Подумайте. Посоветуйтесь с семьей.

Дело было в том, что в начале 30-х годов прошлого столетия в СССР строились судоходные каналы: первым был Беломорско-Балтийский, вторым – Волга-Москва, третьим – Волго-Донской. Все они возводились силами заключенных. В планах правительства был очередной четвертый – Главный Туркменский канал в Узбекистане.

– Три дня папа был сам не свой, – рассказывала мама. – Было о чем подумать. Жили хорошо. Трехкомнатная квартира в центре Ташкента. У меня была отличная работа. А тут – все начинай сначала, да плюс – кочевой образ жизни по трассе строительства канала. Папа ответил, как положено в таком случае: есть. На свете еще не родился такой офицер, который мог бы ответить министру коротко: нет.

И мы стали “военными”. За год сменили немало гарнизонов и школьных коллективов. Жили в узбекском городе Ургенче, в туркменском Чарджоу, в каракалпакской столице Нукусе, и, наконец, остановились в молодом городе Тахиаташе, что у мыса Тахиаташ на Амударье, где  уже началось строительство Главного Туркменского канала.

Отец – офицер, участник Великой Отечественной войны, кавалер многих правительственных наград, в армии был на высоте, на своем месте. Теперь его волновал один вопрос: кем он будет на “гражданке”? И сам отвечал: ноль без палочки. Но это командование  не волновало.

Этот случай изменил жизнь отца и, естественно, нашу жизнь. С молодым городом нам пришлось попрощаться. Вскоре с ним попрощалось и Управление строительства. Умер Сталин (или  ему помогли – слухи разные ходили) и тут же похоронили его детище –  Главный Туркменский канал. Как потом оказалось, никому он был и не нужен.

Я так и не знаю, куда канул  этот подлый полковник Константинов, который так и остался безнаказанным, и с легкой руки которого отца уволили из армии, сломали жизнь целой семьи.

сестры Галя и Маша, отец (Яков Григорьевич).

сестры автора этих строк – Галина Яковлевна и Мария Яковлевна.
автор этих строк с женой Юлией.
Опубликовано 26.09.2017  20:45