Category Archives: Помнить и не забывать

1111 дней на грани смерти (ІІI)

(документальная повесть Ильи Леонова)

Окончание. Начало и продолжение здесь и здесь.

Освобожденных узников подземелья на некоторое время поместили в госпиталь, где все дети и взрослые восстанавливали свои силы и зрение. В госпитале всех узников подземелья взвесили: они оказались страшно истощены. Так, Эля Гоберман весил чуть более 47 кг, т. е. более чем в два раза меньше, чем перед войной. Вес его жены не превышал 36 кг.

Медико-биологические исследования, проводившиеся в 1960-х годах, показали, что у человека уже через несколько месяцев пребывания в ограниченном пространстве изменяются все циклические процессы организма, замедляется ход биологических часов. На восстановление биологических процессов требуется порядка 3-4 месяцев.

В 60-х годах автору этой повести рассказал об Эле Гобермане его тесть Айзик Тайц, призер Всесоюзной Спартакиады 1928 года по штанге и борьбе, который в первые послевоенные годы работал заместителем председателя Государственного Комитета БССР по спорту. Он с Гоберманом в 1930-х годах два-три раза в неделю встречался в минском клубе «КИМ», где по вечерам собирались спортсмены тяжелоатлеты-гиревики. Среди этих спортсменов выделялся высокий плотный парень, отличного телосложения, физически крепкий – Эля Гоберман. В то время тяжелоатлеты совмещали борьбу и поднятие тяжестей. На тренировках Эля показывал высокие результаты; на соревнованиях он выступал в полутяжелом весе по борьбе и штанге. Несмотря на отличные внешние данные и хорошие результаты на тренировках, его достижения на официальных соревнованиях были скромными.

Марк Гухман

Из воспоминаний Марика (Марка Львовича), сына Раси Гухман:

«Была в гетто биржа труда. Все хотели работать, потому что за это давали еду. А у нас с мамой давно уже нечего было менять на продукты. И однажды маме улыбнулась удача. Ее отправили работать в прифронтовой немецкий дом отдыха, что находился за вокзалом. Мама рыла окопы на его территории. Детей туда брать нельзя было. Могли и пристрелить. Но мама старалась, чтобы я попал в рабочую колонну. С ней я был вне опасности. Она смогла договориться в доме отдыха с каким-то немецким капитаном. Он выдал мне аусвайс. Я стал работать вместе с мамой. Подметал двор, собирал окурки.

У начальника этого прифронтового дома отдыха, генерала, был шофер – по-моему, не немец, а чех. Он стал проявлять ко мне знаки внимания. Заводил меня в гараж и набивал мне полные карманы продуктов. Удивительный был человек. От кого-то в гетто я слышал позже, что этот шофер ушел к нашим партизанам.

После последнего погрома 21 октября 43-го года, поставившего точку в существовании Минского гетто, нам с мамой уже негде было прятаться. Правда, у нас с мальчишками был склеп на еврейском кладбище, которое тогда находилось в конце Сухой улицы. Мы туда и направились. Не доходя до еврейского кладбища, увидели большой одноэтажный дом. Дом этот казался мёртвым. И вдруг видим, из окна вылез мужчина, навесил на дверь замок, и снова собирался залезть в окно. В это время мы и подошли. Он сказал нам:

– Лезьте в окно тоже.

Мы влезли, но никого не увидели, потому что обитатели этого таинственного дома находились в подвале, иначе склепе, или схроне. Вход в него был через духовку печки. Мужчина, который предложил нам лезть в окно, был хозяин этого дома Пинхус Яковлевич Добин. Добин переделал подвал в схрон. В этом схроне были нары, туалет, даже занавески. Добины отгородились этим схроном от внешнего мира, заготовив запас воды и продуктов. У них была большая семья: примерно моего возраста два сына да еще родственники. Конечно, и это замурованное жилье, и запас еды были рассчитаны только на них. А тут появились мы, потом еще соседи. Добины приняли всех. Вместо 13 нас было уже 26 человек.

Один за другим умерли все, кто пришел с нами. Я был очередной кандидат на тот свет. Но мне было уже все равно. Я не различал ни дня, ни ночи, ни солнца, ни дождя…

Нас увезли в какой-то барак — эвакуационный пункт. Передо мной положили горы еды, но есть я не мог. Ночью к нам приехал Илья Эренбург. Мама рассказывала и рассказывала ему. А через два дня нас повезли в Оршу. Поместили в больницу, где не было ни врачей, ни еды. Мама решила возвращаться в Минск. Она оставила меня на железнодорожном полустанке у стрелочницы, а сама собралась идти на поиски хоть какого-то транспорта. Только она отошла, как подъехал черный «виллис». Из машины вышел военный. Поинтересовался у стрелочницы, кто мы такие, вернул маму и велел ждать санитарную машину. Вскоре машина появилась. Нас посадили и привезли к большому корпусу военного госпиталя. Поначалу нас не хотели принимать. Мама подала дежурному записку, которую оставил военный из «виллиса», а он, оказывается, был начальником госпиталей фронта. Нас тут же вынесли из машины, помыли, одели, поместили в отделение челюстной хирургии. В схроне у меня началась цинга. И вот за мое лечение взялся протезист Иосиф Розовский. Это был необыкновенно чуткий человек. Вся семья его погибла, а я, наверное, напомнил ему сына. Он взял надо мной опеку и, в полном смысле слова, поставил на ноги. Я был истощен, ноги мои срослись, и я не мог ходить. Благодаря Розовскому я вернулся к жизни: окреп, повеселел. Мама была счастлива. Но пришла пора расставаться. Госпиталь переезжал. Мы простились с Иосифом Розовским и всеми, кто влил в нас жизненные силы. Нас посадили в воинский эшелон. И вот мы дома, в Минске, неузнаваемо разрушенном войной. А война еще гремела, но уже на западе. Наш дом по улице Торговой сохранился. Мы снова поселились в своей прежней квартире вдвоем с мамой. А мой отец пропал без вести на фронте в 1943 году».

Неблагоприятные внешние условия жизни, продолжительное недоедание и голод приводят детский организм к такому заболеванию, как дистрофия.

Бывшие узники Минского гетто: один из 13 оставшихся в живых в подземелье Эдуард Фридман (справа) и автор книги «Правда о Минском гетто» Абрам Рубенчик.

Из воспоминаний Эдуарда Фридмана:

«Мы скрылись в пещере в октябре 1943 года. Тогда нас было двадцать восемь человек… Пещеру вырыли возле территории еврейского кладбища, под бетонным перекрытием разрушенного дома. В двух отсеках оборудовали стеллажи. Первое время, чувствуя себя в относительной безопасности, люди жили дружно, не унывали и верили, что дождутся освобождения. Дети придумывали себе незатейливые игры, пела грустные еврейские песни моя мама Марьяся, много шутила неунывающая Рахиль…

Солдаты, освободившие город вызвали военных врачей: ведь мы были ослепшими от постоянной темноты, ходить уже не могли. Меня – высохшего и скрюченного, с неразгибающимися ногами – вынесли на носилках из пещеры, чтобы отправить в госпиталь. И оказалось, что от голода и темноты у меня, девятилетнего дистрофика, выросла борода».

Ефим Гимельштейн.

Из воспоминаний Фимы Гимельштейна, самого младшего из узников подземелья, ему было 6 лет:

«Мы скрылись в этой пещере в октябре 1943 года. Тогда нас было 28 человек. (По информации других источников, там было 26 человек.) В двух отсеках были оборудованы стеллажи. Каждая семья старалась запасти как можно больше сухарей и других непортящихся продуктов. Готовились к добровольному заточению несколько месяцев. Взяли самые необходимые вещи. Первое время, чувствуя себя в относительной безопасности, люди жили дружно, не унывали и верили, что дождутся Красной Армии и освобождения. Дети придумывали себе незатейливые игры. Чтобы не выдать себя своими разговорами и шумом, мы избрали необычный образ жизни: спали днем, а бодрствовали ночью. Через несколько месяцев все поняли, что мы можем погибнуть от жажды. В бочках кончилась вода. Мы только увлажняли пересохшие губы. Больше всего страдали дети. Прошло, наверное, уже пять месяцев. И молодежь стала роптать и проситься, чтобы их выпустили на волю из этой могилы. Парни и девушки готовы были уйти к партизанам. Но наш вожак Пиня Добин не соглашался. Это значило, по его мнению, посылать людей на верную смерть. Убеждения его старшего сына Бориса на него не действовали. И все-таки две девушки уговорили его. На дворе уже был март, весна. Они обещали установить контакт с партизанами и вернуться, чтобы вывести всех в лес. Как ушли, так их больше никто и не видел».

Из воспоминаний Лизы Левкович:

«Почти все время приходилось лежать на нарах. Движение было очень ограничено. Кушать приходилось периодически, в основном голодали. Сплошная антисанитария. Никто там не умывался. Не было воды. Только несколько раз, когда где-то весной из-под земли пришла к нам вода, мы несколько раз умылись. Сплошной мрак и темнота не позволяли на себя посмотреть в зеркало. Нас заедали вши. У меня тело покрылось коркой и очень чесалось.

После того, как нас спасли из этого ада, меня отвезли в Витебск, где я лежала в больнице, где меня привели в относительно нормальное состояние».

На второй день после освобождения Минска, а именно 5 июля, одна женщина остановила «виллис», в котором ехали офицеры Красной армии. Этой женщиной могла быть либо Рахиль, либо Муся. Она им сказала, что возле еврейского кладбища находятся живые люди, они замурованы. Один из офицеров раскрыл карту Минска, и она указала точный адрес этой «малины». По каким-то причинам эта женщина поехать с офицерами не могла. Где-то около обеда «виллис» приехал к указанному полуразрушенному дому, военные нашли вход в подвал. Они его расширили. В подземелье полез майор. Очутившись в склепе, он потерял сознание.

Когда начали вытаскивать из подвала людей, некоторые из них теряли сознание на свежем воздухе. Об обнаруженных живых людях было доложено командиру полка, герою гражданской войны, гвардии полковнику Хмелюку Аркадию Захаровичу. Он был одесским евреем. Этот полк НКВД вступал сразу же на освобожденную территорию и занимался поиском предателей, полицаев. (Только за первые сутки, этот полк изловил в Минске и под Минском более 400 изменников родины.) Полковник Хмелюк сам прибыл к освобожденным и, увидев их состояние, приказал срочно отвезти всех в Оршу, в госпиталь, так как в Минске ещё не было госпиталя.

263 дня жизни во тьме при отсутствии свежего воздуха, в условиях антисанитарии, недоедания и голода, напоминали о себе оставшимся в живых узникам подземелья и много позже. Их сопровождала общая слабость, постоянное головокружение, отечность ног и боль в суставах. Были проблемы с сердцем и зубами.

После победы над нацизмом государство продолжало вести войну со своим народом. Все, кто не смог эвакуироваться и оказался на занятой территории, лишались официального доверия. В кадровой анкете долгие годы существовала строка с вопросом: «Были ли вы или ваши родственники на оккупированной территории?». Начатое до войны преследование «врагов народа» возобновилось сразу же после освобождения Беларуси от немецких захватчиков. Руководители компартии и госбезопасности развернули широкую кампанию арестов среди тех, кто был в оккупации. Под видом пособников фашизма сотни подпольщиков оказались в ГУЛаге: среди них были и пережившие гетто. Только после смерти Сталина (1953 г.), люди, ходившие «по лезвию ножа» в течение всей оккупации, были реабилитированы. Не все смогли пережить эту несправедливость и возвратиться в родные края.

У всех этих людей долгое время после войны был своеобразный психологический синдром, заключавшийся в закрытости: не были исключением и оставшиеся в живых 13 узников подземелья. Несколько окрепнув, они не афишировали, как спаслись в Минском гетто. Они были замкнуты, когда речь шла об издевательствах и терроре, мучениях и опасностях в гетто. Тему оккупации и гетто старались не трогать, так как на государственном уровне существовала антиеврейская идеология. Госбезопасность с согласия партийных органов проводила антиеврейские кампании, такие как убийство при непосредственном участии министра госбезопасности БССР Цанавы на его собственной даче в Степянке народного артиста СССР, лауреата Сталинской премии Михоэлса (1948 г.), дело «театральных критиков» (1949 г.), «дело Еврейского антифашистского комитета» (1949–1952 гг.), «дело врачей» (1952–1953 гг.).

Вот что Александр Солженицын писал в книге «Архипелаг ГУЛАГ»: «Сталин собирался устроить большое еврейское избиение. Замысел Сталина был такой: в начале марта «врачей-убийц» должны были на Красной площади повесить. Всколыхнутые патриоты (под руководством инструкторов) должны были кинуться в еврейский погром. И тогда правительство, великодушно спасая евреев от народного гнева, в ту же ночь выселяло их на Дальний Восток и в Сибирь (где бараки уже готовились)».

После пребывания в больнице Гоберманы вернулись в Минск, где у них возникли некоторые вопросы с жильем, но эти проблемы были разрешены положительно.

Гоберманы стали проживать в нормальных условиях, у них была хорошая работа, но 36 месяцев в гетто, из которых 263 дня пришлись на сидение в темнице, потеря трех дочерей – всё это не прошло бесследно, оставило глубокие болезненные раны. Пережитые кощмары не давали нормально жить, периодически проявляясь во сне. Здоровье у бывших узников было подорвано, они часто болели, а иногда высказывались насчёт отсутствия цели в жизни. На это им всегда отвечали: «Раз вам удалось после таких мучений выжить в гетто, то глупо терять интерес к жизни сейчас».

Племянница Хьены, Ева, с любовью и уважением относилась к своим родственникам. У Гоберманов были и другие родственники, но они предпочитали ходить к Еве, у неё им было более вольготно, комфортно, душевно. С любовью, достоинством и уважением относилась к своим родственникам не только племянница, но и ее семья. Их поддерживали психологически и морально, они всегда были желанными гостями. Племянница, ожидая в гости дорогих родственников, готовила к обеду фаршированную рыбу и другие вкусные блюда. Ее муж Миша и дети, Марик и Софа, встречали гостей с чувством доброты и сострадания, интересовались, как они живут, их буднями, здоровьем. В свою очередь, Эля и Хьена по-родительски, как к своим детям, относились к Еве, ее мужу Мише и их детям.

Гоберманы прожили тяжелую и сложную жизнь. Бывая в районе Юбилейной площади, они всегда вспоминали страшные годы гетто. После выхода на пенсию они мечтали уехать в Израиль и забыть о кошмарах, но этой их мечте не суждено было сбыться из-за болезней. Эля скончался в 1973 г., на 71-м году жизни, Хьена – в 1981 г. на 74-м году.

На момент написания этой повести, по неполным данным, в живых остались Марк Гухман, который живет в США (город Баффало у Ниагарского водопада). Два сына Добина также живут в Америке, а Фима Гимельштейн и Эдуард Фридман поселились в Израиле.

Источники

Рубенчик, Абрам. Правда о Минском гетто: Документальная повесть узника гетто и малолетнего партизана. Тель-Авив, 1999.

Кандель, Феликс. Книга времен и событий. Т. 5. История евреев Советского Союза. Уничтожение еврейского населения (1941–1945). Иерусалим-Москва, 2006.

Документальный фильм «Хроника Минского гетто» (2013).

На рисунке Лазаря Рана – конвейер смерти для евреев. (В нижней части рисунка справа, по мнению автора данной повести, вдали показаны ворота еврейского кладбища, а среди домов в средней части рисунка – дом, где спаслись 13 человек).

Об авторе повести:

Илья Геннадьевич Леонов родился в 1933 г. Его мать, Рася Рольник, в 1907 г. в Минске, отец, Геннадий Леонов, в 1900 г, в Сморгони.

Всю жизнь, за исключением эвакуации (Новосибирск, 1941–1946 гг.), прожил в Минске. Здесь окончил вечернюю школу, Белгосуниверситет (вечернее отделение), защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата технических наук. Много лет проработал в области метрологии. Последние 10 лет работал на преподавательской работе (зав. кафедрой, профессор кафедры). Опубликовал около 100 статей, научных и не только.

* * *

Прим. belisrael.info: Повесть частично печаталась в журнале «Мишпоха» под названием «263 дня во тьме»; для нашего сайта автор подготовил более полный вариант. А здесь можно прочесть материал 2015 г. Н. Cымановича об узниках Минского гетто, которые спасались в подземелье. Он во многом построен на статьях И. Леонова.

Опубликовано 19.08.2017  17:16

1111 дней на грани смерти (ІІ)

Продолжение. Начало здесь.

Внешне дом, где прятались в подземелье узники гетто, выглядел так: полуразрушенное, нежилое брошенное здание, имевшее невзрачный, даже страшный вид. Особенностью этого одноэтажного дома было то, что в нем был подвал с железобетонным перекрытием (см. фото 2).

Дом находился возле еврейского кладбища, на Слободском переулке, почти на углу улицы Сухой, недалеко от Юбилейной площади. Еврейское кладбище в то время начиналось в конце Сухой улицы. В семидесятых годах прошлого столетия, в процессе реконструкции этого микрорайона, переулок исчез и ушел в историю, как и еврейское кладбище. В настоящее время на месте кладбища – сквер с памятными знаками.

Дом, в подвале которого во время войны спаслись 13 человек, узников Минского гетто.

Существует несколько мнений относительно точного места, где находился схрон. По рассказу Эли Гобермана, дом, в подвале которого они прятались, в послевоенные годы был восстановлен, и в нем было ателье по пошиву головных уборов. Значительно позже этот дом неоднократно перестраивался и достраивался, там размещались различные организации. Этот дом на улице Сухая, 25, был построен больше века.

Давно установлено, что, если некоторая группа лиц, в состав которых входят разные по профессии, возрасту, эмоциональному состоянию, культуре воспитания постоянно, днем и ночью, находится в замкнутом пространстве, то уже через 15-20 дней люди даже с высокой психофизиологической устойчивостью нередко срываются. В такой группе возникает конфликтность, склонность к невротическим состояниям. А если учесть еще и то, что группа людей полуголодная и находится почти в постоянной темноте, то в любой момент времени могут возникнуть непредсказуемые ситуации. Сохранять психологическую устойчивость в таком коллективе является героизмом.

По установленным данным состав «проживавших» в подземелье был такой: печник Пиня Добин со старенькой матерью, женой и двумя сыновьями, Борисом и Семёном; родственница Добина Рахиль Гимельштейн с маленьким сыном Фимочкой; извозчик Эля Гоберман с женой; достаточно преклонного возраста бухгалтер, которого звали Берл; относительно молодая женщина Рася Гухман со своим сынишкой Мариком; работница обувной фабрики Муся с дочкой; пятнадцатилетняя девушка Лея (Лиза); не первой молодости часовщик-ювелир Айзик; лет тридцати женщина Фридман с восьмилетним сыном Эдиком. В подземелье были еще несколько молодых женщин с детьми разного возраста от 7 до 13 лет и две подруги – молодые девушки, в возрасте 19-20 лет.

Вот такая группа людей, пытаясь спастись от смерти, собралась в подземелье Пини Добина. Как видно, группа была разновозрастная, с разными характерами и взглядами. Возрастное и социальное различие, замкнутое и ограниченное пространство, постоянная угроза для жизни, монотонность и отсутствие работы – всё это, как правило, создает нервозность. Кроме того, темнота, отсутствие чистого воздуха, ограниченное общение, в том числе с живой природой, недостаток информации из внешнего мира и пустота в желудке – всё это приводит к раздражительности и срывам, так называемому «действию пещеры». Однако нарушения психологического равновесия в подземелье не произошло. У членов этой небольшой общины был удивительный баланс между частной жизнью каждой семьи и коммунальным существованием. У каждого был свой маленький закуток, где можно было уединиться. Все, как могли, помогали друг другу. Они держались вместе. У всех была одна цель – выжить и начать новую нормальную жизнь. Особых ссор между «жителями этой коммуналки» не было.

Поселившись в это подземелье, люди ради жизни лишили себя всего, чем наслаждается человек на земле. Они постоянно были голодными. Они не видели солнечного света, не слышали шума деревьев и пения птиц, не дышали свежим воздухом, не ощущали вкуса свежей и чистой воды, были лишены физических нагрузок.

Привыкание к такой необычной жизни первоначально проходило более-менее нормально. В подземелье у людей было больше уверенности в том, что их не выследят полицаи и немцы, и узники чувствовали себя в относительной безопасности. Необычным было отсутствие «божьего света». Свечка горела несколько часов, остальное время находились в темноте. Время тянулось очень медленно. Бухгалтер Берл рассказывал детям, как надо кушать сухари, когда их очень мало. Он говорил, что сухарик не надо откусывать: его надо отламывать по маленьким кусочкам, класть в рот и не жевать, а сосать. Так будет дольше казаться, что ты кушаешь, и наступит ощущение сытости.

Некоторые женщины тихо пели грустные еврейские песни, дети рассказывали друг другу различные истории и сказки, играли. Для конспирации, чтобы прохожие не услышали разговоры в полуразрушенном доме, пришлось поменять день с ночью – спать днем, а бодрствовать ночью. К этому привыкли достаточно быстро.

Следует отметить, что как таковой смены дня и ночи в подземелье не было. Темно было и днем, и ночью. Правда, при желании можно было определить, когда на улице день или ночь: небольшой лучик света попадал в подземелье через печную трубу. Однако вскоре это никого уже не интересовало.

Пиня был весьма дальновидным человеком. При подготовке подвала к заселению он, кроме продуктов и воды, смог достать, на всякий пожарный случай, несколько бутылок водки. Таких «пожарных случаев» за время пребывания в схроне было несколько.

Продуктов, первоначально заготовленных в схроне, не могло хватить на столько людей, поэтому раз в две-три недели делались вылазки за продуктами. Добыча и пополнение запасов продуктов легли на плечи Добина и молодой, красивой белокурой женщины славянской внешности – веселой и неунывающей Рахиль. Она совершала опасные вылазки где-то раз в 15-20 дней. Ее возвращение всегда очень и очень все ждали, ведь она приносила узникам источники жизни.

Однако бывали случаи, когда она возвращалась ни с чем, а однажды даже с «хвостом». Это было где-то в январе 1944 года: Рахиль после очередной вылазки возвращалась в убежище. За красивой молодой женщиной увязался полицай. Было очень холодно, и она, замерзшая, торопилась быстрее согреться. Она не заметила, что за ней тащится «хвост». Буквально следом, как только она влезла в окно, за ней тут же полез в окно полицай. Рахиль условным знаком дала знать об этом Добину. Добин вылез из подвала и начал упрашивать полицая, чтобы он их не выдал. Рахиль, которая присутствовала при переговорах, на глазах у полицая сняла с себя золотые серьги и отдала ему, а Пиня вручил ему бутылку водки и попросил, чтобы полицай забыл об этой встрече. Тот не ожидал такого подарка и поклялся Богом, что не выдаст.

Вероятнее всего, после ликвидации гетто, когда появились незаселенные дома, этот полицай перебрался жить куда-то недалеко от этой «малины». Недели через две в подвале послышался знакомый голос этого полицая: «Эй, жиды, вылазьте!» Пиня поднялся наверх. Перед ним стоял в дым пьяный знакомый «старый знакомы». «Ну, что ты кричишь?» – спросил Пиня. «Дорогой, – произнес полицай, – может, у тебя есть что выпить?» Пиня налил ему стакан водки, полицай выпил залпом и ушел восвояси.

Жизнь в схроне по воспоминаниям Эли Гобермана:

«Жизнь в схроне была под постоянной угрозой, нас не покидала мысль о том, что могут эту «малину» обнаружить. Были и другие серьезные опасности – голод, отсутствие свежего воздуха и света, ограниченность движений и скованность. Мы не разделяли ни дня, ни ночи. Воздух в наше жилище проникал только через печную трубу. Труба дымохода нижним концом упиралась в схрон. И, наконец, были отрешенность, пустота, отсутствие всякой информации. Всё время темнота, недостаток питания, а в некоторые дни и его полное отсутствие. Мы потеряли счет времени, не представляли, который час, день или ночь.

Из-за голода, страшной антисанитарии, недостатка воды, отсутствия свежего воздуха и божьего света мы слабели день ото дня. Уже через месяц «жизнь» в таких нечеловеческих условиях начала давать свои результаты. Ослабленные, опухшие жильцы подземелья стали умирать. Умирали необычно, как будто засыпали. После смерти нескольких мучеников остальные стали относиться к смерти как-то спокойно. Такая участь сегодня-завтра ожидала каждого. Периодически приходилось рыть ямы для захоронения. Хоронили всех умерших прямо в подземелье под нашими нарами, где мы жили. Из части земли делали могилки, оставшуюся землю не выносили, а равномерно раскидывали по всей поверхности и притаптывали.

Где-то в апреле я резко сдал. Начали опухать и болеть ноги. Активность резко упала. Все время хотелось только лежать. Кто-то предложил сдаться. Но сильный духом старший Добин пресекал эти попытки».

Голодание, ограниченность движения и отсутствие целого ряд других жизненно важных условий приводило узников этого подземелья к различным заболеваниям.

Из воспоминаний Хьены Гоберман:

«Месяца через три у меня усилились головные боли, кружилась голова, постоянно меня сопровождала сонливость. Сон был не глубокий, но как только засну, тут же просыпалась. Появилась отечность лица. Все зубы стали шататься. К весне я стала беззубой. Зубные проблемы были не только у меня одной.

Несмотря на то, что у нас почти не было запасов продуктов, в подвале было много крыс. Я их очень боялась.

В последние дни пребывания в этом подвале я уже почти не вставала, не было сил. Все время лежала. В последнее время мы почти уже ничего не ели, у нас не было чем питаться. И самое интересное, состояние было такое, что ничего не хотелось и кушать тоже».

Не все были в состоянии вынести эти тяжелые условия жизни.

Борис Добин.

Из воспоминания сына Добина – Бориса:

«В ноябре умерла моя бабушка Хая, папина мама. Ее похоронили прямо здесь. Папа и дядя Эля выкопали под нарами небольшую яму, обернули ее небольшое легкое тело бабушкиной простынею, уложили в углубление и засыпали могилку.

Когда мы впервые спустились в схрон, то все ходили там в полный рост. Потом, из-за могильного слоя земли, даже мы, дети, в некоторых местах ходили, согнувшись в три погибели.

В декабре месяце случилась беда – наш лаз снаружи кто-то забросал. Все, кто был в состоянии, используя имеющийся «инструмент» (ножи и вилки), ковыряли стену и делали лаз. Работали достаточно долго, дней 20. Все это время, конечно, из нашего жилища никто не вылезал. Все запасы были израсходованы. Наконец, лаз был прорыт, размеры его были очень малые. Папа с трудом пролез. Когда он возвратился и принес снег, все набросились на это счастье.

После освобождения Минска нас обнаружили только на второй день, т. е. 5 июля. Как нас обнаружили, неизвестно. Наши спасатели стучали в наш потолок, однако ни выйти, ни даже кричать мы были не в состоянии. Нас вытаскивали из подземелья на руках».

Вслед за матерью Добина через некоторое время умерли бухгалтер Берл, часовщик Айзик. Их, как и бабушку Хаю, хоронили тут же, в подземелье, под нарами.

С течением времени условия пребывания в подземелье становилось все хуже и хуже. В конце февраля почти полностью исчезла вода. Ночью, выбирались на улицу, набирали снег в мешок и приносили в подземелье. Воды было очень мало, хватало только для смачивания губ. Правда, где-то через месяц вода в подземелье пришла сама. Бурное таяние снега создало мощные потоки подземных вод. Вначале в одном месте подвала стало мокро, через день-два это мокрое пятно сильно увеличилось. В месте, где первоначально стала проявляться мокрота, сделали приямок, который прямо на глазах стал наполняться водой. На следующий день воды стало достаточно много. Водой наполнили пустые бочки. Однако вода всё поступала. В течение нескольких дней весь пол покрылся водой. Это значительно ухудшило и без того тяжелое положение и физическое состояние. Все перебрались на второй этаж лежаков. Стали думать, как спастись от затопления. К нашему счастью, через несколько дней вода стала убывать.

После потопа две девушки стали просить и умолять Добина отпустить их из этого подземелья. С одной стороны, Добин был согласен, но с другой стороны, он сомневался, что они смогут благополучно добраться до партизан. Кроме того, он боялся, что, если их поймают немцы (а эсэсовцы устраивали очень жесткие, нечеловеческие пытки), то девушки не выдержат издевательств и пыток, укажут их «малину». В конечном счёте они через несколько дней всё же уговорили его. Где-то в конце марта они покинули это подземелье. Какова судьба этих девушек, неизвестно.

Семен Добин с женой.

Семен Добин вспоминает:

«В этом подземелье мы не жили, а существовали. Где-то после нового года нас становилось все меньше и меньше. После потопа четверо покинули подземелье. Столько же узников пришлось захоронить. Хоронили всех здесь в подземелье, и этим в основном занимались дядя Эля и папа. Слава Богу, что наш мозг не оставил в памяти все те ужасы, что мы там пережили».

После ухода двух девушек стала проситься «на волю» и родственница Добина – Рахиль. Ей он доверял больше, так как лучше ее знал, а кроме того, она часто выходила из подземелья и ориентировалась на местности. Также она оставляла на попечение своего сына – Фимочку, так она все время его звала. Пиня дал согласие, и при этом порекомендовал ей уходить не одной, а вдвоем. Рахиль уговорила Мусю покинуть это подземелье, которая тоже оставила в подземелье дочь Лизу. Женщинам собрали кое-какие оставшиеся припасы и проводили в дорогу.

Следует отметить, что милые, симпатичные, жизнерадостные, задорные, относительно молодые женщины, прожив около полугода в страшных условиях, потеряли свою жизнерадостность, и от их красоты и молодости не осталось следа. Бледные, сильно исхудавшие, со впавшими глазами и потухшим взглядом – такими они вылезли из подземелья. Женщины направились на Юбилейный базар (так называли эту торговую точку в те времена), чтобы купить себе что-то в дорогу. Базар находился на Ратомской улице, за 600-700 метров от схрона.

Прямо при входе, возле первого торгового ряда, Муся увидела хорошо знакомую женщину, с которой вместе до войны работала на обувной фабрике Тельмана.

– Ганна, – обратилась к ней Муся. Женщина сразу не узнала ее, но уже после следующих слов «Ты что, не узнаешь меня?» женщины обнялись. Прикупив некоторые продукты, Ганна повела их к себе домой. Она жила на Колхозной улице. Женщины рассказали Ганне, что более пяти месяцев прятались в пещере. Все вместе плакали.

Ганна накормила своих гостей. Спустя несколько часов хозяйка посоветовала им, как лучше, безопасней выбраться из Минска. Оставить гостей ночевать, чтобы они отдохнули в относительно нормальных условиях, она боялась. Проводив гостей, Ганна дала им в дорогу несколько головок лука и чеснока, булку хлеба, кусок сала. Женщины несколько дней бродили по лесам и благополучно примкнули к партизанскому отряду.

После ухода Рахиль основным поставщиком продуктов питания и воды стал Добин. Как-то поздно вечером, он, выбравшись из подземелья и подойдя к водокачке, чтобы набрать воды, обратил внимание на человека, который стоял недалеко от нее и пристально смотрел в сторону Пини. Добин, набрав воды, с полным ведром подошел к незнакомцу и задал вопрос:

– Вы верите в Бога?

Неожиданный вопрос застал человека в недоумении. Незнакомец по-украински ответил:

– Вірую.

Поняв, что их убежище раскрыто, Добин обратился к незнакомцу с просьбой:

– Дорогой, очень прошу Вас, ради Бога, забудьте всё то, что Вы видели, и не рассказывайте никому о нашей встрече, а то мы все погибнем.

В ответ Добин услышал слова, которые он впоследствии долго вспоминал:

– Во имя Бога я не только не выдам, но буду помогать Вам… – и показал место, где будет оставлять помощь.

Этот верующий человек исполнил свое обещание перед Богом. Несколько раз он оставлял в установленном месте продукты.

Как-то после очередного выхода Добина на волю он принёс в пещеру добрую весть – партизанскую листовку. Из нее все узнали, что советские войска наступают, что недалек тот день, когда они будут в Минске. В тревожном ожидании этого дня люди в пещере даже перестали замечать, что совсем уже нечего есть.

О том, что Минск освобожден, в пещере узнали на вторые сутки. Большинство из оставшихся тринадцати живых выползали на свет божий на четвереньках. Воины, освободившие город, помогали нам. Потом прибыло командование и среди них, говорили, приехал и сам Илья Эренбург. Вызвали военврачей. Ведь узники ослепли от постоянной темноты, ходить не могли.

И вот свобода. На улице теплый июльский день. Чистое небо. В далекой небесной синеве висит яркое солнце. Радуйся! Однако выразить чувства радости и счастья после освобождения из этого ада они не могли ни физически, ни эмоционально. У них не было сил, это были живые трупы.

Самостоятельно смог только выйти Пиня Добин. Остальные постояльцы подземелья выбраться самостоятельно не могли, их выносили. Все узники подземелья выползали на свет божий скрюченные, измученные, исхудавшие, грязные, заросшие, похожие на собственные тени. От них исходил невообразимый запах. Многие, глотнув свежего воздуха и увидев яркий свет, теряли сознание. Поскольку они находились в постоянной темноте, то от июльского солнца слепли, и потому закрывали ладонями глаза. Уже, будучи на свободе, то есть вне подземелья, им всё еще долгое время не верилось в избавление от этого ада. Все были так обессилены, что не могли ходить, только ползли, как маленькие детки. Они не могли выразить радость, нормально произнести простые человеческие слова.

(окончание следует)

Опубликовано 18.08.2017  18:59

1111 дней на грани смерти (І)

(документальная повесть Ильи Леонова)

Прошла война, прошла страда,

Но боль взывает к людям:

Давайте, люди, никогда

Об этом не забудем!

А. Твардовский, «Дом у дороги»

* * *

Так ли неожиданно 22 июня 1941 г. фашистская Германия напала на Советский Союз? Высшим эшелонам власти СССР, да и лично Сталину, различные источники неоднократно докладывали, как Германия готовится, когда собирается напасть на Советский Союз. Несмотря на эти донесения, за неделю до нападения, а точнее 14 июня 1941 г., в центральных газетах было опубликовано сообщение ТАСС (телеграфное агентство Советского Союза). В этом сообщении утверждалось, что «по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на Советский Союз, лишены всякой почвы». Партийному и советскому руководству неоднократно докладывали о садизме и издевательствах Гитлера на захваченных территориях к пленным, коммунистам, евреям и цыганам, но с конца 1939 г. и до июня 1941 г. информационные издания СССР умалчивали об этих зверствах. Не означало ли это молчание форму согласия с нацистской доктриной, в соответствии с которой евреи должны подлежать полному уничтожению как неполноценный и вредный для арийской расы народ? Для реализации этой доктрины на оккупированных территориях создавались гетто – места принудительного содержания, а затем и уничтожения евреев.

В истории многих стран, в том числе и СССР, имеются события, различные деяния и эпизоды, о которых страны не любят вспоминать. Но люди, чьи судьбы были поломаны, искалечены и изуродованы, не дают забыть об этом. Так, например, в первые дни войны правительство республики не организовало эвакуацию минчан. Более того: «Штаб Западного фронта, правительство республики, руководство переехали в г. Могилев. В ночь с 24 на 25 июня 1941 г. ЦК КПБ(б) и правительство оставили Минск. Эвакуация населения и материальных ценностей не состоялась...» (Из книги «Минское антифашистское подполье», Мн.: Беларусь, 1995.) Город остался без руководства, был брошен на произволе судьбы: минчане самостоятельно, кто как мог, покидали город. Многие из тех, кто покинул город 23-го и ранним утром 24 июня, смогли спастись от фашистской чумы.

Во второй половине дня 24 июня город подвергся массовой бомбардировке, тонул в огне и дыму. Людским потокам, которые пытались покинуть город 25 июня, далеко уйти не удалось. Многим путь преградили фашистские войска, другие, обессилев, возвращались в Минск. Среди этого потока беженцев была и семья Гобермана.

Эля (Исраэль) с женой Хьеной и тремя дочерями Майей, Соней и Фаней среди прочих пытались уйти из города 24 июня 1941 г., но тот день был для Минска кошмарным. Фашистские самолеты стаями летали над Минском, забрасывая бомбами разные уголки города, особенно центр. Везде был виден огонь и дым. Несколько стихла бомбежка лишь ночью.

Эля работал извозчиком, и транспорт его стоял в его же дворе по улице Грушевской, дом 46. Утром 25 июня Эля запряг своего жеребца по кличке Хавер (друг) и сказал своей жене Хьене: «Давай быстренько соберемся и покинем город. Здесь ничего хорошего нас не ждет». Собрав на скорую руку одежку для девочек, небольшой запас продуктов, насыпав в парусиновое ведро овса для лошади, прихватив документы и деньги, они повесили замок на двери, и вся семья отправилась в путь. Предполагали держать путь в сторону Москвы или Могилева.

Они выехали на Московскую улицу – фашисты уже успели её частично разбомбить. Как только проехали Западный мост, который проходит над железной дорогой, соединяет улицу Московскую и улицу Новомосковскую (Мясникова), над ними появилась стая фашистских бомбардировщиков. Они беспрепятственно летали над Минском и забрасывали город бомбами. Одна из бомб взорвалась метров в пятидесяти-шестидесяти от места, где находилась повозка. От этого взрыва все люди очень перепугались, но это было не самое страшное… Взрыв напугал лошадь, которая резко рванула в сторону, повозка перевернулась. Эля, крепкий, здоровый мужчина, чуть удержал коня. В этой аварии сильно ушиблась младшая дочка Майя, она разразилась истерическим плачем. Авария остановила их дальнейший путь, и семья вернулась домой.

Уже через три дня Минск был оккупирован войсками агрессора. В очень короткое время после оккупации Минска гитлеровцы установили в городе жестокий оккупационный режим. Ими были созданы фашистские лагеря смерти на улице Широкой (ныне Куйбышева), по Логойскому тракту (ныне Я. Коласа), в пригородах Минска — Дроздах и Масюковщине, в деревне Тростенец. (В настоящее время на углу улиц Калинина и Я. Коласа, в Дроздах и Масюковщине установлены памятники, а на углу улиц Куйбышева и Машерова установлен камень в память о погибших узниках.) Особый лагерь смерти был создан для лиц еврейской национальности. Все евреи Минска, и не только Минска, были согнаны в гетто.

История возникновения гетто имеет большую историю. В 1084 г. евреи германского города Шпейера направили правящему монарху петицию, в которой просили выделить участок для поселения евреев, устроить «гетто». В 1412 г. по ходатайству евреев гетто были утверждены законом во всей Португалии. Возведение стен гетто в Вероне и Мантуе столетиями праздновалось во время Пурима, ежегодного еврейского праздника. Гетто в России и Польше были существенной составной частью талмудистской организации, и любая попытка отменять их немедленно была бы объявлена «преследованием». В 1555 году Папа Римский Павел IV узаконил гетто специальным документом, в котором утверждалось, что евреи должны жить отдельно от христиан, в гетто.

Когда по распоряжению итальянского диктатора Муссолини в начале 1930-х годов было уничтожено римское гетто, еврейская печать оплакивала это событие в следующих словах: «Исчез один из самых замечательных памятников еврейской жизни. Там, где лишь несколько месяцев назад бился пульс активной еврейской жизни, остались только немногие полуразрушенные здания, как последняя память об исчезнувшем гетто. Оно пало жертвой фашистской любви к красоте, и по приказу Муссолини гетто было стерто с лица земли». Еврейские гетто когда-то были территориями, где счастливо жили евреи, занимались различными ремёслами, соблюдали свои традиции, развивали свою культуру, влюблялись и создавали семьи, рожали детей – как правило, довольно много, не менее пяти. Они отмечали все праздники, ходили друг к другу в гости.

Гитлеровский фашизм (нацизм) извратил содержание гетто. Нацисты огородили колючей проволокой жилые кварталы и согнали туда евреев для их уничтожения: эти концентрационные еврейские лагеря смерти стали называть «гетто». Минское гетто было фабрикой смерти для евреев. На территории Беларуси было создано свыше 200 гетто, в которых было уничтожено около 800000 евреев. В одном Минске от рук фашистов погибло около 100 тысяч евреев.

Уже через 20 дней после того, как фашистский сапог ступил на минскую землю, было создано Минское гетто. Комендант Минска своим распоряжением приказал всем евреям в пятидневный срок переселиться в отведенное для их пребывания место. Площадь, отведенная в Минске под гетто, составляла около двух квадратных километров, где стояло 273 дома, в основном – одноквартирные строения. В этих домах после переселения жило 50000 евреев-минчан и около 30000 евреев, которых немцы заставили переселиться из других населенных пунктов. В большинстве случаев площадь, приходившаяся на одного человека в гетто, составляла не более двух квадратных метров на человека. Тем же распоряжением коменданта было приказано всем неевреям выселиться из этого района.

Эля Гоберман запряг своего Хавера, погрузили они кое-какую домашнюю утварь, запасы продуктов, одежду, и поехали на новое место жительства, а точнее, пошли за повозкой. В соответствии с грозным распоряжением евреям запрещено было ходить по тротуару.

То была последняя поездка Эли на его транспорте. Как только повозку разгрузили, полицай приблизился к лошади, взял ее под уздцы и пошел. Эля подскочил к полицаю, остановил лошадь, обнял ее за шею, заплакал и произнес: «Прощай, Хавер, прощай, друг». Полицай отбросил Элю от лошади и ушел с ней восвояси.

Первоначально новое жилище Эли в гетто было на Коллекторной улице, недалеко от улицы Сухой, еврейского кладбища и Юбилейной площади.

Страшная «миссия» выпала Юбилейной площади. Она находилась в центре гетто и была свидетельницей многих ужасов и зверств, которые творили фашистские изверги и черные полицаи. Юбилейная площадь «рыдала и плакала», когда по ее территории топали коричневые головорезы, неоднократно устраивавшие показательные повешения в сквере. Эти нелюди подчёркивали, что такое ждет каждого, кто посмеет нарушать оккупационный режим. Невинные граждане еврейской национальности висели на виселицах неделями с табличками «За связь с партизанами».

Площадь «видела», как чёрные человечки на глазах у матерей брали грудных детей за ножки и с размаха ударяли их головку об угол дома, и бросали безжизненное тело на землю. Те зверства, которые творили эти нелюди, миру не приходилось видеть, а площадь это «видела». «Юбилейка», так называют в народе эту площадь, пережила все устроенные нацистами погромы: 7–8 ноября 1941 г. (убиты 18000), 20 ноября 1941 г. (15000), 2 марта 1942 г. (8000), 28 июля 1942 г. (25000). Она «слышала» о погроме 21 октября 1943 г., когда погибли 22000 евреев, привезенных на смерть в Минск из Центральной Европы. Площадь «слышала» и «видела» садизм и жестокость по отношению к жителям гетто, расстрелы, крики и стоны, человеческую кровь, массовые виселицы с невинными людьми и много, много других страшных трагедий.

Лето 1943 года. Проиграв битвы под Сталинградом и на Курской дуге, немцы потеряли последнюю надежду переломить ход событий в свою пользу. Вскоре группировка врага потерпела поражение в районе Смоленска-Брянска, началось освобождение белорусской земли. 22 сентября был освобождён первый районный центр Белоруссии Комарин, 26 сентября – Хотимск, 28 сентября – Климовичи, Костюковичи и Мстиславль, 30 сентября – старинный белорусский город Кричев. Германские генералы начали понимать, что наступил решающий поворот истории. Если они не остановят «красных» сейчас, то будущее уже не сулит им ничего хорошего.

В день освобождения Комарина, 22 сентября 1943 года в Минске, на собственной квартире был убит главарь оккупационного режима в Белоруссии, группенфюрер СС Кубе. Этот палач осуществлял жестокую оккупационную политику в республике. Кубе являлся одним из непосредственных инициаторов уничтожения мирного еврейского населения в Минском гетто и сожжения жителей деревни Хатынь.

Из-за серьезных проблем на фронтах и убийства Кубе фашисты ужесточили свою политику в отношении жителей оккупированных территорий. Озверевшие оккупанты перенесли свою трусливую злобу на мирных беззащитных людей. Усилились на захваченных территориях карательные операции. Только в день убийства Кубе в Минске было расстреляно 300 узников. В последующие дни в городе осуществлялся жесточайший террор и поголовный геноцид. Нацисты повсеместно стали уничтожать узников концлагерей и евреев в гетто.

Начиная с 1943 года, расхожей фразой Геббельса, одного из ближайших соратников Гитлера, главного пропагандиста нацизма, была следующая: «Во всем виноваты евреи». Им приписывали вину как за войну в целом, так и за поражения, которые начал терпеть вермахт.

Несколько позже, 5 марта 1945 г., в диалоге журналиста с ярым нацистом Гиммлером последний заявил следующее:

– Если национал-социалистической Германии суждена гибель, то наши враги и преступники, содержащиеся в концлагерях, не получат удовлетворения, встав на наших руинах как победители-триумфаторы. Они погибнут вместе с нами. На этот счет есть прямые приказы фюрера, и я прослежу, чтобы они были выполнены без малейших отклонений.

Гитлеровцы и их пособники свирепо, по-садистски, проводили массовые облавы и погромы. Они, проводили обыски в домах узников, грабили, вешали, насиловали женщин, травили собаками, убивали прямо на месте. Узники гетто жили в постоянном страхе за свою жизнь и жизнь своих близких.

Изуверская политика ускорила ликвидацию Минского гетто. Последний («очистительный») еврейский погром нацисты провели 21 октября 1943 г., после чего Минское гетто перестало существовать.

Нечеловеческие условия жизни и постоянное ожидание смерти заставляли людей уходить из гетто. Некоторые добирались до партизан. Однако многие не доходили до лесов, погибали по дороге. Были и такие, и в основном дети, кто, убежав из гетто, попадал к местным жителям, белорусам и русским. Эти люди, несмотря на большую опасность, прятали детей. Но не все могли преодолеть тяжесть побега (из-за старческого возраста, плохого состояния здоровья, наличия малых детей, по другим причинам), а жить очень и очень хотелось… Люди изыскивали различные убежища: прятались от садистов в укрытиях, погребах, колодцах и других «малинах». По данным, приведенных в различных источниках, из Минского гетто смогли спастись около 3,5 тысяч человек.

23 октября 1943 г в Берлин полетело донесение, подписанное обергруппенфюрером СС Куртом фон Готтбергом: «Довожу до Вашего сведения, что в Минске на сегодняшний день ликвидированы все евреи, вопрос с евреями решен». Но Курт фон Готтберг ввёл берлинское начальство в заблуждение.

В одной из «малин» в Минском гетто 26 евреев замуровали себя в подвале. Группа людей просуществовала там около 9 месяцев, и лишь 13 человек из них выжило.

В середине 1952 года к нам, в дом на Юбилейной площади, где проживал автор этой повести, пришли в гости новые родственники, супруги Эля и Хьена Гоберманы. Это были родные тетя и дядя молодой жены Евы, старшего брата Миши. Во время знакомства за чашкой чая Гоберманы рассказали историю о том, как в Минском гетто они пробыли в подземелье 263 дня и остались живы.

Фото 1. Эля Гоберман и Хьена Гоберман (1950 г.), через 6 лет после 263-дневного пребывания в подземелье.

Из воспоминаний Эли Гобермана:

«С началом Отечественной войны мы не покинули город Минск и оказались в гетто. Наша семья, это я с женой и три дочери 1928, 1932, и 1936 года рождения, жили в гетто на Коллекторной, потом на улице Флакса. Летом 1942 года заболела младшая доченька Маечка. В гетто детей не лечили, и через непродолжительное время она умерла. Не прошел и год, а именно 28 августа 1943 года, как, придя с работы, мы не нашли дома своих дочерей. В этот день фашисты устроили днем погром, девочек куда-то увезли или угнали. Где они были убиты, в яме на Ратомской, увезены в душегубке в Тростенец или еще куда-нибудь, так мы и не узнали. С этого черного для нас дня, мы остались одиноки, без детей. Потеря детей очень сильно сказалось на нашем здоровье, особенно жены Хьены. Из-за нервного шока она так ослабла, что некоторое время не могла даже ходить. Убитые горем, мы больше не желали работать на этих бандитов, и всяческими путями избегали принудительных работ.

В один сентябрьский день я встретил моего хорошего друга Пиню Добина. В беседе он сказал: «Я слышал, что Красная Армия перешла в стремительное наступление, освободила много белорусских городов и поселков, через 3-4 месяца они освободят Минск. Вот это время нам надо как-то продержаться. У меня есть одна идея. Если ты поддержишь эту идею, то вместе с Хьеной можно будет продержаться до освобождения». Я дал согласие с огромной благодарностью. После моего согласия он рассказал, что готовит подвал, в котором можно будет пережить это время. Он даже повел меня и показал этот подвал. Пиня был талантливым специалистом по выкладке печей. Для конспирации он сделал вход в это подземелье через духовку в разваленной печке, которую сам сложил в этом полуразрушенном доме.

Схрон, потайное убежище для длительного пребывания людей, Пиня готовил почти всё лето, и в принципе, оно было почти готово. Подвал был достаточно большим, не менее 80 квадратных метров, и состоял из трех отсеков. Потолок у этого подвала был достаточно надежный – железобетон. Я стал участвовать в некоторых доделках и насыщении этого подземелья. Настила пола в подвале не было. Мы сантиметров на 20 углубили подвал. Часть грунта разместили по периметру у стен, в виде завалинки, часть вынесли во двор. В углу за печкой-входом была вырыта яма – отхожее место. Ночами мы из досок, оторванных от заборов соседних домов, сделали еще несколько двухэтажных лежаков во втором отсеке (в первом отсеке такие лежаки уже были) и накрыли нашу уборную. Со двора бывшей сельтерской артели притащили три 300-литровые металлические бочки, две из которых наполнили водой. В третью бочку уложили часть продуктов, которые приготовили. Предполагалось, что в этом схроне будут «проживать» 12-13 человек.

В середине октября 1943 года мы перебрались в убежище, в подземелье. Замечательный и очень добрый человек Пиня Добин не мог отказать своим друзьям и соседям, и в течение 3-4 дней в это подземелье заселились еще несколько человек. В конечном счёте там оказались 26 человек».

(продолжение следует)

Опубликовано 17.08.2017  22:05

М. Акулич. Гомель и евреи (2)

(окончание; начало здесь)

УЧЕНИЕ «МУСАР» В ГОМЕЛЕ

Тысячам евреев, а также нескольким иешивам из Литвы и Польши, во время Первой мировой войны пришлось покинуть прифронтовые районы.

Иешиве, открытой в 1896 году в Новогрудке раввином Йосефом-Юзлом Горовицем (известным также как «Саба из Новогрудка»), выпало пройти через все несчастья. В 1915 году, когда фронт стал двигаться на восток, иешива перевелась в Гомель.

Своей синагоги ешиботники не имели, им приходилось носить плохую одежду, спать в синагогах, жить впроголодь. Но они проповедовали популярное в то время в среде литовских ортодоксов-митнагедов учение «мусар», идеологический центр которого находился в Новогрудке. Им импонировала идея аскетизма, и поэтому из-за лишений, испытываемых всем народом, у Йосефа-Юзла оказалось немало последователей – до нескольких сотен. Их активное передвижение по тогдашней российской и белорусской территории не могли остановить никакие власти – ни «белые», ни «зеленые», ни «красные». Иешивы, которые руководствовались «мусаром», возникали в разных городах, а численность последователей учения росла.

В 1919 году гомельские власти (советские) сильно обеспокоились активностью иешивы Йосефа-Юзла, из-за чего раввин вместе с его тремястами учениками переселился в Киев. Однако центры «мусара» в Беларуси остались в таких городах, как Могилёв, Бобруйск, Речица. В эти центры, кроме того, съезжались спасавшиеся от репрессий верующие из Нижнего Новгорода, Ростова и Харькова. В Гомеле оставался центральный филиал иешивы, который возглавлялся зятем раввина Йосефа-Юзла, умершего в 1920 году. Зять, рав Авраам Яфен, взял на себя руководство всей системой иешив под названием «Новогрудок». В 1921 году его арестовали вместе с его учениками и посадили в тюрьму, после освобождения из которой он и еще 600 человек эмигрировали.

ЕВРЕЙСКИЙ ГОМЕЛЬ ПОСЛЕ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Октябрьский переворот 1917 года завершился победой большевиков. После этого в Гомеле все хедеры закрыли, происходило постепенное превращение синагог и молитвенных домов в кинотеатры и разного рода клубы.

В 1926 году, когда город вернулся в состав Беларуси (до того несколько лет принадлежал РСФСР), евреев в Гомеле было 37475 человек, или примерно 44 процента от всех жителей. Многие евреи были заняты в кустарной кооперированной промышленности. Заметно выросло число евреев, занятых в учебных заведениях и госучреждениях. Впрочем, Илья Эренбург в своём романе о бурной жизни Лазика Ройтшванеца (1927) иронически показывал Гомель того времени как глухую провинцию.

В 1928–1939 гг. были созданы новые заводы и фабрики, на которых евреи трудились в качестве мастеров, руководителей производств, инженеров.

В 1920–1929 гг. действовали еврейский педагогический техникум, вечерняя еврейская школа, еврейская партшколa. До конца 1930-х годов работали государственные школы, в которых преподавание велось на идише. Если говорить о религиозной жизни евреев, то она лишь теплилась. Верующие евреи иногда тайно созывали молитвенные собрания (миньяны).

Неплохо себя зарекомендовали гомельские евреи в интеллектуальных играх. Так, бухгалтер Абрам Маневич (1904–1940), неоднократный чемпион города по шахматам в 1920–30-х годах, завоёвывал титул чемпиона Беларуси 1933 и 1938 гг. В 1939 г. ему, одному из первых в Беларуси, было присвоено звание шахматного мастера. Заметен был и его тёзка Брейтман, не ставший мастером, но занявший в чемпионате БССР 1937 г. 2-е место.

В 1939 году евреев в Гомеле насчитывалось 37100 человек.

ОТНОШЕНИЕ К ЕВРЕЯМ ГОМЕЛЯ СО СТОРОНЫ «СОВЕТОВ»

После того, как в 1917-м году произошла Февральская революция, евреев впервые безо всяких ограничений допустили к выборам в органы местного самоуправления. Гомельская городская дума придала идишу равные с остальными языками права, в том числе это касалось и официального делопроизводства. В августе 1917 года исполком горсовета Гомеля возглавил Лев Эвентов (1889–1962), являвшийся членом ЦК ОЕСРП (Объединенная еврейская социалистическая рабочая партия), а позже – известным экономистом, доктором наук, профессором.

Наблюдалось определённое развитие еврейской культуры. В 1920-е годы еврейская культура и образование на идише поддерживались советской властью, создавались «евсекции» РКП(б). «Советы» стремились дать отпор сионистам и в противовес «сионистскому» ивриту содействовали развитию идиша. Даже официальную «Гомельскую правду» выпускали в те времена не только на русском, но и на идише. В то же время власть запретила все остальные политические партии, в том числе «Поалей-Цион» и «Бунд». Власть также не одобряла преподавание на иврите. Все синагоги постепенно оказались закрыты.

В середине 1920-х годов в Гомеле наблюдалась активизация подпольной сионистской молодежной организации «Ха-Шомер Ха-Цаир» («Молодой страж»), за которую серьёзно взялись власти. С 1926 г. активистов-«шомеров» стали массово арестовывать и сажать в тюрьмы. Помощь репрессированным оказывалась бывшими гомельчанами, жившими в одном из палестинских кибуцев. В начале 1920-х годов в городе также пытались действовать движение «Гехолуц», религиозная партия «Мизрахи» и популярное спортивное общество «Маккаби».

Конец 1930-х годов был временем закрытия всех еврейских школ и репрессий против многих евреев — ветеранов революционного движения. Несмотря на это, в 1939 году доля представителей еврейского народа в общем числе депутатов Гомельского Совета от Центрального района составила 44 процента, что в общем соответствовало доле евреев в городском населении.

Евреи-гомельчане отважно сражались за победу в Великой Отечественной войне. Многим из них присвоили звание Героя Советского Союза: командиру минометчиков Евгению Бирбраеру, летчику-штурмовику Илье Катунину, младшему сержанту Науму Жолудеву, командиру роты Иделю (Юрию) Шандалову, отважной летчице Полине Гельман, генерал-лейтенанту танковых войск Симону (Семёну) Кремеру. Кремер в период работы в качестве военного разведчика в Англии участвовал в создании атомной советской бомбы.

По свидетельству Павла Судоплатова, в своё время – крупного работника органов госбезопасности, в конце 1940-х годов у Гомеля был шанс превратиться во «второй Биробиджан». Вопрос создания еврейской автономии на Гомельщине поднимался сразу после войны Сталиным (он обсуждал его с сенаторами США). Однако советским властям не нравилось, что уроженцы Гомеля принимали активное участие в основании государства Израиль, и проект был отброшен.

Вскоре после создания Израиля (май 1948 г.) «советы» стали относиться к евреям настороженно и даже враждебно. Дискриминация вернулась, и часть евреев попыталась выехать из СССР.

ОККУПАЦИЯ ГОМЕЛЯ НЕМЦАМИ И ЕВРЕЙСКИЕ ГЕТТО

В августе 1941-го года произошло вторжение в Гомель немецко-фашистских войск. Нацистами было предпринято установление в городе жесткого оккупационного режима. Вначале фашисты расправились с партийным советским активом, причем уничтожение шло не только активистов, но и их семей. После этого началось поголовное уничтожение гомельских евреев.

Первый военный комендант Гомеля обер-лейтенант Шверх подписал подлый приказ, согласно которому евреи обязаны были носить унижавшие их желтого цвета латы. После этого был запрет на любые связи и встречи евреев с жителями города, не являвшимися евреями. Евреи ни в коем случае не должны были появляться в городе (на его улицах). Немного позднее – в сентябре 1941 г. – фашистами были организованы в Гомеле четыре гетто, в которые ими сгонялись евреи – старики, женщины, дети. Всего согнанными в гетто оказались более четырех тысяч евреев.

Если говорить об условиях в гомельских гетто, то их можно назвать невыносимыми. Люди жили в тесноте, скученно, голодали, не могли рассчитывать даже на элементарные санитарно-гигиенические условия, никем не доставлялись продукты. Поскольку есть было нечего, многие от голода умирали. Некоторые из арестованных евреев мужского пола использовались на работах, связанных с очисткой улиц. Отношение к ним было зверское, их зачастую без причин избивали и унижали. Над узниками гетто издевались работавшие в охране немцы и полицейские, а также обнаглевшие солдаты, которые позволяли себе врываться в гетто и грабить евреев.

Немецкие оккупанты и полицейские разгромили и разграбили все городские еврейские квартиры. А 3–4 ноября 1941 года узников гомельских гетто, среди которых были старики, дети и женщины, расстреляли. Это произошло в лесу, в противотанковом рву рядом с МТМ (машинно-тракторная мастерская), а также близ деревни Лещинец. Расстреляно было примерно четыре тысячи евреев.

ЕВРЕЙСКИЙ ГОМЕЛЬ ПОСЛЕ ЗАВЕРШЕНИЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Когда закончилась война, восстановления школ на идише не произошло. Верующие в 1945 году ходатайствовали о том, чтобы здание синагоги им возвратили, но власти не захотели идти им навстречу.

В 1947 году верующие евреи собрали средства, за которые был приобретен дом. Но дом этот властями был конфискован, а на частные собрания они наложили запрет.

В 1963 году милиция ворвалась в частное молитвенное собрание, разогнала молившихся, изъяла свиток Торы и другие религиозные принадлежности.

В 1959 году в Гомеле насчитывалось около 25000 евреев, в 1979-м — 26416, в 1989-м — 22574. Согласно данным переписи 1979 года, из 38433 проживавших в городе и области «лиц еврейской национальности» лишь 4286 считали, что «еврейский» (идиш) является родным для них языком.

Многие из гомельских евреев сумели добиться в Советском Союзе немалых успехов, правда, чаще всего уже в других городах. Историк Гомеля Юрий Глушаков напоминает, что Абрам Зеликман стал заслуженным металлургом РСФСР, одним из разработчиков оружейного плутония, а Моисей Лурье — одним из создателей советского синтетического каучука. Математик Лев Шнирельман стал членом-корреспондентом Академии наук СССР. Гребец Леонид Гейштор был чемпионом Олимпийских игр и мира, а другой спортсмен, Леонид Либерман — чемпионом мира по классической борьбе. Режиссер Абрам (Аркадий) Народицкий, 13-летним подростком записавшийся в гомельскую ЧОН (часть особого назначения), в 1971 г. в соавторстве с Николаем Рашеевым снял знаменитый фильм «Бумбараш» по мотивам своей бурной молодости.

В конце 1980-х – начале 2000-х годов многие евреи выехали из Гомеля в разные страны — в США, Израиль, Германию. В 1999 году в Гомеле жило всего 4029 евреев. Таким образом, уехало подавляющее большинство.

В 2009 году на месте, где произошел расстрел 80 человек в 1942 году, установлен памятник погибшим гомельским евреям.

Сегодня евреев в Гомеле осталось совсем мало, хотя точное их количество не известно. Действует еврейская община, детей учат еврейским традициям.

В Гомеле (в центре города) работает «Атиква» – «еврейский садик», который по сути является городским национальным учебно-педагогическим комплексом. В нём сформированы дошкольные группы (их всего три) и начальные классы (их четыре). Программой «Атиквы» предусмотрено обучение ивриту и еврейской литературе.

Однако нельзя сказать, что проблем у евреев города не осталось, причем не только у живых, но и у мертвых.

ЕВРЕЙСКИЕ КЛАДБИЩА ГОМЕЛЯ

Многим гомельчанам известна улица Сожская (ранее это была улица Коллонтай). На ней когда-то располагалось еврейское кладбище, о чем стало широко известно лишь после того, как город стали реконструировать, а экскаваторы начали поднимать вместе с землей кости умерших когда-то людей и могильные плиты. Здесь располагалось еврейское кладбище, которое было впервые затронуто еще в довоенный период, когда на его месте происходило строительство стадиона. Скорее всего, на нём были захоронены жертвы «казачьих войн» 17-го столетия. В то время повстанцы из Беларуси, присоединившиеся к казакам из Украины, захватили город Гомель.

В давние времена социальные протесты имели ощутимый привкус национальной и религиозной вражды. Зачастую они влекли за собой резню, после которой в местах резни почти не оставалось евреев и католиков. Как говорилось в первой части, в Гомеле чудом уцелела еврейская семья Бабушкиной, давшая начало новой еврейской общине.

Когда-то Гомель был городом с несколькими еврейскими кладбищами. Большинство их было снесено. Так в  конце 1950-х годов окончательно снесли старое кладбище, а на его месте впоследствии строился стадион Гомельского университета. Возле университетского общежития и сегодня есть красная кирпичная стена разрушенного здания синагоги.

У этого кладбища интересная история. Когда была революция 1905 года, на нём организовывался сбор гомельских подпольщиков, a в 1918 году – сбор повстанческого ревкома, состоящего из левых эсеров, коммунистов и анархистов. Здесь революционеры прорабатывали планы, касавшиеся боевых операций против оккупантов.

Гомельское кладбище XIX – начала XX веков, на котором построили городской стадион, было ликвидировано без перезахоронений. Власти хотели его ликвидировать еще в 1922 году и построить на его месте конюшню. Сотни могильных плит были срыты, и авторитетные городские евреи обратились с протестом к Троцкому. Это не помогло; кладбище в 1927 году начали сносить. Среди похороненных на нем евреев находились останки, принадлежащие цадику Ицхаку бен Мордехаю Эпштейну, лучшим из учеников которого был Шнеур-Залман из Ляд. Могилу цадика чтили многие поколения хасидов.

Когда происходила реконструкция стадиона в 2008 году, рабочие возили кости на свалку. Число извлеченных черепов было слишком велико, чтобы его проигнорировать. Строителей просили складывать кости в пакеты для последующего перезахоронения. Ведь реконструкцию, когда останкам более пятидесяти лет, осуществить было нереально.

Согласно мнению профессора-историка Евгения Маликова, кладбище нужно рассматривать как часть городского наследия. Он сказал: «Вместе с человеческими останками на свалку была выброшена история города».

В настоящее время в Гомеле (в самом его центре) предусматривается строительство жилого восемнадцатиэтажного дома с парковками и огороженной вокруг него территорией. Но оно было приостановлено по настоянию еврейской общины.

Историки подтверждают тот факт, что на месте строительства действительно было еврейское кладбище. Захоронения на нем проводились до 1885 года; сохранился план города Гомеля 1913 года, на котором с помощью знаков отмечены еврейские захоронения. Нужно в прямом смысле докапываться до истины, делать раскопки и изучать найденные в их ходе предметы, не допускать неуважения к умершим. Есть надежда, что так и будет.

Подготовила Маргарита Акулич по материалам jewishgomel.com и иным источникам

Опубликовано 11.08.2017  08:20

Жизнь как чудо. Шимон Грингауз (2)

(продолжение; начало здесь)

В 1942 году мои брат и сестра решили уйти в партизаны, но партизаны не принимали евреев без оружия. Мендл и Геня тоже работали, как и я, в военном городке, в основном правили оружие, которое привозилось с фронта. Им удалось украсть несколько револьверов – каждый раз они крали по одному. В конце недели мы получали паек: буханку хлеба, который состоял на 50% из древесных опилок, а на 50% из муки, уже негодной. Кроме хлеба, мы получали пару килограммов картошки, но тоже негодной, гнилой. Так мой брат разбирал револьвер, главную часть вставлял в буханку хлеба, остальное прятал в картошку, и давал мне перенести. Я успел перенести несколько револьверов.

Брат организовал группу молодежи и переводил людей в партизаны. И возвращался, и так несколько раз… Даже удалось перевести двух солдат немецкой армии. Думаю, они были не немцы – мне кажется, голландцы, антифашисты. Юденрат уже был другой, во главе стояли люди непорядочные, иногда даже просто преступники, и в еврейской полиции тоже было много таких… на грани. Они продавали, покупали, совершали между собой всякие сделки. Был один еврей-полицейский, которого мы ненавидели больше, чем немцев. Он всегда нас бил, смеялся, говорил: «Я позову немецкого офицера, он вас расстреляет». Это была у него такая шутка. И вот юденрат узнал, что мой брат замешан в связях с партизанами, они его арестовали. Зимой, в одной рубашке, посадили в погреб и сказали, что выдадут немцам. Им собрали много всяких вещей – дали главному полицейскому и главе юденрата выкуп. Они согласились выпустить брата, но он должен был подписать бумагу, что прекращает партизанскую деятельность, а если нет – то юденрат передает всю семью (меня, сестру) на расстрел.

В окрестностях, например в Городке, Олехновичах, Радошковичах, даже в Молодечно – уже убили всех евреев. Но молодежь оттуда свезли к нам, потому что немцы нуждались в рабочих руках. Так гетто в Красном разрослось, вместе с прилегающим лагерем в нем находилось пять тысяч евреев.

Мы чувствовали, что приближается конец. А в гетто жизнь продолжалась. Еще перед этим открыли школы еврейские, шахматный кружок (я сам играл, позже по шахматам в университете был чемпионом факультета, а по шашкам чемпионом Молодечненской области), даже театр. Брат и сестра участвовали в этом. У брата была подруга, у сестры был друг…

В гетто помогали друг другу, но бывало, что и обманывали. Велась торговля. Уже нож на горле, но продолжали торговать и пытались обманывать… И я помню еще совсем некрасивую вещь. С полицейскими водила компанию группа хулиганов. Немцы не разрешали женщинам беременеть, но если женщина была ближе к юденрату, это как-то пропускали. Они составили большой список, и когда видели, что женщина беременная, то ждали, чтобы она должна была вот-вот родить, и когда муж шел на работу, то врывались в дом, клали на землю и танцевали на ее животе. Ждали, чтобы вышел плод, и если он был уже мертвый, то они смеялись, а если был еще жив, то приканчивали… Это не полицейские, а негодяи, близкие к полиции.

Школу организовывала молодежь и какой-то учитель, уже точно не помню. Учителей в гетто было много. Мы возвращались после работы в шесть вечера – приходили на час учить математику или иврит. Это была не совсем школа. В гетто были две синагоги, там тоже жили семьи. Но были части, которые еще отделяли как святые места. Там поставили столы и стулья… Мы приходили – 20, 10 детей, иногда 5 – и каждый вечер немножко занимались. Иногда я ходил смотреть пьесы (какие – уже не помню, думаю, кто-то из узников сам их писал, в гетто было много интеллигентных людей).

Школа «Тарбут» в довоенном Красном – учителя и ученики. Отец Шимона Иекутиэль (Кушель), председатель совета, сидит 3-й справа во 2-м ряду снизу.

Театр тоже устраивала молодежь, в том числе мои брат и сестра. Была взаимопомощь – многие пришли из других местечек с пустыми руками, им давали еду, место, где жить… Всё это было организовано очень крепко, но фамилий организаторов я не помню. Но помню еще один героический случай. В гетто было две сестры, и у одной был ребенок. Она была без мужа. Наверное, она была коммунисткой – и кто-то, видимо, сказал об этом немцам. Они ворвались в ее дом, спросили, кто здесь коммунистка. Так ее неженатая сестра сказала: «Я коммунистка», они ее на месте расстреляли. Она пожертвовала своей жизнью, чтобы у ребенка осталась мать.

Помню, что у нас сделали радио (сами собрали приемник), и мы слушали, что происходит на фронте, в России. Это 1942 год – под Ленинградом шли большие бои, около Москвы, и в 1943-м Сталинградская битва… Мы понимали, что немцы, наверное, проиграют эту войну.

Была тайная торговля – мы покупали хлеб, всякие такие вещи. Песни пели почти каждую неделю. В каком-то доме собиралась молодежь, может, даже и ежедневно, я не всегда участвовал, мне было всего 12 лет. Песен было больше оптимистических. Еще помню, у нас были всякие шутки. Когда работали в военном лагере – сортировали и ремонтировали оружие – приходил эшелон с фронта с танками, испорченным оружием. Мы тогда всегда смеялись и говорили: «Вот это геула (избавление) приходит, это нам приходит помощь». Мы смотрели через окно, работали – и видели, как эшелон приближается, и всегда радовались. Мы знали, что происходит на фронтах, слушали радио, и как-то всё знали. В основном, что происходит на русском фронте, на американском меньше.

Не помню, чтобы на работе мы впадали в отчаяние. Варили себе еду, смеялись, шутили, чтобы немного поднять свой дух.

Мы видели, что приближается конец, потому что вокруг уже уничтожили всех евреев. Мы жили в большом зале – несколько семей. Пол был деревянный. В доме был большой погреб, так мы построили стенку и сделали часть погреба как яму. И я помню, что вечером должен был наступить Пурим. Утром – кажется, в пятницу – мы увидели, что немцы входят, окружают гетто, и мы поняли, что это конец. Немцы пришли, когда мужчины ушли на работу, чтобы не было сопротивления. Мы, 30 человек, зашли в эту яму, и моя вторая бабушка положила доски, а на них набросала всякие тряпки, матрасы. Мы слышали, как немцы врываются в дом и расстреливают бабушку. Вот я не помню уже, как ее звали – может быть, Голда.

И мы сидели в яме. Сначала у нас было немного еды и воды, а через пару дней (мы не могли выйти, стояла охрана) вода почти кончилась. Нам стали выдавать воду очень маленькими порциями. С нами была одна маленькая девочка – может, два года ей было. И она страшно кричала – мы боялись, что немцы услышат. Она хотела еще воды – ей не дали, а дали пить мочу, и она заорала еще громче. Мы боялись, что немцы нас обнаружат, и заставили мать задушить ее. Мать пробовала, но у нее не было сил – ни моральных, ни физических. Тогда двое мужчин душили девочку – и задушили. Мы не могли плакать, боялись плакать, чтобы нас тоже не услышали. Но через каких-то 20 минут мы слышим ее голос, хотя и сильно охрипший. Она осталась жива, мы поддерживали связи, уехала, кажется, в Америку. После войны не могла говорить, перенесла много операций на горле… У нее остались на шее знаки от пальцев.

На четвертый день немцы разрешили местному населению начать грабеж еврейского имущества. И мы слышим над нашей головой нашу фамилию, имена отца, матери… И эти люди так довольны, всё берут, грабят… А к вечеру они стали стучать в пол, увидели, что там заложено, и подумали, что там «еврейское богатство». Они стали драться между собой за имущество, пришли двое полицейских-немцев и сказали: «Мы сейчас на работе, сегодня не вскрывайте пол. Мы тоже хотим взять часть еврейского добра, придем завтра утром». А той ночью мы вышли, уже не было охраны, и мы двинулись через гетто, это было возле речки Уша.

Мы знали, что нужно идти в сторону партизан. Видели большой огонь, слышали запах, как будто жарилось мясо. Нам потом рассказали, что возле речки была огромная конюшня, немцы туда завели всех евреев с работы (сказали, что нужно сделать дезинфекцию) и сожгли. Там были и мои брат и сестра. Я думаю, несколько тысяч евреев сожгли живьем. Нам рассказывали, что река была красная от крови, которая несколько дней сочилась из сарая, а когда евреи пытались выйти из огня, то немцы длинными палками толкали их обратно в костёр. Ещё немцы привезли десятки маленьких еврейских детей, насаживали их на штыки. Соревновались, кто бросит глубже в огонь. И потом они тоже устраивали попойки – водка, колбаса, сигары…

Фотопортрет брата Мендла и сестры Гени, который висит в комнате у Шимона Грингауза. Петах-Тиква, июнь 2017 г.

Мы пошли дальше, шли как будто во сне. По дороге немцы или местная полиция нас обстреляли, половину убили. Когда мы были на поле – они стреляли, когда заходили в лес –переставали, им надоедало. Несколько раз так. Осталось из тридцати 10 человек, может, 12.

Фрагмент из списка жертв Красненского гетто, взятый из книги: С. В. Старыкевіч. Красненскія таямніцы. Маладзечна, 2012. Отец, брат и сестра Шимона указаны в нём под фамилией «Грингавш».

Местное население не выдало нас немцам – наоборот, показывали нам, как идти в сторону партизан. И через пару дней мы добрались до отряда. Партизаны не приняли нас с цветами, но не делали нам ничего плохого. Разрешили нам пристать к их отряду, находиться рядом. Но для меня это был период еще худший, чем в гетто. Я не имел обуви, и даже штаны порвались. Мы обрывали с деревьев листы, делали костер, садились и немного отогревали тело, а лицо превращалось просто в лед. Потом я поворачивался, грел лицо. Землянок еще не было. Так это продолжалось месяц или больше, весной 1943 года. Потом меня мобилизовали в партизаны, мне было 13 лет.

В этом отряде – кажется, имени Ворошилова – было несколько евреев. Они приходили и выбирали, мобилизовали и меня тоже. Остальные евреи – женщины, старики – рыли землянки. Мы попали на огромное болото, лишь изредка попадались острова, где можно было вырыть землянку, но и там чуть копнешь дальше, и уже вода. А остальное – болото, где человек не ходил, может быть, десятки лет. И я помню, что были только две стежки, по которым можно было идти. Если человек соскальзывал и падал в болото, и никто ему не помогал, то человек исчезал без следа.

Это от Красного в сторону Ильи, на восток, от Хотенчиц в сторону Плещениц… Там была большая пуща.

Построили для женщин землянки – и наладилась жизнь. А я был в партизанах, и партизанские отряды были как армия. Нам присылали самолетами оружие, снабжение шло из России. Спустили много военных – офицеров, комиссаров. Была дисциплина, как в военных отрядах. Я не помню, чтобы было что-то антисемитское, отношение к нам было доброжелательное.

Район разделился на три части: городки, где жили немцы и стояла полиция; затем была часть, куда немцы боялись приходить, как будто это советская зона, и третья, самая большая часть – где днем было влияние немцев, а ночью наше. Население было довольно доброжелательно настроено к партизанам. Еду нам давали – не нужно было даже конфисковывать.

Часть нашей работы заключалась в поиске соучастников немцев. Допустим, нам сказали, что в такой-то деревне есть несколько семей, помогавших немцам, так мы ночью приходили туда… Мы были и следователи, и судьи, и исполнители. Обычно дело кончалось расстрелом. Я тоже не раз участвовал в таких экспедициях.

Немцы были более организованы. Если им сказали – вот, в этой деревне ночью помогают партизанам – они приходили, собирали всех в сарай и сжигали. Как в Красном было с евреями, а в Хатыни с белорусами.

Конечно, среди белорусов были разные люди. Вот братья Старикевичи – один служил в полиции, другой был в партизанах.

Вы спрашиваете, кто меня учил стрелять? Оружия было достаточно, ты мог идти и сам тренироваться. Каждый день ходили и упражнялись. Взрывчатку добывали или у немцев, или нам сбрасывали с самолетов. Почти каждую ночь самолет что-то сбрасывал – оружие, листовки или даже офицеров.

Мы взрывали эшелоны, которые возили оружие к фронту. Я там не был большим героем – всего 13 лет… Помню, что у меня были два товарища. Одного звали Яша, другого Саша – старше меня, лет 17. Не с нашего местечка. Мы дружили, но не говорили о происхождении, и я даже не знаю, евреи они или нет. Боев было много, в одном из них мы пробовали разбить немецкий бункер. Из него так стреляли, что мы не могли поднять даже голову. И вот Яша встал, взорвал гранату возле этого бункера, чтобы мы могли пройти вперед.

Вы помните, конечно, был писатель Илья Эренбург. Между прочим, его внук в Петах-Тикве был учеником в школе у меня, хороший шахматист. Так Илья Эренбург написал статью «Возмездие». И нам прислали самолетом тысячи газет с этой статьей – как листовки. Помню, что каждый партизан держал у сердца в кармане эту статью, и это нам давало дополнительные силы против немцев.

И вот мы пошли дальше. Пуля пробила Яше сердце и эту статью. Долгое время я хранил газету с дыркой и кровью. Сейчас не знаю, где она.

Мы причиняли немцам такой вред, что они решили ликвидировать наше партизанское соединение. Привезли части с фронта – и стали нас оттеснять вглубь пущи. У нас был конь, мы на нем перевозили оружие, и этот конь упал со стежки. Так вот, револьвер, на меня наставленный (у женщины, когда немец нас чуть не расстрелял), я вижу изредка, а этого коня – всё время… Он смотрит на тебя, его ноги исчезают, живот исчезает, спина исчезает. Ты видишь только его пасть, глаза, исчезает это всё, остаются уши, потом исчезают уши – и как будто ничего не было… Эта картина не оставляет меня до сегодняшнего дня.

Потом мы с боями вышли из этого окружения, в одном из боев я потерял фаланги пальцев от взрыва. Не было медикаментов, даже чистой воды не было. В болоте стояла желтая вода – и в ней множество маленьких насекомых. И кто-то пережал мне руку слишком крепко, началась гангрена. Это было уже лето 1944 года, когда Красная Армия освободила район, и там сделали госпиталь – временный, без медикаментов… Меня взяли туда. Когда пришли врачи, они не поняли, почему я еще жив. Решили, что нужно сделать ампутацию. Там был молодой врач, военный, он сказал: «Дайте мне его, попробую». Взял пилу и стал резать… Я сразу потерял сознание.

Возле лагеря, госпиталя, был спиртзавод. Там был спирт 95%, врач мне принёс. А этот спирт сжигает внутри всё, так он научил меня, как его пить. Взять немного сока или воды – нельзя мешать, ничего делать, налить спирта, еще немного сока. Тогда спирт окружается, входит в желудок, и там расходится… Я сразу потерял сознание, а он продолжил операцию и спас мне руку, не знаю, как.

После этого я и мать вернулись в Красное. Наш дом сгорел, всё сгорело, но осталась часть – мураванка, склад такой, и мы жили в нем. Настала зима, вода превращалась в лёд, мои волосы примерзали к подушке. Были у меня тогда собака и кот. И такой холод был, что, когда я сидел у стола, то они жались ко мне, чтобы обогреться. Потом я нашел какую-то железную печь, но, наверное, сложил ее не совсем правильно. Ночью от печки пошел угар, мы потеряли сознание. Утром соседи увидели, что дом закрыт, никого нету. Они вошли, откачали нас, оттирали снегом… А кот и собака не выжили. Человек – он крепче любого животного.

Я вам рассказал только часть случаев, когда был на волоске от гибели.

(записал В. Р.; окончание следует)

Опубликовано 28.07.2017  13:05

***

Из комментов в фейсбуке:

Людмила Мирзаянова Даже читать страшно. Какие нелюди!

Управление

Ирина Смилевич · 2 общих друга

Без слёз читать невозможно…Это не должно повториться!

Управление

Svetlana Janushevckaja · 2 общих друга

Ужас. Но мне кажется, что с тех пор люди мало изменились. Это самое печальное.

Жизнь как чудо. Шимон Грингауз (1)

«Творческая бригада» нашего сайта встретилaсь с Шимоном Грингаузом и его женой в их уютной квартире, на улочке Билу в самом центре Петах-Тиквы. Это было в конце июня; прошёл уже месяц, но я до сих пор не могу вполне придти в себя от рассказанного собеседником. Об ужасах оккупации он говорил довольно спокойным тоном, о том, как много раз едва спасался от гибели – тоже.

Вот эта улица, вот этот дом…

Поразительно всё же, какие зигзаги выписывает жизнь. Мальчик, выбравшийся из-под трупов, чуть не умерший от холода, а затем от гангрены, так много вложил в свое образование и так прочно встал на ноги, что через 18 лет после переезда в Израиль был назначен директором одной из ведущих школ страны. Эхуд Барак, Биньямин Нетаньягу, Реувен Ривлин считали (и, я уверен, считают) почетным быть рядом с ним. И как здорово, что рядом с Шимоном оказалась верная спутница жизни, акушерка Ализа (Лиза), уроженка Литвы.

  

Они давно отпраздновали «золотую свадьбу». У них трое детей – сыновья Таль и Нир, дочь Нурит – и семеро внуков, все, судя по рассказам и фотографиям, прекрасно устроены. Ещё один сын, Галь, умер в молодом возрасте, в память о нём супруги Грингаузы учредили фонд и награждают достойных людей. Школа «Амаль» тоже успешна, хотя за 20 лет директорства Шимона бывало всякое (родители трижды подавали на него в суд из-за несчастных случаев с учениками, но всё оканчивалось благополучно, иначе вряд ли бывший директор получил бы в 2017 г. награду-статуэтку от президента Израиля).

На рубеже веков о Шимоне Грингаузе подготовлен ивритский документальный фильм «Сёма, визит в Беларусь»; его делали как в Петах-Тикве, так и в Красном Молодечненского района, в тех местах на Вилейщине, где воевал партизанский отряд героя. По окончании съёмок отснятый материал пришлось показать белорусским властям – претензий вроде не было. Книга о Шимоне называется «Учитель на всю жизнь», она вышла в Израиле восемь лет назад небольшим тиражом, переиздавалась в 2012 г. Из неё взяты некоторые снимки для нашего материала.

 

В середине-конце 1940-х годов Шимон учился в белорусской школе, где русский изучался лишь как предмет. Израильский педагог до сих пор читает по-белорусски, кое-что помнит из творчества Якуба Коласа и Янки Купалы, вставляет в речь слова вроде «каваль» и «падлога». В отличие от многих ватиков (давно приехавших в Израиль), он говорит по-русски почти без акцента. Лишь изредка я или редактор belisrael.info подсказывали, как перевести на русский то или иное ивритское слово.

Здесь я умолкаю и даю слово уроженцу Красного с его КРАСНОречивой биографией.

В. Рубинчик

* * *

Меня зовут Шимон, при рождении записали как Шмарьягу, но в России, Беларуси меня называли Семён. Отец – Иекутиэль, российский вариант этого имени – Кушель, и меня называли Семён Кушелевич.

Родился я в 1930 году (хотя в свидетельстве о рождении записан 1932-й) в местечке Красное, тогда это была Польша. В местечке очень много было евреев, и среди них были очень богатые. Они владели магазинами, всякими предприятиями и заводами, которые обслуживали десятки тысяч людей. Мы были не самые богатые, не самая верхушка, но тоже в материальном смысле жили неплохо.

Наш дом находился в центре местечка, при нём имелось много земли, построек, разные усадьбы. Был большой погреб, куда зимой привозили метровые куски льда, и там, как в холодильнике, продукты хранились целый год. У отца, бывшего офицера польской армии, был большой магазин напитков, но так как в стране был антисемитизм, официально не давали ему заниматься бизнесом, и магазин был записан на польского офицера, его друга. Кроме того, отец покупал много гектаров леса, что стоял в болотах, и зимой по заказу отца рубили эти деревья, затем эшелонами перевозили в Западную Европу.

Отец был умеренно религиозный. У него были люди, которые привозили с болот и рек множество раков, и я до сих пор помню, как нужно их держать, чтобы они не укусили. Раков складывали в коробки с мохом – и перевозили тысячами, десятками тысяч в Западную Европу (обычно в Германию, Францию). Были раки обыкновенные – коричневые – а были синие, которые считались «аристократией» среди раков.

  

Родители Шимона Грингауза

Маму мою звали Роза. У меня были старшие брат и сестра, их звали Мендл и Геня. Они входили в еврейские молодежные организации. Некоторые активисты собирались в Палестину. Я помню, что отец всегда смеялся и говорил им: «Куда вы хотите ехать, на эти болота, пески. Здесь у нас в Польше хорошая жизнь».

Родственники матери

В нашем доме соблюдался кашрут, на каждую вещь у нас в доме читалась какая-нибудь молитва. «Ата бахартану миколь гаамим, Шма Исраэль, Адонай Элогейну, Адонай Эхад». И чувствовали мы себя уверенно, жизнь была хорошая. У нас работали нянька, повариха, много людей. Но в середине 1930-х годов (35-й или 36-й) премьер-министром Польши вместо Пилсудского стал Рыдз-Смиглы, человек, склонный к антисемитским взглядам. Уже чувствовалось влияние Германии, где Гитлер пришел к власти. И в Польше начали бросать камни в окна еврейских магазинов, выставлять лозунги «Не покупайте у евреев». Государство перестало заказывать у евреев, жизнь совершенно изменилась, стала много хуже. Я помню самое главное, из-за чего волновался отец: мои брат и сестра должны были начать учебу в университете, а туда почти перестали принимать евреев. К ним на экзаменах придирались, задавали более тяжелые, «наглые» вопросы. А кого все-таки принимали в университет, те должны были сидеть за особыми перегородками.

И вот 1939 год, пакт Риббентропа и Молотова, Советский Союз и Германия разделили Польшу. К нам пришел Советский Союз, и большинство людей приняли его очень хорошо. Правда, крупные предприятия все были конфискованы в пользу государства, но мой отец получил какую-то должность… Для молодежи открылось много перспектив в Советском Союзе. И я помню, что мой брат был в авиационном кружке, сделал какой-то проект крыла самолета, и послал его в институт Баумана в Москве. Там это очень хорошо восприняли, пригласили его учиться. Но он не успел, 22 июня 1941 года напала Германия.

Еще я помню, что брат мой был «левый», а сестра – «правая», принадлежала к Бейтару. Бейтаровцы ходили в черных рубашках с золотыми пуговицами, внешне чем-то напоминая гестаповцев. И вот мой брат, хотя и любил сестру, ночью вставал и срезал эти пуговицы. Утром отец должен был их мирить.

 

Брат Мендл и сестра Геня

Летом 1941 года десятки тысяч, а может и сотни тысяч русских солдат попали в плен. Красная Армия потеряла всякую координацию, и через пару дней германская армия овладела нашим местечком. Об этом грустно говорить, но я видел, что самые богатые евреи надели галстуки, особые праздничные одежды и почтительно встречали германскую армию. Они помнили Германию Первой мировой войны, когда фронт проходил недалеко от нас. Помнили, что немцы – люди культурные, у них договор – это договор, и евреи с ними торговали. В то время евреи продавали товары и русской армии, и немецкой, и некоторые очень разбогатели на этом.

Но в 1941 году через пару дней всё изменилось. Появились указы, распоряжения – «это нельзя», «то нельзя», и одно наказание за все нарушения – смерть. Нельзя было евреям ходить по тротуарам, только в группах, потому что евреев нацисты не считали за людей, мы для них были как животные, которые приносят только болезни и заразу.

В Красном был военный городок, еще от польской армии, и немцы сделали там большую базу, откуда выдавали оружие и обмундирование на фронт с Россией. Им нужны были рабочие руки, поэтому они взяли нас на работу. Мне было 11 лет, но взяли и меня. Каждый из нас получил бумажку, удостоверение «для жизни». Считалось, что, раз мы работаем, то нужны немцам, и они нас оставят в живых. И мы утром большой группой по шоссе ходили на работу под конвоем немецких полицейских, они нас били. И у нас был такой кузнец – большой, сильный человек, и все его боялись. Он не понимал, как это ему не разрешают идти, где он хочет, и упорно шел по тротуару. Сначала немцы тоже боялись его, но через пару дней они остановили нас, остановили его – где-то 10 полицаев, в том числе и местные… И начали стрелять в него – в ноги, в тело – пока не убили. Это была первая жертва в нашем местечке.

Вообще, жизнь евреев повисла на волоске. Расстрелы, убийства стали ежедневным событием. Я помню, что евреи утром шли молиться в талитах, и немцы их останавливали. Ставили на колени и говорили: «Молитесь Богу и просите прощение за те преступления, что вы сделали против немецкого народа». Один немец, в белых перчатках, вынул наган и убил еврея. Но кровь убитого забрызгала убийце сапоги, так он очень рассердился и покончил со всеми, всех расстрелял.

Нам рассказывали, что было здание полиции, а в нем большой зал. На стене полицейские всякий раз, когда убивали еврея, писали «V». Вскоре на стене уже не осталось места, где поставить этот знак. И они устраивали попойки – пили водку, курили полученные сигары, ели колбасу. Рассказывали нам, что там был один полицейский офицер, он утром вставал и входил в этот зал, говоря: «Я голодный, я сегодня еще не убил жида».

Через какое-то время вывели нас всех на площадь и разделили на две группы. Так немцы по-своему решили проблему, кто «левый», а кто «правый». В одну группу попали более здоровые мужчины и женщины, а в другую – больные, дети, которые выглядели не совсем здоровыми, старики… Я тоже с моей бабушкой Алтэ попал в эту группу. Бабушка поняла, что надвигается что-то плохое, и толкнула меня в другую группу, молодых и здоровых. Я больше не видел бабушку, не видел своих друзей… Нам рассказали потом, что их всех отвели в лес, и там была большая яма, длинный ров. Их даже не расстреливали, засыпали песком. Земля дышала много часов, пока все не умерли. Это было примерно в августе – сентябре 1941 года.

Началась осень, и нас отвели в гетто – конвоиры были с собаками, с оружием в руках, били евреев. Нас поселили в одном районе около речки, где 20-30 домов. В каждом из домов был «зал», так его разделили на четыре части, и в каждой части жила семья. Без туалетов, воды… Начались болезни, прежде всего тиф. Температура у больных доходила до 42-43 градусов, половина умирала. Прямо на улочках гетто лежало много жертв. Были группы евреев, которые собирали их и отвозили на кладбище. Нам нельзя было попросить привезти лекарства. Если бы немцы узнали, то они бы сразу уничтожили гетто.

Гетто было огорожено, но иногда можно было выйти. Если еврея ловили без нашивки, то его ждала смерть. Не помню точно, что мы носили, полоску или звезду (кажется, все-таки звезду), но каждый еврей должен был ходить с нашивкой.

Выбрали юденрат, и во главе его был человек довольно толковый. Каждую неделю должны были сдавать контрибуцию – собирали ценные вещи и сдавали немцам за «преступления», которые еврейский народ сделал против германского народа. И в одну неделю глава юденрата не успел собрать контрибуцию. Немцы – офицеры, в белых перчатках, с револьверами в руках – ворвались в гетто, согнали нас и требовали от него, чтобы он дал список 10 людей на расстрел. И он отказался дать им этот список. Его поставили на колени, и офицер в белых перчатках выстрелил сзади… Главу юденрата звали Шабтай Арлюк, он был часовым мастером.

Была в гетто и еврейская полиция, сначала в нее входили более-менее порядочные люди. Но, когда расстреляли Арлюка, то указали на 10 человек – и их тоже расстреляли. Всех в затылок, сзади… Тоже в белых перчатках, из револьверов. И ушли. И мы тоже ушли. Группа евреев, которые провожали погибших, взяли их на кладбище и похоронили. Через какое-то время в одном сарае, когда-то принадлежавшем евреям (не в гетто), где стояли немецкие лошади, одна лошадь упала в яму и сломала ноги. Немцы обвинили евреев, что это произошло из-за них, опять ворвались в гетто, собрали людей, и мой отец там был, и дядя. Немцы указали на 10 человек, чтобы те сделали по 10 шагов вперед, и опять расстреляли всех. Это было зимой, в феврале 1942 года, на морозе минус 30. Отец мой, когда упал, то потянул меня, и я тоже упал. Он лежал сверху, его кровь текла на меня. Мне показалось, что я уже убит; я только подумал, где я – в раю или в аду – и потерял сознание.

Когда немцы ушли, то группа евреев из похоронной команды положила тела на санки и повезла нас на кладбище. Наверное, я очухался и подвинул ногу. Тот еврей, который вез санки, обратил на это внимание и снял меня. Так я опять остался жив, иначе бы меня похоронили.

Я вернулся в гетто. Жил тогда с матерью, братом и сестрой. Не было продуктов. Мать взяла меня, мы вышли из гетто, хотя это было смертельно опасно. Мы пошли к нашей соседке, которую помнили, попросить еды. Она дала, но в это время вошел в двор немецкий офицер. Он увидел нас, поставил к стенке, вынул револьвер – я до сегодняшнего дня вижу этот револьвер, как он направлен к моему лбу – и хотел расстрелять. А эта женщина побежала домой, принесла ему много колбасы, водки. Упала на колени, стала целовать его сапоги, говорила, что просит его, чтобы он нас отпустил – она не хочет, чтобы на ее стене и на дворе была еврейская кровь. И он нас побил – очень крепко – и приказал вернуться в гетто. Так мы опять остались живы.

(записал В. Р.; продолжение следует)

Опубликовано 27.07.2017  22:08

***

Из комментов в фейсбуке:

Ala Sidarovič  

Захапляе настаўніцтва сп. Шымона па вайне ў вясковых школах на Маладзечаншчыне. Чула аб тым ад красненскай жанчыны.
Raisa Vald Трогательно
Сергей Харитон · 

Приезжал он к моему отцу в Красное лет 5 назад

Б. Гольдин. ОСТРОВ СЕМЕЙНЫХ СОКРОВИЩ. Ч.2

Начало

На берегу бурного Тетерева

МЕСТЕЧКО РАДОМЫСЛЬ

Вот дом родной
Под самой кручей
Вот древний
Тетерев, вдали
Он, Радомысль, город лучший,
Где годы юности прошли.
Борис Рус

– Древний полесский Радомысль, – любила расказывать нам мама, – расположен на берегу реки Тетерев, которая является правым притоком Днепра. С юга-востока и юга-запада к городу прилегают лиственные и сосновые леса. Впервые упоминается в 1150 году как древнерусский город Мыческ. C 1362 года Радомысль входит в состав Литовского княжества. После монголо-татарского нашествия жизнь в поселении возродилась в 16 веке, и тогда же получил название Радомысль (от “радостная мысль“). В это же время  поселение переходит в собственность Киевско-Печерской лавры. С 1794 года Радомысль вошел в состав Российской империи. C 1946 носит название город Радомысль. Находится Радомысль в ста километрах от Киева и чуть более семидесяти от Житомира. Сегодня это украинский город, не имеющий ничего общего с еврейским местечком.

Перед Великой Oтечественной войной здесь проживали в основном евреи – почти десять тысяч. Молодой парень Давид Коган влюбился в красавицу еврейку Цилю. Сыграли пышную еврейскую свадьбу. Пошли дети. Первая увидела свет дочка Машенька, а вскоре и Манечка. Давид работал. Был достаток. Все было хорошо, пока не начался голод. Давид поехал в Ташкент – город хлебный. Поехал в разведку. Но там и остался. Женился. Родились еще две девочки.

Циля с двумя детьми так и осталась в Радомысле. Здесь и застала семью проклятая война. Полицаи не требовали, чтобы евреи носили нашивки, фашисты не устраивали гетто, они и так знали всех. Тут не было военкомата, мужчин не успели призвать в армию.
6 августа 1941 года по радио объявили, чтобы все мужчины собрались в 6 часов утра на центральной площади Радомысля, у церкви. За неявку — расстрел. Пригнали много грузовых машин и всех увезли в лес — копать ямы. Выкопали шесть ям — две большие и четыре маленькие. У одной из них расстреляли всех этих мужчин. В 12 часов дня собрали всех остальных евреев и отвезли в лес, сразу за мостом.  Украинцы сидели на лавках и наблюдали, как жидов везут на расстрел. Было объявлено: взять с собой документы и ценности. Все узелочки складывались в одном месте.
Начали с грудничков. Отрывали от матерей детишек и живыми бросали в яму.

Следующая партия — дети школьного возраста, затем подростки, старики, и последние — женщины.
– Мама, попробуем бежать,- сказали Маша и Маня.
– Я не смогу. Давай сами, – ответила мама.
И Маша и Маня рванули в лес, который  окружал еврейское местечко. Бежали, бежали и бежали. Они не слышали автоматных очередей. Они долгие дни блуждали по лесу. Спаслись. Затем их путь лежал в далекий  солнечный Узбекистан.
Эту историю поведали мои родственники: Гена Зусман, который сейчас живет в Лос-Анжелесе (США) и Циля Триер из Бат-Яма (Израиль). Их мамы были родными сестрами: Маша и Маня.

После войны  в Радомысле, как говорят, еврея днем с огнем не найдешь.  Родственники погибших  решили: считать 6 августа, когда расстреляли тысяч евреев,  Днем Памяти. Многие годы евреи со всего Союза приезжали в этот день помянуть родных. Лес заполнялся людьми, слезами, горем.

Через двадцать лет Маня с дочкой Цилей, названной в честь бабушки,  посетили  Радомысль. И  долго, долго плакали у памятника “Жертвам  фашизма”.

РОДИЛАСЬ ДЕВОЧКА  ПОЛИНА

…1913 год. Последний день октября  ознаменовался  большим праздником в семье Мойшэ Берковича и Брухи Когосовны Рыбак. Молодому отцу  нравилось повторять строчку из Торы: мужчина обязан почитать жену более, чем самого себя. Он её крепко  любил.Сегодня полюбил еще и малюсенькую дочку-куколку. Так долго мечтали они об этой девочке.И вот она- прелестная малышка:это и была моя мама. Известно,что рождение дочери приносит в дом благословение,а рождение сына- мир. Маленький братик Петя был “старшим”, он родился 22 апреля 1912 года, и, может быть, кто знает, считал себя уже большим.
– Мой помощник, – любил повторять Мойшэ.
Выбор имени – дело очень важное, потому что человек и его имя составляют одно неразравное целое. В еврейской традиции есть ряд правил, каcающихся имен, одно из них – называть детей именами ближайших родственников – отца, матери. Но есть одна особенность – не принято давать ребенку имя человека, который жив.

– Давай дочку назовем Песя, – предложил счастливый отец.
И предложил неслучайно. Мойшэ очень любил свою маму. Её рано не стало – унесли ее жизнь бурные  воды  бурной реки Тетерев. Пошла стирать белье и не вернулась. Говорят, что ближе к морю – больше горя.
Пейся -это имя и носила его мама.
Согласно иудейской истории, Всевышний вывел евреев из Египта также и за то, что они сохранили свои еврейские имена.
Женское имя Песя дается в память об исходе евреев из Египта. Так и решили: Песя так Песя. По-русски – Поля, Полина.

Мойшэ – добрый человек, мастер на все руки, краснодеревщик. Так называли столяров, изготавлявших высококачественную мебель из дорогих сортов дерева. Он еще мальчишкой приобщился к труду. Детство было трудное. Отец – Берка Рыбак много работал, зарабатывал на жизнь. Хотя Сура (Сарра) была младше брата на два года, помогала отцу во всем, была опорой дома. Даже, когда молодой Лазарь Коган сделал ей предложение, она долго думала, что сказать: да или нет. Мойшэ вмешался: не тяни, сестренка, он хороший парень.
Я попробовал себе представить эту еврейскую свадьбу. Сура и Лазарь стоят под хупой. Хупа–это свадебный балдахин–кусок ткани. Её держат четверо высоких и сильных друзей. Рядом с женихом и невестой стоят родители и раввин, проводящий свадьбу. Жаль, что так рано ушла Сурина мама. Она была бы счастлива. Приятно было смотреть на эту прекрасную молодую пару. Звучит музыка.

В 1915 году Бруха родила сыночка Азриэля. В семье Рыбаков любили шутить. Когда малыш подрос, всем рассказывал:

А меня нашли в капусте,
Мама в грядочку зашла,
Мама деточку нашла.
/Л .Никольская/

Но вернемся к Мойшэ. Молодому отцу было 29 лет, Бруха – на пять лет моложе. Чудесная и умная женщина.Она считала, что неважно сколько детей: двое, трое или семеро, в любом случае отдаешь им себя целиком – всё сердце, всю душу, всё время.

Свили гнездо аисты,
Ждали аистенка…
Неспроста в избе той
Родилась cестренка.
/А. Манькова/

Да, аист принес и обаятельную  сестренку Саррочку. Головку её украшали черные, как смоль, волосы. Это было в 1919 году. Сарра – один из вариантов имени на языке идиш – Сура. Имя популярное. Сура – название притоков Днепра, Волги и Пинеги. Сура – и реки в Амурской, Архангельской и Мурманской областях. Имя древнееврейское и означает – правящая, властная .

Яков Михайлович Рихтерман, сын маминой сестры Сони (Сарры), живет в Киеве. Сам он давно дедушка, которому уже далеко за 60 лет и  мы часто встречаемся в …Skype.

– Я вспоминаю, – говорит он, – как однажды летним днем, мама с папой, ее брат дядя Нона с сыном Мишей, ее сестра тетя Фаня с мужем на двух машинах взяли курс по направлению к Радомыслю. Большая семья Рыбаков навсегда полюбила это бывшее еврейское местечко и оно, словно  добрый волшебник, постоянно  манило их к себе, в этот  зеленый  уголок на берегу грозного Тетерева. Вот и на этот раз они провели там почти целый день. Мама и дядя Нона, тетя Фаня о многом вспоминали, показали мне дом, где они жили когда-то. Вспомнили любимых и заботливых родителей. На улице случайно встретили старых соседей с кем учились, с кем плавали в бурной реке, на дне которой навсегда остались их бабушка Песя.

–  И еще, – продолжал Яша, – бабушка Бруха, это нельзя забыть, была очень грамотной, любила литературу. Мы жили вместе, и она часто меня, маленького мальчика, укладывала спать.Но я брыкался и говорил: еще рано. Она соглашалась и предлагала мне тогда рассказать не сказку, а интересную французскую историю. Я, конечно, сразу бежал раздеваться и нырял в кровать.

РАДОСТЬ И ГОРЕ

1921 год. Мойшэ и Бруха пришли с цветами и подарками поздравлять Суру и Лазаря Когана с первенцом. Дали имя малышу Берка – в честь отца Суры и Мойшэ. Все было хорошо.Пролетело пару лет и снова молодая семья Коганов ждала пополнениe.
И снова в  жизнь Суры вмешалась воды бурной реки Тетерев. Словно, злой рок прeследовал эту семью. В жаркий день Лазарь пошел к реке. Что там случилось? В незнакомых водах нет безопасных бродов. Он не вернулся. До сознания опечаленной Суры эта трагедия не доходила. Она тысячу раз спрашивала себя об одном и том же: как так могло случиться, что она осталась молодой вдовой с одним ребенком на руках и с другим, который всё чаще заявлял о себе, постоянно “играя в футбол” у неё в животе?  Как так могло случиться, что любимая мама утонула, а следом за ней и дорогой мой муж Лазарь? Будь проклят этот Тетерев, унёсший двух самых близких ей людей!!

Хоть я любила так тебя…
Любовь, как видно нам не светит…
Погасла вмиг любви свеча…
Злой рок нас невзначай примеетил…
В.Амелин

“Да, – подумала Сура, – незря говорят: пришла беда, открывай ворота”.
Вдруг ещё одна беда пришла с той стороны, с которой её никто и не ждал: братья Давыд и Мейер Коган стали подозревать, что она ждёт ребёнка не от Лазаря, а черт знает от кого. Они считали месяцы, а потом просто перестали с ней разговаривать. Когда родилась чудная девочка, Сура назвала ее Лией в память о любимом Лазаре. Малышка была в точь в точь похожа на Лазаря, словно  вылитая. Братья пришли  просить прощения.

– Черт нас попутал. Прости нас.
– Моя жена – мой дом, а дом неполон без детей, – написано в Торе. Семья – высочайшая еврейская ценность.

Аисты благополучно приземлились и в 1923 году. В корзинке была Цилeчка (значение этого еврейского имени – пребывающая в тени Бога, а Фанечку принесли  уже последней в 1927 году (значение имени – умная).

И сестры те и братовья
Грибочками росли.
Отткуда ветвь пошла моя,
От дерева земли.
Л.Долгов

В школе занятия проводились на идиш. В семье Рыбаков кто-то больше любил математику, кто-то литературу, кто-то историю. Песя училась лучше всех, ей легко давались все предметы, c удовольствием помогала каждому. Она много читала, хорошо знала  русскую и украинскую поэзию.

– Мама любила петь. Особенно нравилась ей задушевная народная песня “Тонкая рябина”, – вспоминала моя сестра Галина Яковлевна.

Что стоишь качаясь, тонкая рябина
Головой склоняясь до самого тына
А через дорогу, за рекой широкой,
Также одиноко дуб стоит высокий.

Как бы мне, рябине, к дубу перебраться,
Я тогда б не стала гнуться и качаться.
Тонкими ветвями я б к нему прижалась
И с его листвою день и ночь шепталась.

Но нельзя рябине к дубу перебраться,
Знать, ей сиротине век одной качаться.

Дети Рыбаков с детства знали, что такое взаимовыручка, отвественность, правильное отношение к людям. Старшие с удовольствием помогали родителям.
Фаина Моисеевна Рыбак – Гавриш, младшая мамина сестра, жила со своей семьей в Киеве. Ей было 90 лет.

– Во время обеда первую тарелку мама передавала папе, – вспоминает Фаина Моисеевна, – а в тарелке, конечно, самый лакомый кусочек. Потом нальет супу себе и только после этого – нам. И это, разумеется, не потому, что мама недостаточнo нас любила. Просто с самых малых лет мы знали, что надо уважать старших, в первую очередь – папу и маму.

Мойшэ изготавливал мебель для продажи. Петя и Азриэль всегда были рядом. Они гордились золотыми руками отца. Как-то Мойшэ продемонстрировал свое мастерство. Поехали втроем на базар продавать сундуки из хорошего дерева.

– Наливаю воду в эти сундуки, – сказал он детям, – и ни одна капля не выльется из них. Вот такое качество нашей работы.

Но денег катастрофически не хватало на жизнь.
Петя рос очень любознательным парнем. Как-то спросил отца:

– Почему мы живем в этом местечке?
– Скажи спасибо, что еще здесь можно жить.
– Почему я не могу поехать учиться? На учебу сам заработаю, – поинтересовался Азриель.

Что мог ответить отец своим сыновьям?
Все знали распоряжение властей о процентной норме для поступления евреев в учебные заведения: только 3 процента.

В 1925 году вышел фильм “Еврейское счастье” по мотивам повести Шолом Алейхема “Менахем–Мендл” о жизни еврейской бедноты за чертой оседлости.

– Я училась в то время в школе и смотрела с открытым ртом кино про это наше счастье. Это был немой фильм. Но так было интересно. Я читала повесть Шолома-Алейхема. На экране показывали нашу реальную жизнь. И смех, и слезы, –  рассказывала мама.

АМЕРИКА ИЛИ УЗБЕКИСТАН?

“- Как–то в доме никого не было и к нам зашли несколько вооруженных хлопцев, – вспоминала  бабушка Бруха.

– Дай хлеба из печи и мы уйдем, – сказал один.

Тут же в памяти у меня всплыла похожая история. Женщина нагнулась, чтобы достать хлеб, они ей в спину и выстрелили.

– Хлеб только поставила. Будет не скоро, – спокойно произнесла, а внутри все дрожало.
– Хорошо. В другой раз зайдем.

Бандиты хорошо знали, что за убитого еврея никто никого не накажет.”
Жизнь еврея далеко нелегкая, нет-нет, да в той или иной форме встречаешься лицом к лицу с антисeмитом. Что говорить тогда о том периоде времени. Поколения приходят, поколения уходят, а антисемитизм остается, явление почти столь же древнее, как и сам еврейский народ.

Мои прадедушка и прабабушка, мои дедушка и бабушка жили в пределах черты  еврейской оседлости в Российской империи. Она охватывала  населенные пункты городского типа (местечки), поскольку в городах и сельской местности проживаниe не дозволялось. Ограничения были и в выборе учебы, работы. Когда евреи покинули черту оседлости, вместе с ними вышли на “волю” и массовые погромы.

– Мы  жили в городе Радомысле на Украине, – пишет в своих мемуарах еврейский поэт Григорий Александрович Корин. – Но из  родного города пришлось срочно бежать. Мои родители торговали на рынке. Их, и таких же, как они, полунищих, стали преследовать: многие уже сидели в тюрьме. Искали золото – огород перекопали, квартиру подвергли обыску (разумеется, ничего не нашли) – родители решили срочно уехать.

Жестокие и кровавые еврейские погромы. Осенью 1919 года они переходили  от  местечка к местечку и дошли до Радомысля. Давид и Мейер Коганы долго горевали по брату Лазарю. Они старались, как могли, помочь его вдове с детьми. Правда, особенно было нечем. Как-то вместе обедали и младший брат Мейер предложил:

– Так жить дальше нельзя. Голодно. Погромов стало больше. Многие бегут в Америку. Давайте и мы попытаем свое счастье на американской земле.
Молчание. Все понимали, где эта Америка, а где их Радомысль. Кому хотелось рисковать?

– Хуже уже не будет. Что будет, то будет! – сказал Мейер. Вскоре его никто уже не видел.

“В день рождения дедушки Давида, а жил о на улице Цеховой в Ташкенте, четверо дочерей со своими семьями приходили его поздравить, – вспоминает внучка Циля Семеновна Триер, которая живет в Израиле. – Он все  время просил сделать общий снимок и послать в Америку. Все понимали, что в то время это было нереально. Но он все время говорил, что раз его брат Мейер, который там давно живет, просит, то надо отправить.”

Старинный город Пенза расположен на обоих берегах реки Суры на Приволжской возвышенности в центре европейской части России. Когда-то этот город посетил Давид Коган. Подружился с русским парнем по имени Николай. Потом разошлись, как в море  корабли. Но вот однажды пришло от Николая письмо.

“Дорогой мой, – писал русский друг. – Голод одолел нас. Сил просто уже нету. Слышал я, что в городе Ташкенте сытная жизнь. Тепло. Много фруктов. Хватает хлеба всем. Вот и решил взять семью и поехать жить к узбекам. Говорят, что они гостеприимные. Вот и тебе советую.”

С надеждой на лучшую долю Давид, взяв брата вдову Суру с детьми, отправились в далекий Ташкент. Свою жену Цилю и двоих маленьких дочерей Маню и Машу он оставил в местечке.

Известно, как бы плохо ни жили еврейские семья, как бы они ни бедствовали, единственное, что родители в первую очередь стремились дать ребенку: хорошее образование.

– Песя и Сарра, – как-то Мойшэ обратился к дочерям, – надо выучиться на бухгалтера и иметь профессию. Курсы рядом. Деньги на учебу найдем.

Время пролетело быстро. Семья поздравила двух молодых бухгалтеров .
Мойшэ и Бруха решили поискать лучшую долю в Киеве. Но как их встретит  украинская столица? Но тут пришла весточка от Суры из столицы Узбекистана. Читали и перечитывали по многу раз. Обсуждали. Горячо спорили.

– В Ташкенте жить можно, – писала она. – Приезжайте. Помогу чем могу. Вместе будет легче пережить этот голод.

Давид Коган женился в Ташкенте. Одна из  его дочерей  Сарра Коган-Шингарева ныне  живет в Израиле. С ней, её мужем и сыном мы были знакомы по Ташкенту. Она была и подругой моей мамы. Ей  около 90 лет. У неё на удивление ясная голова и прекрасная память. И много внуков.

– С детства город запомнился мне тем, что сюда приехало много голодающих из разных уголков страны. Узбеки тепло приняли всех, относились дружелюбно. Мы не разбирались, кто русский, кто узбек, кто еврей, учились в одной школе, были, как одна семья. Ели фрукты, овощи и муку с отрубями, заваривали ее горячей водой. Помню,все время хотелось есть. Но было лучше, чем в любом другом месте. Вот почему, я думаю, тетя Сура и приглашала в Ташкент родного брата Мойшу с его семьёй.

 Дедушка  автора этих строк Герш Янкелевич Гольдин и бабушка  Фейга Свидовская
                               Отец автора этих строк  Яков Гольдин
                          Мать автора этих строк Полина Рыбак
Папин младший брат Лев  Гольдин с женой Идой
Папина сестра Анна Гольдина-Геренрот директор детского сада стоит третья слева
Опубликовано 26.07.2017  12:33

Игорь Иванов. ТАЙНЫ БРАТЬЕВ БЕЛЬСКИХ

(газета «Новы час», 24.07.2017; перевод с белорусского В. Р.)

Одним из самых темных пятен в истории отряда Бельских является массовый расстрел мирных жителей в деревне Налибоки 8 мая 1943 года. Но если судить по архивным материалам и воспоминаниям людей, находившихся в еврейском лагере, отряд не мог участвовать в расстреле…

Партизаны в Налибокской пуще

Тема еврейского партизанского отряда братьев Бельских стала очень популярной после выхода голливудской ленты «Вызов», где роль главного героя – Тувьи Бельского – исполнил Дэниел Крейг. Однако история партизанского отряда братьев Бельских и по сей день имеет множество «подводных камней» и темных пятен, которые все чаще привлекают внимание.

Проблема взаимоотношений еврейских партизан с местным населением – удобная тема для спекуляций, учитывая количество противопоставленных друг другу полюсов, которые переплетали западнобелорусский край в годы войны.

Надо отметить, что, за исключением воспоминаний, сведений по этой теме немного. Очень непросто дать оценку деятельности еврейского партизанского отряда на всем отрезке его существования. В современных польских СМИ доминирует негативная оценка Бельских и их бойцов: последних обвиняют в насилии и жестокостях против местного польского населения. В свою очередь, в книгах Нехамы Тек «Вызов. Партизаны Бельские» и Питера Даффи, который собрал архивные материалы и документальные сведения в США, Израиле и Беларуси, описано много негатива в отношении населения к евреям-партизанам.

До войны и в начале

Корни неприязни к евреям нужно искать, наверное, еще до создания партизанского отряда, и вообще – до войны.

У населения Западной Беларуси отношение к евреям очень часто было отрицательным. Правящие круги польского государства и католический костел провоцировали польско-еврейские противоречия из-за широкого участия евреев в революционной деятельности партий и сил левого направления, в частности КПП, КПЗБ и других. После присоединения Западной Беларуси к БССР в сентябре 1939 года экономические трудности вызвали недовольство крестьянства, которое обвиняло во всех бедах, разумеется, евреев.

В докладных записках, составленных командованием Красной Армии в 1939-1940 годах по результатам политразведки, отмечалась вражда между поляками и евреями. В период кампании по выборам Верховного Совета СССР и БССР польское население заявляло, что «по закону божию за евреев, выдвинутых кандидатами в депутаты, голосовать нельзя».

С приходом фашистов евреи оказались вообще в безвыходной ситуации. После установления оккупационной администрации, организации гетто и первых расстрелов в июле-декабре 1941 года братья Тувья, Зусь и Асаэль Бельские это почувствовали на себе, когда, не без помощи местных жителей, были арестованы и убиты их родители, два младших брата, сестра, жена и новорожденная дочь Зуся.

Еще один, младший брат Арон успел убежать в лес. Дочь сестры удалось отдать на удочерение в польскую семью, остальных разместили у знакомых в разных деревнях Новогрудского района. Некоторые люди после поплатились за это жизнью.

В таких обстоятельствах конфронтация «свой» – «чужой» укоренялась в сознании людей, каждая минута существования которых сопровождалось нечеловеческим напряжением, страхом за судьбу родственников, близких и за собственную жизнь.

Отряд: начало

Первую зиму братья Бельские пережили, ночуя в сараях жителей окрестных деревень, время от времени встречаясь и обсуждая положение. Тувье Бельскому удалось пролезть в Лидское гетто и вывести оттуда жену Соню и ее семью. Весной 1942 года у них получилось перебраться в Бочковичский лес, где был организован первый небольшой лагерь для двадцати самых близких родственников, которых Бельским удалось отыскать. Фактически, в период с июля 1941-го по весну 1942 года братья собирали вместе как можно больше близких родственников и друзей, чтобы увеличить шансы на выживание, отыскать подходящее место, скрыться от полиции и немецких карателей.

Братья Бельские

Население относилось к Бельским по-разному: находились люди, которые докладывали о группе полицейским старостам. Однако были и те, кто предупреждал братьев об опасности.

Первые несколько винтовок братья приобрели вместе с партизанами, которыми командовал Владимир Громов. Отряд состоял в основном из красноармейцев-окруженцев и боеприпасов практически не имел. Братья Бельские показали партизанам дом полицая Кузьминского, у которого хранился небольшой запас боеприпасов. Бельские вместе с несколькими партизанами схватили Кузьминского вечером, когда тот с семьей готовился к ужину. Они забрали все оружие в доме, а самого Кузьминского отвели в лес, к остальным партизанам Громова, где казнили.

После второго еврейского погрома в Новогрудке в первых числах августа 1942 года к Бельским присоединилась группа, которую привел Константин Козловский – белорус, друг Тувьи Бельского с довоенных времен. Козловский искренне сочувствовал евреям и готов был помогать, рискуя при этом оставить сиротами пятерых детей. Более того, он предложил свой дом и помощь не только Бельским, но и всем тем, кто решится бежать из гетто.

Выживание

Вполне понятно, почему Тувья Бельский объявил главной задачей отряда спасение евреев.

Все боеспособные под руководством Песаха Фридберга были посланы в Новогрудок, чтобы организовать первый крупный побег заключенных из гетто. До конца августа 1942 года отряд вырос до 80 человек – именно за счет тех евреев, которые сумели убежать.

Одной из главных проблем для отряда, разумеется, была еда, которой катастрофически не хватало. Крестьяне делились ею очень неохотно, часто Бельским приходилось отбирать продовольствие силой, что, конечно, обостряло отношения с местным населением. К традиционному антагонизму «крестьяне-партизаны» примешивались национальные противоречия. Имели место случаи доноса местными жителями о беглых евреях и о местонахождении отряда Бельских полицейским старостам и немецкой администрации.

Партизаны из отряда Бельских

С наступлением холодов братья Бельские решили организовать две небольшие зимние базы неподалеку от Станкевич – в лесах Липичанской пущи. После немецкой блокады в декабре 1942 года отряд был вынужден отступить в Храпеневские леса. По дороге людям было очень трудно: приходилось спать практически на голой земле, некоторые бойцы, уставшие от трудностей, связанных с обеспечением женщин, детей и стариков, были на грани психологического срыва.

Через неделю две группы были посланы на разведку к оставленным землянкам в Перелазе и Забелово. Остальная часть отряда находилась на новом месте. Двенадцать человек остановились недалеко от деревни Храпенево, в двух крестьянских хатах. В полдень 5 января 1943 года местные полицаи и немецкие солдаты в маскхалатах подошли к деревне. В результате боя погибли 9 человек из отряда Бельских, в том числе жена Тувьи Бельского – Соня.

Важнейшей проблемой по-прежнему являлась добыча продовольствия, которое партизанам приходилось иногда отбирать у крестьян, запугивая их и угрожая расправой, что в свою очередь провоцировало крестьян на доносы в полицию.

Во время одной из продовольственных экспедиций небольшая группа партизан направилась в деревню Доброполь, где у двух членов группы – Абрама и Рубена Полонского – были знакомые: семья Белоусов. Те жили в большом доме вместе с семьями – всего восемнадцать человек. Белоусы приняли партизан, но Полонские не знали, что сын Владимира Белоуса – Николай – был в Новогрудке полицаем и запятнал себя участием в многочисленных расправах над евреями. Партизаны, уставшие после похода, устроились в теплом доме и вскоре уснули. Тогда сын Владимира Белоуса Павел побежал в Новогрудок, нашел Николая и рассказал о евреях, которые расположились в Доброполи. Через час моторизованная колонна, в которой было около пятидесяти полицейских, вошла в деревню. Партизаны попытались убежать, но не успели – девять человек из десяти были убиты шквальным огнем.

Об этом в лагере Бельских узнали только через несколько недель. Асаэль Бельский собрал группу из тридцати человек и прибыл в деревню вечером в пятницу 23 апреля 1943 года. Партизаны окружили дом Белоусов, ворвались в нее и убили всех, кого нашли, а после подожгли дом. В тот день были убиты десять человек из семьи Белоусов.

Вынужденная жестокость

Как вспоминал сам Тувья Бельский, они были беспощадны к предателям и полицейским. Им приходилось запугивать население окрестных деревень – их жители должны были понимать, что потеряют жизнь, если донесут немцам на «семейный отряд».

Трудно сказать, насколько оправданной была такая тактика. Мотивы, которыми руководствовались те мирные жители, которые сотрудничали с оккупационными властями, наверное, не были основаны на ненависти к евреям как к народу. На многое приходилось идти под страхом смерти.

Другое дело, как представлялись их поступки в глазах евреев, которые за несколько лет германской оккупации были доведены до отчаяния.

В свою очередь, немцы жестоко расправлялись с теми, кто был обвинен в помощи евреям. Зимой 1943 года фашисты убили мужа и жену Бобровских за организацию побега узников гетто. Их расстреляли, дом сожгли, а шестерых детей отправили в концентрационный лагерь. Тогда же был убит и младший брат Кастуся Козловского – Иван. Чтобы помогать евреям бежать из гетто, он устроился в полицию Новогрудка, был связным между гетто и братьями Бельскими.

«Несоветские» партизаны

Отдельной темой являются отношения партизан-евреев отряда Бельских с советскими партизанами, действовавшими в Западной Беларуси. В большинстве случаев эти отношения основывались на сотрудничестве между руководством отрядов. Совместно с отрядом Панченкова и другими партизанами Кировской бригады евреи-партизаны провели ряд диверсий. Летом 1943 года в лагере Бельских в Налибокской пуще для советских партизан шилась одежда, ремонтировались обувь и оружие, и так далее.

Тем не менее, некоторые исследователи утверждают, что сотрудничество между еврейской группой и ее советскими соратниками не всегда было успешным. Были случаи, когда группы евреев-подрывников разоружались советскими партизанами. Так, однажды ночью в деревне Мостище Новогрудского района партизаны отряда Ворошилова обезоружили 7 евреев из отряда Бельского. Еще через два дня партизаны Фурманова бригады Чапаева задержали обоз Бельских и забрали 21 мешок зерна, 4 кабана, 2 коровы, 4 коней и все личные вещи. Было и такое, что командир бригады «Дзержинского» Шашкин со своими партизанами не пропускал группу бойцов Тувьи Бельского к мосту через Неман, отбирал лошадей, повозки.

Леонид Окунь, бывший узник минского гетто, разведчик партизанского отряда №106, которым руководил Семен Зорин, иначе описывает отношения Бельских с другими партизанами: «подрывники Бельского считались асами диверсий и пользовались большим уважением и авторитетом в партизанской среде. Никто из «местных» партизан не рисковал связываться с отрядом Бельского, поскольку «польский отряд» никому ничего не прощал, и мог, если надо, в одно мгновение поставить под ружье полтысячи беспощадных бойцов и вступить в бой с любой «советской» партизанской бригадой, при малейшем намеке на агрессивный выпад в свой адрес.

Комиссары в отряде Бельского были частью общепринятой «декорации», и не более… И хотя… Тувья (в воспоминаниях Окуня – Анатолий, прим. belisrael.info) Бельский умел поддерживать хорошие и ровные отношения со всеми партизанами в округе, но Бельского определенно боялись… У отряда Бельского были «острые зубы» и отборные ребята-головорезы, польские евреи, не отличавшиеся излишней сентиментальностью. Так что «зеленые»… и просто «красные» партизаны были обязаны прежде подумать, а стоит ли им грабить продовольствие у отряда Бельского или убивать по-тихому его партизан… И примеры, как партизаны Бельского «воспитывали» своих «лесных соседей», у меня хорошо сохранились в памяти. (…) Отряд Бельских ставил перед собой две конкретные задачи – спасать еврейское гражданское население и уничтожать немцев и полицаев, и сметал на своем пути всех, кто как-то мешал ему осуществлять эти задачи».

Неизвестно, что хотел подчеркнуть Окунь, ведь сведений о каких-либо крупных конфликтах между отрядом Бельских и соседними партизанскими формированиями не сохранилось.

Сложными у отряда Бельских были отношения с «Армией Крайовой» в последний год перед освобождением Беларуси. Не в малой степени это было связано с постановлением ЦК КП(б)Б от 22 июня 1943 года «О дальнейшем развертывании партизанского движения в западных областях Белоруссии». По всем подпольным обкомам было распространено письмо «О военно-политических задачах в западных областях Белоруссии». В нем определялись основные критерии, которыми должны были руководствоваться комсомольские и партийные организации относительно польских националистов: «Существование организаций, которыми управляли польские буржуазные центры, необходимо трактовать как противоправное вмешательство в дела нашего государства». Националистические отряды и группы, подчеркивалось в письме, необходимо изолировать от населения путем создания советских отрядов и групп из рабочих польской национальности. Далее рекомендовалось «всеми способами разоблачать и распускать националистические отряды и группы».

Были ли Бельские в Налибоках?

Одним из самых темных пятен в истории отряда Бельских является массовый расстрел мирных жителей в деревне Налибоки. В его организации некоторые польские исследователи обвиняют партизан-евреев.

8 моя 1943 года в результате нападения советских партизан на Налибоки погибло 128 человек. Нападающие хватали в основном мужчин и расстреливали, часть жителей была сожжена в их собственных домах. Среди погибших – 10-летний ребенок и три женщины. Кроме того, были ограблены местные хозяйства: нападавшие забрали еду, лошадей, коров, большинство домов сожгли. Также были сожжены костел, почта и лесопилка.

Тувья Бельский в Войске Польском, 1920-е гг.

В 2001 году Институт национальной памяти Польши (ИНП) начал расследование событий мая 1943 года в Налибоках. В ряде польских источников главной причиной нападения на деревню называлось намерение командования советских партизан ликвидировать польскую самооборону, гарнизон которой был сформирован немцами в середине 1942 года. По некоторым сведениям, самооборона тайно контролировалась АК. Утверждается, что в нападении принимали участие партизаны отрядов «Дзержинский», «Большевик», «Суворов», которыми командовали майор Рафаил Василевич и командир бригады имени Сталина Павел Гулевич. Согласно данным ИНП и некоторых польских историков, в убийствах мирных поляков принимали участие и партизаны отряда Бельского.

Польская газета «Nasz Dziennik» опубликовала интервью с Вацлавом Новицким, бывшим жителем Налибок и свидетелем событий в ночь с 8 на 9 мая 1943 года. По его словам, среди нападавших однозначно были евреи из отряда Бельских. Как показал Новицкий, нападение произошло приблизительно в 5 часов утра, атаковали деревню около 120-150 советских партизан. Его односельчанин Вацлав Хилицкий так описывает это: «Шли напрямую, врывались в дома. Каждого, кого встречали, убивали, никого не жалели».

Но участвовал ли в этом погроме отряд Бельских – вопрос открытый. Если судить по архивным материалам и воспоминаниям людей, находившихся в еврейском лагере, отряд братьев Бельских не мог участвовать в расстреле мирных жителей 8 мая 1943 года, так как прибыл в Налибоки только в июне.

Еще один интересный факт: в польских источниках утверждается, что нападением на Налибоки руководили их бывшие жители-евреи, одним из которых был Израиль Кеслер.

Один еще не отряд

Израиль Кеслер действительно был одним из партизан отряда Бельских. И не лучшим. Он с самого начала был среди недовольных тем, что вся власть в отряде сосредоточилась в руках Бельских. С момента передислокации отряда в Налибоки Кеслер начал писать доносы на Бельских на имя Соколова, помощника генерала Чернышева (командующий Барановичским отделом БШПД). Джек Каган в своих воспоминаниях так описывал Кеслера: «Он был нарушителем спокойствия, который явно видел себя на месте командира отряда».

По одной из версий, присутствующей в книге Питера Даффи «Братья Бельские», основанной на воспоминаниях бывших евреев-партизан, Израиль Кеслер до войны был вором и даже сидел в тюрьме. После немецкой блокады в июле-августе 1943 года бойцы из отряда Бельских заметили, что Кеслер обшаривал крестьянские дома в поисках ценностей. Один из них говорил: «Кеслер снова взялся за старое. Вор, который до войны сидел в тюрьме и с трудом писал свое имя печатными буквами, в лесу стал просто неуправляемым».

Однажды Кеслер самовольно покинул отряд, что было категорически запрещено. Когда вернулся, показал Тувье Бельскому справку от Соколова: якобы он был в штабе бригады по «служебным делам». Объяснить, по каким делам, Кеслер отказался. Глава особого отдела внутренней безопасности Соломон Волковысский отправился в партизанский штаб, где ему показали письмо, подписанное Кеслером и его сторонниками. В письме утверждалось, что Бельские не проводят в жизнь линию партии и более обеспокоены личным обогащением, чем благосостоянием населения лагеря.

Узнав об этом, Асаэль Бельский, не дожидаясь выяснения обстоятельств и не дав Кеслеру слова, достал пистолет и застрелил его. Одного из союзников Кеслера обвинили в помощи немцам и тоже расстреляли.

В «Истории партизанского отряда имени Калинина», написанной Тувьей Бельским, отмечается, что «двое партизан в отряде были расстреляны за мародерство среди местного населения». Касается ли это Кеслера, к сожалению, сказать невозможно.

Выживание или сопротивление?

Существует также мнение, что отряд братьев Бельских ставил себе целью сугубо выживание евреев и не боролся с фашистами. Эту мысль можно назвать полностью ошибочной. Как писал доктор исторических наук Давид Мельцер, отряд «пустил под откос 6 вражеских эшелонов, шедших на фронт, взорвал 20 железнодорожных и шоссейных мостов, провел 12 открытых боев и засад, уничтожил 16 автомашин с живой силой, а всего – более 250 немецких солдат и офицеров». Зусь Бельский лично уничтожил 47 нацистов и коллаборантов. За голову Тувьи Бельского немцы назначили награду в 100 тысяч рейхсмарок – просто так награду не назначают.

Кроме феномена отряда Бельских, многое еще остается загадкой нашей истории. Руководитель проекта документации и увековечения имен евреев, погибших в период Шоа (массовых убийств) на оккупированных территориях бывшего СССР в Мемориале «Яд Вашем» Борис Мафцир считает, что в Беларуси было 10-12 еврейских партизанских отрядов. А широко известен только отряд Бельских.

И такого еврейского сопротивления больше нигде в Европе не было.

Оригинал

Опубликовано 24.07.2017  19:40

Ул. Мехаў. Глыток Ізраіля (2)

Заканчэнне. Пачатак тут.

Уладзімір Мехаў (Уладзімір Львовіч Няхамкін, 1928–2017). Фота 2014 г. з tut.by.

3

Мы знаходзіліся ў чарговым пункце нашага маршруту па краіне – за вокнамі гатэльнага нумара воддаль сінела зноў жа біблейскае для нас Тыверыядскае возера, калі Ізраіль скаланула: утрапёны рэлігійны фанатык забіў Іцхака Рабіна. Прэм’ер-міністра. Папулярнага военачальніка. Дальнабачнага палітыка. Пагляднага, мужна прыгожага чалавека. Мы бачылі яго ў Варшаве, калі Польшчай і светам адзначалася пяцідзесяцігоддзе з часу паўстання Варшаўскага гета. Ён стаяў на трыбуне каля помніка паўстанцам увасабленнем годнасці свайго народа, у нейкай ступені сімвалам сілы, якая не дапусціць паўтарэння знесенага гэтым народам у трыццатыя-саракавыя.

Скалануўся не адно Ізраіль – скаланулася планета. Нездарма на пахаванне з’ехаліся праз дзень лідэры больш як васьмідзесяці краін. Наша сімпозіумная каманда адразу пасля пачутага жалобнага паведамлення ў шоку сабралася на спантанны мітынг. Рабін быў для нямецкіх удзельнікаў сімпозіума не толькі высокім дзяржаўным дзеячам краю, дзе гасцявалі, – аўтарытэтны тутэйшы сацыяліст, ён быў для іх, сацыял-дэмакратаў, таварышам па перакананнях, аднапартыйцам. Угнечаныя, яны і гаварылі пра яго, як пра “геносэ” – таварыша. Глыбока паважанага таварыша.

Яўрэй забіў яўрэя… Вякі мусіруецца показка аб злітнасці і ўзаемападтрымцы яўрэяў. У сапраўднасці ж маім супляменнікам не менш, чым гэта ёсць у іншых этнасаў, уласціваяя ўнутрынацыянальная няўжыўчывасць.

Успамінаецца анекдот. Яўрэй, пацярпеўшы караблекрушэнне, трапіў на ненаселены востраў. Як Рабінзон Круза. Праз колькі гадоў яго там адшукалі. Убачылі – у адзіноце ён не толькі ацалеў, а ператварыў востраў у прыстойнае котлішча. Нават дзве сінагогі паставіў. “Навошта ж дзве?” – пацікавіліся людзі. “У гэтай малюся”, – паказаў адшуканы на адну сінагогу. “А ў гэтай нагі маёй не будзе!” – плюнуў у бок другой.

Сярод немалой і ўплывовай у Ізраілі рэлігійнай часткі насельніцтва персанажаў, падобных да героя анекдота, можна стрэць не так і рэдка. У іудаізме і даўней было, і цяпер застаецца процьма разгалінаванняў. Вернікі ходзяць у розныя сінагогі (у бок “несваёй” гатовы плюнуць!), трымаюцца розных вытлумачэнняў пастулатаў талмуда, аддаюць дзяцей у розныя школы, нават па-рознаму апранаюцца. Зацята выяўляецца ўзаеманецярпімасць і па-за пространі вузкаклерыкальных спрэчак.

На прыхільнікаў і апанентаў былога прэм’ера разбіла ізраільцян настойлівае імкненне нябожчыка пераламаць характар адносін сваёй дзяржавы з арабскім акружэннем. Ён гатовы быў да самых рашучых крокаў, каб толькі Блізкі Усход перастаў быць на планеце парахавой бочкай. Аж да страшнага для Ізраіля, з пункту гледжання слепа бескампрамісных ультрапатрыётаў, накшталт яго забойцы, – аж да вяртання ворагам заваяваных у войнах з імі тэрыторый. У прыватнасці, Галанскіх вышыняў – Сірыі.

Мы там былі, на Галанах, якія цяпер такая балючая праблема для Ізраіля – ваенная, палітычная, псіхалагічная. Вачам адкрываецца з іх прасцяг далёка-далёка ўперадзе. І не дужаму знаўцу вайсковага бачна, што за зручная гэта пазіцыя для абстрэлу з гармат Ізраіля мала не ўсяго. Баявому генералу Іцхаку Рабіну тое ясна было больш, як каму, – ён жа і да аперацыі па выгнанні адсюль сірыйцаў меў колісь непасрэднае дачыненне. Але іншае ён таксама разумеў больш, як хто. Што ніколі не ўсталюецца ў рэгіёне мір, калі Ізраіль будзе з суседзямі пыхлівы. Калі чуць будзе толькі сябе – пераможцу ў шматгадовым процістаянні. Свая праўда тут у яўрэяў – свая ў арабаў. Толькі чуючы і ўлічваючы абедзве, можна суцішыць напал узаемных прэтэнзій, наблізіцца да міру.

“Рабінаўцы” ў ізраільскім грамадстве драматычнасць сітуацыі разумеюць, “антырабінаўцы” – разумець не хочуць. “Экстрэмісты правага толку не маглі дараваць Рабіну супрацоўніцтва з Арафатам і іншымі лідэрамі з “варожага стану”, – цытую з газеты, прывезенай з падарожжа. – Прэм’ер-міністру пагражалі, яго намеры зласліва высмейвалі на шматлікіх акцыях пратэсту. 4 лістапада 1995 года нянавісць дайшла да пункту кіпення…”

Мы пабывалі ў Тэль-Авіве на плошчы Цароў Ізраіля – цяпер плошчы Рабіна, – дзе адбылася трагедыя. У жалобнай скрусе туды прыходзілі тысячы і тысячы людзей. А брук быў да слізгаты заліты парафінам тысяч і тысяч запаленых свечак…

Мы пабывалі ў Іерусаліме на гары Герцля – ганаровым могільніку Ізраіля, дзе зямлі быў аддадзены і гэты яго выдатны сын. Да магілы і ад магілы цякла таксама бясконцая людская плынь. І таксама гарэлі тысячы свечак.

4

Помніцца забаўнае з кнігі мемуараў Голды Меір. Узначальваючы ў сямідзесятыя гады ізраільскі ўрад, яна была неяк з візітам у адной новаўтворанай афрыканскай дзяржаве. Падчас знаёмства з краінай яе дзесьці завялі там у хаціну да старой абарыгенкі, са светам, няблізкім ад роднай вёскі, знаёмай не дужа. Так і так, растлумачылі, пані хоча паглядзець як ты, бабуля, жывеш. Пані прыехала здалёк, аж з Іерусаліма. І гаспадыня пакрыўдзілася: “Вы за дурную мяне лічыце? Іерусалім – на небе!..”

Не толькі фактам, што пабываў у ім, а і шмат чым убачаным сведчу: Іерусалім – на зямлі!

Загадчыца бібліятэкі Саюза беларускіх пісьменнікаў, калі сказаў ёй перад паездкай, куды збіраюся, папрасіла:

– Будзеце ў Іерусаліме, пакланіцеся Святому гораду і ад мяне.

Пакланіўся. І таму, што выканаў просьбу, і таму, што ў сабе таксама адчуў патрэбу зрабіць гэта.

Што азначэнне Святы напісана з вялікай літары – не памылка мая ці карэктараў. Так яно здаўна пішацца ў дачыненні да Іерусаліма людзьмі, якіх нельга не шанаваць. Так укленчваю я, нязрушны атэіст, перад асяродкам-калыскай трох вялікіх рэлігій. Было ж: не веру, а і веру, ва ўсякім разе, як шчыры вернік, выглядваю і дзе тут уваскрэс зняты з крыжа Хрыстос, і дзе ўзнёсся прарок Магамет, і што асталося ад храма цара Саламона. “Наступным годам – у Іерусаліме!” – на працягу колькіх стагоддзяў дэвіз і самасардэчнае ўзаемнае пажаданне яўрэяў у дыяспары. Але скрозь у свеце і для хрысціян, для мусульман гэта горад вякі і вякі летуценны. Калейдаскоп самых рознатыповых твараў, узораў нацыянальнага адзення, гаворак прамільгвае ўваччу і ўвушшу, калі брыдзеш тут па вуліцах, стаіш у чарзе да труны госпадавай, апынаешся ў лабірынце муроў старажытнага рынка – квартальчыкам арабскага, квартальчыкам яўрэйскага, квартальчыкам армянскага, зноў арабскага, зноў яўрэйскага і яшчэ, яшчэ.

Яго называюць таксама Вечным горадам. Ведаючы пражытае і перажытае ім, верачы ў будучыню. Ён жа расце, будуецца. Прыгожа, строга па-іерусалімску будуецца: не з гатовых бетонных блокаў, не з цэглы – выключна з дарагога натуральнага каменю. Плануецца – палова тэрыторыі будзе зялёнай. Бульварамі, паркамі, яшчэ куткамі дрэў, кустоўя, кветак.

Падобна на тое, што наведаная Голдай Меір афрыканка не адна гэтак думала: Іерусалім – на небе. На схіле XIX стагоддзя сюды перабралася з Усходняй Еўропы – з Расіі, Аўстра-Венгрыі, Румыніі – не так мала замарочанай яўрэйскай галоты, якая сэнс жыцця бачыла ў чаканні прыходу месіі. Перакананыя, што Іерусалім, калі не сама пры Богу на небе, то, прынамсі, бліжэй да зіхатлівай райскай высі, чым любое іншае месца на зямлі, і дзе, значыць, як не тут, пасланцу боскаму адтуль спусціцца, бедакі гэтыя наглуха адасобіліся ад грэшнага наваколля, у стэрыльнай праведнасці рыхтаваліся сустрэць Заступніка першымі. А ўжо ён разбярэцца – хто варты, хто не варты вышняй ласкі.

Месія, як вядома, затрымліваецца. Ужо не пра-пра-прадзеды, што сюды дапялі быць пры моманце ягонага спуску, – іхнія наступнікі таго імпэтна пільнуюцца. Гэтак жа ўнікаючы стасункаў з усімі, хто інакшы. Гэтак жа носячы ў спёку шэрыя сурдуты, чорныя штаны, увабраныя ў белыя панчохі, чорныя капелюшы, – словам, выглядаючы, як яўрэі на палотнах Рэмбранта і яго сучаснікаў. Гэтак жа песцячы доўгія, у безбародых хлопчыкаў падплоеныя пэйсы. Не дапускаючы ў жытло ні тэлевізараў, ні радыё, ні свецкіх кніг і музыкі. Аддаючы дзяцей у школы з адпаведным пурысцкім навучаннем.

Ступіў у такі квартал – і як у змрочнасць сярэднявечча трапіў. А сказалі нам – гэткіх закуткаў не адзін у суперсучасным масіве горада. Хто жыве тут – жыве ва ўбостве, цеснаце, маральнай здушанасці.

Але Іерусалім на зямлі, дбаць пра надзённы свой хлеб мусіш, нават чакаючы месію. Крамак, выгарадак саматужнікаў, канторак дробнага бізнесу хапае і ў гэтых чакальнях. А ў ачагах найвысокай духоўнасці – бліз вяршынных для хрысціян, мусульман, іудзеяў храмаў, ды і ў сценах, пад дахамі храмаў, – хапае гандлю. Нібы сын божы гандляроў з храма не выганяў. Гандлююць свечкамі, буклетамі, рытуальнай драбязой храмавыя служкі і манахі. Круцяцца на падыходах да выдатнасцяў, хапаюць стрэчных за штаны, за рукі малыя і бальшыя арабчаняты, сталыя мужчыны: купі з гэтай мячэці ці царквы фатаграфіі – за шэкелі, долары, маркі, бяром усё! Маеш магчымасць узбагаціць хатні фотазбор рарытэтным – зняцца ў сутарэнні каля ясляў, у якіх немаўлём ляжаў Збавіцель.

Месцы з такім наплывам людзей, прытым людзей з грашыма – зарубежныя турысты! – не могуць быць абмінутыя папрасімцамі. У краіне іх небагата, менш, чым цяпер у нас, але сустракаюцца. Зрэшты, былы СССР – такая яму выпала планіда – каго-колечы з іх туды і падкідвае. У гарадку каля Тэль-Авіва я нямала здзівіўся, пачуўшы п’янаватае на ўсю вуліцу:

И крепко же, братцы, в селеньи одном

В ту пору любил я девчонку…

Гарлаў пабіраха. З твару разанскі, пензенскі, самарскі русак. З тоўста перабінтаванымі, як цяпер бачу, пальцамі. Не пашэнціла, як адкаркоўваў пляшку? Якім ветрам, якім фартэлем латарэі, што завецца лёсам, яго закінула на зямлю, у расійскай мінуласці наўрад ці памінаную ім без мацюкоў?

Ды ў Іерусаліме прыцягнуў маю ўвагу пабіраха мадэрнізаванай мадэлі. Апрануты на манер статыста з імпрэзы на антычную тэму – у туніку і фольгавы шлем рымскага воіна, – ён арганічна ўпісваўся ў старажытнае навокал. З імітаванай пад старажытную ж лірай спяваў на іўрыце быліннае, і бляшанка перад ім пуставала непадоўгу.

На зямлі ён, Святы і Вечны горад. Зямным тут аказваецца нібы нанебнае біблейскае – да роўнага біблейскаму ўзнімаецца зямное.

Пройдуць стагоддзі, звякуюць сваё пакаленні – наша, наступнае, церазнаступнае, – і паданні Халакоста, несумненна, стануць упоравень з біблейскімі. Для яўрэйства, для чалавецтва наогул. Але сёння жахлівае, што абуджаецца гэтым словам, занадта ад нас яшчэ блізкае. Не ў памяці найдалёкіх патомкаў, а ў яве, поруч жывуць людзі, што зведалі яго катоўні і вогнішчы, – у Ізраілі, дарэчы, нямала колішніх вязняў лагераў знішчэння і гета. Смутак, ім спрычынены, не толькі агульны, рытуальны, а мала не ў кожнага яўрэя і свой, гэтак мовіць, лакальны – па бацьках, загнанных у газавую камеру, па сястры ці браце, расстраляных у Панарах пад Вільняй ці ў Бабіным Яры ў Кіеве.

Страшнае і выдатнае ў Іерусаліме месца мемарыял Яд-Вашэм. Мемарыял, які паказвае, што гэта было такое – Халакост. Мемарыял, вядомы цяпер ва ўсім свеце. Нам кінулася, праўда, у вочы, што натворанае гітлераўцамі супраць яўрэяў на абшарах былога СССР адлюстравана ў экспазіцыі слаба. Калі мемарыял узводзіўся, не цяперашняе стаяла ў свеце палітычнае надвор’е. Савецкую афіцыёзную прапаганду ад размоў пра здзейсненае нацызмам супраць яўрэйства курчыла. Масква з большай ахвотай насаліла б установе, што занялася даследаваннем гэтага, чым ёй памагла б. Пагатоў установе ізраільскай.

Але прычыну таго і разумеючы, крыўдна. Як ні выглядаў што пра мінскае гета – нічога не выгледзеў. Ні здымка, ні чыйго ўспаміну, іншага сведчанн пра тое, як там было, якое моцнае і мужнае дзейнічала падполле, якіх адважных байцоў дало яно лясной арміі народных мсціўцаў. Між дрэў з імёнамі “праведнікаў”, як называюць у Ізраілі неяўрэяў, якія хавалі-ратавалі ад фашысцкіх вылюдкаў яўрэяў, абышоўшы гэтых дрэў ладна (не ўсе, вядома, – у межах мемарыяла высаджана ўжо тры тысячы зялёных памятак удзячнасці), на шыльдачку з беларускім, рускім імем не натыкнуўся. Ведаю, яны тут ёсць – падалей ад уваходнай брамы, пры маладзейшых, нядаўніх высадках. Ды доўга ж іх трэба шукаць сярод імён з Польшчы, Югаславіі, Галандыі, Бельгіі, Францыі, Германіі.

Дзе сэрца сціснула болем і ў горле закамянела – не прадыхнуць, гэта ў зале памяці загубленых у лагерах смерці і гета дзяцей. У густой чарнаце люстраныя сцены множаць да безлічы, да мірыядаў россып электрычных агеньчыкаў. Ствараецца ўражанне – светлячкамі-зорачкамі мігцяць непрыкаяныя дзіцячыя душы. Немаўлят, малышоў, падлеткаў. Пастраляных, падушаных газам, утрупянёных эксперыментамі ўрачоў-нелюдзяў. Вымаўляецца імя – зноў і зноў называецца тут да паўмільёна паведамленых ужо мемарыялу імён, – і ў мірыядах зорачак нейкая гасне… У вусцішнай цемені залы я ўключыў дыктафон. Запісаў некалькі хвілін гучання імён. Дома цяпер разоў колькі запісанае слухаў – сэрца, як там было, у Яд-Вашэме, сціскаецца.

Вядома, мы пастаялі каля Сцяны Плачу. Бязверац, я перад тым, як на запаветнае для іудзейства месца ступіў, пасмяяўся. З гідава напаміну, што ў расколінкі недалому колісь найвелічнага ў Іерусаліме збудавання навалам кладзецца цыдулак-зваротаў да Усемагутнага, прысылаюцца цяпер нават факсам, але адказу на зварот не атрымаў пакуль ніхто. Што ж мяне праняло, як сам да выпетраных глыбаў падышоў? Як прыклаўся рукой да нагрэтых сонцам шэрых камлыг, што гэтулькі за тысячагоддзі пабачылі? Куды, у якое бязмежжа звярнуўся са сваім, што журбой у глыбінях памяці? Чаму не змог утрымацца ад слёз? У храмасомах ускалыхнулася геннае, напамінаючы, хто я ёсць? Тое, што ад продкаў і што пяройдзе патомкам? Пра што пісалі мне, здаралася, у паскудных ананімках?

Узрушаны, агорнуты пачуццём, адначасова зразумелым і не зразумелым, збочыў я там у апартамент пры святыні. Прыўваходнаму ў чорным, натужыўшыся, сваім гаротным ідышам растлумачыў, што хачу апартамент паглядзець, што я з Мінска. Пачуў зычлівы адказ па-англійску – сяк-так я сэнс ухапіў, – што ў іх тут заўсёднікам і адзін масквіч. Падышоў да азызлага старога з барадой Карла Маркса. Седзячы на зэдліку не Марксам нават – Саваофам, той таксама пачаў гаварыць са мной на ідышы. Як у Мінску жывём, ці не галадаем? Увесь яшчэ ў толькі-толькі адчутым, я забыўся з ідыша і што ведаю.

– Па-руску табе лягчэй? – пацвеліўся Саваоф.

– Па-руску, па-беларуску.

– Чаму па-беларуску?

Адказаў, чаму. Пацвельвацца перастаў, перайшоў на «вы». Здзівіўся, што я прыехаў у Ізраіль не назусім. Па-руску ўжо зрабіў ушчуванне. Але неўзабаве вярнуўся да ідыша. Замармытаў пра яўрэйскае братэрства. Я ўлавіў – просіць грошы.

Гледзячы на схіленых над фаліянтамі будучых рабінаў, на мудразнакавае на сценах, ды ў настроі, якім быў агорнуты, ды, як зразумеў з мармытання, на боскае, на храмавае – як можна было не даць? З выбачэннем, што на большае не цягну, даў дзесяць шэкеляў. Саваоф жвава засунуў іх у кішэню.

З апартамента выйшаў, ушалопіў – сабе ж вымантачыў, не Богу! У аўтобусе расказаў – немцы, падарожнікі больш бітыя, пасмяяліся:

– Як для Бога, дык, вядома, мала, а як яму – замнога!

На зямлі, на зямлі нябесны горад Іерусалім!..

5

Тэма, якую, безумоўна, абмінуць не магу – ізраільцяне з нашых былых суайчыннікаў. Сваякі, сябры, блізка і няблізка знаёмыя, што жывуць цяпер на берагах Міжземнага і Чырвонага мораў, край пустыні Негеў, у тым самым Іерусаліме, паўсюль у гарадах, гарадках, кібуцных пасёлках краіны.

Божачкі, колькі іх ужо тут! Лічбу не назаву, але што рускую, грузінскую, узбекскую гаворкі, яшчэ якія з тэрытарыяльна раней эсэсэсэраўскіх можна пачуць у Ізраілі скрозь, пераканаўся асабіста. Гучаць з вуснаў яўрэяў і неяўрэяў. Неяўрэі – мала не трэцяя частка люду, што перабраўся сюды з СССР, перабіраецца з СНД. Мітрэнга для рабіната.

Пераглядаю занатаванае ў блакноце, пераслухоўваю запісанае дыктафонам – і спрачаюцца між сабой, сярдзіта адзін аднаму пярэчаць гэтыя мае нядаўніяя ізраільскія суразмоўнікі.

Экзальтаваная да істэрычнасці настаўніца – такой помніцца з Адэсы, такой убачыў у Тэль-Авіве, – пры сустрэчы была высакамоўнай:

– Вы прыехалі ў цудоўную, дзівосную, казачную краіну!..

Дачка ж прыяцеля, выпускніца Мінскага радыётэхнічнага, у якой па шкале ўладкаванасці ўсё, як гаворыцца, у норме – і працуе па спецыяльнасці, і кватэра, машына ўжо куплены, – досыць кісла паціснула плячмі:

– Ай, дзядзя Валодзя, ну што гэта за краіна! Зразумела, у нашай (!) было лепш, цікавей. Ды ўжо ж перабраліся…

У мінулым мінскі прафесар, доктар навук, які ў Ізраілі больш бізнесмен, чым навуковец, і па справах бізнесу часты наведнік Мінска, не адчувае сантыменту да пакінутага:

– На дзень-два ў вашыя бязладдзе, дурату акунуся – і нясцерп назад. Няма ў мяне настальгіі. Дома я тут!..

Ды афіцыянтка з дыпломам тэхналагічнага інстытута, горка каля нас у рэстаране затрымаўшыся – людзі ж толькі-толькі з яе роднага горада! – з адчаем выкрыкнула:

– Мы падыхаем тут ад настальгіі. Па-ды-хаем!..

Скрыпач, мой даўні сябра, што быў у Мінску аўтарытэтным педагогам, але якога не помню ў нас канцэртантам, тут канцэртуе актыўна. З жонкай піяністкай. З аркестрамі. У асветных праграмах. У сюжэтных літаратурна-музычных кампазіцыях, сцэнарыі якіх сам і выстройвае. Запэўніваў:

– Для творчага чалавека ў Ізраілі ўмова адна – будзь ініцыятыўным і не апускай рукі. Маеш гэтыя якасці – не прападзеш. Выявіцца ёсць дзе!..

Калега ж літаратар, вестка пра ад’езд якога з радзімы шчыра мяне здзівіла – у адрыве ад выдавецтваў, часопісаў, газет, з якімі быў звязаны, ад праблем, што займалі яго, як публіцыста і крытыка, чым будзе за мяжой жыць, на што разлічвае? – песімістычнае маё прадчуванне пацвердзіў:

– Нікамусечкі я тут не патрэбен. Ні сам, ні мая пісаніна…

Палярнае разыходжанне меркаванняў. Мантэкі і Капулеці. Расколата ў краіне не толькі грамадства цалкам, што яскрава паказала гібель Рабіна, – свой раскол сярод былых савецкіх і постсавецкіх.

Помніцца, у Варшаве, дзе мы былі, я ўжо згадваў, з нагоды пяцідзесятых угодкаў паўстання гета, срэбрагаловы, з працінальным паглядам ізраільцянін да мяне пры знаёмстве прычапіўся: чаму я, як сказаў ён, на чужыне, а не дома? На дыскусію, што для чалавека дом, што чужына, настрою, ды і часу, не было, – я адмахнуўся: “Стары ўжо, нашто я вам?” Ізраільцянін не адчапіўся: “Вы нам і не патрэбны – патрэбны вашы ўнукі…”

Дзяржава, насельніцтва якой складаецца ў вялікай долі з імігрантаў, – заўсёды плавільны кацёл. Пераплаўляюцца ў адно, зусім знатуралізоўваюцца, сапраўды, не дзеці нават імігрантаў – унукі. Мы бачылі ўнукаў сваякоў і знаёмых, што нарадзіліся ўжо ў Ізраілі. Чэшуць на іўрыце, дзедаву-бабіну родную мову, хоць збольшага разумеюць, не ўжываюць – не свая. Усё дзедава-бабіна – з неразумелага, дзіўнага.

Але самі, хто ў сталасць увайшоў не тут, “уплаўляюцца” ў новае цяжка. Усё роўна, шчаслівыя эміграцыяй, ці не могуць сабе зробленага дараваць…

* * *

Мы прывезлі з падарожжа касету з папулярнымі ізраільскімі песнямі. Слухаю “Алілую”, “Залаты Іерусалім”, астатняе – пашчыпвае ў вачах. Сказаць няпроста – чым, а шчымліва-блізкае, сваё.

Па радыё чую Лучанковы “Верасы”, Семянякаву “Ты мне вясною прыснілася…” – шчыміць-забірае зноў. Таксама пранізліва блізкае!

Як ва ўнуку зліліся ў адну, не раздзяліць, беларуская і яўрэйская крыві, так ува мне зліліся-перапляліся беларускія і яўрэйскія болі, радасці, цікавасці, хваляванні. Суіснуюць, адно другое ўзбагачаюць, бывае, між сабой спрачаюцца.

З тым усім было і ўспрыманне мною Ізраіля.

Правільнае, няправільнае – не ведаю. Маё!

Падрыхтаваў да публікацыі В. Р. паводле зборніка “Поклон тебе, Иерусалим” (1996)

Апублiкавана 17.07.2017  21:11

КРЕСТЫ И ПАМЯТЬ О ЕВРЕЯХ

(перевод статьи известного белорусского журналиста на русский язык – ниже)

Кастусь ЛАШКЕВІЧ

Крыжы на магілах ахвяраў Халакосту, або Чаму габрэі — частка беларускай памяці

Адно з найбуйнейшых англамоўных выданняў габрэйскага свету The Times of Israel апублікавала 9 ліпеня артыкул пра тое, што ў беларускіх мястэчках (Петрыкаве і Бягомлі) на месцах масавага знішчэння цывільнага насельніцтва нацыстамі, дзе асноўная ці значная колькасць замардаваных былі габрэі, сёння паўстаюць мемарыялы пад адно хрысціянскімі крыжамі. «А навошта яўрэйскі знак на мемарыяле ў цэнтры горада? У іх ёсць свой помнік у лесе. Ды і не яўрэі яго ставілі», — нешта блізкае па сэнсе адказаў супрацоўнік Петрыкаўскага райвыканкама на пытанне замежніка-габрэя, на якога спасылаецца ізраільскі сайт.

Пад артыкулам — дзясяткі крытычных каментароў габрэяў з усяго свету. Каментароў, выкліканых абурэннем двума канкрэтнымі фактамі, але ёсць несправядлівыя ў сваіх высновах да Беларусі ў шырокім кантэксце. Праўда, віна ў з’яўленні такіх высноваў хутчэй нашая.

Беларусь — калыска габрэйскай адукацыі і сіянізму. Край ешыботаў і сінагог, ізраільскіх правадыроў і амерыканскіх ідалаў з беларускімі габрэйскімі каранямі. Савецкая Беларусь — адзінае ў свеце дзяржаўнае ўтварэнне, дзе мова ідыш мела афіцыйны статус. Беларусы ў часе гітлераўскай акупацыі вызначаліся найбольш памяркоўным з усіх суседзяў стаўленнем да габрэйскіх суайчыннікаў… Колькі яшчэ прычынаў трэба назваць, каб пабачыць унікальны гістарычны базіс міжнацыянальнага ды міжкультурнага паразумення, які сёння варта разбудоўваць у некалькіх вымярэннях і, натуральна, капіталізаваць у інтарэсах Беларусі?

Але хто пра ўсё гэта сёння памятае? Адзінкі. І ў Ізраілі са Штатамі, і ў Беларусі. Ці нешта ў нас робіцца ў гэтым накірунку? Нуль. Па масавым ад’ездзе габрэяў іхнія могілкі ў Беларусі з большага занядбаныя ці знішчаныя, сінагогі перабудаваныя ці спарахнелыя. 99% мемарыялаў у памяць аб беларускіх ахвярах Халакосту паўсталі плёнам замежных фондаў і выхадцаў з Беларусі, але не беларускіх грамадзянаў. Праведнікаў свету болей у малюсенькай Літве. Культуру традыцыйных штэтлаў (мястэчак) адраджаюць у Польшчы, там стварылі і найбуйнейшы ў Еўропе габрэйскі музей. Паломніцтва рэлігійных габрэяў штогод прымае Украіна…

А мы што? Як заўжды, з пустымі рукамі. Чым далей, тым болей пераконваюся ў тым, як шмат беларусам і Беларусі дадзена —  і як бяздарна мы з гэтага карыстаем. Імаверна, мы лідары па прафукванні магчымасцяў у Еўропе.

Шагала, канешне, праз 20 год нарэшце запісалі ў пантэон «сваіх», але ЗАЧЭМ нам зоркі Давіда на афіцыйных манументах побач з хрысціянскімі крыжамі? Мы ж і без тых зорак «самыя талерантныя».

Між тым, у цывілізаваных краінах на мемарыялах пры міжканфесійных пахаваннях ужо даўно пазначаюць адразу некалькі рэлігійных сімвалаў: крыж, шасціканцовую зорку, паўмесяц… Гэта знак павагі да ўсіх СВАІХ грамадзянаў, якога б веравызнання яны не былі.

Можна гадамі размаўляць пра развіццё турызму, адкрытасць, спрашчаць візавы рэжым, але калі гістарычная памяць рэпрэсаваная і не рэабілітаваная, занядбаная і палітызаваная ў інтарэсах дзядзі з Масквы ці каго яшчэ, ні на якія турыстычныя плыні спадзявацца не выпадае. І на «Беларусь у Еўропу» таксама.

У пацверджанне таму — каментар пад маім пастом на форуме «Нашай Нівы» (nn.by): «…Беларусы павінны грошы выдаткоўваць на беларускае. У нас ёсць свае героі, свае трагедыі і свая памяць, і гэта для нас асноўнае. Каму не падабаецца, стаўце помнікі ў Ізраілі».

Шараговы беларускі чалавек (не толькі чыноўнік) дагэтуль не разумее, што феномен НАШАГА, БЕЛАРУСКАГА непаўнавартасны без ўнікальнага гістарычнага даробку нацыянальных меншасцяў, што стагоддзямі палівалі гэтую зямлю ўласным потам і крывёю. Беларускія габрэі, татары, украінцы, палякі, расейцы — яны ўсе НАШЫЯ. Іхнія трагедыі — гэта нашая беларуская гісторыя. Паважаючы іх, мы паважаем сябе.

У непаразуменні беларусаў і яўрэяў, на маю думку, ёсць і немалая доля віны дзяржавы Ізраіль. Пасля распаду СССР і «параду незалежнасцяў» для іх было важней рэпатрыяваць адсюль як мага больш людзей «з каранямі», чым спрычыніцца для пабудовы заўважнай тутэйшай габрэйскай грамады як часткі грамадзянскай супольнасці Беларусі. У выніку маем крыжы на магілах ахвяраў Халакосту, якія кідаюць чарговы цень на вобраз шматпакутнай Беларусі ў свеце.

(Водгук на публікацыю ў The Times of Israel быў змешчаны ў фэйсбуку некалькі дзён таму, дапоўнены К. Лашкевічам па просьбе рэдакцыі belisrael.info)

Ад belisrael.info. Нам здаецца, што крыжы на месцах пахаванняў яўрэяў у Беларусі – усё ж хутчэй выключэнне, чым правіла. З 1990-х гадоў менора і зорка Давіда – не рэдкасць у публічнай прасторы.

Характэрныя для апошніх гадоў помнікі ахвярам Катастрофы: Чэрвень на Міншчыне і Ленін Жыткавіцкага раёна. Фота: Avner (wikipedia.org).

Запрашаем чытачоў да дыскусіі на facebook.com/aaron.shustin

Апублiкавана 13.07.2017  21:18

***

Перевод на русский язык:

Кастусь ЛАШКЕВИЧ

Кресты на могилах жертв Холокоста, или Почему евреи — часть белорусской памяти

Адно из крупнейших англоязычных изданий еврейского мира The Times of Israel опубликовало 9 июля статью о том, что в белорусских местечках (Петрикове и Бегомле) в местах массового уничтожения гражданского населения нацистами, где основную или значительную часть замученных составляли евреи, сегодня возникают мемориалы исключительно под христианскими крестами. «А зачем еврейский знак на мемориале в центре города? У них есть свой памятник в лесу. Да и не евреи его ставили», — что-то близкое по смыслу ответил сотрудник Петриковского райисполкома на вопрос иностранца-еврея, на которого ссылается израильский сайт.

Под статьей — десятки критических комментариев евреев со всего мира. Комментариев, вызванных возмущением двумя конкретными фактами, но несправедливыми в своих выводах о Беларуси в широком контексте. Правда, вина в появлении таких комментариев скорее наша.

Беларусь — колыбель еврейского образования и сионизма. Край ешиботов и синагог, израильских вождей и американских идолов. Советская Беларусь – единственное в мире государственное образование, где язык идиш имел официальный статус. Белорусы во время оккупации проявили себя среди всех соседей наиболее терпимым отношением к еврейским соотечественникам. Сколько еще причин нужно назвать, чтобы увидеть исторический базис межнационального и межкультурного взаимопонимания, который сегодня стоит выстраивать в нескольких измерениях и, естественно, капитализировать в интересах Беларуси?

Но кто обо всём этом сегодня помнит? Единицы. И в Израиле со Штатами, и в Беларуси. Делается ли у нас что-либо в этом направлении? Ноль. После массового отъезда евреев их кладбища в Беларуси в основном оказались заброшенными или уничтоженными, синагоги перестроены или доведены до ветхости. 99% мемориалов в память о белорусских жертвах Холокоста возникли благодаря иностранным фондам и выходцам из Беларуси, но не белорусских граждан. Праведников мира больше в маленькой Литве. Культуру традиционных штетлов (местечек) возрождают в Польше, там создали и крупнейший в Европе еврейский музей. Паломничество религиозных евреев ежегодно принимает Украина…

А мы что? Как всегда, с пустыми руками. Чем дальше, тем больше убеждаюсь в том, как много белорусам и Беларуси дано – и как бездарно мы этим пользуемся. Вероятно, мы лидеры по профукивании возможностей в Европе.

Шагала, конечно, через 20 лет наконец записали в пантеон «своих», но ЗАЧЭМ нам звезды Давида на официальных мoнументах рядом с христианскими крестами? Мы же и без тех звезд «самые толерантные».

Между тем, в цивилизованных странах при межконфессиональных захоронениях уже давно обозначают сразу несколько религиозных символов: крест, шестиконечную звезду, полумесяц… Это знак уважения ко всем СВОИМ гражданам, какого бы вероисповедания они ни были.

Можно годами говорить о развитии туризма, открытости, упрощать визовый режим, но если историческая память репрессирована и не реабилитирована, заброшена и политизирована в интересах «дяди из Москвы» или кого-то еще, ни на какие туристические потоки надеяться не приходится. И на «Беларусь в Европе» тоже.

В подтверждение тому – комментарий под моим текстом на форуме газеты «Наша Ніва» (nn.by): «…Белорусы должны деньги тратить на белорусское. У нас есть свои герои, свои трагедии и своя память, и это для нас главное. Кому не нравится, ставьте памятники в Израиле».

Средний белорусский человек (не только чиновник) до сих пор не понимает, что феномен НАШЕГО, БЕЛОРУССКОГО неполноценен без уникального исторического вклада национальных меньшинств, которые веками поливали эту землю собственного потом и кровью. Белорусские евреи, татары, украинцы, поляки, русские – они все НАШИ. Их трагедии — это наша белорусская история. Уважая их, мы уважаем себя.

В недопонимании белорусов и евреев, по-моему, есть и немалая доля вины государства Израиль. После распада СССР и «парада независимостей» для них было важнее репатриировать отсюда как можно больше людей «с корнями», а не способствовать созданию заметной местной еврейской общины как части гражданского общества Беларуси. В результате имеем кресты на могилах жертв Холокоста, которые бросают очередную тень на образ многострадальной Беларуси в мире.

(Отклик на публикацию в The Times of Israel был помещен в фейсбуке несколько дней назад, дополнен К. Лашкевичем по просьбе редакции belisrael.info)

От belisrael.info. Нам кажется, что кресты на местах захоронений евреев в Беларуси – всё же скорее исключение, чем правило. С 1990-х годов менора и звезда Давида – не редкость в публичном пространстве.

Характерные для последних лет памятники жертвам Катастрофы: Червень на Минщине и Ленин Житковичского района. Фото: Avner (wikipedia.org).

Приглашаем читателей к дискуссии на facebook.com/aaron.shustin

Опубликовано 13.07.2017  21:18