Category Archives: Идиш

Койфен папиросн. История песни / Koyfen papirosen

Evgeny (klonik69) wrote,

“КУПИТЕ КОЙФЧЕН, КОЙФЧЕН ПАПИРОСН”. ИСТОРИЯ ПЕСНИ

Эту песню очень любил мой отец. Но ни он, ни многие другие, знавшие и любившие эту прекрасную песню, столь созвучную определённому периоду советской истории, не знали что она оказывается родом из Соединенных Штатов, что автор её не жил в Советском Союзе в первой половине 20-х годов прошлого века, да и создана она была лишь в начале 30-х годов.

Её автором считается  Герман Яблоков, обладатель голландско-германского имени и русско-славянской фамилии, который на самом деле был  Хаимом Яблоником, уроженцем западно-белорусского города Гродно.

Родился он в небогатой еврейской семье в 1903 году, в те времена это была Российская империя, а далее город отошёл к получившей независимость Польше. В возрасте десяти лет юный Хаим уже поёт в синагогальном хоре кантора Й. Слонимера, в двенадцать он начинает играть детские роли в местном театре на идиш, а в 17 оставляет дом и поступает в небольшую театральную труппу «Ковнер фарейникте групп» («Объединенная Ковенская группа») и вместе с ней начинает кочевать по городам и местечкам Литвы и Польши.

В 1924 году через Германию и Голландию он добирается до Соединенных Штатов, где и живет всю свою остальную жизнь. И здесь он играет в театрах на языке идиш, сначала в провинциальных театрах в Монреале, Торонто и Лос-Анжелосе, а затем перебирается в столицу театра на языке идиш, в Нью-Йорк.  Талантливый человек, а Хаим Яблоник и был таковым, сочетая таланты актёра, режиссёра, драматурга, поэта, композитора, продюсера, скоро становится одним из самых заметных лиц района Второго Авеню (район Манхеттена, где располагались помещения театров, в которых давали спектакли еврейские театральные труппы). Двадцатые-тридцатые годы двадцатого века – эпоха расцвета театрального искусства на идиш в Соединенных Штатах. Кстати, по приезде в Америку он становится сначала Хайман, а затем Герман (по английски это имя произносится как Херман) и меняет фамилию. Основное направление деятельности Г. Яблокова – музыкальные спектакли, пьесы, часто не очень глубокие, но насыщенные пением и музыкой. Самым успешным из них был «Дер Паец» («Клоун») и эту маску клоуна Г. Яблоков использует и далее в своём творчестве. Популярность его такова, что он удостаивается чести вести еженедельную передачу на идиш на радио. Один из музыкальных спектаклей, в создании которого Г. Яблоков активно участвует, носит название «Папиросн», вот в нём впервые и зазвучала песня под тем же названием, о которой мы ведём речь. А случилось это в 1932 году. К сожалению, содержание пьесы, по которой был поставлен спектакль осталось мне неизвестным, но известно, что песня понравилась зрителям. Г. Яблоков немедленно включил её в свою радиопередачу и она стала известной и популярной уже и за пределами Нью-Йорка.

В 1933 году песня попадает в известное музыкальное издательство братьев Каммен («J and J. Kammen Co.»), которое её публикует. Принял участие в судьбе песни и Генри Линн (несмотря на чисто англосаксонские имя и фамилию – тоже не последнее имя в кино и театральном искусстве на идиш), в то время популярный кинорежиссер, делавший короткометражные фильмы для включения в театральные постановки. Г. Линн вместе с Г. Яблоковым сделал короткометражный 15 минутный игровой фильм на сюжет песни и пьесы. В роли 11-летнего продавца сигарет, мёрзнущего на уличном углу, чтобы продать сигареты и заработать столь необходимые для жизни деньги, снялся юный Сидней Люмет, сын польских еврейских актеров-эмигрантов, совсем недавно скончавшийся в весьма почтенном 86-летнем возрасте. В те дни только мечтавший о своей кинематографической карьере. Впоследствии он осуществил свою мечту и стал одним из ведущих кинорежиссеров Голливуда, достаточно сказать, что в его активе один из лучших фильмов, снятых когда-либо там — «Двенадцать разгневанных мужчин», шедший и на экранах Советского Союза и ставший классикой кинематографа.
В 1935 году пьеса и короткометражный фильм «Папиросн» вместе пошли в МакКинли Сквер Театре в Бронксе (один из районов Нью Йорка). Всё это лишь упрочило популярность песни.
И тем не менее кое-что в истории песни остаётся не совсем понятным. В ней явно присутствует русский след. Использовано в тексте русское слово «Купите», за которым, правда, тут же дано это же слово на языке идиш «Койфт». Да и папиросы существуют только в России, вернее, на том пространстве, где некогда располагалась Российская Империя.. На Западе курят сигареты, а что такое папиросы там вообще не известно. Но Г. Яблоков, а именно он является автором оригинального текста, вне всякого сомнения, никогда не жил в Советском Союзе, да и текст датируется началом тридцатых годов, когда он уже был вполне респектабельным американцем.
Поищем разъяснений у самого автора. После войны он издал книгу «Дер Паец: Арум Дер Велт Мит Дем Идишен Театр» («Клоун: Вокруг света с театром на идише»). В ней он сообщает, что замысел этой песни у него появился ещё в 1922 году, когда жил и работал в Ковно (Каунасе), в тогдашней Литовской республике. Вот теперь процесс создания более понятен, Литва граничила с Советским Союзом и до Ковно, разумеется, доходили отзвуки всего того, что имело место у соседей. А русский язык и что такое папиросы Г. Яблоков не мог не знать, всё же родился и вырос он в Российской Империи. Тогда, в Ковно Г. Яблоков решил, что у него ещё нет возможностей вывести песню в свет и оставил всё на стадии набросков, а вернулся к ней и с большим успехом сделал её популярной, когда имел к тому возможности в Соединенных Штатах.

Теперь о музыкальной части. Г. Яблоков в своей книге подтверждает лишь авторство слов, но никак не мелодии. Он излагает версию, что это народная мелодия, которую он лишь обработал, придав ей нужную для этой песни музыкальную форму. А чья же это мелодия? А вот на этот вопрос ответ дать крайне трудно. Мелодия песни, жалобно грустная, вполне может сойти за румынскую дойну, особенно в исполнении еврейских музыкантов, вносящих национальный колорит в исполнение. Венгров тоже трудно будет убедить в том, что это не их национальная музыка. В обоих этих странах полно цыган, которые, разумеется, будут уверять, что это их мелодия, хотя, возможно и признают, что позаимствовали её у еврейских музыкантов. Были, например, выпущены пластинки с фольклорными произведениями румынских цыган, где звучала и эта мелодия, обозначенная как «цыганская свадебная». В 30-х годах прошлого столетия в Соединенных Штатах была выпущена пластинка с популярными греческими мелодиями в исполнении греко-американского музыкального ансамбля, там эта мелодия тоже присутствовала и была названа «цыганским хасапико» (хасапико – живой греческий народный танец). Болгарский специалист по народному фольклору профессор Николай Кауфман нашёл болгарскую народную песню, мелодия которой напоминает «Папиросн». Хотя профессор не исключает,что мелодия эта попала в его страну из Румынии, занесённая странствующими музыкантами. Возможно, есть и другие претенденты на авторство этой мелодии. Из всего этого многообразия можно понять, что мелодия широко ходила по Восточной Европе, под неё имелись, наверняка, и тексты на разных языках, она была хорошо известна еврейским народным музыкантам-клезмерам, которые и сыграли в её судьбе ключевую роль разнося по разным городам и странам и через них дошла она до ушей Г, Яблокова.

Песня прошла через этап заметного роста популярности после Второй Мировой войны. Основным движущим моментом здесь явилась семимесячная поездка самого Г. Яблокова по послевоенным лагерям для бездомных «перемещённых лиц» (DP по английски) в Германии, Австрии и Италии, за эту поездку он был награжден почётным дипломом армии Соединенных Штатов. Конечно, в этих лагерях было полно евреев (около 200 000 человек) и еврейских детей в частности. Часть была освобождена из нацистских концлагерей, часть пряталась на чердаках, в погребах, в лесах, у соседей христиан и т.д. Концертное турне Г. Яблокова, а он дал более ста представлений, вызвало большой интерес и уж там, вне всякого сомнения, исполнялись «Папиросн» и евреи и еврейские дети только что сами так страдавшие были, разумеется, полны сочувствия и сострадания герою песни. Хотя в лагерях DP пища была и там никто не страдал от голода и не стоял с протянутой рукой.

Ещё одним фактором роста популярности песни после войны стало её исполнение дуэтом сестёр Берри (Багельман). Г. Яблоков был знаком с сёстрами и участвовал в их работе над песней и результатом стал маленький шедевр, который многим хотелось многократно слушать даже не понимая и не зная язык. Г. Яблоков вообще много гастролировал со своей супругой Беллой Майзель, также известной актрисой и певицей, побывав и в Европе и в Южной Америке и в Израиле и песня, конечно, звучала на его концертах.  Г. Яблоков умер в 1981 году.

А его песня? Песня живёт.
Трудно найти оркестр клезмеров, в репертуаре которого не было бы «Папиросн» с солирующей партией любимого еврейского музыкального инструмента – кларнета. Вариант песни с несколько измененным ритмом – прекрасная танцевальная мелодия. Именно так её исполнял ещё в 30-е годы в Соединенных Штатах популярный оркестр под руководством Эйба Эльштейна при солировании виртуоза кларнетиста Дейва Тараса. Очень любят эту мелодию в Аргентине, где она исполняется в ритме танго, правда, со словами на идиш, а не по испански, но, возможно, и это будет. В одном я абсолютно уверен: людям песня нравится и часто даже в самом неожиданном месте вы можете услышать: «Купите, койфт-же, койфт-же папиросн, с’из трукене, нит фун регн фергоссен» («Купите-же, купите папиросы, они сухие, не подмоченные дождём»). Это всё те же неувядаемые и не исчезающие «Папиросн».

 Оригинал

***

Опубликовано 1.11.2016 11:19

Шлойме Белис. Песни – тоска о земном

(Заметки к 43-летию смерти Моисея Кульбака (1896–1937). Газета «Фолкс-Штиме» 1980 год.)

Kulbak1

 

-1-

Говорят: любовь слепа. Это, возможно, говорят все разочарованные. Неужели же, все виленчане были слепы в нашей любви к Кульбаку? Нет. Есть любовь, которая делает зрячим. Любовь к поэту помогла увидеть всё его поэтическое богатство во всём его единстве, при его видимом разнообразии.

Нигде Кульбак не был так популярен, как в Вильне, и нигде не знали так хорошо его творчество, как здесь – его стихи, поэмы, его прозу.

Его влияние было велико и глубоко. Молодые мастера слова все находились здесь под его влиянием, не имели сил вырваться из его свободного и всё же властного художественного воздействия. В их произведениях не только заметна его метафорическая система и его лексика, но и его интонация. Даже против своего желания они преподносили свои стихи и даже прозу в монотонном Кульбаковском певучем тоне, как он, со своим грудным басовым тембром, они также читали своими мальчишечьими голосами.

Стоило ему только показаться, он уже на пороге становился победителем. Чтение Кульбака! Это был концерт! Огромное художественное удовольствие! Гипнотический сеанс! Он набирал полную грудь воздухом и затягивал завывая, как бы выдыхая душу. Он всегда был в настроении, читал отдельные стихи, фрагменты, и они входили в слушателей навсегда. Каждый раз они уходили, исполненные чем-то ценным, что наполняло душу, обогащало, оставалось в душе навеки.

Я помню: среди первых его стихов, которые он кинул в жадные уши виленской еврейской молодёжи было стихотворение «Бал».

Звенят освещённые залы,

И скрипок рыдания заглушены барабанами.

Оркестр голосами кричит виноватыми,

Болтают цимбалы,

Кларнеты становятся пьяными,

Басы, как могильщики, мрачно копают лопатами.

Тревожно взывает фагот,

И шелковобелые дамы,

На плечи склонясь твердофрачных господ,

Танцуют блаженно.

Летят за часами часы,

И пламенем чёрным пылают усы,

Темп нарастает, его рычание становится торопливей, его дыхание прерывистей. Танцуют, кругом мелькают чернопламенные усы и сверкающие зубки, колокольчики кудрей, галстуки, кольца, точеные туфельки.

Но вдруг, отвергая смычок,

Заплакала виолончель:

Так плачут порой бесприютные птицы.

Сквозь окна, как сквозь облака,

Блеснула во мраке пустом

Луна, окровавив небесную твердь,

И чья-то рука,

Закована в цепь, искалечена тяжким трудом,

Выводит кровавыми буквами:

Смерть!..

( «Бал», перевод С. Липкина)

Написано стихотворение и вошло в массу, в пылкую молодёжь, вошло в народ как реальность – чтобы навеки остаться.

Вскоре пришёл новый вой:

Гей, гей. волк в стальном одиночестве

Погибает впотьмах;

Гей, гей. волк в стальном одиночестве,

Желчь несет он в зубах.

Народ выбрал этот вой, который был не вой волка в лесу, но волчий вой в крови поэта, который выкрикивает свою тревогу, свою бесприютность, свой страх, в его глубинах.

Гей, трудно высоко нести мне голову

Чубатую!

И сердце грубое, кричащее…

Приду в деревню мандолинную к закату я,

В садах, благоухающих цветущей чащею,

Я заплешу безудержно печальный свой галоп –

Я криком закричу за каждой хатою,

У каждого куста я закричу взахлеб:

Гей, трудно высоко нести мне голову

Чубатую!

……

(«Волчьи песни», перевод Р. Морана)

Все, кто ему подражали хотели, но не умели так читать, как он, никто так не потрясал слушателя, как он. Сухощавый, с удлиненно-темным лицом, с темными глазами, которые блестели, как антрацит и горели изнутри печалью, мечтой и тоской; длинная черная непослушная чуприна над широким низким лбом. Он её энергично отбрасывал сильным броском головы, когда она ему падала на глаза. Гей, Гей, он безусловно имел что-то от коллективного портрета простой династии зельменян, которую он изобразил в своём романе.

«Зельменяне вспыльчивы, но не злы. Они молчат хмуро и весело. Впрочем, есть особый зельменовский сорт, который накаляется, как железо.» Вот таким был Моисей Кульбак, накалялся, как железо.

-2-

Моисей Кульбак был поэтом по призванию. Настоящий поэт! Для наслаждения весь – поэзия, всё – песня. И учитель тоже по призванию, но безо всякой педагогической подготовки. Около пяти лет он был учителем еврейской литературы в виленских еврейских гимназиях и учительских семинарах.

И какой учитель! Ещё такого не было. Его ученики имели счастье приобщиться к поэтическому слову так, что они остались до конца своих дней страстными любителями поэзии и также знатоками её. Не обычные знания Кульбак им давал. Они часами дышали поэзией.

Kulbak_treci_zleva

Группа учащихся и педагогов Виленской еврейской гимназии, 1920-е гг. Моисей Кульбак – третий слева во втором ряду.

Его слово как бы пропахивало души, делало их влажными и плодоносными, открывало их для энтузиазма и восхищения. Его слова были как летний дождь, которого ожидает жаждущая земля. Их учитель в будничной повседневности выдыхал поэзию. Нет, не пучёк эстетических знаний получали его ученики, но способность насытиться поэтическими (художественными) ценностями. Их учитель им надавал, как пищу на дорогу, на всю жизнь, очарование перед небоскрёбами духа, перед громадами великого искусства – наибольший дар, который человек может получить от сваего наставника. Кульбак был пуритански строг. Тихий семьянин. Без малейшего проявления богемы в поведении и быту. Он не терпел притворства. Не был, по правде говоря, очень близок к людям. Был скуп на хорошие слово для начинающих. Ни с кем не был за «панибрата». Говорили, что в его группе «едоков печенки», кроме трех завсегдатаев, которые раз в неделю собирались в еврейском кафе есть печеночки, четвертый никогда не допускался. Кульбак шутил: «Когда мне захочется когда-нибудь прочитать хорошее стихотворение – я почитаю Кульбака». Только это была лишь шутка, а не признак самовлюблённости или гордости.

К своей учительской работе он относился со всей серьезностью и педагогической ответственностью. Своих учеников он не баловал, но они имели честь быть первыми читателями его стихов.

В учительском семинаре он ввязался в конфликт и попортил кровь из-за своего консервативного отношения к взаимоотношениям между взрослой пары семинаристов.

На его лекциях ученики сидели с открытыми ртами, как зачарованные. Его любимым методом был – побуждать учеников к дискуссиям о писателях, произведениях, проблемах искусства. Он сам вставлял несколько слов, когда он считал нужным дать спору определённое направление. Он шлифовал свои произведения, шлифовал свою интеллигентность и талант, оберегая как зеницу ока истинно – кульбаковское, и шлифовал так же интеллигентность своих учеников.

-3-

Кульбак родился в местечке Сморгони, Виленской области, в марте 1896 года. Его отец был маклер по лесу. Его мать происходила из приместечковой сельскохозяйственной колонии «Карке». Воспитание он получил традиционное: хедер, гемора-учитель, ешибот (в Свенчанах и Воложине), остальное он получил путём самообразования и из источников – посредством книг.

География его жизни не богата: Сморгонь, Минск (где жили его родители), Ковно (во время 1-ой мировой войны. Работал здесь учителем в доме для сирот), короткое время в Вильне, снова Минск (1918 г.), снова Вильно (1919 г.), Берлин (1920 – 1923 г., творчески богатые годы), пять лет снова в Вильно и с конца 1928 г. до 1937 г. – в Минске, где был безвинно арестован, сослан в лагерь и умер там в 1940 г. (Замечание Р.К. – дочери Моисея Кульбака. Эту дату смерти М,К. считали до 1989 года. Теперь известно, что приговор Военной коллегии Верховного Суда СССР от 28 октября 1937 г. в отношении осужденного к расстрелу М.К. приведен в исполнение 29 октября 1937 г. Кульбак М.С. реабилитирован посмертно 26 декабря 1956 г.).

Все места его жительства оставили следы в его творчестве. Мы их находим в рельефных оттисках ландшафтов, в окружении, в характере и воздухе его поэзии.

Виленчане этого сморгонца считали виленчанином и он сам – тоже. Вильно был любимым городом у многих поэтов. Он был воспет Давидом Эйнгорном, Авраамом и Саррой Рейзен, Лейбом Найдусом, Г.Л. Фуксом, Даниэлем Чарни, Мани Лейбом, Мойше Тейтшем, Мойше Тейфом, не говоря уже о его собственных поэтах, как А.И. Гродзенский, А. Гольдшмит, Хаим Градэ, Элхонон Воглер, Лейзер Волф, Авраам Суцкевер и много других. Он был воспет такими польскими поэтами как Ян Кохановский, Адам Мицкевич, Юлиуш Словацкий, Сырокомля, Выспянский и другие… Но для нас поэма «Вильно» Моше Кульбака – это та поэтическая жемчужина, в которой запечатлен для будущих поколений дух, что жил в виленских еврейских переулках, его тихая, скромная ученость, её «сияющая нищета». Кульбак писал о Вильно так, как будто высекал свои слова на его старых домах.

Ты – псалтырь из железа и глины,

Каждая стена твоя – мелодия, каждый камень – молитва.

Когда в кабалистические улицы льётся лунный свет,

Предстаёт твоя ошеломляющая нагая красота.

Грусть – твоя радость, радость глубокого баса

В промозглой часовне, твои праздники – бдения,

И твоё утешение – лучащаяся нищета.

Точно тихие туманы летом в предместьях.

Ты – тёмный талисман, вправленный в Литву,

Поросший лишайником и серым мхом.

Каждая стена твоя – пергамент,

каждый камень – священное писание,

Загадочно разложенные и раскрытые по ночам.

Когда на старой синагоге оцепеневший водонос

Стоит и, задрав бороду, считает звёзды.

(Поэма «Вильнюс», перевод Виталия Асовского)

В каждой следующей главе даётся художественное объяснение каждой картине и каждому эпитету. Это даётся городу в чудесном цитированном нами предисловии, которое лишь огромная любовь и почтение могли создать такое поэтическое откровение. Уже одним этим стихом он вписался в его памятную книгу, как почётный гражданин навеки – вечные.

-4-

Он был пропитан, насыщен соками, красками и запахами белорусско-литовской земли. Она эта земля выпевалась из него, через него, только в этом двуединстве взяла верх белорусская – с её влажными, винными, тёмными и холодными еловыми лесами над сухими песчаными и холмистыми равнинами Литвы, с её лесочками – шалунишками и лесными массивами, где большей частью самодержавно господствовала длинноногая сосна. Восходы и закаты были те же, они не придерживались границ и климатических оттенков. «Святой рассвет» пурпурным светом сообщил о рождении свежего, розового дня, а закат – кроваво-красный заход. Да, начало и конец – оба в пламени пожаров, оба – в цвете крови. Оба трепетали в его душе, оба его воодушевляли.

Ядрёный язык Кульбака был полнокровен. Звук – жестковато звучен, точен, по-народному прост, и по-народному тёпел. На самой границе примитива и всё же – как рафинированный, с подземным шумом без конца бьющего ключа, как земля, песок, глина, – его язык имел цвет старой меди, и звучание старой меди. Его рифмы были полные целые, круглые и простые, со свечёй будете у него искать ассонанс или двойную рифму, искусно-акробатическое сплетение слов, что встречается у поэтов – франтов, язык которых свидетель самой последней моды. Он использовал элементарную классическую рифму в самом неклассическом языке – еврейском. Он остался при полной рифме в то время, когда другие поэты считали её чуть ли не позором, отсталостью, даже грубостью, проявлением недостатка мастерства, будто бы в салонах начали пользоваться языком мужика, или подмастерья.

Кульбак не придерживался всей этой «красивости». Он мне однажды в беседе сам сказал: рифма должна быть, как колокол, и они у него таки, как колокола: « Гэй, Антоша, запой и заиграй на бандуре, шурэ, бурэ, мурэ, турэ».

Многозвучную рифму он употреблял не только в такой молодцеватой песне, вышецитированной из поэмы «Беларусь», но во всякого рода стихах – о любви, о природе, даже в самых нежных и мечтательных, затаённых, утончённых, таких трогательных, как будто он трепетное сердце держал, как голубя, в сжатом кулаке, как будто он с навострёнными ушами прислушивался к дыханию земли.

Плеча коснулся – вздрогнула в ответ,

И тихий бледный лик ко мне уж обращен;

Как будто чашечки японской слышу звон,

И, оглушен, вдыхаю тонкий свет.

К залястью белому склоняюсь в тишине,

И кровь звенит и ускоряет бег…

Вот так остаться бы склоненным весь свой век

Пред светом, что так ново светит мне.

(Перевод Р.Морана)

Всё в полной рифме, в простой и не изобретательной рифме. И ему, Моисею Кульбаку, не нужно было другой.

У меня иногда было такое впечатление, что если бы из-под его пера неожиданно выскользнул бы роскошный ассонанс, он бы нервно оглянулся и вычеркнул бы его, как посланца из чужого мира. Случаются ведь у других поэтов такие восхищающие ассонансы – свежие, музыкально-обоятельные, неожиданные, которые звучат скромно, уютно, капризные и в то же время ошеломляюще-естественные, не мудрёные, сухо-продуманные, но как внезапные вспышки, которые мы встречаем довольно много у такого поэта как, например, Перец Маркиш – такого стремительного и высокозвучащего. У других – да, но не у Кульбака. У Кульбака – никогда. Ему они не нужны, как если-б они были в глубоком противоречии с его собственной поэтикой. Его талант не нуждался в высоких каблуках ( в коих нуждаются, по выражению Шекспира – в одном из его сюжетов, только небольшие поэты), его талант отбросил любую косметику. Он всецело отдавался сохранению своего собственного, того, с чем он появился на свет и что хотел поэтически проявить.

Что это Кульбака влекло к странникам, «полигримам» (цадикам), кошерным евреям, которые идут на «страдания» (голес), чтобы в страданиях дождаться часа открыть себя и возвеличиться.

«Очевидно, еврей ищет какой-то просвет в своих страданиях, его сердце уже чувствует песню сияющих волн, которые плескаются за скрытыми немыми порогами рая.»

( Подстрочник из поэмы «Ламед Вав»)

Цадик (ламедвовник) ждет и надеется, а простой бедняк, на что он надеется? Для чего он его выискивает и пишет для него «стихи бедняка»? Вот именно, для чего? Потому что, «когда человек спрячется в свои собственные темные глубины» – тогда Кульбак ему случится под рукой и вместе они сделают старо-новое открытие: «О, как хорошо ничего не иметь и ничего не хотеть». И в конечном итоге, сколько раз на разные лады и под разными оболочками Кульбак выплачет тоску, с которой человек приходит на свет и с которой он его оставляет.

«Я завидую птице, которой лучше, чем нам,

И ягнёнку, что лучше всех.»

В общем, может показаться, что стихи такого рода для него являются исключением, какой-то окольной тропинкой, на которой поэт заблудился. Но это не так. Это тропа, которая ведёт отовсюду на широкий путь творчества Кульбака. Надо только хорошо прислушаться к тону и осторожно за ним следовать, а он уже доведёт к музыке поэзии Кульбака и к его прозе; этот тон доведёт к лейтмотиву удивительного, интригующего и чарующего пения.

-5-

Дьявольски трудно писать о сущности поэзии. Ещё труднее всякая попытка вскрыть не фальшивя и не быть поверхностным её суть, существо одного поэта. Каждый поэт реконструирует мир в согласии с его психическим своеобразием. Как же можно проникнуть в него под футляр и постичь его? Как можно быть уверенным, что можно вскрыть свет и тени души и не ошибиться, не блуждать? В письме к Мартину Буберу известная поэтесса Эльза Ласкер-Шиллер писала: «то, что я пишу только о себе происходит не только из чувства самооценки, это потому, что лишь себя я знаю и лишь о себе я могу кое-что сказать…». Лишь себя знает человек, лишь себя знает поэт, через себя он познаёт других. Когда мы читаем поэта, он нам набрасывает свою систему реконструкции мира, его глубочайшие ощущения, поднятые из непознаваемого, что есть в душе. Мы, читатели, стараемся быть объективными, не можем уйти из нашей собственной концепции, нашей собственной восприимчивости, и от всего того, что в конечном счёте связано с нашей собственной системой реконструкции. Поэтому мы должны пойти на известный компромисс, что всякая правда о поэзии является приблизительной. Следует напомнить, что когда мы говорим о поэте, мы выражаем свои собственные мысли о нём.

-6-

В творчестве Кульбака преобладала поэзия, хотя роман и драма, безусловно, не были случайными проявлениями его творческой личности. Я здесь не буду заниматься отдельными произведениями – не это я имею в виду в этих заметках. Мне бы хотелось отметить лишь то, что мне кажется самым существенным, характерным. Я бы также не делил его творчество на этапы, если б я даже вознамерился писать большую работу. Он пришёл готовый, заметный и ушёл туда, куда его вёл не эксперимент, но его поэтическая натура, его творческая субстанция. В его творчестве ведь нет ни одной строки, которая не дала бы о себе знать: мой автор Кульбак.

Я также не буду искать социальных корней его творчества и его кредо. Я считаю, что это было бы напрасным трудом, который не обещал бы результатов.

Кульбак не был интеллектуалом в привычном смыле этого слова. Он был философом духа. Посредством изображения и эмоции он нам передавал своё миропонимание. Он не карабкался на высокие этажи мысли. Лирик, он пытался открыть то, что живёт в нём. Если уж хотят его действительно к чему-то приписать, то лучше всего причислить его к пантеистам. Природа была его Богом и всем – без эманации её субстанции. Человек, чем была полна его душа, не самое высокое её достижение Он, человек – это тревога, тоска, хаос, страдания. Счастье знают лишь самые примитивные – его любимые герои – «евреи как простые куски земли». Человек завидует природе. Она может жить и быть немой. Жить и ни о чём не спрашивать. Немота – мотив, который у него всё время повторяется. Из его пантеизма исходит часто употребляющаяся им антропоморфическая форма:

«Моё тело – это земля,

Я розовая песнь её сердца.»

«Я – солнце, я – роса.

Я – дуб, надевший фрак»

«Берёзы имеют нечто хорошее

из себя высказать,

И тяжелые дубы ворчат,

Донести б хоть старые кости»

«Поле бормотало сквоэь сон

И глубоко смеялось»

«Наш отец – еловый лес,

Наша мать – Вилия

В шёлковом платье»

«О чём будет говорить немота,

Когда я останусь с ней наедине,

Она дышит, задумавшись из глубины,

Как мшистый камень»

«Я из какой-то большой немоты родился,

Я-б выбил хоть из этой немоты одну искру,

Чтоб в сердце зажёгся напев,

Который был ещё до рождения»

Эти несколько примеров не вырваны из текста для произвольного употребления, они как живые ячейки, ткань, которые могут служить при анализе для понимания существенных особенностей. Также в его прозе мы сталкиваемся с тем же типом метафор и сравнений. Несколько предложений, выхваченных наугад из «Зельменяне».

«Дядя Ича ходит с утра, как тишина в облике человека, как голубь, который только прислушивается».

«В его голове что-то копошилось, как червячок в ямке».

«Реб Зелмеле прост, как кусок хлеба».

В различных нюансах повторяется претензия: «Почему я когда-то не был вымешен в глухоте». И весьма часто мы встречаем у Кульбака тоску «о чистом покое», у него даже говорят «немым дыханием». Тихонько, как бы со стороны, этот литвак вдохнул в нашу литературу что-то от древнего хасидского пантеизма.

-7-

А от пантеизма – два шага к примитивизму. Разве есть более близкое родство, чем это? Только примитивизм пришёл к Кульбаку другим путём – от экспрессионизма. Они наслоились один на другой и пронизывали друг друга. И вместе с вышеупомянутыми рука об руку с ними шёл гротеск, который окрашивает специфически кульбаковский юмор. Получается, что простота Кульбака не так уж проста.

Здесь я должен сразу добавить: если бы Кульбак даже не жил в Германии в годы расцвета экспрессионизма, он был бы все равно экспрессионистом. Он не купил экспрессионизм как литературный конфекцион. Экспрессионизм был его суженым – они только должны были встретиться.

Кульбак взял у экспрессионизма лишь то, что соответствовало его собственной творческой воле. Он себя никогда не выдавал как последователь этого направления, но родство с ним было заметно в большинстве его произведений – в стихах и прозе. Его не интересовала банальная оболочка, но то, что под ней, не изображение для глаза, но изображение – синтез, которое выявляет идею вещи – её суть, для которой художник должен найти подчёркнуто убеждающие экспрессивные средства. Можно сказать, что находясь в Германии в те годы, в этом кратере экспрессионизма, он от него не расплавился, и когда он чувствовал потребность в других выразительных средствах, он их применял. Он ведь в Германии написал поэму «Беларусь» – одну из прекраснейших жемчужин еврейской поэзии и нашёл для этого шедевра краски и тона, которые вышли здоровыми и ядрёными из-под нажима экспрессионистского нашествия.

В общем это течение взяло своё во всех его произведениях. Лаконизм, гротескность как в языке, так и в изображении, карикатуристическая заострённость, скульптурная рельефность, свежесть, происходили из арсенала экспрессионистов. И всё-таки он не врос в него.

Возьмём к примеру его «Муня продавец птиц и Малкеле его жена» – простой рассказ, в котором есть всё: какая-то чудаковатая симпатия, горький юмор, издёвка, душевная боль и сочувствие к безвинно-виновным, обманутым, проигранным на всю жизнь, обиженным Богом и людьми, и без мельчайшего желания сопротивляться, даже слово сказать. Этот рассказ близок и не близок экспрессионизму. Почему? Потому что Кульбаку не хватало страстной, отчаянной кричащей прямо-таки пароксической ангажировки крайних экспрессионистов.

Лучшие представители экспрессионистов были художниками-борцами. Темперамент Кульбака был горяч, но очень сдержан. Он был более живописец (художник), больше всматривался в себя, более музыкален, но абсолютно не был декларативно-разоблачителен. Кульбак не замахнулся на большие вещи. Экспрессионисты были сильны в своём отрицании, они пламенно ненавидели буржуазную действительность, которая изменяет людей посредством войн, нужды, голода, болезней, страданий, безысходности. Это направление многое и существенное хотело сказать, но не имело исторического счастья, может быть, потому, что оно не имело больших талантливых личностей, которые смогли бы своим реализованным искусством навязать свою теорию, идеологию и методы целому поколению. Экспрессионизм был одновременно исторически обусловлен и исторически осуждён.

О Кульбаке можно рискнуть сказать, что он был на середине пути к экспрессионистам и не дошёл, не включился в их ряды, как один из них. Он никогда не претендовал на это. Он только чувствовал себя сопричастным им художественными средствами, которые он носил в себе, возможно, не сознавая своё отношение к ним.

-8-

Есть такое мнение, что экспрессионизм соответствует характеру немцев. Кто знает? Однако факт таков, что он зародился и укрепился в Германии. Немцы были его основными представителями – в литературе, живописи, графике, скульптуре и театре. Возможно, что этим объясняется его судьба. Революция в Германии после первой мировой войны, вместо того чтобы реализоваться в жизни, реализовались в искусстве. Но поскольку жизнь пошла в обратном направлении, то течение, которое пыталось подхватить существенные противоречия эпохи, стало бесперспективным, и, наконец, не только потеряло задор, но начало сохнуть.

На еврейское искусство экспрессионизм не оказал большого влияния Я думаю, что его значительным представителем в живописи был в течение многих лет такой ярко-выраженный экспрессионист как Лазарь Сегал; на почве еврейского театра – Александр Грановский, а в литературе никто не был так близок к ним, как Моисей Кульбак (хотя в 20-х годах к ним можно было причислить Ури Цви Гринберга).

Невозможно – и нельзя брать экспрессионизм Кульбака, но всегда вместе, в одном целом с его пантеизмом и примитивизмом. Он был поэтом простого человека и простых будней; простого человека, что несет в своих глубинах мало-высказанную тоску по свету и жаждет полнее слиться с природой. Не возвышенная мысль носит их над безднами, они знают только чувство, которое порой сыто, порой голодно, а иногда их сверлит и пронизывает желание освобождающего действия. Суббота, субботнее, которое идёт от Переца и укоренилось в душе еврейской литературы, чуждо Кульбаку. Не суббота, но будни, понедельник – это душа. Эта близость к простому и простоте делает гротеск Кульбака теплым и симпатичным. Но как только под перо поэта попадает интеллигент, он сразу становится карикатурным материалом для смеха.

Ицик Мангер нашёл образец не в народной песне, но в игре и пении бродских певцов. Кульбак с самого начала был очарован еврейской народной песней, и таки он был тот, который извлёк из неё её внутреннюю душевно-бархатную красоту. Он показал, какой художественной полноты может достигнуть народная песня, когда она вооружает музу истинного поэта. Его стихи, написанные в духе народной песни – настоящие народные песни, отшлифованные до тончайшего блеска.

Юмор Кульбака, возможно, не обладает чисто еврейской гримасой и ужимкой, он никогда не стремится быть шутливым и остроумным, он не требуетот своего собственного юмора, чтобы он был исполнен мудрости. Юмор Кульбака не многоречив, он пластичен, экспрессионистки-театрален. Его обаяние воткано в языке персонажей, в лаконическом, сжатом изображении, в примитивной речи супероригинальных Дон-Кихотов, грубых парней, таких здоровых, наивно-простодушных, как Буня и Бера, евреев кучерявых, подобно которым до него не видела вся еврейская литература. Ни Биньёмен и Сендерл-баба ищут путь к Израилю, спрашивая у каждого встречного мужика, как туда добраться. Это парни, которые носят в своих могучих сердцах желание освободить мир, которые чувствуют свою силу и должны её разрядить:

Безмолвен Буня. Думает. Пыхтит.

И вслух пустился в рассужденья:

«О человеческий бездомный род,

Достойный наших слёз твой жребий горек!

Лесные братства – в тёплых норах,

И только с человеком человек

Всегда в раздорах.»

(Поэма «Буня и Бера на шляху», перевод Р.Морана)

Монологи. Диалоги. Шагают. Дерутся с пистолетами в руках, идут завоевывать мир эти бравые парни. И между словом и речью Кульбак вплетает экспрессивные куски поэзии, как, например, такие строки:

Он плакал. Скрипка, смутно забелев,

Вдруг выплыла в небесную запруду;

Холодный, дикий и немой напев

Из клочьев света складывался всюду,

И это слышал Буня Бык, товарищ Бык

Сам причастился чуду.

(Поэма «Буня и Бера на шляху», перевод Р.Морана)

Что хочет Буня Бык? Малость. «Мы хотим избавить мир» – объясняет он после драки корчмарю, отвечая на вопрос: «куда они направляются?»

Я воздержисаюсь давать в этих заметках какую-нибудь характеристику многочисленных произведений, что написал Моисей Кульбак за почти два десятка лет своего творчества (он погиб, когда ему было 41 год). Естественно, что среди них были более удачные и менее удачные, не все полнокровные и застёгнутые до последней пуговицы, хотя все, без исключения, талантливые. Нельзя, перепрыгивая от одного произведения к другому, говорить о том, что сделал писатель, который оставил в наследство, кроме прекрасных стихов, замечательных поэм, также три не очень больших романа и две пьесы, о каждой из которых, потому что они менее известны, хотелось бы что-либо сказать. Чувствуется при чтении Кульбака то, от чего он сам имел удовольствие. Он любил здоровых, земных евреев с «холодными клочковатыми бородами», которые целый день трудились, как холопы и ели «вечером ужин из одной миски». Как не упомянуть, что ни у кого мы не находим таких метафор и сравнений, как у Кульбака, ибо где можно найти такое:

«Мороз был зелёный, как кусок плохого стекла.» Странно? Странно, но вы видите мороз. Или:

«Воздух горел над снегом, как синяя водка.» Или такая картина:

«Зима задрожала (дрогнула), как серебряная рыба.»

Абстракционно – это надо воспринять новострёнными ощущениями. Или: «На дворе в темноте лежала зима, как холодная серебряная миска». Закройте глаза – и вы это увидите, почувствуете. Наконец, – такое грубое изображение «Бабушка тихо лежала с остриженной головой на грязной подушке – маленькая горсточка косточек, обгрызанных временем».

Да! Есть неприятность, когда пишешь о Кульбаке. Трудно писать о нём, потому что много есть, что сказать о нём. Трудно даже схематически охватить всё своеобразие его творчества. Почему, например , не упомянуть о богатстве его чисто экспрессионистских эпитетов, как «мшистые души», «голоса ветренные», богатство красок в неожиданных контекстах как: «Жёлтый рыдающий мотив» и.т.д. и.т.п.

И ещё одна неприятность: есть буквально поэты, у которых в целой книге трудно найти строку по вкусу, для цитирования. Кульбака хочется побольше цитировать, и ты просто чуть ли не режешь себе пальцы, чтобы избежать целую пачку цитат, ибо где граница и сколько можно? И у тебя такое чувство, будто ты отнял у читателя большое удовольствие. Хорошо быть бедняком – у него одна рубашка, отберёшь её у него – он останется нагим. Но если богатства громадного таланта даже не умещаются в большом мешке, то что ты придумаешь? Остаётся одна единственная возможность: набраться силами, чуть ли не насилуя себя, и поставить точку. Мы это делаем.

Перевод с идиша Сони Рохкинд (1903–2000) – филолога, доцента Минского педагогического института (ныне педагогический университет им. Танка).

Опубликовано 4.07.2016  22:25

Ранее размещенные материалы:

Мойшэ Кульбак і “Галіяфы” (21.03)

Майсей Кульбак. Вецер, які гняваўся

Письмо от Раи Кульбак

Да 100-годдзя з дня смерцi Шолам-Алейхема. Ад Пейсаха да Кучак

(внизу ссылка на русский перевод 1959 г. истории, про шахматиста Рубинштейна, под названием “Чемпион по шахматам)

Дзіўная гісторыя, расказаная ў халодную зімовую ноч адным яўрэем, апантаным шахматыстам, пасля вясёлай картачнай гульні і добрай закускі ў цёплай кумпаніі

Было ўжо моцна за поўнач. На дварэ стаяла зіма. Вечарынка скончылася, і стол сведчыў, што кампанія, якая была сабралася за ім, добра перакусіла і добра прабавіла час. Зялёныя столікі, спісаныя крэйдай, поўніліся раскіданымі картамі, з якіх глядзелі тузы і каралі і дражніліся: “Цяпер мы тут!”… Зноў сядаць за вінт, прэферанс ці “вока” было б ужо маркотна, але позна было ўжо саромецца сваіх страсцей. Кампанія накурылася, напілася чорнай кавы і, пакуль варочаліся языкі, абмянялася навінамі. Але вось нехта кінуў нейкае слоўца пра шахматы, нехта падтрымаў размову, і апантаны гулец Рубінштэйн адразу навастрыў вуха.

Рубінштэйн – шахматыст небяспечны. Праз шахматы ён можа прайсці дзесяць міль, не есці, не піць, не спаць ноч – фанатычны гулец, што тут скажаш! Пра яго ходзіць маса анекдотаў: 1) ён можа гуляць сам з сабою ў шахматы цэлую ноч; 2) ён тройчы разводзіўся з жонкай з-за шахмат; 3) ён ужо некуды прападаў на тры гады з-за шахмат. Карацей, там, дзе Рубінштэйн, там і шахматы, а дзе шахматы, там і Рубінштэйн, і Рубінштэйн любіць, каб у кампаніях размаўлялі пра шахматы, як добры выпівоха любіць, каб размаўлялі пра выпіўку… Калі вы паглядзіце на Рубінштэйна, то перш за ўсё заўважыце яго недарэчна высокі лоб, высокі і шырокі, круглы – маю на ўвазе, пукаты. Вочы таксама дзіўна вялікія, круглыя, чорныя, але халодныя. Сам ён сухі, кашчавы, але голас у яго гучны, як звон – сапраўдны бас. Там, дзе Рубінштэйн – там ужо чуваць толькі Рубінштэйна, больш нікога…

Пачуўшы, што нехта завёў размову пра шахматы, Рубінштэйн зморшчыў свой і без таго наморшчаны лоб, адным вокам скасавурыўся на чорную каву, быццам бы яна смакавала як мыла ці як памыі… і сказаў усім і нікому сваім адмысловым басам:

– Дамы і панове! Калі хочаце пачуць файны расказ пра аднаго гульца ў шахматы, то сядайце бліжэй, я раскажу вам старадаўнюю гісторыю.

– Гісторыю пра гульца ў шахматы? У былыя часы? – падхапіла гаспадыня, якой карцела, каб госці не разбегліся. – Цудоўна! Скажыце Фелічцы, каб яна кінула фартэпіяна, і, калі ласка, зачыніце дзверы, прынясіце яшчэ пару-тройку крэслаў. Садзіцеся, прашу вас, садзіцеся! Пан Рубінштэйн раскажа нам гісторыю пра гульца ў шахматы, старадаўнюю гісторыю.

Рубінштэйн аглядзеў з усіх бакоў толькі-толькі запаленую цыгару, якую яму прапанаваў гаспадар, быццам бы ацэньваў яе кошт, скрывіўся і выпукліў свой вялікі лоб, нібы хацеў сказаць: “Гм… выглядае як цыгара, але паліцца, бы венік…” і пасля гэтага падступіў да сваёй гісторыі такімі словамі:

– Што я, мае дамы і панове, апантаны, прыродны шахматыст, як і ўсе ў нашым родзе, – гэтага вам не трэба даводзіць, самі ведаеце. Наша прозвішча крыху вядомае ў свеце, і я хацеў бы з вялікай асалодай спытацца, ці ведаеце вы хоць каго з Рубінштэйнаў, які не быў бы шахматыстам.

– Я ведаю Рубінштэйна – страхавога агента, ён прыходзіць да мяне штотыдзень. Апрача “страхавання жыцця” ён нічога не ведае, чысты дзікун! – улез у размову адзін з гасцей, юнак з выцягнутай угору галавой, на якой сядзелі залатыя акуляры. Ён лічыў сябе разумным і любіў з усіх пакпіць. Аднак Рубінштэйн спакойна адказаў сваім басам, утаропіўшыся ў юнака вялікімі чорнымі вачыма:

– Відаць, ён не нашага роду. Сапраўдны Рубінштэйн – заўсёды шахматыст. Гэта натуральна ў той жа ступені, як натуральна тое, што дурні любяць кепскія жарцікі… Мой дзед Рувім быў сапраўдным Рубінштэйнам, таму што быў ён, мае дарагія дамы і панове, сапраўдным шахматыстам. Калі ён гуляў у шахматы, увесь свет мог перакуліцца, а ён бы і не заўважыў. Да яго прыязджалі з усіх канцоў згуляць партыю важныя людзі – памешчыкі, графы, вяльможы! Быў ён усяго толькі гадзіннікавым майстрам, які добра знаўся на сваёй справе. Але, паколькі на першым месцы ў яго стаялі шахматы, то меў ён не заробкі, а слёзы, і ледзь-ледзь мог пракарміць сям’ю.

І вось аднойчы здарылася гісторыя, мае любыя панове і дамы… Пад’язджае да дзедавай хаткі шыкоўны тарантас, запрэжаны дзвюма парамі гарачых коней, і выскоквае з яго нейкі памешчык, а хутчэй магнат з двума слугамі. Ён быў увешаны ардэнамі і медалямі зверху данізу – вялікі пан! Жвава заходзіць у домік: “Дзе тут яўрэй Рувім Рубінштэйн?”

Дзед мой, праўду кажучы, крыху напалохаўся, але хутка прыйшоў у сябе і вымавіў: “Гэта я – яўрэй Рувім Рубінштэйн. Чым магу служыць?” Гэтым пан задаволіўся і кажа на дзеда: “Калі ты і ёсць яўрэй Рувім Рубінштэйн, то вельмі прыемна. Скажы паставіць самавар і прынясі шахматы, мы з табой згуляем. Я чуў, што ты добра гуляеш у шахматы, і што ніхто ніколі не аб’яўляў табе мату”. Так кажа на яго гэты магнат (таксама, відаць, любіцель шахмат) і сядае з ім гуляць у шахматы, партыю за партыяй, партыю за партыяй, а тым часам закіпеў самавар і падалі гарбату, ясная рэч, на падносе, з сочывам і рознымі закускамі, аб гэтым ужо падбала мая бабка, дарма што ў яе кішэні не было ані шэлега. А на двары, ля тарантаса сабралося ўсё мястэчка. Ці жартачкі – у Рувіма-гадзіншчыка гэтакі магнат! Вядома, па мястэчку пайшлі розныя чуткі. Нехта казаў, што вялікі пан прыехаў з губерні з рэвізіяй, дзеля “вобыску”, шукае фальшывыя грошы… Іншыя сцвярджалі, што не абышлося без даносу, паклёпу, што тутака “шыецца справа”… Зайсці ўнутр і паглядзець, як пан сядзіць з дзедам і гуляе ў шахматы, ніхто не дадумаўся. Каму, на самай-та справе, магла прыйсці ў галаву такая думка?

І трэба сказаць вам, дамы і панове, што той вялікі пан, хоць ён гуляў няблага, нават можна сказаць, зусім добра, атрымліваў ад дзеда мат за матам, і чым больш гуляў, тым больш гарачыўся, а чым больш гарачыўся, тым скарэй прайграваў. А дзед – ні брывом не вядзе, скажу я вам! Як быццам ён гуляе, ну, я не ведаю з кім – з навічком… Пану гэта было, напэўна, дужа крыўдна, што я буду вам тлумачыць? Прайграваць ніхто не хоча, а яшчэ каму – нейкаму яўрэйчыку! Але сказаць ён нічога не можа, дый што тут казаць, калі кожны ход робіцца добра – майстру не запярэчыш! І трэба вам ведаць, панове і дамы, што сапраўдны гулец у шахматы цікавіцца значна больш самой гульнёй, чым перамогамі ці паражэннямі. У сапраўднага шахматыста няма гульца-партнёра, ён гуляе супраць фігур – не ведаю, ці вы мяне зразумееце…

– Плаваць мы не ўмеем, але ў плаванні нешта цямім, – уставіў слова юнак-жартун, і як заўсёды недарэчна. Апантаны шахматыст Рубінштэйн прасвідраваў яго халодным позіркам і кінуў: “Так, адразу відаць, як вы цяміце ў плаванні”… Зацягнуўшыся цыгарай, ён прадоўжыў расказ.

– І паколькі ўсё на свеце мае канец, мае дамы і панове, то скончылася і іхняя гульня ў шахматы. Магнат устаў, зашпіліўся на ўсе гузікі, працягнуў дзеду два пальцы і звярнуўся да яго так: “Слухай, Рувім Рубінштэйн, ты мяне разбіў ушчэнт, і я мушу прызнацца, што ты найлепшы шахматыст не толькі ў маёй губерні, а і ва ўсёй імперыі, а можа, і ва ўсім свеце. Я вельмі цешуся, што меў гонар і задавальненне гуляць з найлепшым шахматыстам свету. Будзь пэўны, тваё імя ад сённяшняга дня прагрыміць яшчэ гучней, чым дагэтуль. Я перадам міністрам і далажу пра цябе пры двары…”

Пачуўшы такую мову – “перадам міністрам… далажу пры двары…” – пытаецца дзед: “Хто ж Вы такі, ясны пане?” Рассмяяўся пан, выставіў грудзі ў медалях і адказаў дзеду: “Я – губернатар”… Тут дзеду стала трохі ніякавата; калі б ён ведаў, з кім гуляе, то гуляў бы іначай… Але што было, то было – назад не вернеш! Губернатар вельмі ветліва развітаўся, сеў у тарантас і – “пошел!”

Зразумела, спачатку ўсё мястэчка накінулася на дзеда з пытаннямі: “Хто гэта быў?” А калі стала вядома, што гэта быў губернатар, то людзі здзівіліся яшчэ больш: “Што тут рабіў губернатар?” А калі дзед перадаў ім, што губернатар прыязджаў толькі дзеля шахмат, то людзі тройчы сплюнулі і вылаяліся, а потым сталі разыходзіцца, яшчэ трохі пагаманілі – і забыліся. І дзед таксама забыўся на гэты выпадак, яго галава была ўжо дзесьці ў іншым месцы – ён зноў думаў пра шахматы, а заадно і пра свой заробак. Вядомая справа, яўрэй заўсёды мучаецца, гаруе, шукае, дзе зарабіць на хлеб.

І вось надышоў дзень, мае панове і дамы, – не ведаю, колькі часу прайшло з таго выпадку, ведаю толькі, што гэта сталася напярэдадні свята Пейсах. А на свята ў дзеда не было нічога, нават кавалка мацы жаднага. Дзетак ён меў, каб не сурочыць, многа – аднаму трэба кашуля, другому пара боцікаў – цяжка! І сядзіць ён, бядак, скурчаны ў тры пагібелі, са шкельцам у воку, калупаецца ў маленькім гадзінніку, які чамусьці спыніўся, і думае думку біблійнымі словамі: “Адкуль прыйдзе дапамога?” Раптам расчыняюцца дзверы, уваходзяць двое жандароў і проста да дзеда: “Пажалуйце!”. Яму ў галаву ўдарыла (дзед быў летуценнікам): ці не ад губернатара яны? Дык вось і разгадка – можа, таму вяльможу захацелася зрабіць добрую справу, ашчаслівіць чалавека? Хіба не здаралася, што пан яўрэя асыпаў золатам праз якую-небудзь драбязу, ды так, што заставалася і дзеткам, і дзеткавым дзеткам? Але аказалася, мае дамы і панове, нічога падобнага – яго ласкава просяць прагуляцца, схадзіць… куды б вы думалі? Аж у Пецярбург! А навошта – жандары і самі не ведаюць! Яны кажуць толькі, што атрымалі паперу з Пецярбурга і ў ёй напісана: “неадкладна даставіць яўрэя Рубіна Рубінштэйна ў Санкт-Пецярбург” – пэўна, у гэтым нешта ёсць. “Прызнайся, дзядзька, што за штуку ты выкінуў?” Дзед клянецца, што ён нічагусенькі не ведае, што ён за ўсё жыццё нават мухі на сценцы не забіў, Усё мястэчка, кажа ён, можа за яго паручыцца! Слухаць яго слухаюць, але не чуюць. Вырашылі даставіць яго пешым шляхам, то бок “па этапу” – таму што, калі ў паперы сказана “даставіць”, што гэта можа азначаць, як не этап і ланцугі? І яшчэ сказана “неадкладна” – ясная рэч, чым хутчэй, тым лепей.

І вось, мае дамы і панове, нядоўга разважаючы, узялі жандары майго дзеда, без лішніх цырымоній закулі ў кайданы і разам з усімі злодзеямі накіравалі на сапраўдны этап. А што ў тыя гады ў маскалёў значыла “ісці па этапу”, пра гэта я вам не буду шмат расказваць. Хто не ведае, што не было ні чыгункі, ні шашы, і людзі ў дарозе мерлі як мухі? Больш за палову гінулі, а тыя, хто дабіраўся да месцы прызначэння, былі амаль заўсёды кончанымі калекамі. Аднак, на шчасце, мой дзед быў такой самай камплекцыі, як я: сухі, кашчавы, моцнага целаскладу. Да таго ж ён быў чалавекам разважлівым і пабожным, а да таго ж яшчэ і філосафам. “Чалавек памірае аднаго разу, – казаў ён, – калі яму суджана жыць на зямлі, дык ніхто ў яго жыццё не адбярэ”… Чаму ён так загаварыў пра жыццё і смерць? Таму што адчувалася: справа пахне катаргай, Сібірам ці нават нечым горшым… Ён не толькі развітаўся з жонкай, дзецьмі і ўсім мястэчкам назаўсёды, а і прачытаў малітву на небяспечнае падарожжа і хацеў сказаць спавядальную… яго суцяшалі, усё мястэчка выйшла яго праважаць, як на сапраўдным пахаванні. І слёзы ліліся бясконца, як па нябожчыку.

Перадаць вам, дамы і панове, усё, што дзеду выпала на тым шляху, заняло б у нас не адну ноч, а тры. Часу шкада – лепш выкарыстаць гэты час на гульню ў шахматы… Калі коратка, магу вам сказаць, што цягнуўся шлях усё лета, ад Пейсаха да Кучак, таму што этап дзяліўся на часткі, і на кожным перасыльным пункце арыштантаў трымалі тыдзень, а то і два, пакуль не збіралася цэлая партыя злодзееў і бадзяг, якую гналі далей. І нават калі, пасля шматлікіх пакут і мук, дзед апынуўся ў Санкт-Пецярбургу, вы думаеце, гэта ўжо канец? Памыляецеся! Там майго дзеда ўзялі і кінулі ў “каменны мяшок” – цёмны пакойчык, дзе ні сесці, ні легчы, ні прайсціся, ні пастаяць…

– Пэўна, там добра гуляць у шахматы, – уставіў юнак-жартун.

– І па-дурному жартаваць! – дадаў шахматыст Рубінштэйн і працягнуў: – Там, у “каменным мяшку”, дзед ужо канчаткова развітаўся з жыццём, сказаў на памяць спавядальную малітву… Ён ужо бачыў перад сабою анёла смерці і адчуваў, што той вось-вось забярэ яго душу, яшчэ раней, чым яна акажацца перад Судом, і, праўду кажучы, прыспяшаў гэты момант. У яго заставаўся толькі адзін спадзеў – на мястэчка. Ён быў упэўнены, што мястэчка не будзе маўчаць, што знойдуцца хадайнікі, заможныя яўрэі, якія будуць прасіць, шукаць пратэкцыі, а калі трэба, дадуць хабар, каб выцягнуць бязвіннага яўрэя з бяды, абараніць яго ад паклёпу… І дзед не памыліўся, мае панове і дамы – ад першага дня, калі яго забралі, і цягам усяго лета мястэчка рупілася аб яго вызваленні! Наймалі адвакатаў, шукалі пратэкцыі, давалі хабар – проста сыпалі грашыма, але ніякія высілкі “ў імя Ізраіля” не дапамагалі. Грошы хадайнікі бралі, але казалі, што нічога зрабіць для дзеда нельга, і з разумным выглядам тлумачылі, чаму. Прыкладна так тлумачылі: “Злодзея ці іншага злачынцу можна лёгка вызваліць, калі маеш грошы. Чаму? Таму што мы ведаем, што той злодзей скраў пару коней, а той злачынца падпаліў дом. Але з такім чалавекам, як Рубінштэйн, нічога падобнага – хто ведае, якое злачынства ён здзейсніў? Можа, палітычнае, і тады ён “палітычны злачынца”? А гэткі тып ва ўсе гады лічыўся горшым, чым бандыт, які зарэзаў усю губерню!.. Ісці прасіць за “палітыка” – гэта ўжо небяспечна!… Слова “палітычны” значыць, што “наверсе” сочаць за справай, яе не замнеш паціху… А як Рувім Рубінштэйн мог стацца “палітычным”? Ну як жа – яўрэй-летуценнік, філосаф!..”

Аднак, мае панове і дамы, усё на свеце мае канец. Прыйшоў дзень, калі дзверы турмы адчыніліся і двое жандароў, узброеныя з галавы да пятак, узялі майго ўжо ледзь жывога дзеда, пасадзілі яго ў карэту і – “пошёл!”, куды б вы думалі? Ён нічога не пытаўся. Едзем у суд? – няхай будзе суд. На эшафот? – хай на эшафот, абы ўсё скончылася!… І мой дзед ужо ўяўляў сабе, як стаіць перад судом – быццам яго прывезлі ў Сенат і кажуць: “Рувім Рубінштэйн! Прызнавайся ва ўсім!” І ён адказвае Сенату: “Прызнаюся, што я бедны яўрэй, майстар гадзіннікаў, і жыву сумленнай працай сваіх рук, нікога не абкрадаў, не падманваў, не абражаў, і Бог сведка, а калі вы хочаце караць мяне, карайце, але лепш ужо адразу забярыце душу, яна ў вашых руках!” Так у думках дзед размаўляў з Сенатам, а карэта тым часам пад’ехала да камяніцы, дзеду кажуць вылазіць – і ён вылазіць. І яго вядуць у адзін пакой, потым у другі, і кажуць яму распрануцца да кашулі! Ён не разумее, навошта, але раз жандар сказаў, нельга ўпарціцца… Пасля гэтага яму кажуць (мае дамы і панове, тысячу разоў прашу прабачэння) зняць і кашулю. Здымае ён і кашулю, і тады яго вядуць у лазню. Але ж гэта была лазня на ўсе сто! Яго там і мылі, і церлі, і паласкалі. Потым кажуць яму апранацца і едуць з ім далей – едуць, едуць… Дзед думае сабе: “Уладар сусвету! Што ж са мною будзе?”… І ён спрабуе ўспомніць апавяданні, якія некалі чытаў, пра Іспанію і Партугалію, і не можа ўспомніць, дзе чытаў пра такое, што перш чым адправіць злачынцу на эшафот, яго вядуць у лазню… А пакуль ён думае гэткія думкі, карэта пад’язджае да дома з жалезнай агароджай і пазалочанымі зверху пруткамі, а наверсе кожнага з пруткоў – арлы. І вядуць яго міма генералаў з залатымі эпалетамі ды медалямі і кажуць нічога не палохацца, кажуць, што яго прадставяць цару, і каб ён глядзеў прама, нічога лішняга не казаў, ні на што не жаліўся і адказваў на царскае “так” – “так”, на “не” – “не”. І вось, пакуль дзед прыходзіў у сябе, яго прывялі ў прыгожую залу з багатымі карцінамі і залатымі крэсламі, а проста перад ім стаў высокі чалавек з бакенбардамі… Чалавек з бакенбардамі (гэта быў цар Мікалай I) уперыўся ў дзеда позіркам і паміж імі адбылася такая гаворка:

Цар: Як цябе зваць?

Дзед Рубінштэйн: Рувім Рубінштэйн, сын Шолема.

Цар: Колькі табе гадоў?

Дзед Рубінштэйн: 57.

Цар: Дзе ты навучыўся гуляць у шахматы?

Дзед Рубінштэйн: Гэтая навука ў нас перадаецца ў спадчыну.

Цар: Кажуць, што ты першы шахматыст у маёй зямлі.

На гэта дзед хацеў адказаць: “Лепш бы я не быў першым шахматыстам у тваёй зямлі”… Верагодна, цар запытаўся б: “Чаму?” Тады б ужо дзед выклаў, што не так трэба абыходзіцца са знакамітым шахматыстам, якога хоча бачыць цар… Дзед Рубінштэйн ужо гатовы быў усё выкласці! Але цар махнуў рукою, генералы адцяснілі дзеда, і тыя самыя жандары, якія суправаджалі яго ў царскую рэзідэнцыю, выштурхалі дзеда на вуліцу. Яму сказалі, што ён мусіць неадкладна ехаць дадому, бо ў горадзе заставацца забаронена… Як ён дабраўся дадому – не пытайцеся; галоўнае, што дабраўся жывы. І прыбыў ён дахаты акурат на восеньскае свята Кучак, дамы і панове! Я скончыў…

 

Пераклаў з ідыша Вольф Рубінчык

Ад перакладчыка. Шолам-Алейхем (Шолам Якаў Рабіновіч) – адзін з заснавальнікаў новай яўрэйскай літаратуры на мове ідыш. Нарадзіўся 02.03.1859 ва Украіне, у пачатку XX ст. не раз бываў у Беларусі. Памёр у ЗША 13.05.1916. Апавяданне, якое прапануецца ніжэй, належыць да “касрылаўскага” цыклу Шолам-Алейхема і датуецца 1915 г. – годам, калі ў свеце ўжо набыло шырокую вядомасць імя Акібы Рубінштэйна. Гісторыя пра “шахматыста Рубінштэйна” пад назвай “Чемпион по шахматам” у скароце друкавалася ў часопісе “Шахматы в СССР” № 3, 1959 г. – у перакладзе на рускую мову А. Бялова. На беларускую мову апавяданне было перакладзена ў 2009 г., да 150-годдзя пісьменніка, і надрукавана ў лунінецкім бюлетэні “Альбино плюс” (спецвыпуск № 10).

Цікава, што ў «Шахматной еврейской энциклопедии», апрача Акібы, згадваюцца яшчэ пяцёра Рубінштэйнаў: Сімон (1910-1942), які нарадзіўся ў Львове, быў віцэ-чэмпіёнам Вены, загінуў у канцлагеры; Саламон (1868, Польшча – 1931, Лос-Анджэлес), нацыянальны майстар, з 1915 г. жыў у ЗША; Сэмі (1927, Антверпен – 2002, Брусэль), нацыянальны майстар, сын Акібы Рубінштэйна; Хасэ (1940, Вілья-Мартэльі – 1996, тамсама), міжнародны арбітр, арганізатар турніраў у Аргенціне; Эмануіл (1897, Кракаў – ?), яшчэ адзін нац. майстар, прызёр у чэмпіянаце роднага горада (1938). Вось ужо сапраўды шахматнае прозвішча…

Шолом_Алейхем        Акиба_Рубинштейн

Савецкая паштовая марка 1959 г. і кніга, якая выйшла ў Расіі ў 2011 г.

***

Русский перевод А. Белова можно прочесть в журнале “Шахматы в СССР” № 3, 1959 г. на стр. 88-89 (26-27 листы) 

Апублiкавана 13 мая 2016 0:21 

Письмо от Раи Кульбак

                                           Уважаемый Арон Шустин!

К Вам обращается Рая Кульбак дочь поэта, писателя, драматурга на языке идиш Моисея Кульбака. Я хочу поблагодарить Вас за то, что Вы на своём сайте http://belisrael.info , на мой взгляд, профессиональном и информативном, осветили 120-летие со дня рождения моего отца Моисея Кульбака и презентацию сборника его стихов «Eybik»/«Вечна», приуроченную к этой дате.

          В этот сборник, изданный по инициативе «Шах-плюс», вошли переводы поэзии отца на белорусский язык как советского времени, так и новые, выполненные Василём Жуковичем и Андреем Ходановичем. Я благодарна всем поэтам-переводчикам, чьи произведения включены в эту книгу. Переводить поэзию отца очень сложно.

          Я хочу также отметить и поблагодарить через Ваш Сайт:

          Журналистку Марию Константиновну Андрукович за то, что приняла приглашение участвовать в этой презентации и ознакомила собравшихся с моим приветственным словом. Она также прислала мне фото с выставки книг Моисея Кульбака, посвящённой 120-летию со дня его рождения, созданной сотрудником отдела белорусской литературы Национальной библиотеки – Татьяной Николаевной Кунда.

          Поэтессу и журналистку Аллу Леонидовну Клемянок, которая опубликовала на сайте zalesse.by тёплый, душевный, познавательный очерк о моём отце “За мяжой аседласцi, на мяжы Сусвету”. (Ссылку на этот сайт Вы указали)  Я знаю материалы, которые она очень аккуратно использовала. В наш век плагиатства и интернета это редкое явление. Переводы её сохранили музыку отца.        

Арт-директора книжного магазина “Галіяфы” Алесю Птушка, которая готовила презентацию сборника стихов Моисея Кульбака  «Eybik»/«Вечна». Она сделала афишу и организовала показ слайдов по предоставленным материалам Вольфа Рубинчика, пригласила некоторых гостей.  

          По польскому телеканалу в программе «Культура» из выступавших я услышала Андрея Валерьевича Ходановича и Леонида Петровича Борщевского. На мой взгляд, очень достойные выступления. Как говорят: «слов мало, мыслей много». Думаю, что повезёт поэтам, творчество которых они будут переводить.

          Поэта и архивиста Виктора Вячеславовича Жибуля, который скопировал для показа фотографии моего отца, находящиеся в «Белорусском государственном архив-музее литературы и искусства» (БГАМЛИ).

          На этой презентации звучали стихи и песни моего отца и других поэтов на идише и белорусском языках. Я желаю больших творческих и жизненных  успехов всем участникам этого выступления. 

          И пусть на Белорусской Земле, где живут такие замечательные люди, навсегда восторжествуют спокойствие и благодать.

                             С глубоким уважением Рая Кульбак.  

14 апреля                Рамат-Ган                   Израиль

Опубликовано 14 апреля 2016

Мойшэ Кульбак і “Галіяфы” (21.03)

Прадаўжэнне матэрыялу

1 (1)

Вітанне ад дачкі паэта Раі Кульбак, якая жыве ў Тэль-Авіве, зачытвае мінская журналістка Марыя Андруковіч.

2 (1)

Фелікс Баторын расказвае пра п’есу “Бойтра”. Перад ім (з сівой бародкай) сядзіць Леанід Ісеравіч Кульбак, пляменнік Майсея Кульбака

3

Свой пераклад верша М. Кульбака чытае Васіль Аляксеевіч Жуковіч

4

Аляксандр Астравух распранаецца дзеля ідышу – пад швэдарам у яго майка з цікавым надпісам

5

А. Астравух дырыгуе міні-хорам рэстаўратараў-ідышыстаў (Мікола Залатуха, Ігар Кныш, Іван Медзвядзёў). Выконваецца песня “Судэню”

6 (1)

Вершы М. Кульбака ў арыгінале і ў перакладзе на беларускую чытаюць Алесь Астравух і Андрэй Хадановіч

7 (2)

Лявон Баршчэўскі прэзентуе свой пераклад на беларускую паэмы М. Кульбака “Дзісенскі Чайльд-Гарольд”.

Барадаты дзівак у левым куце на ўсіх здымках – вядучы Вольф Рубінчык. Фатаграфаваў Марк Рубінчык, а ўсяго 21 сакавіка ў кнігарню прыйшло чалавек 30.

Даслана з Мiнску i апублiкавана 21 сакавіка 2016

Ніжэй – тэкст прамовы, якую Раіса Майсееўна Кульбак-Шавель прыслала для імпрэзы ў кнігарні «Галіяфы». Хацелася б дадаць, што супрацоўнікі Нацыянальнай бібліятэкі Беларусі не толькі прынялі кнігі Кульбака, але ў сакавіку 2016 г. арганізавалі выставу, прысвечаную яго юбілею. У прыватнасці, гэтым займалася Таццяна Мікалаеўна Кунда. Экземпляр кнігі «Eybik/Вечна» будзе захоўвацца і ў Смаргонскай раённай бібліятэцы.

К 120-летию со дня рождения Моисея Кульбака и презентации его сборника стихов «Eybik»/«Вечна», приуроченной к этой дате.

1 (2) 

Я признательна вам, дорогие друзья, – тем, кто, оставив все дела, пришёл на этот вечер.

Моисей (Мойше) Кульбак – поэт, прозаик, драматург – родился 20 марта 1896 года в Беларуси, в городе
Сморгонь, жил в Беларуси, Литве, Германии. Зная несколько языков, для творчества выбрал
еврейский язык, то есть язык, на котором был вскормлен мамой. 11 сентября 1937 года Моисея
Кульбака арестовали, через несколько недель осудили, а 29 октября этого же года он был расстрелян,
как враг народа.

Я не буду подробно пересказывать биографию. Её можно прочитать в интернете, набрав в Гугле: «Шуламит Шалит + Кульбак».

Шуламит Шалит – литератор, которая много времени и труда отдала написанию замечательных очерков о жизни и твочестве моего отца Моисея Кульбака. Она открыла его на русском языке для широкой публики. Ее передачи о Кульбаке до сих пор повторяются на радио, а очерки о его жизни и творчестве публиковались и в витебском журнале “Мишпоха”. Вошли они и в её книгу 2005 года “На круги свои…”. Моя семья очень ей благодарна.

Я же расскажу о некоторых событиях из жизни отца и нашей семьи.

Журналист Ицхак Каценельсон в статье «Один из бронзовых парней», в газете «Фолксштиме» (№45 за 1966 год) пишет: «…много подробностей тех дней забыты, но до сегодняшнего дня перед моими глазами стоит благородный, красивый облик Моисея Кульбака, читающего на собраниях сотен еврейских рабочих своих «бронзовых парней», и как весь зал страстно подхватывал:

– Эй, вставайте! Собирайтесь в путь!

Оставьте здесь малодушных!

Двери далей распахнуты для ветров.

Путь росою обрызган – широк и нов.

Каждый шаг отмечен, – назад не свернуть!..

Вставайте все! Собирайтесь в путь!

Оставим здесь малодушных!

Будем явь ковать. Будем песнь искать –

Поколению храбрецов под стать!

(из поэмы «Штот» /«Город»/, 1919 год, перевод Юлии Нейман)

Да, в начале творческого пути Кульбак был настроен очень оптимистически, верил, что «Двери далей распахнуты для ветров. / Путь росою обрызган – широк и нов», но в те далёкие времена, в 1919-м, 1920-м, трудно было предположить, какими окаянными окажутся эти «новые дороги»… А когда разобрался в происходящем, угас пыл и поэта, и его «бронзовых парней»… Недаром Осип Мандельштам назвал ХХ век «волчьим столетием». Один поэт раньше, другой позже. Каждый прозревал в свой час.

И Кульбак предчувствовал свой конец и задолго до своего последнего вздоха в аллегорической форме передал тяжелое душевное состояние в стихотворении “Волчьи песни”. Именно “волчьи”. Трагедия века у Кульбака, что само по себе символично, как и у Мандельштама, ассоциировалась с волком и волчьей стаей. Вот фрагменты этого стихотворения в переводе Рувима Морана:

Фосфорический край: снег сверкает сапфиром.

О, горе,

Волк прощается с миром.

«Наплевать мне на племя волков, –

Волк живет одиноко и хмуро…

Вы… Для вас я отраву принес;

Мне казалось – в огонь лишь плюют, но камнями

Меня закидали вы сдуру.

Волк не волк, пока на костях

Ещё носит он шкуру!»

Фосфорический край: снег сверкает сапфиром.

О, горе,

Волк прощается с миром.

Гей, трудно высоко нести мне голову

Чубатую!

И всё-таки поэзия Кульбака была не только многообразной, многоликой, но и полной жизни и радости. Знаток еврейской литературы Моисей Беленький сказал о творчестве Кульбака так: «Его стихи и сказки открывали окно в зелёный мир природы, в сад, наполненный солнцем и светом».

Его стихи музыкальны, это отмечала и мама , и его ученики. «Он не ставил перед собой задачу написать песню. Но,  начиная сочинять лирические стихи, заметил, что пропевает их, и, если не находится, не складывается мелодия, стих не шел. Может, поэтому так завораживало его чтение», напишет в одной из своих статей о Кульбаке Шуламит Шалит.

Сохранилось 8 песен на идише на стихи Кульбака. Семь из них были включены в музыкальный сборник, вышедший в 2012 году под названием «Музик цу зибн лидер» («Музыка к семи стихотворениям»). На обложке есть и английское название – «Seven Poems set to Music». Музыка к четырем из стихотворений создана самим поэтом, к трем – композитором Региной Дрикер. Выход этого сборника – важное событие для еврейской культуры в целом и, без сомнения, радость для тех, кто любит песни на идише: и для слушателей, и для исполнителей.

Эти песни звучали в своё время в исполнении Михаила Александровича, Нехамы Лифшиц (Лифшицайте), Сидора Белярского, Лейбу Левина, Эмиля Горовца, Сары Горби, Песаха Бурштейна.

Музыкальный сборник имеется сегодня и в Беларуси, в Учреждении «Белорусский государственный архив-музей литературы и искусства» (БГАМЛИ), возглавляемом Запартыко Анной Вячеславовной. Статью Шуламит Шалит об этом сборнике можно найти здесь.

Пару слов о жене Моше Кульбака – моей маме Зельде (Жене) Эткиной-Кульбак. Среди восторженной виленской молодёжи, которая не пропускала ни одного вечера, ни одного выступления Моисея Кульбака была молоденькая девушка Зельда (Женя) Эткина – моя мама. Она тогда работала учительницей в детском доме (очаге) имени Я. Динезона. В этот очаг направили и Моисея Кульбака преподавать литературу, географию и естествознание. Так они познакомились. Это был примерно 1920 год, а поженились в 1924 году.

Мама закончила виленскую гимназию и 2-х годичные учительские курсы и всю жизнь проработала учительницей в Вильно, Минске, Борисове. И всё же у нее получился 9-летний перерыв в работе. В ноябре 1937 года она была осуждена как жена врага народа М.Кульбака и пробыла в заключении в Акмолинском Лагере Жён Изменников Родины (АЛЖИРе) до 1946 года.

После выхода из заключения мама по крупицам стала собирать творческое наследие своего мужа. Маме удалось собрать почти все, кроме пьесы «Бениамин Магидов». Люди, рискуя своими судьбами, сберегли произведения любимого поэта и передали их маме. Она до конца своих дней оставалась верной и преданной памяти мужа и делала всё, что было в её силах, чтобы сохранить и увековечить творчество М. Кульбака.

Мама стойко переносила невзгоды, которые преподнeсла ей судьба: арест и гибель мужа, собственный арест и заключение, гибель сына Эленьки и почти всех родственников в Холокост.

Зельда (Женя) Кульбак ушла из жизни в 1973 году, ушла так же тихо, как и жила, во время сна.

Небольшое отступление, связанное с творчеством Моисея Кульбака. В 1937 году был сверху спущен приказ: все книги Моисея Кульбака из библиотеки изъять и уничтожить. За невыполнение, в то жестокое время, грозила смерть. Но представьте себе, что два сотрудника библиотеки – имя и фамилию женщины я знаю – Франка Фришман, а имени мужчины не знаю, но эти люди книги Моисея Кульбака сжечь не смогли. Факт, что Франка их сохранила. А у неё в то время была семья – и сын, и муж. Узнав, что мама вернулась из лагеря, Франка преподнесла ей драгоценный подарок…

И «всё возвращается на круги своя». В наше время сотрудники отдела белорусской литературы, той же Национальной библиотеки Беларуси, принимают книги М. Кульбака… В добрый час! И чтобы сотрудники библиотек никогда не знали того, что испытала Франка и её соратник, или, что испытали другие работники, добрые, культурные, порядочные люди, которым приказывали сжигать и уничтожать книги «врагов народа».

Переводчик произведений Моисея Кульбака – поэт Рахиль Баумволь в статье, озаглавленной «Я имела честь знать Моисея Кульбака», сказала о нём: «…книги его живут. И покуда будет жив еврейский народ, магия кульбаковского слова будет оказывать свое действие». Кстати, любимой поэмой Рахиль Баумволь была поэма «Райсн» («Беларусь») М. Кульбака.

Закончить своё выступление хочу такими словами:

Ицхак Башевис-Зингер в своей Нобелевской лекции сказал: «Идиш отнюдь не мёртвый, а умирающий язык. Разница огромна. Умирающий ещё вполне может выздороветь». Презентация сборника стихов «Eybik»/«Вечна» М. Кульбака и Ваше присутствие в этом зале – одно из лекарств для его выздоровления.

Спасибо Вам. Спасибо.

Тель-Авив, 20-21 марта 2016 г.

Дополнено 22 марта 

Klezmer music (Клейзмерская музыка)

Posted july 10, 2015, 18:57

Опубликовано 10 июля 2015, 18:57

 

Д-р Мордехай Юшковский о возрождении идиша

— Д-р Юшковский, оплакивая судьбу идиша в XX веке, принято говорить, что Гитлер убил читателей, а Сталин писателей… Это так, но не кажется ли вам, что эти два палача лишь ускорили процесс?  А настоящий убийца идиша как языка — модернизация и ассимиляция.  Ведь еще в 1930-е годы советские евреи предпочитали отдавать детей в русские школы (при наличии сотен еврейских — с обучением на идиш), и в те же годы провалились гастроли ГОСЕТа в Ленинграде — евреи не спешили в идишский театр, предпочитая ему русскую драму.  Те же процессы переживало и американское еврейство — 200 000 (!) подписчиков было когда-то у старейшей ежедневной газеты на идиш «Форвертс» — сегодня их с трудом наберется две тысячи. А в Соединенных Штатах не было ни Сталина, расстрелявшего цвет еврейской литературы, ни Холокоста… — За тысячи лет рассеяния евреи выработали два инструмента, позволивших сохраниться им как народу, — язык и традиции.  Пока эти инструменты у евреев были, они оставались евреями, как только их предали забвению — общины сошли на нет. Еще Шолом-Алейхем в начале прошлого века пророчествовал, что, забыв идиш, евреи перестанут быть евреями. И мы сегодня этому свидетели — и здесь, в СНГ, и в Соединенных Штатах.  Вы правы, сто лет назад Нью-Йорк был империей идиша, в 1928 году на одной только Второй авеню было 23 еврейских репертуарных театра, не считая семи еврейских театров на Бродвее. К 1949 году из этих тридцати театров остался один… Из сотен еврейских газет и журналов на идише выжили единицы.  И что?  Если в 1980-е годы американских евреев насчитывалось шесть миллионов, то сегодня их около пяти, причем с той или иной общиной идентифицируют себя не более 1,5 млн. Аналогичная ситуация и в Украине. Говорят, что в Киеве — не по переписи, а по происхождению — живет около 80 000 евреев. Сколько из них участвуют в еврейской жизни? Две тысячи, пять, семь?  Для прочтения всего материала, кликнуть на текст.

Предыдущий материал на тему идиш здесь

Размещено на обновляющемся сайте 3 ноября 2014

ZOL LEBN YIDDISH! НЯХАЙ ЖЫВЕ ІДЫШ!

Напярэдадні Рош-Ашонэ ў Кіеве адбыўся пяцідзённы семінар ідышыстаў розных краін, у якім узялі ўдзел прадстаўнікі Беларусі – Аляксандр Астравух і аўтар гэтых радкоў. Дзякуючы Міжнароднаму Цэнтру ідыша, нядаўна створанаму ў Вільні (выканаўчы дырэктар – Іцхак Авербух, педагагічны дырэктар – д-р Мардэхай Юшкоўскі), у Кіеў былі запрошаны шматвопытныя выкладчыцы-ізраільцянкі.

Трэба было бачыць і чуць, з якім артыстызмам Пніна Мелер далучала да хітрыкаў мовы размаітую публіку – ад студэнтаў да пенсіянераў. Нездарма, відаць, Пніна здаўна супрацоўнічае з тэль-авіўскім тэатрам «Ідышпіл». Цікава, што ідыш спадарыні Мелер дужа нагадвае гаворку светлай памяці Гірша Рэлеса (1913–2004), хоць карані яе – у Аргенціне, а Рэлес нарадзіўся і памёр у Беларусі.

Крыху больш акадэмічным выглядаў стыль д-ра Леі Гарфінкель, якая, аднак, таксама выпраменьвала прыязнасць да вучняў і прыўносіла гумар у свае лекцыі, прысвечаныя яўрэйскім літаратарам. А ў Марыны Якубовіч «Ву із дос гесэлэ», «Аф цу лохэс алэ сонім» і іншыя знакамітыя песні заспявалі нават тыя, хто раней рабіў гэта хіба на ранку ў ваннай. Перад спевамі ў кампаніі каларытнай выкладчыцы д-р Юшкоўскі знаёміў хор з гісторыяй твораў, што, безумоўна, дапамагала настроіцца на патрэбную хвалю.

У заключным выступе на тэму «Што ідыш можа сказаць у ХХІ стагоддзі» д-р Юшкоўскі пераканаўча даказаў, што стан мовы ў свеце зусім не такі кепскі, як бачылася яшчэ гадоў 10 таму. У Ізраілі паспяхова дзейнічаюць дзяржаўныя і прыватныя школы з навучаннем на ідышы, кафедры ва ўніверсітэтах. Штогод большае ахвотных асвойваць «мамэ-лошн», і настаўнікаў ужо не хапае. Кіраўніцтва віленскага Цэнтра, які з’явіўся пры падтрымцы Сусветнага яўрэйскага кангрэса, плануе наладзіць курсы ідышу праз «Скайп».

Цудоўнае ўражанне пакінула арганізацыя семінара. Нехта з чытачоў «Берегов», напэўна, помніць мае заметкі ў «Мы яшчэ тут!» з крытыкай на адрас «прафесійных яўрэяў», але гэтым разам проста не было да чаго прычапіцца: супрацоўнікі Еўраазіяцкага яўрэйскага кангрэса падрыхтавалі ўсё бездакорна. Жылі ўдзельнікі семінара ў гасцініцы побач са славутай сінагогай на вул. Шчакавіцкай (Падол), харчаваліся там сама, у рэстаране. Між іншага, пры сінагозе працуе крама кашэрных прадуктаў – некаторыя купілі ў ёй ізраільскай халвы. Добра сустрэлі мы Шабес – малітвы чытаў малады ешыботнік Яша Трэсер з мястэчка Бар (ён, дарэчы, прагне ведаць не толькі іўрыт, але ідыш таксама), прамовы казалі выкладчыкі, а спявалі і са смакам пад’ядалі чолнт усе прысутныя.

Вельмі хочацца, каб падобны семінар адбыўся і ў нашай краіне, балазе пасля выхаду вялікага ідыш-беларускага слоўніка і фільма «У пошуках ідышу» (2008) цікавасць да «экзатычнай» мовы ў беларускім грамадстве пачала расці.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

 “Берега”, № 10, 2014

idish1

Педагогі і арганізатары. Справа налева – М. Юшкоўскі, П. Мелер, Л. Гарфінкель, М. Якубовіч, І. Авербух.

idish3

Спяваем

idish2

Агульны здымак на развітанне

idish4

А. Астравух дарыць свой слоўнік д-ру Гарфінкель.

Фатаграфіі М. Бянюмава (Кіеў)

 PS. Некалькі слоў пра Кіеў, якім я яго ўбачыў у сярэдзіне верасня 2014 г. Збольшага спакойны, утульны для гасцей горад. Мы з Аляксандрам Астравухам (і не толькі) гулялі па многіх раёнах, заходзілі ў кнігарні, кафэ, крамы… Заўсёды сустракалі да сябе толькі добразычлівае стаўленне. На многіх балконах жыхары вывешвалі ўкраінскія сцягі, прычым рабілася гэта яўна не пад прымусам.

Пэўнае напружанне адчувалася ў раёне Майдана, дзе разгорнута прапагандная выстава “Доказы ўдзелу расійскай арміі ў агрэсіі супраць Украіны”. Не паўсюдна яшчэ ліквідаваны наступствы падзей зімы 2014 г. – на ходніках дзе-нідзе бракуе пліткі і г.д. На вул. Інстытуцкай і Грушэўскага – “народныя” мемарыялы з пералікамі ахвяр, фотаздымкамі, камянямі, каскамі. Гэтым разам не ўдалося прайсці па вул. Банкавай і зірнуць на “Дом з хімерамі” насупраць рэзідэнцыі прэзідэнта – шлях быў перакрыты (у сакавіку 2013 г. мы з жонкай паглядзелі архітэктурны помнік без праблем).

Цэны ў Кіеве збольшага ніжэйшыя, чым у Мінску, асабліва на праезд (метро – у пераліку 0,15 долара, трамвай – 0,12!). Кажуць, ніжэйшыя і заробкі, а тым больш пенсіі (у Чарнаўцах пенсіянерка з 35-гадовым працоўным стажам атрымлівае менш за 100 долараў). Усё-ткі жабракоў на вуліцах няшмат, людзі ў Кіеве, як правіла, трымаюцца з вялікай годнасцю. Вельмі папулярныя вышыванкі. Мнагавата, як на мой густ, лозунгаў кшталту “ПТН ПНХ” – яны трапляюцца і на мурах дамоў, і на сувенірах, што прадаюцца на Андрэеўскім спуску.

На тым жа Андрэеўскім спуску мы з Астравухам наведалі невялікі тэатр “Колесо” (спектакль “На Подоле, или Где вы сохнете белье?”). Забаўны вадэвіль пра пасляваенны побыт Кіева, дзе гучыць і “яўрэйская тэма” (гераіня-яўрэйка прамаўляе сёе-тое на ідышы), рэкамендую ўсім.

В.Р.

Материал вместе с фото прислан автором специально для обновляющегося сайта и размещен 1 ноября 2014

P. S. А здесь рассказ на идиш израильтянки Пнины Меллер о проведенном мероприятии и самом вильнюсском центре. Кто-то из достаточно пожилых, до войны учившихся в хедере, должно быть сможет и прочесть. Впрочем, не только пожилых.

Для грузин я — Гвердцители, для евреев — Кофман

          18 января исполнилось 50 лет Тамаре (Тамрико) Михайловне Гвердцители,  советской, грузинской и российскаой певице,  заслуженной артистке Грузинской ССР (1989), народной артистке Грузии (1991), народной артистке Ингушетии, народной артистке России (2004).  Тамара Гвердцители выступает в опере в роли Кармен, вместе с Владимиром Зельдиным играет в мюзикле «Человек из Ламанчи», с успехом участвовала в телеконкурсе «Две звезды», недавно блестяще дебютировала в новом для себя жанре моноспектакля. Наконец, она исполняет песни на 10 языках. Что бы ни делала Тамара Гвердцители, все у нее получается блистательно. Яркое дарование и собственный творческий стиль принесли ей огромную зрительскую любовь. Замечательная артистка по отцуявляется представительницей древнего грузинского дворянского рода Гвердцители. Мать её — учительница русского языка и литературы, уроженка Одессы Инна Владимировна Кофман. Бабушка со стороны Инны Кофман — Суламифь Соломоновна Розенштех. Прадед — раввин синагоги в Одессе Соломон Розенштех. Певица никогда не скрывает своего полуеврейского происхождения, что выражается как в репертуаре исполняемых ею песен, так и в её высказываниях на еврейскую тематику. 

****

Я — человек мира. Выросла в интернациональной семье. Папа — грузин. Я такая же эмоциональная, как и он. А моя мама — еврейка. Вот умом я в нее. Для грузин я — Тамара Гвердцители, а для евреев — Тамара Кофман – Гвердцители. И никаких проблем. Ни у меня, ни у сына… С детства я говорила на грузинском, русском и немецком, хотя в доме звучал и идиш (мой дедушка по маме еврей – из Одессы). Застольные песни у нас тоже были перемешаны – и греческие, и армянские, и еврейские, и грузинские, не говоря уже о кухне – на столе всегда были и маца, и сациви, хотя больше всего я люблю овощи, фрукты, салаты.

*****

Конечно. Я рассказала сыну об этом, когда он был еще совсем маленький. Не скажу, что намеренно прививала ему какие-то национальные традиции. Просто в нашей семье отмечают все праздники — и еврейские, и грузинские.

*****

Мой отец — грузин, я родилась и большую часть жизни прожила в Грузии, естественно, ее культура оказала колоссальное влияние на мою жизнь и творчество. Но меня родила и вырастила еврейская мать, и с годами я все больше ощущаю свои еврейские гены. Помните мою песню “Мамины глаза”? Это не еврейская песня, но еврейская мелодика осязаемо звучит в ней… Мне там ( в Израиле – А.З. ) очень хорошо поется, израильтяне тепло, с любовью принимают меня. Вот и сейчас готовлюсь к гастролям в Израиле Вместе с Кобзоном и Дементьевым будем выступать в Иерусалиме, Хайфе, Тель-Авиве. Израильтяне удостоили меня чести посадить в Парке Мира дерево рядом с деревьями, посаженными Горбачевым и Колем, и я это высоко ценю.

*****

Ощущаю ли я свою принадлежность к еврейскому народу? Естественно. Прежде всего — по крови. Моя мама — чистокровная еврейка из Одессы. Я это чувствую. Это можно объяснить только теми чувствами, которые я испытываю по отношению к маме и к самым близким людям… Мой дедушка Владимир Абрамович, которого я прекрасно помню, принадлежал к роду Кауфманов. После революции часть семьи эмигрировала из России, но несколько человек остались. Когда началась Великая Отечественная война, маме было два года. Немцы приближались к Одессе, и маму с родителями эвакуировали — сначала на Крайний Север, а через год в Грузию. Были люди, которым повезло гораздо меньше, чем нашей семье — многие закончили свою жизнь в концлагерях. Мама говорила, что детство для нее началось именно с Тбилиси. Вдруг из 50-градусного мороза четырехлетняя девочка попадает в весну. Потом она вспоминала, что у нее было такое ощущение: где-то идет война, а она находится в райском уголке, где цветет сирень. У мамы с Грузией связана вся жизнь… Когда я росла, еврейские традиции в нашей семье были перемешаны с грузинскими. Наверное, любая интернациональная семья обречена на подобное. Дедушка соблюдал традиции, отмечал все праздники. Он приносил мацу и угощал всех детей в нашем дворе. Они никогда не ели подобного, поэтому очень удивлялись… Порой человек может совмещать в себе что-то хорошее и очень хорошее. Обе эти крови — очень горячие. Если еврейская кровь против чего-нибудь протестует, грузинская сдерживает этот натиск. Этот механизм уже выработан годами. Меня нельзя назвать только гордой кавказской женщиной. Я несу в себе две культуры, обе очень люблю и никогда этого не скрывала. Они замечательно сочетаются друг с другом. Эта открытость, темперамент, отношение к семье — это только часть качеств, характеризующих смешение культур во мне. Было бы скучно, если бы все было по-иному… Все-таки это язык моих предков. Я знала немного идиш из песен, которые пел дедушка, и все время хотела записать альбом на идиш. В 1988 году я впервые оказалась в Израиле и поняла, что просто обязана спеть на иврите. Даже для себя, даже если меня услышат всего 20 человек. Это крик моей души, это зов крови. Я чувствую, как радовался бы дедушка, услышав эти песни. Мой дедушка всегда был уверен, что я стану певицей или музыкантом. Он очень верил в мои музыкальные способности. Когда я запела на иврите, я как-будто услышала голос из глубины веков. Действительно верно утверждение, что человек, занимающийся ивритом, не учит, а вспоминает его. Особенно это чувствуется в песне. Через песни ко мне пришли эти слова, и я их ощутила и почувствовала. Иврит — очень сильный язык. В нем такая энергетика, такие гласные звуки, что возникает ощущение, что ты наполняешь пустой мир звуками и музыкой… Я стараюсь ездить в Иерусалим каждый год. Всякий раз, когда я туда попадаю, я обязательно иду к своему дереву. В нем — частичка моей души. Для меня оно знаменует праздник торжества жизни. Не зря традиция сажать деревья уходит своими корнями в библейские времена — посадив дерево, ты чувствуешь себя полноценным человеком. Я приезжаю и испытываю ощущение полноценности, что я сделала все, как полагается. Свои чувства к Иерусалиму мне трудно выразить словами. У меня есть песня на стихи Андрея Дементьева, абсолютно православного человека, но любящего Израиль и воспевающего Иерусалим. Еврейская столица — это частичка Космоса, которая нам дана. Едешь в Израиль, попадаешь в Иерусалим и ощущаешь себя космическим существом…Еврейская женщина — это моя мама. Для меня она — самое прекрасное, что есть на земле. Еврейская женщина — это феноменальная мать, потрясающая хозяйка, друг и защитник своих детей. Для меня очень тяжело описать еврейскую женщину словами — для этого есть музыка. С годами, глядя на свою маму, я понимаю, что становлюсь все больше и больше похожа на нее. Мама готовит потрясающие форшмак и гефилте фиш. Она всегда удивляет моих друзей, потому что готовит одновременно еще и сациви. Кто хочет грузинского — едят сациви, а кто хочет еврейского — гефилте фиш. У нас дома всегда была смесь еврейской и грузинской кухонь. (Из интервью на сайте Jewish.ru 5.06.2009 – А.З.)

 Анатолий Зеликман, 19 января 2012       Источник: »Евреи глазами именитых друзей и недругов» — www.zelikm.com 

 

 

Добавлено на обновляющийся сайт 31 октября 2014

Да 100-годдзя паэта Гiрша Рэлеса

 

 
Вітаю Вас, сп. Арон! Заўтра споўніцца 100 гадоў з дня нараджэння паэта Гірша Рэлеса (23.04.1913 – 17.09.2004). Суполка “Шах-плюс” толькі што выдала яго зборнік на ідышы і беларускай – гл. вокладку і некаторыя матэрыялы, якія ўвайшлі ў кнігу. Таксама вось спасылка на выкананне Рэлесам куплета з песні пра сваё роднае мястэчка Чашнікі: http://www.youtube.com/watch?v=o8yVeWC0P_M
Вырашайце самі, што з гэтага ставіць на Вашым сайце…
З павагай, Вольф Рубiнчык.
Мінск, 22.04.2013.

 

Анатацыя

Рэлес Гірш. Цяпер так… – Мінск: Шах-плюс, 2013. – 96 с. Гэты зборнік складзены з трох дзясяткаў вершаў вядомага яўрэйскага пісьменніка Рыгора Львовіча Рэлеса (1913–2004). Усе вершы падаюцца на ідышы і па-беларуску; многія пераклады (пазначаныя ў змесце зорачкай * ) друкуюцца ўпершыню. Прапанаваны таксама біяграфічныя звесткі пра юбіляра і нарыс Рыгора Барадуліна, прысвечаны Рэлесу.

Прадмова

Аўтар гэтага зборніка – наш зямляк Гірш (Рыгор) Рэлес, з дня нараджэння якога сёлета мінае акурат 100 гадоў. Пяру Гірша Рэлеса належаць шматлікія нарысы, апавяданні, аповесці, п’есы, жартаўлівыя і лірычныя мініяцюры, але сам ён сябе ўважаў перадусім за паэта. Таму да яго юбілею мы вырашылі падрыхтаваць менавіта зборнік вершаў і надрукаваць яго паралельнымі тэкстамі: на мове аўтара – ідышы – і ў перакладзе на беларускую.

У арыгіналах мы палічылі патрэбным захаваць познесавецкую граматыку мовы ідыш, якою нязменна карыстаўся Гірш Рэлес і якую ён выкладаў на курсах ідыша пры Мінскім аб’яднанні яўрэйскай культуры імя Ізі Харыка. Прычынаю таму не толькі даніна павагі самому пісьменніку, але і тая акалічнасць, што не ўсе чытачы на ідышы ў Беларусі прывыклі да граматыкі, прынятай у замежжы.

Дзякуй усім, хто спрычыніўся да выдання кніжкі, а перадусім шаноўным фундатарам праф. Алесю Бельскаму, Ісаку Рабіновічу, Святлане Рубінчык (усе з Мінска). Асобная падзяка – Сусветнай асацыяцыі беларускіх яўрэяў.

Кароткая біяграфічная даведка

Рыгор (Гірш) Рэлес нарадзіўся 23 красавіка 1913 года ў мястэчку Чашнікі на Віцебшчыне. Закончыў Віцебскі яўрэйскі педтэхнікум, Мінскі педагагічны інстытут імя М. Горкага. Працаваў настаўнікам у яўрэйскіх сярэдніх школах, а пасля іх закрыцця ў рэчышчы сталінскай нацыянальнай палітыкі – у рускай сярэдняй школе і школе працоўнай моладзі ў Слуцку, Наваградку і Мінску. У час Другой сусветнай вайны служыў у Чырвонай Арміі. Пэўны час працаваў у рэдакцыі беларускага сатырычнага часопіса «Вожык».

Вершы Р. Рэлес пачаў складаць у дзяцінстве, падахвочаны сваім бацькам Лейбам – аматарам яўрэйскай і сусветнай літаратуры, які сам рабіў літаратурныя спробы, але без колькі-небудзь заўважнага поспеху.

У 1931 годзе ў яўрэйскім савецкім друку пачалі з’яўляцца нарысы Рэлеса. Перад самай вайной у Мінску выйшлі першыя зборнікі яго вершаў на мове ідыш – «Пачатак» (1939) і «Вершы» (1941).

Пасля вайны пэўны час пісьменнік быў змушаны перапыніць літаратурную дзейнасць у сувязі з разгромам Яўрэйскага антыфашысцкага камітэта і разгорнутай у СССР шырокай антысеміцкай кампаніяй, што цягнулася да самай смерці Сталіна. Рэлес быў выключаны з Саюза пісьменнікаў БССР. Зрэшты, магчыма, гэта ўратавала яго ад арышту.

Пасля смерці Сталіна Р. Рэлес быў адноўлены ў Саюзе пісьменнікаў, пісаў на рускай мове аповесці, прысвечаныя жыццю савецкіх педагогаў. Гэтыя аповесці перакладаліся на беларускую мову і друкаваліся ў рэспубліканскіх выданнях.

У 1960-я гады, пасля адкрыцця часопіса «Саветыш геймланд» і газеты «Бірабіджанэр штэрн» (на ідышы), зноў вярнуўся да творчасці на сваёй матчынай мове, рэгулярна выходзіў да чытача з вершамі, нарысамі, гумарэскамі. З’явіўся шэраг кніг яго паэзіі і прозы на ідышы і ў перакладах на беларускую і рускую мовы. Пісьменнік шмат ездзіў па былых мястэчках Беларусі, збіраючы яўрэйскі фальклор.

У гады «перабудовы» і пазней Р. Рэлес актыўна працаваў у Мінскім аб’яднанні яўрэйскай культуры, вёў курсы мовы ідыш. У гэты перыяд творы Рэлеса пачалі друкавацца ў яўрэйскіх выданнях ЗША, Велікабрытаніі і Ізраіля.

Р. Рэлес шчыра вітаў набыццё Беларуссю незалежнасці. У гэты час ён пачаў працаваць над кнігай мемуараў «Яўрэйскія савецкія пісьменнікі Беларусі». Працу гэтую пісьменнік скончыў незадоўга перад тым, як пакінуў жыццё. Кніга была выдадзена ў Мінску на ідышы ў 2004 годзе. На шчасце, Рыгор Рэлес паспеў патрымаць у руках свой апошні твор і парадавацца з гэтае нагоды.

Да апошняга дыхання Р. Рэлес прапагандаваў творы яўрэйскіх пісьменнікаў, выступаў перад чытачамі, спрыяў вывучэнню мовы ідыш. Ён быў гарачым прыхільнікам шырокага перакладання яўрэйскай літаратуры на беларускую мову, якой свабодна валодаў і ахвотна карыстаўся.

Рыгор Барадулін

ІСКРА Ў ПОПЕЛЕ

Драўляны дом па вуліцы Энгельса. Халодная падлога, бо зямля блізка. На вакне ляжаць спелыя, сакавітыя, як лаянка балаголаў, ігрушы. П’ём нейкае саматужнае віно. Не слабое й не моцнае. Хаім Мальцінскі, якому радзіма аддзячыла ссылкай за тое, што дайшоў да Берліна, страціў нагу, ды я, востракадыкі і стогачупрынны малады паэт, у высокага, танклявага, спакойнага настаўніка школы рабочае моладзі й яўрэйскага паэта. Мне гаспадар дае самую большую ігрушыну. Мне ў выдавецтве даверылі перакласці кнігу вершаў Рыгора Рэлеса. З гэтае кнігі, якая выйшла й называлася «Бяроза пад акном», пачыналася мая перакладчыцкая праца, праца, якую аднойчы Васіль Быкаў назваў дужа смалістай.

Вершы й разважлівыя, роздумныя, й па-яўрэйску хітравата-мудрыя, паэмы з незабытым местачковым каларытам. Перакладаць было й цяжка, бо першы раз цалкам кніжку рабіў, і ўсцешна, бо пазнаваў і сваё мястэчка. Вушача й Чашнікі – радзіма Рыгора Львовіча Рэлеса – геаграфічна й душэўна блізкія.

Быў у рукапісе верш «Іскра ў попеле», ён тагачаснай рэдактуры на чале з загадчыкам, якога мастак Юзаф Пучынскі называў варшаўскім афіцыянтам, здаўся крамольным. Відаць, адчулі, што гэта была не марксісцкая іскра ды яшчэ ў попеле. Знялі, каб не азмрачаць ясныя й пільныя вочы цэнзуры, якая цнатліва, быццам тая прасталытка, называлася Галоўлітам. Пра аплату й казаць не варта. І аўтару й перакладчыку заплацілі па стаўках меншых, чымся плоцяць машыністкам за перадрук. Яшчэ ва ўмовах канспірацыі па-бальшавіцку насіў аўтар сувеніры ў шкляной упакоўцы памянёнаму загадчыку рэдакцыі. Але кніга выйшла й разышлася. Не залежалася. Хоць, як цяпер разумею, рабіў я з сырадою парашковае малако.

Потым перакладаў падборкі вершаў Рыгора Рэлеса й паэмы. Што называецца, ужыўся ў паэтычны свет. (…)

Рыгор Рэлес з’ездзіў усю Беларусь, запісваў, збіраў рэшткі мудрасці свайго народа. Пісаў пра яўрэяў, якія ацалелі ад навалы. Дый сам паэт цудам ацалеў ад перадваеннага й пасляваеннага хапуна. Можа, таму, што прымаў, як яўрэі кажуць, лыжку нематы. І яшчэ ратаваў Рыгора Рэлеса гумар. Відаць, і ў пекле жыве гумар. Забылася чорнае, страшнае, засталося ў памяці вясёлае. Смех праз слёзы, ці што. Помняцца Чашнікі, помняцца землякі, якія таксама ратаваліся гумарам.

У першыя гады савецкай улады суддзёй зрабілі шаўца Мэндэле. Першы суд. Судзяць канакрада. Новапрызначаны суддзя пытаецца:

– Як па старым кодэксе, колькі гадоў?

– Чатыры.

– А скідкі ёсць?

– Парабак.

– Два гады далоў.

– У Чырвонай Арміі служыў.

– Яшчэ два гады скінуць.

– У арцель уступіў першы.

– Яшчэ два гады далоў.

Атрымалася шэсць гадоў скідак. І ў выніку вынеслі рашэнне: цяпер, калі ўкрадзе збрую, будзе ў разліку.

Праўда, пазней, калі савецкая ўлада ўбралася ў пер’е, як кажуць, судзілі прасцей. Суд над Ізі Харыкам са смяротным прысудам доўжыўся 15 хвілін. Нарасло савецкіх прафесіяналаў.

А чаго варта лірычна-камічная навела пра чашніцкага ваданоса. Калі Рэлес вучыў Біблію, дык Майсей уяўляўся яму гэтым ваданосам. Насіў ваду з крынічнай Вулянкі. За суды (два вядры) браў пяць капеек. Калі яму аднойчы гаспадыня хацела заплаціць тры капейкі, аднёс ваду назад і выліў у рэчку. Палічыў за абразу вады. Па ваду йшоў задворкамі, каб не сустрэць каго з пустымі вёдрамі. Шанаваў беларускую традыцыю. Бо сустрэць каго ці перайсці дарогу з пустым – на няўдачу. І наадварот, ад рэчкі з поўнымі вёдрамі йшоў па галоўнай вуліцы. З поўным – на шчасце, на шанцаванне. Ваданос дужа клапаціўся пра рэчку. Глядзеў, каб не пралі бялізну, каб дзеці купаліся ўніз па плыні. І калі пабудавалі каля ракі фарбавальню, прыгразіў, што спаліць яе. За гэта пасля прыпісалі яму правы ўхіл. Нейкі час працаваў на каланчы ў пажарнай. А пасля змушаны быў уцякаць ад рэпрэсіі як праваўхіліст.

У тых жа Чашніках цырульнік некага галіў і на момант пакідаў яго намыленага, каб паглядзець у вакно, якая ўлада на вуліцы.

У Віцебску, як малады журналіст, часта сустракаўся Рэлес з Пэнам – настаўнікам Шагала. Неяк Пэн расхвалявана заўважыў пра свайго вучня:

– Я яго вучыў-вучыў, а ён малюе чорт ведае што.

– І сапраўды, мазня, – захацеў падтрымаць старога майстра Рэлес.

Ды Пэн адразу ўзарваўся:

– Не ўздумай так называць!

Рэлес не здаваўся:

– У яго й людзі й каровы лётаюць.

Пэн працягваў:

– Ты пішаш як усе. У цябе ў вершах могуць людзі лётаць?

– Могуць. Гэта ж у вершах, – пасмялеў малады паэт.

– Дык вось у Шагала яны лётаюць на палотнах. Вуха да гэтага прывыкла, а вока не прывыкла й ніколі не прывыкне, – скончыў гаворку Пэн.

Альбо як Пэн хадзіў на базар. Усе яго ведалі. Віцебск да вайны быў хатнім горадам. Пэнавы творы выразалі з газетаў і на сцены вешалі. І, зразумела, прадавалі яму ўсё віцяблянкі за сімвалічную цану. А Пэн, прыйшоўшы з базару, дзівіўся:

– І чаму гэта скардзяцца, што на базары дарагоўля? Усё дужа танна…

Ахвотна распавядае Рэлес пра літаратурнае жыццё з яго рэвалюцыйным пафасам.

Ізі Харык сабраў маладых ударнікаў у літаратуры. Перад гэтым на нейкай гарбарні сказалі напісаць хто што можа, бо будуць вызначаць па жанрах. І напісалі, й сабраліся. Адзін чытае: «Шумеў лес. Па лесе бегла дарога. Па дарозе ехала фурманка». Значыцца, празаік. Другі чытае: «На суку сядзела варона. Лісіца пытаецца ў вароны…» Байкар. Самы нервовы пачынае лямантаваць: «Рукі мае, ногі мае, вочы мае…» Заключаюць:

– Лірык.

– Абы не поц! – сказаў той пакрыўджана й сеў.

А нехта заяўляе, што ён на беларускай мове напісаў, і чытае:

Іду па цаху я,

А вецер лютуе.

Андрэй Александровіч, пралетарскі паэт, зазначае, што паэт піша адразу на некалькіх мовах. (…)

Пра свайго таварыша Хаіма Мальцінскага ўзгадвае паэт і такое. Мальцінскі злавіў ката з чатырма белымі лапкамі ды занёс у кабінет да кіраўніка БелАППа, кажучы: «Вы не БелАППы, во сапраўдны белап».

Гарэзлівы ўспамін у Рэлеса пра Цодзіка Даўгапольскага, якога я застаў і запомніў старым класікам яўрэйскай літаратуры. Малады Цодзік Даўгапольскі ў творчае камандзіроўцы ў мястэчку ходзіць і лічыць зоркі ў небе. Падыходзіць стары яўрэй і пытаецца:

– І чым вы гэта займаецеся?

– Паэзіяй, – адказвае Даўгапольскі.

– А што такое паэзія?

– Ну як вас завуць?

– Мота.

– Ну вось: Мота, сюкай у балота.

– І гэта паэзія? Дык і я так сумею. Ну, а як вас завуць?

– Цодзік.

– Цодзік, сюкай у лазні.

– Дык не гучыць.

– А ты падстаў тазік.

Дарэчы, калі я сказаў неяк Рэлесу, што ён яшчэ маладзявіта выглядае, ён мне адказаў: «Цодзік Даўгапольскі ў такіх выпадках удакладняў – пераніцаваны на трэці бок».

І вясёлыя й сумныя гісторыі, здарэнні, прыгоды. Усё гэта можна пачуць ад Рыгора Рэлеса, рупнага ахавальніка агменю яўрэйскага.

І калі я даволі-такі не мякка запытаўся ў Рыгора Рэлеса, чаму ён не едзе ў зямлю абяцаную, адказаў мне яўрэйскі паэт прыпавесцю свайго старога знаёмага: «Бачыш гэтую шафу, яна стаіць, а пачні рухаць – рухне».

Выпіўшы чару гаркоты поўную, аж з коптурам, Рыгор Рэлес захаваў мудрую ўсмешку і нават насмешку з сябе. Гэта й трымае яго.

Як іскра ў попеле, паэзія Рыгора Рэлеса. Не дае прыску роднае мовы астыць.

P.S. У чарнавіках знайшоў я гэтую «Іскру». Перачытаў, і не магу даўмецца, што ў ёй крамольнае знайшлі ў Галоўліце.

Іскра ў саломе –

жах.

Полымя ўспыхне кудлата.

Сотні па сцежках, шляхах

з торбамі пойдуць па хатах.

Іскра ў снезе –

вада,

Кропля, што знаку не кіне.

Дзьмухне вятроў валадар –

Белай лядзяшкай застыне.

Іскра ў прысаку –

тлен.

Нельга атухлай сагрэцца.

Бо адпалымнеламу –

тлець,

Двойчы вагню не ўзгарэцца.

Гэтая іскра –

ўспамін,

Робіць далёкае блізкім.

Ёй полымна цемру не змыць,

Ды ўсё-такі гэта –

іскра.

1993, 1998

Крыніцы: Барадулін Р. Збор твораў. Т. 4. Крытычныя артыкулы, успаміны, літаратурныя запісы. Мінск: Маст. літ., 2002. С. 262–266; Барадулін Р. Толькі б яўрэі былі!.. Кніга павагі і сяброўства. Мінск: Кнігазбор, 2011. С. 23–27.

А так выглядае вокладка зборнiка (малявала Алена Сарока):

vokladka

 

ПАМЯЦІ СЛАВУТЫХ ЗЕМЛЯКОЎ
Чашніцкая цэнтральная раённая бібліятэка правяла для вучняў старэйшых класаў СШ №1 літаратурны вечар «Праз скрыжаваны агонь», прысвечаны 100-годдзю са дня нараджэння Рыгора Рэлеса. Школьнікі даведаліся пра цікавыя звесткі з яго біяграфіі, пазнаёміліся з творчасцю.  На літаратурным вечары ўзгадалі пра нашых пісьменнікаў-землякоў Г. Пашкова і А. Шашкова.
У чытальнай зале была аформлена выстава «Сэрцам з родным краем», на якой — творы трох аўтараў. Увазе хлопцаў і дзяўчат прадставілі таксама буклеты, якія спецыяльна падрыхтавалі да юбілейных дат славутых землякоў супрацоўнікі Чашніцкай цэнтральнай раённай бібліятэкі.
Наталля СТУКАЛАВА. (http://www.chyrvonka.by/?p=5565 29.04.2013)

Апублiкавана 22.4.2013