Category Archives: Холокост

Марк Моисеевич Шапиро. Воспоминания (продолжение)

Начало

Но события развивались очень быстро. Однажды днём немецкие самолёты стали бомбить Бахмач — узловую станцию в двадцати километрах от Шаповаловки. Слышны были взрывы, земля тряслась, в небо поднимался столб чёрного дыма. Впервые я ощутил жуть от чего-то жестокого, мощного и неумолимого. Бомбёжки вскоре стали регулярными. Они происходили по ночам. Немцы развешивали «паникадила» — так люди называли осветительные авиабомбы. Видны были веера трассирующих пуль, земля тряслась от взрывов, и над городом поднималось зарево пожарищ. 

Я быстро привык к этим бомбёжкам. В колхозе убирали урожай, который в этом году был хорошим. Всех подлежащих призыву мужчин взяли в армию. Через село угоняли на восток табуны скота. Угнали и наш колхозный скот. Дед лишился своих волов. Когда их забирали, дед не выдержал и попросил у председателя колхоза, молодого пылкого коммуниста, оставить двух самых любимых — Валька и Валета. Председатель сунул деду в зубы ствол нагана и закричал:

— А этого ты не хочешь!?

Через село шли и шли огромные стада. Но разве они могли уйти от быстро наступавших немцев? Погонщики, считавшиеся мобилизованными, несли ответственность за скот по законам военного времени, вплоть до расстрела. Но узнав, что немцы догоняют, бросали свои стада на произвол судьбы и разбегались по домам. Всю осень нам с братом Тёмой приходилось стеречь огород от голодных, одичалых коров. Брать их, по крайней мере, открыто, не решались — это была государственная собственность, за которую можно было поплатиться.

По шляху, идущему через село с запада на восток, и по параллельной ему нашей улице, непрерывным потоком шли беженцы. Некоторые ехали на телегах, запряженных лошадьми, но большинство шли пешком. Стояло жаркое лето, но на некоторых тяжело бредущих людях были тёплые зимние пальто или шубы. Попадались стайки беспризорных мальчишек.

Местные относились к беженцам недружелюбно. В них видели сторонников Советской власти, виновных в разорении крестьян, в насильственной коллективизации, в разрушении церквей. Они воспринимались виновниками «голодомора». По этим причинам все откровенно ждали немцев, надеясь, что они вернут прежнюю доколхозную жизнь.

Проходили через село и войска. Остановилась на отдых какая-то часть, очевидно, недавно мобилизованных, ещё не вооруженных бойцов. К нам в хату зашли двое — один русский, с шинелью, но без винтовки, другой азиат, с винтовкой, которую он не выпускал из рук, но без шинели. Они говорили, что уже столкнулись с немцами и бежали от них. При этом один бросил винтовку, но сберёг шинель, другой, наоборот, бросил шинель, но сберёг винтовку. Их, наверно, присоединили к формирующейся части. Понадобилась большая и жесткая работа, чтобы быстро, на ходу, сделать боеспособных солдат из этих весьма условных бойцов.

Нашу Фанаську мобилизовали на рытьё противотанкового рва. Ров должен был пройти в пяти километрах от села, в сторону районного центра посёлка Борзна. Она и другие девчата там и ночевали.

Наступил момент, когда разрешили разобрать магазин и аптеку — приходи и бери, что хочешь. Но никто не бросился грабить. С мужицкой осторожностью государственное добро не расхватывали, опасаясь, что за это придётся отвечать. Послали на это дело мальчишек, которые крушили и ломали всё: били всё бьющееся, рассыпали сыпучее, разливали льющееся.

Точно так же эти разрушители поступили и со школой. Кто-то из соседских мальчишек сказал мне, что разгромили школьную библиотеку. Я тут же, никого не известив, побежал в центр села, где была школа-десятилетка. В школе уже никого не было. В коридоре на полу валялись разбитые приборы и истерзанные портреты учёных, писателей, политических деятелей. В классах все парты были перевёрнуты. В библиотеке полки с книгами были опрокинуты, и книги грудами лежали на полу. Какой-то мальчишка, чуть постарше меня, бродил по этим грудам, разглядывая некоторые поднятые из-под ног книги. Не найдя ничего, для себя интересного, ушел.

Я остался один. Книги давно уже были для меня огромной ценностью. Отец, несмотря на кочевой образ жизни, приобретал книги, в том числе детские. Читал их мне и брату вслух. А когда у нас появилась Маша, его чтение в свободное время лучших образцов русской и мировой литературы стали для нас любимейшим занятием. В Волковыске, окончив первый класс, я начал читать книги самостоятельно.

И вот я стоял перед грудами сокровищ. Я набрал охапку, сколько мог унести, и пошел домой. Дома Маша не ругала меня, но и не пустила на второй заход, хотя я порывался это сделать. Не все принесённые мной книги оказались интересными. Но некоторые читались мной и Тёмкой с увлечением. К сожалению, в самые тёмные времена Маша запрещала нам читать. 

Судьба же остальных книг библиотеки была трагической. Немцы, проходя через село, часто останавливались на отдых и при этом занимали школьное здание. Они топили печки книгами, партами, стеллажами и проч. Но книги отсырели — началась осень с дождями, а потом зима со снегом. В помещении был сырой воздух, и книги стали плохо гореть. Их выбросили во двор. Я узнал об этом и снова пошел туда, надеясь найти хоть что-нибудь. Книги лежали разбухшими, смёрзшимися глыбами. Они были мертвы. В первых числах сентября передовая линия фронта подступила к Шаповаловке. 

Вернулась с рытья окопов Фанаська. Она рассказывала, что проснувшись утром, девчата-землекопы не обнаружили военных, которые руководили работой, и отправились по домам.

В селе остановилась какая-то часть Красной Армии. Было похоже, что она собирается держать у нас оборону. В нашем вишняке расположились две пушки-сорокапятки.

Наступил день, когда немцы подошли к селу, и началось «боестолкновение». … Было серое пасмурное утро. Трещали выстрелы, слышался поющий тугой звук пролетающих пуль. Нам с братом очень хотелось сбегать в вишняк к артиллеристам и посмотреть, как они воюют, но Маша строго-настрого запретила отходить от хаты. Навестивший артиллеристов дед, вернувшись, сказал, что они просили не мешать им.

Над головой что-то провыло и грохнуло метрах в двухстах от нас на мощённом булыжником шляху. Дед сказал, что это бьёт немецкий миномёт. Сверкнуло молнией и резко сломалось в нашем вишняке — ударила одна из наших сорокапяток.

Мы с братом возбуждённо следили за перестрелкой. Страха не было. У нас всё ещё было ощущение, что мы вернёмся домой, в Волковыск, и будем рассказывать друзьям о виденной нами настоящей войне.

В середине дня всё стихло. Говорили, что немцы, натолкнувшись на сопротивление, обошли село стороной. Ночью ушли и наши. Утром начался мелкий дождь и продолжался целых два дня. В селе было безвластие — не было ни наших, ни немцев. Село будто вымерло; все тихо сидели по хатам.

К вечеру дождь перестал. Мы вдруг обратили внимание, что по шляху двигаются мотоциклы, машины…

Немцы!

Дед взял меня, и мы пошли с ним в центр села. По дороге нам стали встречаться немецкие солдаты — молодые, ладные, весёлые парни в расстёгнутых мундирах, без оружия. У всех на одной петлице мундира были две молнии — стилизованные буквы SS. Это я узнал позже. А тогда так и подумал, что это молнии. На рукавах и на фуражках — череп со скрещёнными костями.

Совсем недавно, читая мемуары генерала Гудериана, командующего немецкой танковой группой, которой в описываемое мной время была придана моторизованная дивизия СС «Дас Райх», я прочёл:

«…11 сентября [1941 года, М. Ш.]… дивизия СС «Рейх» заняла Борзну».

Борзна — это в 10-ти километрах севернее Шаповаловки. Возможно, тогда же или на следующий день, то есть 12 сентября 1941 года, была занята Шаповаловка, и встречавшиеся нам с дедом Лободёном на пути к центру села солдаты были из дивизии СС «Дас Райх».

Солдаты заходили в близлежащие к центру дворы и жестами просили разрешения нарвать яблок, в чём, разумеется, им никто не отказывал. Некоторые уже шли обратно с фуражками, полными яблок. Это были «солдаты победы». Они весело смеялись и громко переговаривались.

Мы с дедом подошли к правлению колхоза. На крыльцо вышел офицер. Дед заговорил с ним по-немецки. Тот ответил дружелюбно-заинтересованно, как турист, неожиданно услыхавший в чужой стране родную речь. Дед объяснил ему, что научился немецкому языку, будучи в плену в Германии, работая в Мангейме на «цукерфабрик» в 1916-1918-годах.

Немец буквально простонал: «О, Мангайм, Мангайм…» и даже, как будто, хотел броситься обнимать деда, но сдержался. Оказывается, Мангейм был его родным городом. Он завёл нас в помещение, где не было никакой мебели, а лишь лавки у стен, и они с дедом начали оживлённый разговор, очевидно, делясь воспоминаниями о родном Мангейме.

Я был одет по-городскому. На мне были «морская» курточка, короткие штаны, чулки, пристёгнутые резинками к лифчику, сандалии, на голове — фуражка-«капитанка».

Я присел на скамейку и смотрел на немецкого офицера с любопытством и без страха. Тогда я ещё ничего не знал о расовой политике Германии в отношении «восточных областей». Не знал я и того, что уже погиб Борис Шапиро, наш дорогой дядя Боба, что наш отец, Моисей Шапиро, командует полевым госпиталем 13-й армии, которая, огрызаясь, отходит на восток…

В какой-то момент дед указал на меня и сказал, что мой отец, его зять, военный врач, капитан, где-то воюет.

Это он перевёл мне, так же, как и ответ немца. Тот всё так же дружелюбно сказал, что он тоже капитан («гауптман»), что война скоро закончится, и мой отец вернётся домой. Он был уверен в своей скорой победе и великодушно обещал мне скорую встречу с моим отцом, его врагом.

Я не ощущал в нём врага. Деда интересовало, скоро ли он сможет получить обратно свою землю и не помешает ли этому то, что в его хате живут дети командира Красной Армии, да ещё и еврея.

Немец и на это ответил уклончиво — вот война закончится, тогда и разберёмся. Он был офицер «ваффен СС» (боевых формирований СС), и не его дело было решать земельные и национальные проблемы. Его дело было воевать.

Солдаты стали растапливать печь в комнате, не открыв заслонку трубы. Из печи повалил густой дым. Дед закашлялся и добродушно обругал солдат, очевидно, применяя при этом немецкую нецензурную лексику. Солдаты восприняли это с добродушным похохатыванием, подчинились дедовым указаниям, и печка запылала.

Офицер попросил деда принести какой-нибудь домашней еды. Дед ушел, а я остался сидеть на лавке. В комнату входили подчинённые гауптмана, он отдавал распоряжения. На меня никто не обращал внимания. Дед принёс десяток яиц и кусок сала. Гауптман велел солдатам соорудить яичницу на взявшейся откуда-то огромной сковороде. Мы с дедом скромно удалились.

После войны деда вызывали к следователю за коллаборационизм. Последствий это не имело.

Маша сразу же осудила отца за яйца и сало. Для неё немцы были враги, от которых она не ждала ничего хорошего.  Она ещё не знала, как поведут себя немцы дальше. Не знала и того, что её отец, по существу, «сдал» меня немецкому офицеру-эсэсовцу, который, по счастливой случайности, оказался лишенным антисемитских предубеждений.

Вскоре в селе была сформирована административная власть. На сходе селян был формально избран староста. Им стал бывший лавочник. Его двор был третьим от нашего. На той же улице Иващенкивке, если идти от центра. Стали возвращаться домой мобилизованные в Красную Армию мужики и парни. Они не собирались воевать и при первой же возможности перебегали к немцам. Те их не задерживали и отпускали по домам.

Молодые неженатые парни пошли служить в местную полицию. Они ходили в красноармейской форме со споротыми петлицами, на головах у них были шапки-кубанки, вооружены они были русскими винтовками.

Староста — высокий старик с большой бородой и торчащими в стороны усами, являл собой образец сельского «глытая» («мироеда»). Номинально он обладал большой властью. В селе над ним не было никого. Он подчинялся начальству, которое было в райцентре, в Борзне. У него было несколько человек в управе, ему подчинялись десятка два полицейских. Старосту не любили и презирали, и за прежнее мироедство, и за пособничество немцам. К тому же где-то в окрестных лесах были партизаны — председатели колхозов, ельсоветов, партработники, а также, возможно, «окруженцы», по существу, дезертиры, отсиживавшиеся в лесах, пока где-то шла война.

Наверно, у партизан была заранее заготовленная лесная база. Пока они не проявляли активной деятельности, но изредка приходили в село за продуктами. 

Староста производил впечатление неумного и недоброго человека. Похоже, он пребывал в вечном страхе. Он старался выполнять требования немцев, но и легко шел навстречу просьбам сельчан, подкреплённым хорошим «хабаром» (взяткой), что не прибавляло ему авторитета. Ему давали кусок сала, пару десятков яиц, бутылку самогона, колобок масла и т. д. За это он смотрел сквозь пальцы на производство того же самогона, на забой кабана или телёнка, что было запрещено, на пропуск очереди «в подводу» (возрождённая ямская служба для перевозки чиновников, офицеров-порученцев и проч.).

Колхозы не были распущены, работа в них шла прежним ходом, но в колхозе не было скотного двора. Остались только лошади, которые были необходимы для работы. Они были розданы по дворам. Так у нас появилась крупная серая кобыла с гнедым жеребёнком, который уже успел превратиться в кобылку-подростка. У деда Лободёна с доколхозных времён сохранились сбруя, телега, сани и выездные санки. Он всё это подремонтировал и использовал для колхозных работ и для себя. Пару раз он ездил «в подводу». Один раз отвозил в Борзну немецкого офицера, в другой раз итальянского.

Пока что за работу в колхозе платили неплохо. Выдали «подушно» зерно — по числу членов семьи. У нас было десять душ, поэтому зерна мы получили много. Так же подушно выделили делянки не выкопанного ещё картофеля, сахарной свёклы, не убранных помидоров. Картошку собрали и со своего огорода. Собрали также рожь, просо, коноплю, рапс, мак, подсолнух, огурцы, капусту, тыквы, лук, чеснок, кукурузу, фасоль, свёклу, морковь. К осени закололи огромного кабана, зимой зарезали телёнка. Хотя последнее делалось глубокой ночью, всё же Маша отнесла старосте десяток яиц и «шматок» сала.

Корова давала много молока, и, хотя часть его надо было сдавать в счёт поставок, оставалось ещё достаточно много. Куры несли яйца, петушков резали на мясо. В общем, продуктов было достаточно для сносной жизни. А ещё не утерянные доколхозные навыки позволяли вести почти натуральное хозяйство. 

Поздней осенью 41 года в селе начала работать школа. Маша, не раздумывая, послала меня и Тёму учиться: меня — во второй класс, Тёму — в четвёртый, последний, — школа была четырёхлетка. Записались мы под фамилией Шапиро.

В моём классе было не более десятка учеников — мальчишек и девчонок. Учительница учила нас, разумеется, поукраински, чтению, письму, арифметике и немецкому языку. Учебников никаких не было, учительница использовала листочки, вырванные из довоенных советских учебников. 

Я не успел приглядеться ни к учительнице, ни к соученикам, как учение для нас с братом закончилось. Одна из наших учительниц пришла поздним вечером к нам и сказала Маше:

— Заберите ваших хлопцев. А то при первой же проверке заберут и их, и нас.

Я не ощутил в этом первый порыв зловещего дыхания Холокоста. Но было горько и обидно, что я не могу учиться, как все.

Впрочем, другим ученикам повезло не намного больше, чем нам с братом. Через село проходили немецкие войска, они часто останавливались на ночлег, а иногда и на постой на несколько дней. Обычно они занимали дома в центре села, в том числе и школу. Занятия часто прерывались, снова возобновлялись, пока не прекратились полностью. Говорили, что до получения новых учебников. Но они так и не появились.

Это мало утешало меня. Но что было делать? Приходилось как-то оправдывать своё существование трудом в обширном хозяйстве деда Лободёна, для которого мы давно уже превратились из «дорогих гостей» в бездельников и «дармоедов». Но главным, очевидно, было то, что он боялся пострадать за то, что держит у себя в хате еврейских детей.

Маша сосредоточилась на своих детях, и мы для неё тоже оказались лишними и опасными, поскольку из-за нас могли пострадать и другие члены семьи, так сказать, заодно с нами. Чтобы не раздражать деда Лободёна, она запретила нам читать, забрала у нас книги и спрятала их где-то на чердаке. В то же время, мы должны были как можно больше трудиться в хозяйстве.

И мы трудились, понимая, что этим хоть в какой-то мере оправдываем своё существование. Мы, например, активно участвовали в изготовлении из сахарной свёклы браги, из которой гнали самогон.

Сахарную свёклу скармливали понемногу корове. Для коровы это было лакомство, и молоко получалось жирное и сладкое. Но корова давилась свёклой, поэтому свёкла шла на самогон.

… Когда брага «созрела», дед от кого-то принёс самогонный аппарат, наладил его вместе с хозяином, и «процесс пошел».

Из печной трубы там, где работал аппарат, шел характерный дымок. Когда у нас «закурилось», в хату пожаловал полицай — тщедушный юноша в серой шинели, в красноармейских сапогах, с кубанкой на голове и с винтовкой в руках. Он поздоровался, поставил винтовку в угол к вилочникам, прошел к столу и сел. Ему предложили стакан «первача». Он был в мрачном настроении и сначала отказывался от подношения. Потом всё же дал себя уговорить, выпил стакан, не поморщившись, как воду, и не закусывая.

Его «взяло», и он разговорился. Его речь сводилась к тому, что жизнь собачья. Он хотел дать понять, что служба требует от него прекратить «процесс», забрать аппарат и, может быть, даже арестовать самогонщиков. Но он ничего этого не сделает и вовсе не из-за того, что выпил стакан «первача», а потому, что он «свой», а не немецкий, и, вообще, человек, а не собака. Посидев некоторое время, полицай ушел.

Зимой мы много занимались изготовлением крупы из зерна на ножной ступе. Весной несколько дней тёрли мороженую картошку на крахмал. Несколько дней уходило на замачивание у колодца огромных бочек под капусту и другие соления. У нас проходил полный цикл обработки конопли и изготовления полотна.

Мы с Тёмкой участвовали в этом цикле. А потом щеголяли в полотняных штанах и рубахах, сшитых Машей на ручной швейной машине «Зингер». Вместо ремня мы использовали самодельную верёвку, пуговицы сами вырезали из дерева. В наши обязанности входило, в основном, вскапывание огорода лопатами, посадка и дальнейшая обработка картошки. И т. д. и т. п.

Окончание следует.

Опубликовано 17.02.2017  21:53

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (41)

Пяты дзясятак аўтару яшчэ не пайшоў, а серыям – пайшоў… Чаму б і не пісаць, што думаеш, калі ёсць маральная падтрымка? 🙂

Здарылася падзейка: у Мінску пажылы рэдактар недзяржаўнай газеты сам-насам сустрэўся з Лукашэнкам і згуляў з ім у «абдымашкі», а заадно падзяліўся набалелым, бы з тым псіхатэрапеўтам. Штопраўда, злыя, няветлыя людзі заўважылі, што не варта было абдымацца з чалавекам, які цябе незаконна зволіў: Вольга Седакова з яе паняццямі пра «зло» не адабрае. Яшчэ злейшыя ўспомнілі, што ў 1995 г. Іосіф С. доўга без працы не сядзеў: змяніў «Народную газету» на «Народную волю» і неўзабаве пабудаваў сабе з «апазіцыйнасці» дом пад Мінскам. Прайграныя на роўных месцах суды з выплатай вялізных штрафаў, страта даверу палітыкаў і экспертаў, падзенне тыражу – усё гэта не збянтэжыла былога камсамольскага сакратара і слухача Акадэміі грамадскіх навук пры ЦК КПСС. Не, зразумела, і такое «жаўтаватае» выданне, як «Народная воля», мае сваю аўдыторыю – наклад 25 тыс. таксама не жарт. Але прыпамінаю: калі ў 2009–2011 гг. я рабіў на пошце, жыхары Мінска падпісваліся на «НВ» даволі вяла, куды радзей, чым на «АиФ» ды «КП».

Пасля таго, як І. Сярэдзіч агучыў прапанову да А. Лукашэнкі «стаць другім Ярузэльскім» і сесці за круглы стол, пачаліся кпіны. Даследчык Павел Усаў мяркуе: «Зыходзячы з асаблівасцей функцыянавання беларускай палітычнай сістэмы, месца апазіцыі ЗАЎСЁДЫ будзе ПАД СТАЛОМ, а не за ім». Мяне нудзіць ад такой катэгарычнасці: людзі, якіх залічваюць у апазіцыю (лепей бы называць іх альтэрнатыўнымі або дэмакратычнымі сіламі), не настолькі бязглуздыя, як часам выглядае. Адсотак «разумнікаў» сярод іх не меншы, а нават большы, чым сярод чыноўнікаў; ну, запрашаў жа Міхась Мясніковіч Стася Багданкевіча ў 2011 г. для кансультацыі ў цяжкі час, і не пад стол садзіў, а за стол… Уражвае, як аналітык У. адмаўляецца прызнаваць змены апошніх гадоў: «Беларускае грамадства не мяняецца, як не мяняецца сутнасць самой палітычнай сістэмы, у якой няма нічога беларускага. За ўсімі палітычнымі дэкарацыямі (часткай якіх можа стаць «круглы стол») зеўрае агромністая цывілізацыйная пустэча». Грамадства мяняецца, разумнее, няхай і марудна; іншая рэч, што мы не ў Польшчы, і Лукашэнку няма сэнсу апранаць на сябе мундзір Ярузэльскага. Хутчэй гаворка можа ісці пра лібералізацыю паводле пярсідскага іспанскага ўзору.

Прачытана ў першым-лепшым рэфераце: «Іспанія ў 1959 прыняла «План эканамічнай стабілізацыі», які аслабіў адміністрацыйны кантроль над эканомікай. Быў адкрыты шырокі доступ замежнаму капіталу… Ф. Франка пільна сачыў, каб лібералізацыя адносілася толькі да сферы эканомікі і адпрэчваў дэмакратызацыю палітычнага і сацыяльнага жыцця». І тым не менш: «Лібералізацыя эканомікі і эканамічны рост у 1960-я гады суправаджаліся некаторымі палітычнымі саступкамі. У 1966 быў прыняты Арганічны закон, які ўнес рад ліберальных паправак да канстытуцыі».

Відавочна, логікай «спачатку эканоміка, а калі-небудзь, праз гады – правы чалавека і палітыка» кіруюцца і заходнія дабрадзеі, нават тыя, хто яшчэ не зусім загруз у цынізме. «Круглы стол» такі мажлівы, аднак, вядома, у бліжэйшы час ён прывядзе толькі да касметычных змен у сістэме. Напрыклад, за «грандыёзную саступку» патэнцыйным інвестарам і крэдыторам з ЕС можна выдаць увядзенне ў Беларусі суда прысяжных (нагадаю, паабяцанага Лукашэнкам яшчэ ў 2010 г.) або пасады ўпаўнаважанага па правах чалавека, «омбудсмена». Пра патрэбу ў гэтай пасадзе таксама гаварылася шмат гадоў таму, але і ў 2001 г., абяцаючы стварыць «інстытут упаўнаважанага», кандыдат мянціў так: «Але прэзідэнт не можа перакласці свой канстытуцыйны абавязак быць гарантам правоў чалавека на якім б там ні было інстытут. Толькі галава дзяржавы, валодаючы паводле Канстытуцыі шырокімі паўнамоцтвамі, зможа забяспечыць гарантыю правоў і свабод грамадзян». Амаль тое самае чаўпе апошні год. Ну, гэта вядомая ў палітыцы з’ява: «речка движется и не движется» (С), упаўнаважаны патрэбен і непатрэбен…

На добры лад, што варта было зрабіць з судамі ў рамках канстытуцыйнай рэформы (рэферэндум жа ўсё адно мае адбыцца): адмяніць або абмежаваць прызначэнне суддзяў прэзідэнтам, а дэ-факта міністэрствам юстыцыі і клеркамі з адміністрацыі Лукашэнкі, перадаць гэтае права парламенту. Ліквідаваць верхнюю палату цяперашняга «нацыянальнага сходу», што дазволіць зэканоміць кучу грошай (тожа мне англійскія лорды – «Савет рэспублікі»…). Правесці новыя выбары паводле такой сістэмы, якая дазволіла б трапіць у парламент альтэрнатыўна мыслячым людзям, і не 1%, а хаця б 15-25%. У Бібі Нетаньягу апазіцыя ў Кнэсеце больш самавітая, кантралюе да 40-45% месцаў – і нічога, з 2009 г. прэм’ер-міністр неяк дае рады, жывіцца ад сваіх супернікаў «непрычасанымі» ідэямі.

Чаму я раптам пра Ізраіль? Па-першае, сайт ізраільска-беларускі… Па-другое – тутэйшыя чыноўнікі, дый іхнія апаненты, любяць спасылацца на досвед блізкаўсходняй дзяржавы. От доктар гістарычных навук Ігар Марзалюк, калі быў членам «сената» Савета рэспублікі, каментаваў прыняцце ўказа пра нелегальныя археалагічныя пошукі ў Беларусі: «Жорсткае да вандалаў заканадаўства, напрыклад, у Ізраілі, дзе за вольныя раскопкі адразу прадугледжваюцца тэрміны зняволення ад 5 гадоў» (сумняваюся, што так «адразу»; артыкул пра закон 1978 г. не пацвярджае…). Цяпер, перабраўшыся ў «ніжнюю палату», доктар заклікае пры забеспячэнні правоў беларускамоўных грамадзян дзейнічаць «роўна і спакойна», «на першы план ставіць свабоду выбару чалавека». У прынцыпе-та ніхто не за «гвалт», але ж довады ў гісторыка… «Напрыклад, іўрыт быў мёртвай мовай, мовай Торы, але жаданне ў сэрцах мільёнаў яўрэяў зрабіла яго жывой мовай, адрадзіла гэтую мову. Усё залежыць ад жадання, самае важнае – гэта мова сэрца». Мне аднаму здаецца, што мову Торы, а дакладней, ТАНАХу, які ў ХІХ ст. штодня чыталі тыя самыя мільёны, некарэктна называць «мёртвай»? Дый энтузіясты адраджэння іўрыта як гутарковай мовы не чакалі, пакуль мільёны прачнуцца… І адбывалася адраджэнне не толькі «па жаданні сэрца» тых адраджэнцаў, а і з ужываннем адміністратыўных вагароў. У Палестыне пачатку ХХ ст. вяліся несупынныя «моўныя войны», ахвярай якіх стаў, у прыватнасці, ідыш: «без гвалту і прымусу» не абышлося. Думаю, прафесар пра ўсё гэта ведае, аднак хітруе, прапануючы ісці «мірным яўрэйскім шляхам».

«Заляпіў» і Зянон Пазняк у канцы снежня 2016 г. – у духу савецкай песні «и вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди»: «Барацьба за Беларусь-ВКЛ ня скончана… Яна будзе працягвацца ўвесь час, пакуль будзе існаваць маскоўская імпэрыя і яе палітыка Арды. Наша становішча можна дакладна параўнаць са становішчам дзяржавы Ізраіль у арабскім сьвеце. І дакладна гэтак, як Ізраіль, мы мусім дзейнічаць, каб быць і адстойваць сваё існаваньне, а ў канцовым варыянце – перамагаць. Дзяржаўнымі прыярытэтамі мусяць быць – Беларуская мова, высокатэхналягічная эканоміка, рынкавая нацыянальна абумоўленая вытворчасьць, адукацыя, моцная сучасная армія і тэрытарыяльная абарона». Як Беларусь у Еўропе можа дзейнічаць «дакладна гэтак», як Ізраіль у Азіі? Аб’явіць Расіі вайну (зрэшты, Зянон лічыць, што вайна і так ужо ідзе)? Пачаць прызываць дзяўчат у войска? Зноў завезці на тэрыторыю краіны ядзерную зброю? Ад 90 да 99% беларусаў не прымуць такія ідэі ні оптам, ні ў розніцу; відаць, адчуваючы гэта, Зянон Станіслававіч і не едзе да нас ужо 21-ы год.

Гэты ж «антылюмпенскі» палітык пару тыдняў таму аж у трох месцах бухнуў дыялогамі з нядаўна памерлым Антонам Шукелойцем: тут, тут, тут. Адначасна З. П. кінуўся крытыкаваць амерыканскую даследчыцу Катастрофы Аніку Вальке, інтэрв’ю з якой змяшчалася і на belisrael.info: яна, маўляў, спрабуе пашырыць адказнасць за масавае знішчэнне яўрэяў на ўсе нацыі, акупаваныя немцамі, у тым ліку і на беларусаў. Пазняк, таксама гісторык з адукацыі, безапеляцыйна сцвярджае: «Поўны правал адбыўся ў Беларусі. Фактаў не знайшлося. Тым больш, што дасьледчыца выявіла ў нямецкіх архівах данясеньні нямецкага акупацыйнага камандаваньня ў Бэрлін аб тым, што спробы немцаў уцягнуць беларусаў у пацыфікацыю жыдоў праваліліся. Немцы не змаглі тут гэтага арганізаваць. Беларусы ня ўдзельнічалі ў гітлераўскай палітыцы Галакосту».

Вядома, я не стану сцвярджаць следам за амерыканскім юрыстам Джонам Лофтусам (і праф. Іофе з Мінска, які некрытычна яго цытаваў), што «яўрэяў выяўлялі калабаранты і заганялі іх у гета… Людзі Радаслава Астроўскага (прэзідэнта Беларускай Цэнтральнай Рады – В. Р.) усё рабілі за немцаў… Ні ў якой іншай краіне мясцовыя жыхары так бесчалавечна не цкавалі сваіх суседзяў». Аднак фактаў удзелу беларусаў у «гітлераўскай палітыцы Галакосту» багата, іх не абавязкова вышукваць у «нямецкіх архівах». Сам бачыў украй юдафобскія артыкулы ў «Беларускай газэце» за 1942–43 гг., рэдагаванай у Мінску Ул. Казлоўскім, у 1930-х – знаным дзеячам беларускага студэнцкага (і не толькі) руху. Ю. Віцьбіч, «культавая постаць» пасляваеннай беларускай эміграцыі, пад акупацыяй таксама займаўся «жыдаедствам». Тут можна прачытаць яго адпаведныя опусы, перадусім «Народ золотого тельца» (1942). Калі гэта не заклік да знішчэння яўрэяў, то апраўданка дакладна. Былі аналагічныя артыкулы і ў паліцэйскім часопісе «Беларус на варце», які ў 1943–44 гг. выдаваўся з удзелам яшчэ адной «культавай асобы», Ф. Кушаля (рэдактарам быў іншы «свядомы беларус» Ул. Дудзіцкі).

Гадоў трох таму мне давялося перакласці кнігу ізраільскага гісторыка Леаніда Рэйна «Каралі і пешкі. Калабарацыя ў Беларусі ў час Другой сусветнай вайны», я ўжо згадваў гэтую працу. Нягледзячы на недахопы кнігі (пэўная неахайнасць і казуістычнасць, няўменне або нежаданне раскрыць тэму яўрэйскай калабарацыі), аўтар здолеў агаліць стан беларускага грамадства ў 1941–44 гг.: так, у Барысаве «дапаможныя паліцыянты (з мясцовай паліцыі, набранай улетку 1941 г.) кантралявалі выкананне загадаў аб “жоўтай лаце” і назіралі за засяленнем яўрэяў у гета. Падчас т. зв. акцый менавіта мясцовыя паліцыянты выганялі яўрэяў з хат… Насамрэч цяжка назваць органы («мясцовага самакіравання» – В. Р.), якія так ці інакш не скарысталіся б з вынішчэння яўрэяў. Выбітнае месца сярод галоўных атрымальнікаў маёмасці [яўрэяў] займала “Беларуская народная самапомач”» і г. д., і г. д.

Падобна, заангажаванасць беларусаў у працэс знішчэння яўрэяў была меншай, чым заангажаванасць украінцаў і літоўцаў, але як гэта – саўсім адмаўляць «беларускі след», ды цяпер, калі яшчэ жывыя некаторыя сведкі той вайны?.. Палітык, ужо злоўлены на непраўдзівым «выкрыцці» Дзмітрыя Булахава, канчаткова выйшаў у мяне з даверу. Відаць, яго захапленне Змітраком Бядулям («наш выбітны пісьменьнік, габрэй і беларус») нагэтулькі ж шчырае, як майса Лукашэнкі-старэйшага пра Аляксандра Лапшына 3 лютага: «Мы згодна з рашэннем Інтэрпола яго затрымалі». Пазней, калі Лапшына ўжо выслалі ў Азербайджан (07.02.2017, адразу пасля пасяджэння Вярхоўнага суда Беларусі, парушыўшы права арыштаванага на зварот у міжнародныя інстанцыі і на дадатковую юрыдычную дапамогу), высветлілася, што не было такога рашэння Інтэрпола… «Д’ябал у дэталях».

Вольф Рубінчык, г. Мінск

15.02.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 15.02.2017  20:27

«Больше, чем книга о Холокосте»

«Больше, чем книга о Холокосте» / интервью с переводчицей дневника Элен Берр

10 февраля 2017

 

В декабре вышло русское издание дневника Элен Берр – записок еврейской девушки, жившей в оккупированном нацистами Париже и погибшей в лагере Берген-Бельзен. Об удивительной книге, которую часто называют вторым дневником Анны Франк, рассказывает в своём интервью «УИ» её переводчица Наталия Мавлевич.

 

– Вы прочитали дневник Элен Берр за трое суток. В статье об этой книге вы пишете: «Не могу уйти из нее – оторваться. Поразил голос – с первых страниц – совсем живой». И Патрик Модиано в предисловии пишет об этом же. 7 апреля 1942 года в оккупированном Париже Элен начинает вести дневник и заканчивает его 15 февраля 1944 года, а в мае 1945 погибает в лагере. Вначале это записи для себя, но со временем Элен понимает: «писать – это мой долг, ибо надо, чтобы люди знали. Каждый день, каждый час творится всё то же: одни люди страдают, а другие ничего не знают и даже не представляют себе этих страданий, даже не могут вообразить, какое страшное зло человек способен причинить другому человеку». Как вам кажется, какие уроки может вынести молодой читатель дневника и уже поживший?

– Чтобы захотеть извлекать уроки, нужно вначале все это глубоко почувствовать, иначе все останется уроком в школьном понимании: прочел, пересказал, забыл. А когда «Дневник» тебя обжигает, и ты чувствуешь себя на месте этой девушки – а это неизбежно, и не зависит от пола – любовь любовью, но там много чего происходит, необязательно чисто женского – вот тогда чтение не проходит даром. Прежде всего, оно заставляет задуматься об ответственности. Об этом говорила Мариэтта Жоб, племянница Элен. В Перми к ней подошла учительница и сказала, что они собираются делать проект (модное сейчас слово), посвященный истории и личной ответственности. Тема личной ответственности идет в дневнике по нарастающей. Вначале Элен пишет для себя, а потом понимает, что должна как-то отражать и осмыслять все, что происходит вокруг.

Элен пишет не только о Холокосте и людях в этой ситуации, но о людях на перекрестке добра и зла. Вот еще одна причина, почему книга меня не отпускает. Я никогда не переводила письма и дневники, то есть не делала работы, при которой между текстом и переводчиком складываются совсем особые отношения. Это не просто документальная книга, написанная от первого лица, это живой документ. И совершенно потрясающая любовная история.

Практика показывает, что книга обладает каким-то тайным свойством – не отпускать, захватывать самых разных людей. Причем среди них много тех, кто далек от этой темы.

– От какой темы?

– Первое, что думает человек, когда читает аннотацию: это про Холокост – и правильно думает. Вначале многие мне говорят (в зависимости от воспитания): «Надоели уже эти ваши евреи и Холокост… Мы все это знаем, давайте уже жить дальше». Или: «И так тяжело, жизнь у нас тяжелая. Не хочу читать про тяжелое…». Или: «Ну ты же понимаешь, что это некоммерческая книжка. Это хорошо и благородно, но люди такое покупать не будут». А потом эти самые люди берут книгу и читают ее с увлечением. Дело тут, думаю, в каком-то удивительном слухе Элен. У нее был потрясающий музыкальный слух, а еще, наверное, слух к слову, литературный слух, но самое главное – нравственный слух и чистота, с которой она проходит через все описываемые события.

Человеческий голос – вот что для меня важно, и он меня захватил. Когда я начала читать дневник, мне показалось, что это мой голос, мое дыхание, и если бы я там была, я бы, наверное, так же писала.

В России книжка издана детским издательством, и это очень правильно. Во Франции встречи, посвященные «Дневнику Элен Берр», организуются в школах, лицеях, институтах. Вот две книжки – это пособия для учителей: что надо знать о дневнике и том времени, что рассказывать. Ее дневник, написанный не в убежище, как «Дневник Анны Франк», а в сияющем, несмотря на войну, Париже, производит сильное эмоциональное воздействие.
Первая часть писалась для себя, как многие писали и пишут в двадцать лет. Поначалу важнее всего для Элен разобраться в своих чувствах к Жерару Лион-Кану, с которым она помолвлена, но к которому не питает достаточно сильных чувств, а потом к Жану Моравецки, в которого безоглядно влюбляется. У читателей перехватывает дыхание от контраста этой ослепительной взаимной любви и сгущающегося ужаса.

Во второй части дневника стиль меняется, тут гораздо меньше личного, и это понятно – Жан уехал в армию «Свободной Франции». Элен пишет теперь для него, а вскоре начинает понимать, что ее долг – оставить свидетельство для всех, кто не увидел, не понял, но способен понять. Она очень хорошо понимает, что «мысль изреченная есть ложь», и очень боится фальши как человек целомудренный. Это почти забытое сегодня слово.

– Скажите, меняется ли стиль дневника – от фиксации личных переживаний до создания документа для других (Жана Моравецки и всех неравнодушных)?

– Да, конечно, и с этим связаны некоторые трудности. Элен, конечно, образованная девочка, и пишет она очень хорошо, но все мы, когда пишем для себя, а не для публики, не выверяем стиль, не возвращаемся к написанному. Что-то повторяется, где-то попадаются неловкие фразы. Но переводчику выправлять ее стиль нельзя. Думаешь: «Ой, если я так оставлю, подумают: „Почему переводчик перевел коряво? Почему в одном абзаце он три раза одно слово употребляет?”» Сознательной позиции к улучшению стиля у меня не было, и даже наоборот: когда я просматривала готовый текст и видела, что где-то не удержалась и так или иначе что-то сгладила, то возвращала шероховатость оригинала.

– В стилистическом плане вторую часть было, наверное, проще переводить, но в эмоциональном – сложнее.

– Да, потому что ужасный конец приближается, Элен об этом не знает, а я знаю.
И все-таки это дневник частной жизни, даже при установке, что его когда-нибудь прочтут. Мы видим не просто героические записки участника Сопротивления – об этом вообще не говорится явно, поскольку Сопротивление – вещь тайная. На фоне сгущающейся тьмы люди продолжают жить – не подло выживать (кого-то предал, на что-то закрыл глаза), а не изменяя своей человеческой сущности. Как говорила Горбаневская: «Не делайте из меня героя. Я обычный человек. Просто по-другому было нельзя». Такой урок повседневного героизма многим может пригодиться. Испытания начинаются в первой части, когда арестовывают отца Элен, Реймона Берра. Он попадает в лагерь Дранси – а это далеко не Освенцим – и пишет оттуда письма.

– От отца из Дранси приходят письма, и Элен записывает: «А ведь я его почти не знаю. И только иногда в этих письмах что-то вдруг проглянет. Так вот, сегодня утром, я вдруг почувствовала, что мы с ним связаны нерасторжимо». В этот период она ощущает эмоциональную связь с отцом.

– Думаю, то же самое относится и к матери, и к сестре, и ко всем окружающим, и к любви – в другое время она могла все переживать совершенно по-другому. Это, наверное, понимает любой, попавший в беду или, тем более, в положение отверженного. Тогда все яснее видится. Слово «поляризация» возникает тут постоянно. Да, конечно, благополучная семья, любимый и любящий папа…

– Но она его редко видит.

– Но еще и возраст у нее какой – двадцать лет!.. В детстве родители для нас как функция: уткнуться в них носом, а они тебе нос вытрут, покормить, погулять… А в возрасте Элен мы всеми силами от них отталкиваемся, и она тут не исключение, притом что семья Берр очень благополучная. Дневник начинается с того, что она идет к Полю Валери за книжкой. Сначала я решила, что он подарил ей эту книжку. Нет, она ее купила и послала ему с просьбой надписать. Мать Элен решила, что это очень неприлично, но Элен сделала по-своему. Дальше отношения с Жаном: мы видим, что мать не одобряет ни ее разрыв с Жераром, ни возникающий роман и очень боится последствий.

Тут можно сделать отступление и представить себе этих людей: 1942 год, вышли антиеврейские законы, отец Жана Моравецки – французский дипломат, фамилия у него польская, он действительно польского происхождения, но уже во многих поколениях француз. Не знаю, правда, чем он в это время занимался. Мать Жана – бретонка. Бретонцы – самые ревностные католики, а Бретань – наиболее консервативная часть Франции. И вдруг их мальчик, католик, влюбляется в еврейку. Семья Элен абсолютно нерелигиозная и глубоко интегрированная во французскую жизнь. Отец – вице-президент крупнейшего химического концерна Франции «Кюльман», там работали очень разные люди. Конечно, их ближайший круг – французская еврейская интеллигенция, но в их доме празднуют Рождество, и для еврейских детишек, которых отправляют в лагерь, Элен устраивает елку.

Наталия Мавлевич. Фото: Елена Калашникова

Еврейство для семейства Берр, скорее, на уровне традиций. Однако браки по большей части заключались все-таки внутри этой среды. А теперь посмотрите, как родители Элен и Жана ведут себя в этой ситуации. Может быть, в мирных условиях семья Жана активнее воспротивилась бы развивающемуся роману. В дневнике есть упоминание о размолвке между Жаном и его родителями, есть рассказ о том, как бестактно повела себя его мать, допытываясь, будут ли их дети католиками, и ужасно этим ранила Элен. Но именно сейчас родители Жана не могут ему сказать: «Не водись с еврейкой», они – порядочные люди. Его мать приходит к Элен, когда Жана нет в Париже, старается ее понять – хотя близости между ними не возникает. С другой стороны, не сохранились письма, которые Элен отправляла Жану (в Париже они писали друг другу) – его мать уничтожила их, чтобы ему было не так больно. Мы знаем, что родители Элен однажды спросили Жана про его намерения в отношении их дочери, он сказал, что серьезно настроен, и с того дня стал вхож в дом (помолвки не было) и начал ездить в их замечательный загородный дом в Обержанвиле.

– Если вернуться к отцу, находящемуся в Дранси: мне запомнилось, что он просит прислать ему красную смородину.

– Да, но условия там достаточно суровые, хотя передачи принимают. Элен встречается с Жаном и пишет, что иногда ей становится страшно: ее отцу так плохо, а она счастлива. Но остается искренней, нравственно чуткой и признается себе: ей не стыдно, потому что это счастье – правда. Или вот Элен с матерью и сестрой говорят о лагерях – Питивье, Дранси (это не лагеря смерти, о которых тогда, в 1942 году, никто ничего доподлинно не знает). Это страшные разговоры – и дальше: как всегда в таком случае мы начали шутить, а потом пошли на кухню и ели зеленый горошек.

– Вот эта цитата: «Речь опять зашла о концлагерях. И, как всегда в таких случаях, сбивались с серьезного на смешное, шутили, так что, в конце концов, возобладали шутки, перебивающие трагизм ситуации. Под конец перебрались на кухню, наелись там холодного зеленого горошка – я его обожаю, потом – в ванную комнату Денизы, обсуждали сравнительные достоинства Ж. М., Денизе он не нравится, и Жана Пино».

– Тут как в романе Модиано, мы не знаем толком, кто такой Жан Пино, и каковы были их отношения с Элен, нет человека, который мог бы нам об этом рассказать. Скорее всего, была какая-то взаимная симпатия. Элен оговаривает: я пишу о мелочах, но они становятся важны, потому что круг сжимается, и мы живем уже не со дня на день, а с часу на час. И вот эта искренность, непафосность помогает читателю вжиться в каждый день, который проживает Элен.

Мы все время говорим об Элен, а в дневнике есть еще одно действующее лицо – Париж. И очень хорошо видно, что в это время происходило во Франции. Геноцид евреев – это и сейчас болезненная тема для французов. Она, как ни странно, сравнительно недавно была поднята. Президент Ширак первым заговорил о вине французской полиции – была еще и милиция (добровольные помощники гестапо). Страшные облавы, концлагеря… Как случилось, что французы творили и терпели эти преступления? Ведь Петен начал издавать антиеврейские законы еще до того, как оккупационные власти его об этом попросили.

Лаваль бежал впереди паровоза и спрашивал разрешение на депортацию еврейских детей. С одной стороны, национальный позор, поражение и жизнь, так или иначе, в рабстве, а с другой – героизм, Сопротивление. Во Франции было колоссальное движение Сопротивления. Это не только партизаны, которые кого-то убивали, взрывали поезда, внутренняя армия, которая участвовала в боевых действиях вместе с армией де Голля. Так или иначе сопротивлялось огромное количество французов. Одна только маленькая подпольная организация «Временная взаимопомошь», в которую входили Элен, ее мать Антуанетта и сестра Дениза, спасла во время оккупации пятьсот детей-сирот. Элен говорит об этом вскользь, а история потрясающая. Детей не прятали где-то в подвале, они жили во французских деревнях и городках, вокруг были люди, и догадаться, что это за дети, было просто. И то, что не случилось ни одного провала, говорит не только о хорошей организации этой маленькой ячейки.

– К разговору про Париж: вот Элен впервые надевает желтую звезду и отправляется в Сорбонну.

– И это лакмусовая бумажка для окружающих. Историю со звездой печатали в предпубликациях везде, где появилась эта книга. Есть индийская сказка, я ее прочитала в детстве, о собаке, которая лежала то ли на пороге храма, то ли у входа на базар, и многие ее пинали. Ее спрашивают: «Зачем ты тут лежишь?» «Изучаю род человеческий. Плохой пнет, а хороший – обойдет».

Знаете, какой вопрос задают читатели «Дневника»: «Почему она осталась? Почему не уехала, раз могла?»

– Элен об этом пишет.

– Ее ответ, как я заметила, многих не удовлетворяет. «А какой в этом смысл?» Ну да, ты осталась и ходишь с желтой звездой, а так бы выжила.

– Выжила, но с другим самоощущением. «Согласиться уехать, как делают многие, значит пожертвовать еще и чувством собственного достоинства».

– Вот это и есть главный урок: поставить себя на место Элен в важные минуты ее жизни. В ее дневнике можно выделить несколько ключевых моментов: первый день с желтой звездой, арест отца, облава на Зимнем стадионе, отъезд Жана, а дальше – путь в пропасть.

– Как сложилась судьба героев дневника – Жерара и Жана?

– Жерар Лион-Кан стал крупным юристом. Если не ошибаюсь, специалистом по рабочему праву, одним из первых во Франции. В Википедии есть о нем статья. Семьи Лион-Кан и Берр остались в дружбе. В архиве парижского Мемориала Шоа есть интересное свидетельство – письмо внука или внучатого племянника Жерара к Мариэтте Жоб, племяннице Элен. Там написано, что незадолго до публикации дневника (во Франции он опубликован в 2008-м) Жерар захотел, чтобы ему прочитали рукопись, слушал несколько дней, был очень тронут и сказал, что любил Элен и вспоминает эту любовь как одну из самых светлых страниц своей жизни. Через две недели он умер.

Что касается Жана, то о нем известно больше, и в архиве парижского Мемориала Шоа много его писем.

– В конце войны он долго искал Элен…

– Да, а когда узнал, что ее нет, и прочитал дневник Элен, написал Денизе, ее сестре, пронзительное письмо: он еще больше убедился, что они с Элен были родственными душами, ее смерть для него – невосполнимая утрата, и вместе с ней из его жизни ушел свет. Несколько лет он переписывался с Денизой и Жаком (младшим братом Элен).

Жан был дипломатом (продолжил семейную традицию), работал он главным образом во французских представительствах в Латинской Америке. Увлекался альпинизмом, в архиве есть заметка о покорении им какой-то вершины. Он женился – по прошествии нескольких лет. По словам Жана, жена очень хорошо понимала его, и они счастливо прожили много лет. Жан овдовел в 1980-е, а в 1992-м он встретился с Мариэттой.

– Кто был инициатором встречи?

– Мариэтта его разыскала. Он называл ее «мой рождественский подарок» – они встретились на Рождество 1992-го. Публикация дневника состоялась в значительной степени благодаря ему. Он успел увидеть первое издание, а в 2008-м умер.

– Расскажите подробнее историю дневника – где он был с 1945-го до публикации?

– Элен дала дневник кухарке Андре Бардьё, чтобы та передала его Жану. Эти листочки в клеточку хранятся в Мемориале Шоа. Там же и свидетельства двух женщин о смерти Элен, которые были с ней в одном бараке. Они расходятся в датах, но за календарем там не следили, ясно, что умерла Элен за несколько дней до освобождения лагеря. Обстоятельства ее смерти довольно страшные, все это описано. Когда стало известно, что Элен нет в живых, Андре передала дневник Жаку (поскольку у нее не было связи с Жаном Моравецки), а тот – Жану. Перед этим кто-то служащих «Кюльман» перепечатал рукопись, и эти копии были в семье Берр.

– Дневник Элен до публикации не ходил по рукам?

– Рукопись лежала в шкафу у Жана Моравецки. Одно время он хотел опубликовать свои военные воспоминания и дневник Элен, но потом понял, что они совершенно не сопрягаются. Когда в 1992-м к нему пришла Мариэтта Жоб, дневник хранился у него уже 50 лет. В 15 лет Мариэтта узнала о дневнике и через несколько лет прочитала его. Он произвел на нее громадное впечатление, ее тоже тронул голос Элен. Решение о публикации было непростое, не вся семья его поддержала. Соображения, видимо, были такие: это частная, семейная история, там упоминаются люди, которые еще живы. За публикацию была Дениза – самый близкий Элен человек, но она умерла, и на этом бастионе осталась Мариэтта.

Все это как-то связано с тем, что французы долгое время с большой неохотой касались этой темы. Ну, с французами понятно – речь шла об их неблаговидной роли в истории уничтожения евреев. Но вот недавно в Тель-Авиве на встрече, посвященной «Дневнику», двое сказали, что понимают семью Элен. В семьях жертв, пострадавших, не было принято говорить об этой ране, унижении – унизительно быть жертвой. Мне все равно это трудно понять, я считаю, так же как Жан и Мариэтта, что значение дневника Элен больше, чем просто личная история и свидетельство. Это жизнь во всех ее проявлениях – с концертами, обедами, друзьями, влюбленностями, учебой… Ценны размышления Элен о добре и зле в человеке. Можно абстрагироваться от нас, французских евреев, – пишет она, – и говорить о том, почему вообще большинство преследует меньшинство. «Дневник Элен Берр» – больше, чем книга о Холокосте, это книга о человеческой природе.

– Как сейчас воспринимается «Дневник Элен Берр» во Франции?

– Имя Элен Берр широко известно. Оно открывало мне все двери, правда, я стучалась в места, с ней связанные. Консьержка дома, где она жила, – там висит мемориальная доска – показала мне книгу на столе, она как раз читала этот дневник. Она позволила мне войти, но в квартире я не была.

– А что сейчас в этой квартире?

– Та квартира не сохранилась. Там теперь соединены то ли два яруса, то ли две соседних квартиры, но это произошло еще до нынешних владельцев. После войны Берры туда не вернулись, дом в Обержанвиле им тоже больше не принадлежит – теперь это государственное здание, и там находятся муниципальные службы.

Читали «Дневник Элен Берр» многие, и многое делается для того, чтобы читали его все. Общий тираж «Дневника» во Франции немыслимый, как у бестселлеров, Гонкуровских лауреатов. Открыты две мемориальные доски, медиатека и музыкальная библиотека названы именем Элен Берр. Деньги за издания и переиздания поступают в Мемориал Шоа и основанный семьями Берр и Жоб фонд помощи одаренным детям-музыкантам.

– Скажите, а чем вообще занималась Мариэтта и какое впечатление произвела на нее Россия (она приезжала сюда на презентацию дневника)?

– Она много лет работала в издательстве «Галлимар», управляла делами самого крупного его книжного магазина. Устраивала презентации книг и была знакома с Модиано, устраивала и его презентации. Поэтому в книгоиздании она очень хорошо понимает.

После возвращения из России она дала интервью французской радиостанции. Мариэтту, как многих, кто сюда приезжает, поразила отзывчивость русской публики. И то, что люди много читают и хотят знать – не отворачиваются. Она подчеркивает, как ей важна Россия и как ей хотелось, чтобы дневник был здесь издан. Ее поразила книжная выставка Нон-фикшн, обилие народа, реакция на книгу. Мариэтта знает и любит Россию. Россия присутствует и в «Дневнике»: Элен любит Толстого, Достоевского, Чехова, Куприна, бесконечно цитирует «Воскресение» Толстого. У Мариэтты было очень мало свободного времени в Москве, но ей удалось осуществить три самых заветных желания: побывать в Музее Толстого, Музее Цветаевой и в Троице-Сергиевой лавре.

Опубликовано 15.02.2017  12:09

Марк Моисеевич Шапиро. Воспоминания (начало)

Мы трудились, понимая, что этим хоть в какой-то мере оправдываем своё существование.

Военное детство

Марк Моисеевич Шапиро окончил кораблестроительный факультет Ленинградского института инженеров водного транспорта в 1957 году. С 1960 по 2001 год работал преподавателем теоретической механики в высшем техническом учебном заведении, преобразованном в НовГУ имени Ярослава Мудрого. С 2001 года —
на пенсии.

Марк Моисеевич вспоминает:

«Мой отец, Моисей Израилевич Шапиро, и моя мать, Валентина Герасимовна Козловская, учились вместе в медицинском институте в Минске и окончили его в 1931 году.
На последнем курсе, в феврале 1931 года, у них родился сын, мой старший брат Тёма.
Свою трудовую врачебную деятельность мои родители начали в городе Турове Гомельской области.

С ноября 1931 года отец начал служить врачом в Рабочее Крестьянской Красной Армии (РККА).
Я родился в Минске 30 июля 1933 года. Отец в это время был младшим врачом 39-го Терского кавалерийского полка, стоявшего под Минском в Комаровке.
Я начал осознавать себя и окружающее примерно с начала 1937 года, когда мы жили в местечке Уречье Слуцкого района Минской области, в ста километрах южнее Минска.
Городок был в лесу, окруженный колючей проволокой, в двух километрах от Уречья. Отец имел звание «военврач 3-го ранга», соответствовавшее капитану и был старшим врачом 156-го корпусного тяжело-артиллерийского полка (КТАП). Мама работала врачом в Уреченской амбулатории. Я и брат Тёма ходили в детский сад на территории военного городка.

В декабре 1937 года маму арестовали. Она приехала в Минск из Латвии в 1927 году. Там окончила белорусскую гимназию в Двинске (Даугавпилсе), затем годичные педагогические курсы в Риге. Участвовала в белорусском национальном движении, писала стихи на белорусском языке. Некоторые из них были опубликованы в Риге
в 1926 году.
В Латвии у неё остались парализованная мать и старшая сестра-учительница, бывшая, по существу, главой семьи, поскольку отец умер в начале 20-х годов. Конечно, она
переписывалась со своими родными, с друзьями и знакомыми, оставшимися в Латвии.
В Советской стране в те времена учение в школе за границей, переписка с заграничными родственниками и знакомыми были достаточным основанием для того, чтобы человека заподозрили во враждебных намерениях по отношению
к Советской власти. За подозрением следовал арест. А чтобы подтвердить подозрения, применялись «спецсредства».

Валентину Козловскую обвинили в шпионаже в пользу латвийской разведки, заставили «признаться» в этом злодействе и «постановлением Комиссии НКВД и Генерального прокурора СССР» приговорили к расстрелу.

Приговор был приведён в исполнение 31 марта 1938 года в Минске. Мама была реабилитирована посмертно в 1960 году. Мы с Тёмой продолжали ходить в детский сад. Но скоро, сначала Тёма, а потом и я, бросили детский сад и с компанией сверстников стали вести вольную жизнь.

Осенью 1938 года у нас появилась мачеха Маша — Мария Андрияновна Орловская.

Ей было 23 года. Она родилась и выросла в селе Шаповаловка Борзенского района Черниговской области на Украине в простой крестьянской семье, которая отличалась жестокими нравами. Маша три зимы ходила в школу, и этим ограничилось её образование. Крестьянской работой она занялась очень рано. В начале 30-х годов, при коллективизации, пережила ужасы «голодомора», после чего семья Орловских (отец, мать, три дочери и сын) вступила в колхоз, а сама Маша завербовалась на стройку в Донбасс. На протяжении года работала подносчицей кирпича в Макеевке, потом за три года сменила несколько мест проживания и работы. Была уборщицей, официанткой,вышивальщицей, домработницей. Последний перед нашей встречей год работала санитаркой — по существу, уборщицей, в Уреченской амбулатории, в которой наша мама была врачом. Летом 1938 года наш полк выступил в летний лагерь на берегу Березины напротив Бобруйска. Там мы жили втроём — отец, Тёма и я, в щитовом домике, который, как писал отец брату Борису, «в дождь промокает, в ветер продувает».

Вернувшись осенью «на зимние квартиры», отец в один из тягостных октябрьских вечеров пошел в Уречье к Маше, которую давно приметил, заходя в амбулаторию к жене Вале. Взял её за руку, привёл к себе и уложил в постель. Он готов был оставить её в качестве домработницы (у нас их сменилось уже несколько). Но с Машей такой номер не прошёл. Теперь уже она за руку отвела отца в ЗАГС. И они заключили брак. Замечу, что с нашей мамой отец жил без этих формальностей. У Маши был характер тигрицы — сильной, хитрой и коварной. Отца она полюбила по-звериному. Мы же с Тёмой были для неё лишним к нему приложением. Она не пыталась стать нам матерью, воспитывать нас. Маша следила за нашим питанием, ограничиваясь простым, доступным ей меню, следила за нашей одеждой. Но в отношении свободы нашего поведения всё осталось по-прежнему. Хотя иногда у неё явно «чесались руки» применить к нам методы своего рабоче-крестьянского воспитания.

Летом 1939 года наш 156-й КТАП снова выступил в летний лагерь под Бобруйском. Мы опять поселились в щитовом домике, другом, но с теми же качествами, что и в прошлое лето. Только теперь уже с нами была Маша. И, хотя она была «на сносях», но отремонтировала крышу, заделала щели в стенах. Снаружи перед входом из кирпичей сложила плиту, на которой успешно готовила нам пищу.

21 июня 1939 года в Бобруйске Маша родила девочку, которую отец назвал Долорес. Мы звали её Долей. У Доли на одной ноге был дефект, требующий хирургического вмешательства. Эта беда и попытки излечения ребёнка во многом определили наше существование в оставшиеся до начала войны два года и привели к серьёзномуповороту в нашей судьбе.

Мы с братом в лагере проводили время на значительно расширившейся территории и в её окрестностях, на озере Кривом, на берегу Березины. Когда начинались манёвры, мы издали видели наши пушки на боевых позициях, пережили имитацию газовой атаки,как-то видели атаку целого кавалерийского полка — сверкали шашки, и земля гудела от топота сотен конских копыт.

А ещё наблюдали заключительный парад войск после окончания манёвров. Побатарейно, в пешем строю шли наши артиллеристы. Впереди шагали наши отцы.

Плохая им досталась доля, не многие вернулись с поля…

17 сентября 1939 года наш 156-й КТАП двинулся на запад — освобождать Западную Белоруссию. Остановился в 25 километрах от новой границы с Германией, в польском городе Замбрув (Замбров). Город сначала с боем был занят немцами — польская дивизия генерала Коссецкого безуспеш но попыталась противостоять танковому корпусу генерала Гудериана.

Немцы, заняв Замбров, вскоре ушли за демаркационную линию, забрав с собой всё, что можно было забрать, оставив, однако, трупы своих солдат, павших при взятии Замброва. Их могилы были напротив дома, в котором мы поселились, приехав в Замбров через месяц после прибытия туда нашего полка. На немецких могилах стояли большие свежевыструганные кресты с выжженными на них готическими буквами надписями, сверху висели немецкие боевые каски. Могил было семь. Через месяц они исчезли. Немцы приехали ночью на грузовиках, разрыли могилы и забрали своих мертвецов. Бродя по окрестностям военного городка, который был таковым и у поляков, мы с братом и несколькими мальчишками — «однополчанами» натыкались и на другие свидетельства пронёсшейся там военной грозы. Нам попадались стреляные гильзы от польских и немецких винтовок, картонные коробки из-под патронов, польские холщёвые подсумки… Кому-то посчастливилось найти польский ножевой штык. В одном месте была свалка искорёженных взрывами легковых машин — очевидно, поляки взрывали их, чтобы они не достались врагу. В лесочке неподалёку от городка мы наткнулись на кучу плотно закрытых металлических банок. Наши попытки открыть их, к счастью, не увенчались успехом. Позже мы узнали, что в банках был иприт. В Замброве мы прожили почти полтора года. В июне 1940 года отец в составе передового отряда участвовал в походе в Литву. Когда зимой этого года началась Советско-Финская война, из санчасти отца затребовали на фронт двух санитаров. Один из них вскоре погиб. Другой отморозил обе ноги, ему их ампутировали.

Младший (на полтора года) брат отца Борис Шапиро, аспирант Ленинградского технологического института имени Ленсовета, был призван в армию и участвовал в «Зимней войне» в звании лейтенанта.

В Замброве в сентябре 1940 года я начал учиться в первом классе школы, специально созданной для детей военных и служащих, присланных с востока. Тёма пошел в третий класс, первый и второй он окончил в Уречье. 

В Замброве в октябре 1940 года Маша родила вторую дочь, названную Беллой.

В январе 1941 года отец был назначен бригадным врачом 9-й пулемётно-артиллерийской бригады, стоявшей в городе Соколка Белостокской области. Соколка (Сокулка), как и Замбрув, была и осталась польским городом. В сентябре 1939 года её тоже сначала заняли немцы, которые вскоре ушли в «область своих интересов».

В январе 1941 года мы в кузове полуторки, сидя на своих вещах и отчаянно замерзая (Маша с двумя дочками на руках ехала в кабине), переехали в Соколку. Но пробыли там недолго.

В марте 1941 года отца назначили дивизионным врачом 204-й моторизованной дивизии, стоявшей в Волковыске, и мы переехали туда. Снова в кузове полуторки. Но теперь мороза не было, и мы не мёрзли.

В Соколке мы с Тёмой всего два месяца проучились в школе. 

В Волковыске мы, наконец, окончили — я первый, а Тёма третий класс. В Волковыске мы впервые на моей памяти поселились не в военном городке, а в городе. Но снова мы не задержались там надолго.

Отец через своего брата Бориса, демобилизовавшегося после войны с финнами и вернувшегося в Ленинград к своим аспирантским делам, договорился об операции Доли с известным тогда в Ленинграде детским хирургом-ортопедом профессором Кусликом.

От Куслика было получено приглашение, и мы засобирались в дорогу. Вопрос о скором начале войны с немцами давно уже не вызывал сомнений. Никому из военных никаких отпусков не давали. Но для отца сделали исключение — ему дали десять дней «для устройства личных дел».

И числа 15 июня 1941 года отец запер на ключ дверь нашей квартиры. Мы — я, Тёма и отец — сели в кузов полуторки, Маша с двухлетней Долей и восьмимесячной Белкой на руках — в кабину, и мы поехали на Волковысский вокзал.

Никаких вещей, кроме самых необходимых, с нами не было. Мы были одеты по-летнему, рассчитывая вернуться недельки через две. В Волковыск мы больше не вернулись… Через неделю после нашего отъезда началась война, а ещё через три дня немцы заняли Волковыск.

Мы не сразу поехали в Ленинград. Сначала мы заехали на родину Маши в село Шаповаловку Борзенского района Черниговской области. Там отец и Маша оставили меня, Тёму и Белку, а сами с Долей на следующий день поехали в Ленинград. В Ленинграде у отца, кроме брата Бориса, были ещё две тётки и дядя — сёстры и брат его матери.

В первый же день после приезда, 21 июня 1941 года, отец получил телеграмму: «Немедленно вернуться в часть». Подписана телеграмма была начальником штаба дивизии, в которой служил отец. Отец решил ехать в Волковыск на следующий день, оставив Машу и Долю на попечение родственников.

Но, как известно, «22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война». В Ленинграде уже в 5 часов было объявлено «угрожаемое положение».

Отец и Маша решили, что ни о какой операции Доли не может быть и речи. Они сели в поезд и вместе доехали до Гомеля. Там разделились — Маша с Долей поехали на юг, в Шаповаловку, а отец — на запад, навстречу быстро разгоравшемуся пламени войны.

Из двух ленинградских тёток одна умерла во время блокады, другая и дядя остались живы.

Брат отца, Борис, вступил добровольцем в 3-ю дивизию народного ополчения. Дивизия была послана на север, в район Олонца, и была разгромлена финнами в сентябре-октябре 1941 года. Из семи тысяч бойцов и командиров от дивизии, в конечном счёте, осталось всего триста человек. Увы, среди этих трёхсот не было лейтенанта Бориса Шапиро…

Наш отец, Моисей Шапиро, двигался к фронту сначала в товарном поезде, потом на попутных машинах и, наконец, пошел пешком по Варшавскому шоссе по направлению к Минску.

Но Минск тем временем был занят немцами. Шапиро был остановлен и направлен в штаб 4-й армии, которая отступала от западной границы. Отец получил назначение в 42-ю стрелковую дивизию на свою прежнюю должность начальника санитарной службы.

42-я дивизия в начале войны находилась в Бресте и в первые же минуты была подвергнута мощнейшим ударам немецкой артиллерии. Часть дивизии осталась в Бресте и погибла, часть ушла на восток. Теряя бойцов, пополняясь разрозненными группами, отчаянно сопротивляясь, дивизия к концу июня 1941 года, когда в ней появился Шапиро, отступала вдоль Варшавского шоссе и была в районе Рогачёва.

1 июля руководство Западного фронта было смещено. Целую группу генералов судили, приговорили к расстрелу и расстреляли. Был расстрелян и командующий 4-й армии.

4-я армия была расформирована. 28-й стрелковый корпус, в который входила 42-я дивизия, в 20-х числах июля был передан 13-й армии.

Моисей Шапиро 12-го июля был назначен начальником корпусного полевого госпиталя № 17 28-го стрелкового корпуса. После передачи корпуса 13-й армии, Шапиро был назначен начальником хирургического полевого подвижного госпиталя (ХППГ) № 2406 13-й армии.

В феврале 1942 года его назначили начальником ХППГ № 507 13-й армии. Ему было присвоено звание «подполковник медицинской службы». И с этим званием, с этим госпиталем и с этой армией отец прошел всю войну. Отступал, наступал, держал оборону, был в различных переделках и встретил Победу под Берлином, принимая огромный поток раненых.

9-го мая он расписался на стене дымящегося рейхстага. Всего за время Великой Отечественной войны госпиталем было принято 37119 больных и раненых, из них умерло 778 человек, что составляло 2%.

Маша с Долей не без приключений добрались из Гомеля до Шаповаловки и присоединились ко мне, Тёме и Белке. 

Вместо предполагавшихся пары недель нам пришлось пережить там, в хате с соломенной крышей и земляным полом, четыре военных года.

 

Хозяину хаты, отцу Маши, Андрияну Давыдовичу Орловскому, по-уличному Лободёну, в это время было 60 лет. В молодости он воевал на японской войне, затем — на германской. В 1916 году, имея чин фельд фебеля, Георгиевский крест и будучи командиром отделения, попал в плен. Два года провёл в Германии, в городе Мангейме, работая грузчиком на сахарной фабрике. По сговору с охраной, он и его друзья-грузчики, такие же военнопленные, как и он, наладили поток сахара «налево», за что, в случае обнаружения, грозил расстрел. Но они не попались. А сахар в воюющей голодной Германии был на вес золота. Очевидно, Андриян и его товарищи были расконвоированными; за сахар они имели всё, что надо здоровому мужику — хорошую жратву, шнапс, женщин…

Но в ноябре 1919 года в Германии грянула революция. Большой международный лагерь военнопленных, в котором содержался Андриян, восстал и разбежался. Андрияну пришлось возвращаться домой.

А дома в это время шла гражданская война. Власть в Шаповаловке менялась чуть ли не каждый день. И каждая когото расстреливала, кого-то пыталась мобилизовать в свою «армию». Андриян благополучно избежал и того, и другого. 

В период между войнами он женился, начал было заниматься своим хозяйством, но ударился в пьянство и дебоши. Жену Евдоху спьяну жестоко избивал, так что, когда он уходил на фронт, жена напутствовала его:

— Чтоб тебя там разорвало на куски!

Его не разорвало, а только дважды ранило. Теперь он снова начал заниматься хозяйством и снова стал пить и буянить. У него, кроме жены, были дочь Настя, родившаяся в 1912 году, и дочь Мария, зачатая перед уходом на фронт и родившаяся в 1915 году. Он бил жену смертным боем, однако, и детей ей делал. У них родились сын Иван, дочь Афанасия (Фанаська) и дочь Капитолина (Капа).

Жену Евдоху он добил до того, что повредил ей позвоночник, и она слегла, парализованная. Он бы убил её, но в это время с компанией дружков убил хорошего парня, который чем-то досадил им. За это Андриян получил 5 лет каторги.

Евдоха отлежалась, встала на ноги, но осталась горбатой на всю жизнь. Андриян вернулся домой через два года. Его будто подменили. Он перестал бражничать, избивать жену и всю свою энергию вложил в хозяйство. Было время НЭПа. На вывезенное из Германии и ещё не пропитое «сахарное» золото он стал покупать землю, скот, инвентарь.

К началу 30-х годов — к началу коллективизации — у него было 5 десятин великолепного чернозёма, участок леса, большой заливной луг перед хатой, приусадебный участок почти в гектар, на котором были огород, сад и 14 различных построек. В них размещались пара лошадей, две коровы, пара волов, овцы, свиньи, куры, гуси. Был весь необходимый инвентарь, а также прялки, ткацкий станок, большая ножная ступа для изготовления круп. Со всем этим Андриян управлялся сам со своей семьёй, что и определило его при коллективизации как середняка, а не куркуля (кулака).

Коллективизацию Андриян, как и многие его односельчане, воспринял как злую шутку, желание каких-то голодранцев и бездельников заставить его, вольного хлебопашца, работать на них.

Но Советская власть быстро дала понять, что она не шутит. Кто-то пошел по этапу в Сибирь. У других стали отнимать всё. Андриян рассказывал, как приезжали на подводах с оружием, уводили скот, забирали все запасы и инвентарь.

Когда уводили лошадей, у Андрияна перехватило горло, и он десять дней не мог говорить. Дворового цепного пса, пытавшегося отчаянным лаем защитить хозяйское добро, застрелили.

Люди всё равно не шли в колхоз, и начался голод — знаменитый «голодомор». Люди ходили опухшими от голода, падали мёртвыми на дорогах…

В конце концов, поняли, что «плетью обуха не перешибёшь», и стали записываться в колхоз, тем более что там давали зерно в счёт аванса. Затаив ненависть к Советской власти и к колхозу, Андриян с семьёй тоже записался в колхоз. Постепенно жизнь стала налаживаться.

Когда мы приехали в Шаповаловку, Андриян работал на воловне — ухаживал за шестью парами волов. Настя работала дояркой на ферме. Вышла даже в передовые и была послана на ВДНХ, откуда вернулась с серебряным знаком.

Правда, после появления на свет весной 1941 года дочки Валентины, которую родила без мужа, она стала прихварывать и не работала. Иван служил в армии на полуострове Ханко. До призыва заведовал сельским клубом. Фанаська работала в полевой бригаде. Капитолина умерла в 1939 году в 14 лет от болезни почек. Мария, как уже было сказано, завербовалась и уехала в 1933 году. Теперь она вернулась женой военного врача, капитана, с четырьмя детьми. 

Жена Андрияна, мать всех его детей, Евдокия Ивановна, Евдоха, битая-перебитая, горбатая, вела домашнее хозяйство. В хозяйстве же были большой огород, корова, кабан, десятка два кур. Евдоха была совершенно неграмотна, но очень религиозна и никуда, кроме своего села, не выходила. Только один раз, ещё в девичестве, сходила пешком в Киев на богомолье. И вся она была наполнена ненавистью, которую, правда, сдерживала в себе.

Она ненавидела своего мужа, ненавидела «панов» — всех, кто не жил трудами рук своих. Ненавидела колхозы и тех, кто их создавал и разорял церкви («партейных», как она их называла). Ненавидела жидов, которые «Христа распяли»ненавидела свои вилочники (ухваты), которыми орудовала в печи, и колотила их сухоньким кулачком, если у неё что-то не получалось…

Приусадебный участок в 75 соток давал не только овощи. На нём росли также просо, конопля, рожь (пшеница или ячмень, а то и овёс), кукуруза, подсолнухи, мак. Окружали участок вязы, вербы, кусты барбариса. Было также десятка два вишнёвых деревьев, две старые груши-спасовки, много кустов чёрной смородины и десятка два недавно посаженных привитых яблонь.

Известие о начале войны принёс с работы дед. Оно не взволновало меня — я уже давно был «возле» войны и думал, что всё обойдётся так же, как с походами в Польшу, в Литву или в Финляндию.

(по книге Ради павших и живых
ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД 2012
Сборник эссе к 67-летию Великой Победы)

Опубликовано 14.02.2017  23:38

З. Кнель. СУДЬБА «ДУБОСЕКА» (ч. 2) / (2’ז.קנל. גורל של “דובוסק” (ח

(Начало)

Глава 4

Немцы появились в Любани на шестой день войны 27 июня 1941года. Они въехали по улице Ленинской со стороны Глуска и Бобруйска, впереди на большой скорости два мотоцикла с колясками, на каждом – пулемёт, затем, с интервалом в несколько минут появилось ещё два мото-циклиста. Они остановились почти на окраине, слева от них – мельница, а с правой стороны, в пятистах метрах – еврейское кладбище. Это тоже знак судьбы: в дальнейшем они будут перемолоты, как на мельнице, а вместо завоёванных территорий найдут своё место на кладбище, только не на еврейском.

Мне было 14 лет и 3 месяца. Что я мог знать о немцах, фашистах. Мы не знали, что в первую очередь они уничтожают евреев. Ведь с Германией был заключён так называемый «Мирный договор», так что о настоящей сущности фашизма мы не знали. Был только один кинофильм «Профессор Мамлюк», но это было так далеко от нас, что как будто нас не касалось.

Вслед за въехавшими мотоциклами и бронемашиной бросились бежать мальчишки моего возраста и поменьше, я в том числе. Мы подбежали вплотную к немцам, подошли и взрослые мужчины, молча смотрели на немцев, которые стояли в люке бронемашины и сидели за пулемётами в колясках мотоциклов.

Во всём их виде можно было усмотреть наглость завоевателей, сверхчеловеков над остальными. Ведь остальные, по их мнению, не люди. Они постояли примерно полчаса, дали пулемётную очередь поверх наших голов и уехали тем же маршрутом, что и въехали.

Знали бы эти наглые самоуверенные завоеватели, им бы и во сне не приснилось, что в толпе мальчишек стоял я, еврейский мальчик 14-ти лет, что через три года фашист-эсесовец под дулом моего автомата, сержанта Красной армии, будет умолять меня о пощаде. У него «муттер, киндер», но я ответил ему, что «майне муттер, майне фир швестер ду гешиссен». Он замолчал.

Пять дней после этого визита в Любани немцев не было, они появились 3 июля на танках, бронемашинах, тупорылых грузовиках. Сидели там, в зелёном, чёрном, очень выделялись белые кресты на тёмной броне. Немцы заходили в дома, уносили с собой яйца. Начался день 4 июля, день новой власти. С утра в каждый дом заходило по два немца, они всех мужчин, русских, белорусов, евреев, мальчиков высокого роста выводили на улицу, под конвоем сопровождали на центральную площадь местечка. Немцы зашли и в наш дом, пошарили по всем углам и указали мне, чтобы я вышел на улицу. Выход из нашего дома был в большие сени, немцы на какую-то минуту ещё задержались в нашем доме, а я на улицу не вышел, затаился за дверью, которая прикрыла меня от немцев, которые так и ушли, не заметив меня.

Всех мужчин местечка одной колонной под конвоем погнали в сторону деревни Костюковичи, в трёх километрах от местечка. Там был песчаный карьер, затем отсортировали евреев, русских и белорусов отпустили, а мужчин евреев – 200 человек расстреляли.

На центральной площади местечка и по улицам был вывешен приказ немецкой комендатуры:

  1. Все евреи, в том числе и дети, должны нашить на одежду жёлтые латы: одну на груди, другую – на спине, диаметр латы 10см.
  1. Все евреи должны в течение 3 дней переселиться в отдельный район местечка, так называемое гетто. За невыполнение приказа – расстрел.

 

Более жуткого, издевательского и унизительного и представить себе было невозможно. Ходить, как клоуны с жёлтыми латами, быть посмешищем. Унизить достоинство человека, отделить евреев от всего остального населения, запереть за колючей проволокой в одном районе, лишить родного крова… Что может быть ужаснее!

Глава 5

Слово «гетто» взято из времён средневековья, когда западноевропейских городах отводили для проживания евреев часть города – гетто. Этим названием символизируется связь фашизма со средневековьем. Разница в том, что германские фашисты во стократ превзошли своих средневековых предшественников. В те времена евреев в гетто не убивали. А для немецких фашистов гетто была ширмой, за которой евреев уничтожали физически. Гетто было по существу громадным концлагерем, в котором истреблялось всё еврейское население. Для гетто в Любани отгородили половину улицы Мельничной, половину улицы Ленинской, Комсомольскую улицу, Банную улицу с переулками. Часть ограды гетто шла по реке Аресса, в некоторых местах рядом со зданиями. Половина улицы Ленинской, где мы жили, в гетто не вошла, и мы – мама и пятеро детей переселились в гетто, в дом, в котором до войны жил начальник милиции. Дом состоял из двух частей: вход с улицы, где 2 комнаты занимал начальник милиции и вход со двора, где была одна комната, в которую мы поселились.

Мужчины евреи, я в том числе, должны были прятаться, так как после первого погрома немцы периодически делали облавы в гетто, хватали тех мужчин, которые не успели спрятаться и расстреливали их. Со второй половины июля 1941года до 7 ноября 1941 года при приближении немцев к дому моё место, где я прятался, было под печкой, так называемый «катух».

В Любани немцы назначили бургомистра – это был наш сосед через улицу – Сержанин, он был учителем, преподавал химию, ещё при царе окончил Университет. Назначили его бургомистром против воли, но в Любани никто не хотел быть бургомистром. Он был хорошим человеком, старался ничего плохого евреям не делать. В первой половине 1942 года он умер от инфаркта.

После него назначен был бургомистром некто Галченя – этот служил немцам по всем правилам. Начальником полиции назначен был Гедранович, до войны он был главным бухгалтером МТС. Очень умный человек. Когда организовали подполье, ему предложили пойти начальником полиции и работать на партизан. Гедранович поддерживал связь с командиром партизанского отряда Брагиным, но Брагин погиб летом 1942 года. Стали проваливаться партизанские связные в Любани. Решили, что это работа Гедрановича. Партизаны сами выдали его полицаям. Гедрановича взяло гестапо, пытали, издевались над ним, резали тело, посыпали раны солью. Это уже после войны стало известно, но он ничего не сказал палачам.

Особенно зверствовали в Любани полицаи. Они озверели, упиваясь властью, приходили в гетто, отбирали последнее, что ещё оставалось в домах евреев. Настоящими зверями были полицаи Березовский, Ременчик, Мордвилко, бывший окруженец Хижняк, братья Таждны. Помню, в соседний дом, где жила многодетная семья Молиных, зашёл Березовский с полицаями, стал требовать золото. По его приказу перевернули всё вверх дном, в коридоре стояла бочка квашеной капусты и бочка огурцов – всё, что они смогли заготовить на зиму. Березовский принёс канистру с керосином и вылил керосин в эти бочки, а потом разлил содержимое помойного ведра в кучу картофеля.

Наступил ноябрь 1941 года. В первых числах этого месяца в гетто повесили двух женщин в двухстах метрах от нашего дома, там росли два тополя, несчастных повесили на них. На груди у женщин были таблички, на которых написано, что так будет со всеми, кто имеет дело с партизанами. А партизаны в Любанском районе уже вовсю действовали. Повешенные женщины были еврейками, одна из деревни Сорочи, а вторая, как говорили, из Слуцка. Они несли листовки из партизанского отряда, их поймали по дороге.

В ночь на 7 ноября партизаны напали на гарнизон фашистов и полицаев в Любани, фашисты понесли большие потери, но партизаны вынуждены были отступить. К нам в дом, в нашу комнату зашли два партизана, еврея, они попросили попить водички. Я спросил у них, как можно попасть к ним. Они ответили, что сказать, где они находятся, они не имеют права, но чтобы я запомнил деревню Загалье, они там часто бывают.

Назавтра 7 ноября 1941года в гетто начался очередной погром, ловили всех мужчин, немцы и полицаи ходили по домам с собаками, обыскивали все углы. Я понял, что моё укрытие под печкой, в катухе меня не спасёт, и я дворами, через улицы две гетто побежал к дому моего школьного товарища Зямы Львовича, он жил вдвоём с матерью, я знал, что у него есть хорошее укрытие. Оно находилось в сарае, вход туда был снаружи через уборную. В будке уборной отодвигался ящик с испражнениями и по лестнице спускались в убежище, где было одиннадцать мужчин. Туда я и свалился им на голову двенадцатым без приглашения. Мужчин, которых поймали в этот день, расстреляли.

Проходил день за днём, моя мама один раз в день приносили мне еду, и никто не знал, что будет с нами на следующий день. В один из таких дней мама принесла мне куриную лопатку (каким чудом удалось в гетто достать курочку – уже никогда не узнаем!). И тут я услышал возглас одного из мужчин: «если сейчас они едят курятину, то можно себе представить, как они жили до войны!» Он, видимо, решил, что мы были богачами.

О том, как жила до войны еврейская семья, можно узнать из маминых открыток брату. Как могла жить семья из семи человек богато, если папа работал конюхом в лес-промхозе, мама была домохозяйкой и пятеро детей, где самой старшей к началу войны было 16 лет, а двум младшим по семь лет!

Как-то в середине ноября мой школьный товарищ Зяма решил на ночь выбраться в свой дом, чтобы искупаться и отдохнуть в домашних условиях. Но ночью была облава в гетто, Зяму схватили и расстреляли. После этого мама Зямы не захотела, чтобы мы больше оставались в её убежище, она предложила нам уйти. Но нам некуда было идти, мы не торопились уходить. Почему же я решил уйти из убежища 3 декабря, объяснить не могу, но получилось именно так, в ночь с 3 на 4 декабря я вышел из убежища и явился в дом, где мы жили в гетто.

Назавтра четвёртого декабря 1941 года Любанское гетто было ликвидировано, все евреи гетто были убиты. Уходя из убежища, я, конечно, не знал, что будет на следующий день. Все, кто остался в убежище после моего ухода, также были убиты.

Глава 6

Придя в дом, я твёрдо решил, что единственное правильное решение – уйти в лес и попытаться найти партизан. Но не тут-то было. Мама заявила, что никуда я не пойду, она сказала, «что будет со всеми, то будет и с тобой». Я полагаю, что мама не думала, что немцы будут убивать женщин и детей, она надеялась, что вскоре немцев выгонят с советской территории, а мне надо подумать, как дальше прятаться от фашистов.

Наступило утро 4 декабря 1941 года, нас разбудил громкий стук в дверь примерно в 7 часов утра. В комнату ворвались два пьяных полицая, я узнал одного из них – это был Хижняк – бывший окруженец. Громко крича и ругаясь, они заставили всех быстро выходить на улицу. Мы все: мама, старшая сестра Михля, сёстры Хая, Рохля и Нехама вместе со мной еле успели одеться и выйти на улицу под конвоем полицаев, где из всех домов выгоняли жильцов на улицу. Никто не знал, что случилось и что нас ожидает.

Всех сгоняли в большой двор бывшего райисполкома, который был оцеплен немцами и полицаями. В этом дворе к полудню было уже примерно 700 человек, наверное, это были все оставшиеся жильцы гетто. Все стояли замёрзшие, было холодно, шёл снег, дети плакали. В полдень поступила команда построиться всем в колонны по сто человек, тут же со двора вывели первую колонну и объявили, что будут каждые полчаса выводить следующую колонну. Куда всех поведут, никто не знал, но уже догадывались, что наступил страшный финал для евреев гетто.

Я с мамой и сёстрами оказался в четвёртой колонне. Нас повели по улице Ленинской, мимо дома, где мы жили когда-то, до гетто. Я осматривался по сторонам, но вырваться из колонны никак не получалось. Впереди нас, по бокам с обеих сторон и сзади − по четыре немца и по четыре полицая и по одной овчарке с каждой стороны. При-близились к последним домам Ленинской улицы, и стало понятно, что нас ведут в сторону Машинно-тракторной станции. Когда мы туда приблизились, всех охватил страх и ужас. Мы увидели скопление людей впереди, но это были все немцы и полицаи. Они стояли возле длинных настилов, но приблизившись к ним, мы увидели, что это большие металлические щиты, их было три, а в двадцати метрах от них работала большая машина, она гудела, как трактор.

До войны я окончил только 7 классов, но физику изучал и я понял, что это генератор, который даёт электрический ток. Я понял, что так фашисты решили сэкономить боеприпасы, что нас убьют электрическим током. Тут нашу колонну разделили на три группы и поставили на эти железные плиты. Впереди нас стояли немцы и полицаи. Все поняли, что наступил наш конец, плакали дети и женщины, некоторые молились. Думаю, что у всех, в том числе и у меня, если были чёрные волосы, они становились седыми.

Выделялись бандиты-полицаи Березовский, Ременчик – по прозвищу Трусик, Мордовилко, братья Таждны, Хижняк. Немцы стояли спокойно, по их лицам было видно, что они выполняют свою повседневную работу, они привыкли к этому, их надменные лица ничего не выражают. А бандиты-полицаи впервые участвуют в таком массовом «мероприятии» по уничтожению людей, их это радовало, они смеялись, выкрикивали громко: «жиды, вам будет там новая жизнь, там вы все будете богатыми». Вдруг из нашей группы раздался громкий возглас: «фашисты, изверги полицаи, скоро наступит и ваш конец, наш Сталин отомстит за нас, будьте вы прокляты!»

Я узнал смелую женщину, которая так выкрикнула. Это была Бискина Хайсоре с Ленинской улицы. Бандит Березовский подбежал к ней с криком: «ах ты, жидовская большевистская морда, не хочешь быть там богатой, то подохнешь». Он выстрелил ей в висок и столкнул в большой ров, в яму, которая находилась позади плит. После этого раздалась громкая команда по-немецки, генератор заработал сильнее, мы все, стоящие на плитах стали падать в яму. Видимо, я потерял сознание. Придя в себя, я не понял, живой я или нет. Сознание подсказывало, что живым я не могу быть, значит, это в другой жизни мне снится сон… Но почему же мне хочется пошевелиться, поднять руки, мне трудно это сделать, значит, это не сон.

Постепенно я приходил в себя, понял, что не могу пошевелиться, так как сверху я придавлен человеческими телами. Медленно, не спеша, я стал освобождаться от того, что мне мешало, почувствовал свежий морозный воздух, увидел тёмное ночное небо, вспомнил, что когда мы падали в яму, был ясный день, а сейчас − ночь. Полежал ещё немного, вокруг тишина. Я стал искать способ, чтобы выбраться из ямы. С большим трудом мне это удалось, я выбрался и лёжа, по-пластунски стал передвигаться от ямы, отдалился от неё примерно на сто метров. Было морозно, шапка моя осталась там, в яме, но холода я не ощущал, даже вспотел, когда полз. Далее, согнувшись, стал удаляться от ямы в сторону крайних домов. Было примерно после полуночи. Куда мне идти я знал, было одно потайное место, где прятался мой дядя, муж маминой сестры Алте Абрам Голод. Там на огороде в первые дни войны был сооружён большой бункер, накрытый сверху толстыми брёвнами, вход туда вёл через сарай. Но остался ли бункер после ликвидации гетто я не знал. Другого выхода не было, достигнув крайних домов, огородами, вдоль реки стал добираться до того дома, где было это убежище. Так как кругом было тихо, я вошёл в сарай, поднял потайную крышку входа в яму, спустился вниз по лестнице и оказался в большом бункере, где в полной тишине находилось 18 человек – мужчины, женщины и дети. Все были напуганы, так как не знали, кто этот неизвестный, который пробирается к ним. Мой дядя Абрам тоже был в этой яме. Это было в ночь с 4 на 5 декабря 1941 года. Что ожидало всех нас, восемнадцать человек в этом убежище, никто не знал. Я твёрдо решил, что надо уходить в лес, но думал дождаться конца дня 5 декабря и предложить моему дяде уходить вместе. Но думаешь одно, а события развиваются по-другому. К концу дня 5 декабря снаружи над ямой раздались крики: «жиды, выходите, вылезайте», затем началась стрельба в покрытие бункера. Но так как уже наступила ночь, полицаи решили, что они успеют закончить своё грязное дело на следующий день. Удивительно даже, как они не додумались поискать вход в яму в этот раз! Прошло примерно ещё два часа, было тихо. Нужно было выбираться из ямы и уходить. Я спросил у моего дяди Абрама, пойдёт ли он вместе со мной, на что получил ответ: «куда я с тобой денусь!» Я от него этого не ожидал. Я его племянник, если бы мне было даже 7 лет, то, и тогда как бы он мог оставить мальчика одного и уходить без меня. Но мне уже скоро пятнадцать, он думает, что я ему буду обузой! Конечно, это такой возраст, когда старший может влиять на младшего, но почему он воспринимает меня как маленького мальчика?! Не ожидал от него. Именно в эту минуту рушилось моё детское убеждение, что взрослый человек может всё, может отвести от младшего любую беду. Именно в эту минуту я почувствовал, что моё детство кончилось, что теперь я должен стать взрослым, самостоятельным человеком.

Я встал, сказал всем, что я выхожу из ямы, что вечером следующего дня приду посмотреть, что останется от укрытия. Должен признаться, что своими действиями я не сам управлял, а как будто кто-то со стороны.

Выбравшись из ямы, я не знал, куда идти, всё делалось автоматически. Я пошёл в свой дом, где мы жили до гетто. Была уже глубокая ночь, до рассвета я просидел на полу, а когда рассвело, залез под печь, в катух. Видимо, я немного поспал, проснулся от того, что кто-то вошёл в дом и нагнулся, посмотреть, что в катухе под печью. Я увидел соседского мальчика, лет десяти, он, наверное, меня не заметил, зайдя с улицы, где был дневной свет. День 6 декабря закончился, наступила ночь, я вылез из катуха, дворами, огородами пошёл посмотреть, что стало с убежищем, откуда накануне ушёл. Увидел я, что яма полностью разрушена, толстые брёвна разбросаны. Никого нет…

Пробираясь дворами и огородами я заметил, что улицы пусты, ведь немцы и полицаи ночью боятся выходить. Я пошёл прямо по улице, направился к дому редактора Любанской районной газеты, фамилия его была Костюковец, я был уверен, что он не может быть предателем. Его жена по имени Марфа и её мать часто бывали у нас дома, что-то продавали, что-то покупали. От них я узнал, что накануне ночью к ним приходил мой дядя Абрам, они дали ему продукты, от них он ушёл в другую от Любани сторону, туда, где не было партизан. (Уже после войны стало известно, что дядя Абрам в первой же деревне был схвачен полицаями и расстрелян).

Редактора районной газеты я дома не застал, я догадался, что он в партизанах. Его жена и её мама дали мне еду, я вышел от них и, идя по улице, услышал, что за мной, примерно в ста метрах идёт человек. Твёрдым шагом в сапогах я поравнялся с одним пустующим еврейским домом, посредине дома была яма погреба, я спустился туда, спустил штаны, как будто собираюсь опорожняться, а человек, который шёл за мной, тоже вошёл в дом, нагнулся, посмотрел, что я делаю и ни слова не говоря, ушёл. Думаю, что это был полицай, связанный с партизанами, он мог выйти из дома редактора, где я только что был, пойти за мной, чтобы посмотреть, куда я пойду, может быть, и оказать мне помощь в случае надобности. Если бы это был «настоящий» полицай, он так бы меня не оставил. В ту ночь я не думал ещё уходить из Любани, я наметил встречу с ещё одним человеком, с человеком храбрым, смелым, которого я давно знал, в гетто многие знали его как подпольщика, партизанского связного. Он учился вместе с моей старшей сестрой в одном классе. Его имя Владимир Луковский. С первых дней войны этот храбрый юноша, ещё до прихода фашистов, ходил по улицам местечка с навешенными на пояс гранатами Ф-1 и кинжалом. Такая бравада, конечно, была излишней. Моя встреча с ним была связана с определённым риском, так как я не знал, арестован Владимир фашистами или нет. Но если арестован, в его доме может быть засада.

День 7 декабря я провёл под печкой, в катухе, в пустующем еврейском доме на улице Ленинской, почти рядом с нашим домом. Наступила ночь на 8 декабря, в эту ночь я твёрдо решил уходить из Любани. Но прежде, чем отправиться к подпольщику Владимиру, я решил зайти к моей учительнице по черчению по фамилии Глебович (имя и отчество не помню). Её муж в 1937 году был репрессирован как враг народа. С приходом немцев её сын (он тоже учился с моей старшей сестрой в одном классе) перешёл на сторону фашистов и возглавил фашистскую молодёжную организацию. Но, несмотря на всё это, я был уверен, что моя учительница Глебович осталась честным человеком. Её дом располагался тоже по улице Ленинской, недалеко от нашего дома. Было примерно 10 часов вечера, когда я постучал к ней в дверь, учительница открыла, она схватила меня за рукав, сказав только два слова: «быстро заходи». Квартира была из двух комнат, в комнате, куда я зашёл, учительница была одна, сказала мне, чтобы я ничего не боялся, так как её сын в другой комнате, он не тронет. Я сказал, что ухожу из Любани, но в ответ услышал такое, что испугало меня. Она сказала, чтобы я зашёл к Луковскому Володе, он мне точно скажет, где перейти реку Аресса и где я смогу встретить партизан. Вот, подумал я, это мать человека, который служит фашистам. Но, главное, что мне нужно было, я узнал – Володя не арестован.

Затем учительница дала мне приличную порцию еды, я попрощался с ней и вышел из дома. Направился я к Володе, он жил через одну улицу от Ленинской, подошёл я к его дому, а в доме – гуляние, громкая музыка, как будто немцев нет в Любани, как будто нет войны. Постучал я в дверь, вышла женщина, я сказал ей, что мне нужен Володя. Она, ни слова не говоря, повернулась, через минуту Володя вышел. Он меня знал, понял, зачем я к нему пришёл, объяснил мне, в каком месте перейти реку. Лёд крепкий, нужно обойти мост, охраняемый фашистами, прямо по дороге, никуда не сворачивая, пройти примерно 20 км., будет большая деревня Калиновка, в деревню не заходить, так как там бывают то партизаны, то немцы. От деревни Калиновка налево будет дорога, лес с обеих сторон дороги, нужно пройти лесом примерно 20 км., сначала будет деревня, где находится совхоз Барриков, а в трёх километрах за совхозом деревня Загалье, где должны быть партизаны.

Я попрощался с Володей, дворами стал пробираться к реке Аресса, перешёл реку, обогнул мост, охраняемый немцами и прошёл по дороге налево от Любани. Это была ночь с 8 на 9 декабря 1941 года, ночь, в которую я покидаю Любань навсегда, Любань, где прошло 14 лет моей жизни, Любань, где остаются в земле мои дорогие мама и четыре сестры и все мои земляки, всё еврейское население местечка, все убитые немецкими фашистами. Убиты мужчины, женщины и дети за то, что они были евреями. И если судьбою мне предназначено выжить, то пощады фашистам от меня не будет.

СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ

Моей маме Кейле, сестричкам Михле, Хае, Нехаме и Рохле, а также всем землякам местечка Любань, убитым немецко-фашистскими извергами. Вот имена погибших:

Ленинская улица:

Кнель Кейля + 4 детей = 5 человек

Менделева Дора + 2 детей = 3

Пукин Залмон + жена и 2 детей = 4

Шейнкман Лейбе + жена + 2 детей= 4

Гуревич Смерул – 1 человек

Гринберг Цивье +4 детей = 5

Кацнельсон Ицек + жена = 2

Левин Ёсел + жена = 2

Петриковский Борух + жена + 2 детей = 4

Каплан Бася = 1

Крапцон Семён + жена + 3 детей + сестра = 6

Сурпин Веня = 1

Кустанович Мотл + жена + 1 ребёнок = 3

Лишиц Ита + 3 детей = 4

Кацнельсон Хася = 1

Речин Гелер + жена = 2

Подлипская Хая + 2 детей = 3

Львович Зимул +1 реб. = 2

Левин Алтер + жена + 1 реб. = 3

Пукин Лейзер + жена + 2 детей = 4

Стрелец Сахне + жена = 2

Бискин Арье + жена + 3 детей = 5

Кузнецов Исроел + жена +1 реб. = 3

Каплан Сара + муж + сестра = 3

Молин Рахмеел + жена + 1 реб = 3

Гельфанд Исроэл + жена + 3 детей + зять = 6

Гельфанд Алкона + жена + 1 реб = 3

Маслан Берко + жена + 1 реб = 3

Шкляр Яков + жена = 2

Розенберг Идл + жена = 2

Кустанович Алтер + жена + 3 детей = 5

Бискин Хайсоре = 1

Голдин Орке + жена + 2 детей = 4

Левин Рахул = 1

Кацнельсон Авраам + жена + 1 реб = 3

Хана-Рива + 2 детей = 3

Файтул + 2 детей = 3

Бабицки + жена = 2

Кунцман + жена + мать = 3

Шейнкман Хая + 3 детей = 4

Каплан Лейбл + жена + 3 детей = 5

Каценельсон Бадане = 1

Молин Арче + жена + 3 детей = 5

Каплан Тайбул + жена + 2 детей = 4

Гарчикова Песя + сестра = 2

Меклер Сара = 1

Речин Ита = 1

Гарачиков Мойсей + жена + 2 детей = 4

Советская улица

Бабицки + жена + 3 детей = 5

Гарачиков Эля + жена + 1 реб = 3

Кавалерчик Сара + детей = 3

Кустанович Неше + 1 реб = 2

Росман Алконя + жена +1 реб = 3

Росман Айзик + жена + 1 реб = 3

Рейзенсон Эля + жена + 2 детей = 3

Лифшиц Хайсоре + 1 реб = 2

Кацнельсон Шолем + жена = 2

Бискин Слава +1 реб = 2

Подлипски Яков + жена = 2

Кацнельсон Злата = 1

Пимштейн Мотл + 2 детей = 3

Кравцов Меер + жена +1 реб = 3

Зубаровская Добба + 3 детей = 4

Рудштейнов + жена + 1 реб = 3

Церлина + сестра + 2 племянника = 4

Кустанович Сара +2 детей +1 внук = 4

Терушкин Гирш + жена + 1 реб =3

Трейчанский Рувель + жена = 2

Эпштейн Гирш + жена = 2

Кустанович Юдас = 1

Кацнельсон Алтер + жена = 2

Гарачиков Лейзер + жена = 2

Шепиловский Яков + дочь + зять + 2 детей = 5

Фишман Юдель + жена + внук = 3

Гарачикова Хая +1 реб = 2

Крапцон Семён + жена + 3 детей = 5

Комисар Берко + жена + 3 детей = 5

Кантор Бадана + муж + 2 детей = 4

Духан Бейле + 3 детей = 4

Каплан Пойма = 1

Росин Лейба + жена + 2 детей = 4

Шкляр Муша + 1 реб = 2

Эпштейн Хаим+жена + брат + 3 детей = 6

Кустанович Нехе + жена + 1 реб = 2

Ковалерчик Гена + 2 детей = 3

Росман Рива + 3 детей = 4

Бецер + жена + 3 детей = 5

Стрелец Лейзер + жена +2 детей = 4

Лифшиц Липа = 1

Лифшиц Яков + жена + 1 реб = 3

Кустанович Довид + жена + 2 детей = 4

Цырин Ирсул + жена = 2

Танхалевич Исрол + жена + 2 детей = 4

Кустанович Тамара + 3 детей = 4

Смелкинская Итка = 1

Новая улица

Финкельштейн + жена = 2

Цимес + жена = 2

Польские беженцы = 12 человек

Интернациональная улица

Каплан Айзик + жена = 2

Яхнюк Хана + 3 детей = 4

Яхнюк Цире + 1 реб = 2

Цирлин Пеше + 3 детей = 4

Слабодник + жена = 2

Львович Хаим + жена = 2

Духан Мера +2 детей = 3

Кушнер Бройне + 2 детей = 3

Кустанович Либе + 1 реб = 2

Сейне Лее и Алтер = 2

Кацнельсон Вульф + жена + 3 детей = 5

Гуревич Фрида + муж+ 1 реб = 3

Львович Муля + жена + 2 детей = 4

Росин Яков + жена + 2 детей = 4

Бляхер Матля + 2 детей = 3

Львович Ара + жена + 3 детей = 5

Асовская Слава + 2 детей = 3

Эпштейн Феня +2 детей = 3

Нозик Ошер + жена + 1 реб = 3

Кулаковский Ицко + жена = 2

Меклер Хана + 2 детей = 3

Кустанович Элконе + Эстер-Малка = 2

Кацнельсон Фаля + дочь Сара + зять + 2 детей = 5

Кустанович Фейга + племянница + 2 детей = 4

Разанский Вульф + жена + 1 реб. = 3

Грозовский Гершун + жена + 2 детей = 4

Камисар Нахама + 2 детей = 3 Левин Авраам + жена = 2

Гринберг Герц + жена = 2

Вальсамаха Лиза + 2 детей = 3

Лунин Ицхак + жена + сестра + 2 детей = 4

Росин Элконе + жена+ 2 детей = 4

Росин Авраам + жена + 2 детей = 4

Цирлин Хена+ сестра +1 реб. = 3

Кроник Берко + жена +1 реб. = 3

Мигдалович Бася + 1 реб = 2

Корыш Фрида + 4 детей = 5

Леиперт Брохе + 2 детей = 3

Кикоин Хаим + жена + 1 реб. = 3

Кацнельсон Ицхок + жена = 2

Терушкин Гесул + жена = 2

Кунцер Лейба + жена + 1 реб = 3

Стрелец Голда + 3 детей = 4

Бискин Гдалья + жена + 3 детей = 5

Кацнельсон Авраам + жена + 2 детей = 4

Подлипски Рахмеил + жена + 2 детей = 4

Марголин Завул + жена + 2 детей = 4

Белер Сымен + жена + 3 детей = 5

Росин Яков + 1 реб. = 2

Эпштейн Нова + 2 детей = 3

Молин Шолым + жена + 3 детей =5

Калининская улица

Фегунберг Яков  + жена = 2

Молин Борух + невестка + 3 детей = 5

Розанская Сара + 4 детей = 5

Кустанович Дина + 3 детей = 4

Гонкин Нафтале + жена + 1 реб = 3

Гершман Алконе + жена + 1 реб. = 3

Корыш Мойше +жена + 2 детей = 4

Узденски Меир + жена + 2 детей = 4

Рейзенсон Финне + 3 детей = 4

Аксельбанд Рува + жена +2 детей = 4

Кустанович Яков + жена + 1 реб. = 3

Пушкинская улица

Маслан Алтер + жена + 2 детей = 4

Росин Стиес + жена + 1 реб. = 3

Подлипская Ася = 1

Шейнкман Шмерул + жена + 2 детей = 4

Первомайская улица

Кацнельсон Двоша +1 реб. = 2

Кустанович Гирш + жена + 3 детей = 5

Лифшиц Роше + 3 детей = 4

Речин Хаим + жена + 2 детей = 4

Смелькинсон Хая = 1

Хинич Довид + жена + 2 детей = 4

Стрелец Авраам + жена + 2 детей = 4

Стралец Матля = 1

Кацнельсон Михул + жена + 2 детей = 4

Каплан Эля + жена + 1 реб. = 3

Циркел Ципа = 1

Подлипски Шмуля + жена = 2

Шапиро Вульф + жена = 2

Эпштейн Люба + 2 детей = 3

Шапиро Нехаме + 1 реб. = 2

Шапиро Беньямин + жена+ 2 детей = 4

Львович Нехаме = 1

Кустанович Хася + 2 детей = 3

Кустанович Берко + жена = 2

Росман Хана + 3 детей = 4

Слободник Лейба +жена + 2 детей = 4

Песецки Мойсей +жена + 2 детей = 4

Львовича Лёва + жена + 2 детей = 4

Малый Залман + жена + 3 детей = 5

Цырлин Хаим + жена + 3 детей = 5

Слабодник Берко + жена + 2 детей = 4

Подлипская Малка + 2 детей = 3

Больничная улица

Эпштейн Меер + жена + 2 детей = 4

Кацнельсон Бася + 1 реб. = 2

Львович Бейле + мать + 2 детей = 4

Зубовски Яков + жена + 2 детей = 4

Ковалерчик Гревня + жена = 4 детей = 6

Мас Хава = 4 детей = 5

Ковалерчик Авраам + жена + 2 детей = 4

Ковалерчик Хася = 1

Смелкинская Галя + 2 детей = 3

Смелкинская Хася + 3 детей = 4

Смелькинский Арон + жена + 1 реб. = 3

Яхнюк Залман + жена + 2 детей = 4

Лельчук Сара + 1 реб. = 2

Стрелец + жена = 2

Кузьмич Шмуэл + жена = 1 реб. = 3

Чкаловская улица

Зеликман Сима + 2 детей = 3

Шапиро Самуил + сестра = 2

Шейнкман Сроль + жена + 2 детей = 4

Гарадецкая Сейне = 1

Каплан Бадане +2 детей = 3

Красноармейская улица

Хинич Лейба + жена = 2

Кустанович Тема + 2 детей = 3

Вечеребина + отец + мать + 2 детей = 5

Росин Роза + 2 детей = 3

Мандель Сахна + сын с женой + 2 детей = 5

Лифшиц Моисей +жена = 2

Львович Эстер + муж + 1 реб. = 3

Львович Берко = 1

Каплан Хаим-Ошер + жена + 3 детей = 5

Кунцер Хаим + жена + 2 детей = 4

Речин Фрума + 2 детей = 4

Каплан Исроэл + жена + 3 детей = 5

Гольдштейн Нехаме + 2 детей = 3

Каплан Сара = 1

Кустанович Элька + 1 реб = 2

Росин Юдка + жена = 2

Кустанович Мера + 1 реб. = 2

Кесельман Бася = 1

Рудштейн Гитул + 4 детей = 5

Духон Нахим + жена + 3 детей = 5

Розанская + 2 детей = 3

Пимштейн Мотул + жена + 2 детей= 4

Пейсахович Лиза + 3 детей = 4

Терушкин Хася + мать = 2

Львович Симхе + жена + брат = 3

Глускин Схарья + жена + 4 детей = 6

Гольдберг Мендель + жена + 4 детей = 6

Рожанская +7 детей = 8

Погосткин Мойсей + жена = 2

Гольштейн Ава + жена + 1 реб. = 3

Эпштейн Арче + жена + 2 детей = 4

Хемес (дочь) =1

Всего убито немецкофашистскими извергами в местечке Любань в 1941 году безо всякой вины стариков, женщин и детей 852 человека.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ВАМ, НАШИ ДОРОГИЕ РОДНЫЕ БЛИЗКИЕ, НАШИ ЗЕМЛЯКИ. И ПУСТЬ ОНА БУДЕТ БЛАГОСЛОВЕННА!

Памятник на месте уничтожения евреев Любанского гетто 4.12.1941 г.

Установил памятник Давид Комиссаров с надписью:

«Погибшим советским гражданам».

Глава

О том, как сложилась дальнейшая судьба Владимира Луковского, я узнал, когда работал над этой книгой, из информации в Любанской районной книге «Память». Вот эта запись:

«Было солнечное воскресное утро. Только людей это не радовало, уже было известно, что началась война. Во второй половине дня 22 июня в Доме культуры началось собрание жителей района. Ученикам старших классов поручили следить за обстановкой, за подозрительными посторонними людьми, за небом.

После собрания на площади состоялся митинг. Военком объявил о всеобщей мобилизации. Многие жители Любани стали записываться добровольцами в Красную армию. Из тех, кто по возрасту не подходил для мобилиза-ции и из молодёжи допризывного возраста сформировали истребительный отряд.

Многие школьники старших классов стали его бойцами, в том числе Владимир Луковский, Болеслав Куркевич, Андрей Ременчик, Владимир Низки и многие другие. На базе истребительного отряда в г. Любани была создана подпольная организация. В её состав входили Володя Луковский и Болеслав Куркевич – руководители организации, Володя и Константин Ременчики, Яков и Валентина Шаплыко и другие. Они поддерживали связь с командованием партизанского отряда М.М. Розова, передавали сведения о численности немецкого гарнизона в Любани, добывали пропуска. Владимир Ременчик по приказу командования партизанского отряда вступил в полицию, что помогало подпольщикам в выполнении многих боевых задач. Члены подпольной организации оказывали помощь раненым красноармейцам и командирам Красной Армии. Активную помощь подпольщики оказывали в подготовке операции по разгрому немецко-полицейского гарнизона в Любани в ночь с 6 на 7 ноября 1941 года.

Весной 1942 года руководители подпольной организации в Любани Владимир Луковский и Болеслав Куркевич были арестованы и после жестоких пыток расстреляны. Многие подпольщики влились в ряды партизанских отрядов».

Владимир Луковский – руководитель молодёжной подпольной организации в Любани в 1941 году.

(автор этой книги получил от него ориентировку, благодаря ему нашёл партизанский отряд).

Памятный камень, установленный в центре Любани в сквере, где покоится прах погибших Луковского Владимира и Куркевича Болеслава.

Итак, я продолжаю своё повествование. Любань осталась позади, продолжая путь по дороге, я старался не потерять её из вида, так как началась метель, пошёл большой мокрый снег, дорогу замело. Когда рассвело, я оказался в лесу, никакой дороги не было видно. Продвигаясь по лесу, я увидел впереди человека в крестьянской одежде, который собирал дрова, хворост. Я остановился, не зная, что это за человек – друг или враг. Он тоже увидел меня и первым подал голос: «подходи, не бойся меня». Я подошёл, он спросил, откуда я, потом говорит: «пойдёшь со мной, мой дом через реку на краю, немцы и полицаи в пяти километрах отсюда». Я доверился ему и не ошибся. В доме, куда я с ним зашёл, никого не было. Он посадил меня за стол, поставил большую сковородку с блинами, миску со сметаной, сказал, чтобы я лез на печь, согрелся и постарался уснуть. «А потом вечером я разбужу тебя и скажу, куда и как дальше идти.

Уговаривать меня не пришлось, тем более, что с начала войны я не ел такого, как в этом доме, в глаза не видел такой еды. Звали этого белорусского крестьянина Михась, а его маленькая деревушка называлась Куценка. На печи я хорошо согрелся и хорошо поспал. Вечером Михась разбудил меня, опять посадил за стол с прежним угощением и объяснил: перейти речку, идти всё время вдоль речки, а когда увижу мост – к нему не подходить, за мостом находится деревня Калиновка, где могут быть и немцы, и полицаи, но могут быть и партизаны. Точно так и говорил мне Владимир Луковский.

Поблагодарив Михася, я отправился в путь. Иду вдоль реки, темнеет, впереди метров за пятьсот вижу мост, на мосту группа людей. Разобрать кто это, полицаи или партизаны не могу, пошёл в обратную сторону. В мою сторону раздались винтовочные выстрелы, я побежал, обернулся и увидел, что за мной бегут два человека. Стемнело уже хорошо, увидел я несколько стогов сена и залез в первый стог, постарался углубиться в него, затаился. Преследователи мои пробежали мимо, через некоторое время они вернулись и направились в сторону моста. Я вылез из своего укрытия и пошёл влево от реки, углубился в лес километра на два, потом повернул направо и вышел на заснеженную дорогу, которая вела через лес. По намеченному маршруту мне надо идти налево по дороге примерно 15 км. Потом должен быть совхоз Барриков, где, возможно, я уже встречу партизан.

Но от немцев я уходил из Любани ночью, а явиться в населённый пункт, где могут быть партизаны, я считал более удобным в дневное время. Перейдя дорогу, я углубился в лес, нашёл столетнее дерево с большим дуплом, залез в это дупло, оно было мне по росту, там я стоя стал дожидаться рассвета. Ночную тишину нарушал только вой волков, которых, наверное, тоже война напугала. Я видел их на расстоянии 200 м. от меня. Впервые увидел, какие у них зелёные глаза, как они светятся ночью. У меня было такое ощущение, что они меня не тронут, страха я не испытывал. Ночь прошла, рассвет наступил, вышел я из лесу, пошёл по дороге. Через несколько километров лес закончился, дальше дорога шла полем с обеих сторон от неё. Было понятно, что случайная встреча на этой дороге с полицаями или немцами к добру не приведёт, но выбора не было, надо идти. Пройдя несколько километров, я увидел, что навстречу мне движется запряжённая двумя лошадьми телега, в ней – люди. Я пошёл в сторону от дороги, быстрым шагом влево, удалился метров на пятьдесят, услышал окрик: «Эй, стоять!» Но я не остановился и пошёл дальше, раздалась автоматная очередь, пули просвистели над головой, автоматически я упал на землю, покрытую снегом. Лежу и думаю: «вот и кончилось моё везение, и наступил мой конец». Слышу шаги, громкий голос: «встать, чего разлёгся!» Встал, увидел человека в кожанке с немецким автоматом. Командует: «вперёд!». Он повёл меня к подводе, на которой сидело ещё 3 человека, все с немецкими автоматами. Подойдя к ним, я понял, что это не полицаи, так как у них на рукавах не было белах повязок с надписью «полиция», которые есть у полицаев. Внимательно осматривает меня, спрашивает, почему не остановился, когда крикнули. Отвечаю:

Не слышал.

Куда идёшь?

К партизанам.

Они переглянулись, чуть-чуть усмехнулись, такого нахальства или смелости они от меня не ожидали. Спросили, откуда я иду. Я ответил, что 4 декабря в Любани ликвидировали гетто, моя мать и четыре сестры погибли… Мне сказали:

Иди прямо по дороге, никуда не сворачивай, ни влево, ни вправо, потом найдёшь, кого надо.

Погода была морозная, пошёл обильный, сухой снег. Пройдя примерно ещё десятка полтора километров, вдали увидел строения, приблизился и вдруг, как из-под земли появился человек с винтовкой в руке, который шёл навстречу мне. Там же неподалёку я увидел в окопе ещё одного человека за ручным пулемётом.

Стой! Кто такой? Куда путь держишь?

Рассказываю, кто я, откуда иду, куда иду – в партизаны. Такого ответа они от меня тоже не ожидали. «Так-так, пошли со мной!» Подошли к зданию. Вывеска на стене «Дирекция совхоза «Барриков». На крыльце часовой, вызвали начальника повыше, опять те же расспросы, зашли в одну из комнат, где уже находилось два человека, сказали:

«ожидай здесь, никуда не уходить». Через некоторое время в комнату зашла молодая, красивая девушка, лет 25, не больше. Представилась: «Я – Секретарь Слуцкого под-польного горкома партии, фамилию не назвала, я с вами познакомлюсь, затем с вами будет разговаривать командир отряда Комаров.

Вначале она знакомится с двумя мужчинами, которые уже находились в комнате до меня. Оба евреи, бежали из гетто, один учитель из Слуцка, второй журналист из Бобруйска. Затем подошла моя очередь.

Сколько тебе лет?

Отвечаю, что через 3 месяца, в марте 1942 года будет пятнадцать.

С тобой будет проблема, в отряд по возрасту могут тебя не взять. Тогда сделаем так: запишем тебя на два года старше, будут спрашивать, скажешь, что семнадцать.

Так я стал на два года старше, вместо 1927 года рождения, родился по-новому в 1925 году. Дальше, все, кто вступают в отряд, должны поменять фамилии и имя. Учитель из Слуцка взял фамилию Михайлов, журналист из Бобруйска назвался фамилией Емельянов.

А какую фамилию ты хочешь взять?

Я ответил – Зиновьев. Но секретарь Слуцкого горкома партии говорит: Зиновьев не годится, так как это был троцкист, враг народа. Я дам тебе фамилию. Будешь Григорьев Женя. Так, я 10 декабря 1941 года до 14 июля 1944 года в партизанском отряде я был Григорьев Женя. После всего этого наша красивая девушка повела нас троих к командиру партизанского отряда Комарову. Заходим в просторную комнату, увидел человека с усами, как у Чапаева, широкоплечего, подпоясанного ремнём с портупеей, на ремне – маузер. Он предложил нам сесть на скамейку, осмотрел нас всех, очень внимательно смотрит на меня, спрашивает, сколько мне лет. Отвечаю, что семнадцать. Моим ответом командир отряда остался доволен. (Впоследствии я уже знал, что настоящая фамилия командира отряда Корж Василий Захарович).

Далее мы услышали: «Слушайте внимательно – вы зачисляетесь бойцами в партизанский отряд, отныне личной жизни у вас не будет, подчиняться во всём своим командирам и беспрекословно выполнять все приказы, за невыполнение приказов – наказание по законам военного времени. Сейчас вы получите первое задание, которое вам объяснит помощник начальника штаба». Далее нам всем троим выдали винтовки, патроны к ним, мы вышли во двор, где уже стояли запряжённые сани, помощник начальника штаба и мы сели в них и поехали. После часовой езды в глубокий лес мы остановились у хорошо замаскированной землянки.

Эта землянка была полностью загружена свиными и говяжьими тушами. От замначальника штаба мы получили приказ: охранять эту землянку до тех пор, пока за нами не приедут. Приехали за нами 25 декабря 1941 года, забрали нас и всё содержимое землянки, в которой мы пробыли две недели.

Приехали в деревню Загалье, это в пяти километрах от совхоза Барриков, где остановился отряд Комарова. Нас распределили на постой по домам. Я получил задание: встречать партизан, возвращающихся с заданий, размещать их по домам, в каждый дом – по два человека, им должна быть обеспечена горячая еда. На постой я определился в крайний дом деревни, все партизаны возвращались мимо этого дома, мне было удобно встречать их. Однажды вечером, встречая группу партизан, я увидел в этой группе редактора Любанской районной газеты Костюковца, в дом которого перед уходом из Любани я заходил. Чутьё меня не обмануло, такой человек не мог быть предателем, и его место было только в партизанском отряде. Я ему всё рассказал, что виделся с его женой, он был рад получить весточку от родных.

В деревне Загалье мы простояли весь январь 1942 года, партизаны привыкли, что я их обеспечивал постоем на жильё и горячим питанием, меня стали называть не иначе, чем Женя Комендант. И это прозвище за мной сохранилось до 1 июля 1944 года, до соединения с действующей армией. Ко мне обращались не по партизанской фамилии Григорьев, а всегда Женя Комендант.

 
Опубликовано 14.02.2017  13:30

З. Кнель. СУДЬБА «ДУБОСЕКА» (ч. 1) / (1’ז.קנל. גורל של “דובוסק” (ח

לאחר שאני אפרסם את הספר ברוסית, אני אפרסם את התרגום לעברית

Небольшое предисловие. Книга отредактирована, в ней исправлены некоторые ошибки, имеющиеся в оригинале, разбита на части для публикации на сайте.

Во время моей встречи с автором воспоминаний в его квартире в Ашдоде, Зиновий показал себя в свои годы (в марте ему будет 90 лет) человеком не только с удивительной судьбой, но и невероятной памятью.  Он может долго рассказывать с мельчайшими подробностями, называя массу имен. Периодически еще до недавнего времени Зиновий выступал и перед израильскими школьниками, а его книга в рукописи есть и на иврите. После публикации на русском я размещу и ивритский вариант.

Возможно, это был единственный случай за годы Второй мировой войны, когда нацисты провели массовую казнь людей с использованием электрического тока.

Зиновию Кнелю в тот момент было 14 лет, и он жил с матерью и четырьмя младшими сестрами. Он еще не знал, что единственным из всех останется жить и станет потом партизаном и мстителем.

Из интервью Александру Ступникову:

Пришли немцы. Создали гетто. В Любани было около девятисот евреев – треть населения местечка. 4 декабря 1941 года всех согнали в саду райисполкома и в течение дня по сто человек выводили на окраину. Там стояли три металлические длиннющие плиты и какой-то трактор. Потом, как я понял, это был генератор. Каратели ставили по тридцать человек на эти плиты и пускали электрический ток.

Немцы стояли, как истуканы – им было безразлично. Они привыкли убивать. А полицаи смеялись, гоготали: «Жиды, теперь «там» вы будете все богатые». Я встал на плиту, ощутил сильнейший удар по ногам и больше ничего не помню».

Очнулся – как будто живой. Все, как во сне. Но я не мог двинуться. И руки хотят двигаться, но не могут. Ноги тоже не могут. Оказывается, я был завален человеческими телами. Пришел в себя, подвигался и, наконец, выполз наверх. Яма была очень глубокая, надо мной было метра два. Что я мог сделать? Кого отыскать среди тел, где были и моя мать, и четыре маленькие сестры? Я двигал в яме какие-то тела один на один. И, наконец, выполз. Вокруг стояла глубокая ночь. Тишина. Метров сто я сначала отполз от ямы, а затем осторожно добрался до крайних домов. Что делать? Куда идти? Я добрался до уже пустых еврейских хат, до гетто и четыре дня приходил в себя. Днем я прятался в катухах, в пустотах под печкой, а ночью выходил на улицу. Ночью и немцы, и полицаи боялись ходить. Я хотел есть и вынужден был заходить к людям. Сначала в дом напротив, где мы жили. Соседка даже дверь не открыла. «Мы тебя не знаем, у нас ничего нет». Но мне помогла наша учительница, по фамилии Глебович. Муж ее был в 1937 году арестован и репрессирован, как «враг народа», а сын при немцах пошел в полицию. Я пришел к ним тогда часов в десять вечера. Зима. Темно. Постучал. Она открыла, увидела: «Скорей проходи. Сын у меня дома, но он тебя не тронет».

Ниже несколько снимков со встречи с Зиновием 4 февраля.

 

 

***

ЗИНОВИЙ КНЕЛЬ

СУДЬБА «ДУБОСЕКА»

(Из гетто до Берлина)

© Все права принадлежат автору.

Автор книги – Зиновий Кнель подростком, без малого пятнадцати лет, чудом выжил после расправы с евреями гетто. Ему удалось уцелеть после казни электрическим током самых близких людей – его матери и четырёх сестёр вместе с другими земляками-евреями Любани (Республика Белоруссия). Дальше – судьба была к нему милостивой – партизан, принимавший участие в деятельности отряда, направленной на уничтожение проклятых фашистских оккупантов. Затем – действующая Красная Армия, освобождение Варшавы, взятие Берлина. И, наконец, репатриация в Израиль.

Участие в берлинской конференции «Уроки Второй мировой войны и Холокоста» в декабре 2009 г.

2010 г.

Ашкелон-Тель-Авив

1947 год. Автору 20 лет

Боевые награды



Моя мама – Кейля Кнель убита фашистами в гетто г/п Любань 4.12. 1941 года

Мой папа – Борис Кнель 1899 года рождения

Февраль 1945 года. Варшава. Мне 18 лет. День освобождения Варшавы от немецко-фашистских захватчиков.

2009 год. Мне 82 года.

1975 год. Наша семья. Сидим я – Зиновий – 48 лет, жена Мария – 47 лет, дочь Алла – 22 года, сын Владимир – 14 лет.

2009 год. Сидит − жена Мария – ей 81 год, стою в центре – я – 82 года, дочери− 56 лет, сыну 48 лет.

2002 год. Отмечаем «Золотую свадьбу».

 
Золотая свадьба

Глава 1

Последние дни апреля 1945 года, весна уже полностью проявила себя, опьяняющим весенним воздухом дышится легко, особенно ощутимо это в лесу. Мы находимся в не-скольких десятках километров от Берлина, мы – это отделение из семи бойцов разведроты 61 Армии Первого Белорусского фронта. Нам дан приказ, прочесать лес, где по данным разведки скрываются диверсионные группы фашистов. Их цель – диверсии в тылу наступающей армии.

Тишина в лесу обманчива, отчётливо слышен грохот артиллерии, разрывы бомб, что вселяет в нас радостное ощущение приближающейся победы и окончания войны. Это уже не тот грохот начала войны, который наводил ужас, приближая к нашим домам неисчислимые бедствия!

Мы передвигаемся цепью с интервалом в десять метров между бойцами. Правофланговые и левофланговые отделения нашей роты продвинулись значительно вперёд, их не слышно.

Вдруг мы видим впереди дым, он, кажется, поднимается прямо из-под земли, из-под прикрытого дёрном квадрата. Мы поняли, что под нами подземный бункер, пытаемся поднять крышку этого квадрата, и тут из-под земли раздалась длинная автоматная очередь, которая пронеслась мимо нас на расстоянии миллиметров, никого не задев. Пришлось открывать этот люк с помощью ручной гранаты. Но как только мы пытались приблизиться к люку, раздавалась автоматная очередь. Мы не знали, сколько немцев в бункере, решили бросить туда противотанковую гранату, которая раскрыла бы верхнее покрытие бункера. Мы уже находились в пяти метрах от укрытия немцев, как сзади раздался крик: «нихт шиссен, Гитлер капут», − из-под земли из другого люка вылезает немец, бросает на землю автомат и поднимает руки вверх. На доли секунды мы оце-пенели, ведь он мог сзади одной автоматной очередью уничтожить нас всех! Но судьба сберегла нас, это ведь были считанные дни до окончания войны. Берлин рядом. От этого немца мы узнали, что в бункере ещё трое, он начал кричать им, чтобы не стреляли, что он сейчас войдёт в бункер и выведет их.

Так и получилось, через несколько минут он выводит оттуда израненного осколками гранаты одного немца, он сказал, что двое других убиты. В бункере был сейф с до-кументами какого-то штаба. Пришлось отправить двух бойцов, чтобы привезли подкрепление, главное – автомашину, чтобы вывезти то, что было спрятано под землёй. К концу дня мы возвратились в расположение нашей развед-роты.

Мы постоянно находились при разведотделе штаба армии, невдалеке от передней линии фронта. Можно сказать, что наша рота была элитной частью, служить в которой было почётно. Я был единственным евреем в этой роте. Как я попал туда? После того, как мой партизанский отряд соединился с действующей армией, я стал рядовым бойцом 215 Запасного полка, где готовили бойцов к боям на переднем крае. По правде говоря, с питанием в полку было неважно. Мне пришлось с большими усилиями записаться у представителей армии для отправки на фронт. Вот и решил записаться в часть, где готовили бойцов для войны на переднем крае. Записался, но потом мою фамилию вычеркнули. На мой вопрос, почему меня вычеркнули из списка, мне ответили, что меня направят, куда надо. Ждать пришлось недолго, в августе 1944 года я оказался в команде из шестнадцати человек, нас привезли в часть, которая оказалась разведротой при разведотделе 61-й Армии. Нам объяснили, чем мы будем заниматься: круглосуточное дежурство, сопровождение разведгрупп через передний край, доставка особо важных пленных с переднего края в разведотдел, конвоирование групп и колонн пленных в лагерь для военнопленных и много различных других заданий при необходимости, оказался в этой элитной части в связи с тем, что в моём партизанском «деле» после моего имени и фамилии в скобках было написано слово «Дубосек». Так получилось, что я, мальчишка, в июне 1941 года в возрасте неполных пятнадцати лет стал воином, дошёл до Берлина. А моя мама и четыре сестры в декабре 1941 года были убиты фашистами в гетто местечка Любань, Минской области в Белоруссии. О том, какую роль сыграл ДУБОСЕК в моей судьбе, рассказано будет дальше.

Глава 2

Солдат, участник двух войн – Гражданской и Великой Отечественной, в октябре 1944 года стоит на платформе железнодорожного вокзала г. Осиповичи. Он ждёт поезда Бобруйск – Слуцк. Солдат едет с фронта, ему дали отпуск на 10 дней, по 3 дня на дорогу в обе стороны и 4 дня на посещение родных мест и своей семьи, откуда он ушёл на фронт в июне 1941 года. Уже заканчиваются третьи сутки, ему ещё ехать поездом 40 км. и 20 км. идти пешком, если не попадётся попутный транспорт.

Приближается поезд, солдат заходит в вагон, в купе – молодой парень и девушка. Солдат снимает шинель, молодая пара с интересом рассматривает награды на его груди. Орден Красной Звезды, медаль «За отвагу».

Давайте знакомиться. Меня зовут Борис.

Я – Исаак, − отвечает парень, − а девушку зовут Циля, мы оба были бойцами в партизанском отряде, меня не взяли в армию, не вышел годами… А сейчас мы с Цилей решили пожениться, занимаемся устройством нашей будущей семейной жизни. – А Вы кто, и куда едете?

Еду с фронта, − рассказывает Борис, − дали отпуск на 10 дней, хочу навестить родные места. Мне рассказывали, что всех евреев на оккупированной территории фашисты уничтожили. Мне бы добраться в местечко Любань, что в 20 км. от железнодорожной станции Уречье.

Ой, − воскликнула Циля, − у нас в отряде был Женя Комендант из Любани. Всю его семью в гетто расстреляли.

Да, я знаю, − подтвердил Исаак, − Женя Комендант – не настоящее его имя, он после уничтожения гетто у нас в отряде. До весны 1942 года при приёме в отряд нам всем нужно было менять имена, ему дали фамилию Григорьев, имя Евгений, а Женя Комендант его начали называть в январе 1942 года, когда отряд стоял в деревне Загалье, Любанского района. Первым его партизанским заданием было – встречать партизан, возвращающихся с боевых операций, размещать их по домам, обеспечивать горячей пищей. С тех пор уже по фамилии Григорьев его уже не называли, только – Женя Комендант. А какая его настоящая фамилия, честно говоря, я не знаю, похожа на фамилию еврея из Западной Белоруссии.

Всё это время Борис внимательно слушал рассказ молодых людей, и только при упоминании Западной Белоруссии, сказал, что он тоже из тех мест, из города Глубокое Сморгоньского района, что до 1939 года этот город принадлежал Польше, а фамилия его Кнель. Что тут началось! Исаак вспомнил, что точно – именно кнель – фамилия бойца по прозвищу Женя Комендант.

Солдат Борис побледнел, не от горя, а от радости, он бросился к молодым людям, стал их обнимать, целовать. Он теперь знал, что его сын жив, что он на фронте. Хоть и неизвестно, жив ли он сейчас… Борис уже не вышел на станции Уречье, он поехал с Исааком и Цилей в Слуцк, переночевал в их маленькой комнатке, где всю ночь молодые люди рассказывали ему о жизни в партизанском отряде.

Глава 3

Простившись с новыми друзьями, С Исааком и Цилей, солдат Борис, он же Берл Хаимович Кнель, на сле-дующий день прибыл в Любань, откуда в последние дни июня 1941 года, простившись с женой и детьми, которых было пятеро, и ушёл на фронт. Теперь он точно знал, что сын на фронте, что жену с четырьмя дочерьми убили. Даже их дом фашисты разобрали на постройку дзотов. За четыре дня, проведенных в Любани, Борис много узнал о зверствах фашистов и их приспешников в Любани и в гетто, где ежедневно уничтожали евреев.

Впервые Борис прибыл в Любань в 1922 году в возрасте 23 лет в составе отряда красноармейцев для разгрома и преследования бандитов, которые в то время бесчинство-вали на территории Белоруссии. Так, в 1922 году банда Булак-Булаховича устроила в Любани кровавую бойню и вырезала половину евреев. С тех пор Берл Хаимович Кнель остался в Любани, женился в 1923 году на моей маме Каценельсон Кейле.

Местечко Любань находится на юге Полесья в Минской области на границе с Гомельской областью, до Минска 150 км., до ближайшей станции Уречье 20 км, до Слуцка – 45 км. Дороги были проезжими только зимой и жарким летом. Местность болотистая. Всё, что переживала страна, переживали и в местечке. Советской стране, когда женился мой отец в 1923 году, было только 6 лет, население Любани было наполовину еврейским, разговаривали на идиш, дети учились в еврейской школе, соблюдали традиции, мацу на Песах пекли на каждой улице по очереди. Рождались дети, им давали еврейские имена, тогда и в мыслях ни у кого не было, что наступят такие времена, когда эти еврейские имена станут препятствием для поступления на учёбу или на работу. Так, моя старшая сестра родилась в 1924 году, ей дали имя Михля, я появился в 1927 году, меня назвали Зеликом, младшая сестра родилась в 1930 году, назвали её Хая, а две сестры-близнецы, которые родились в 1933 году, получили имена Нехаме и Рохл. Так было во всех еврейских семьях.

Родители моей мамы были очень религиозными людьми, у мамы было ещё 2 сестры, младше мамы и брат, старше мамы на 13 лет. Кем были до революции родители мамы, мои бабушка и дедушка, я не знаю. Дедушка ослеп, но мне кажется, что в еврейской общине Любани он был не последним человеком. Об этом я могу догадываться по таким фактам. Известно, что до революции и до Первой Мировой войны жизнь была недорогой, цены на всё были низкими. Так откуда у моего дедушки было довольно много царских денег?! Не иначе, хорошо оплачивалась его должность в общине. Эти деньги в пакетах я нашёл в сарае под крышей дедушкиного дома. Умер мой дедушка в 1937 году, а бабушку немцы убили в гетто.

Старшего брата моей мамы звали Давид, он родился в 1887 году, ещё до присоединения Западной Белоруссии к Советскому Союзу. Жил он в Польше, в Барановичах, работал учителем. У него 2 сына. Один из сыновей живёт в Палестине с 1939 года, куда он уехал за два месяца до нападения Германии на Польшу. А другой сын ушёл добровольцем на войну в Испании, он погиб в 1937 году. Брат мамы Давид Каценельсон поехал в Палестину в гости к своему сыну, где его застала война, он остался в Тель-Авиве.

Мой дядя, брат моей мамы – Давид Каценельсон, родился в 1887 году.

  

Давид Каценельсон из газеты в Палестине

Давид Каценельсон – брат моей мамы считался в Палестине мудрым учеником. Учился он постоянно.

Родился Давид в 1887 году накануне праздника Песах в Любани. Первые знания он получил в хедере (начальная еврейская школа), потом продолжил учёбу в знаменитой иешиве города Мир, где прославился большими знаниями исключительной памятью. Эта иешива предрекала ему большое будущее, а в то время теория доктора Герцля всё больше и больше входила в умы и сознание людей. Тогда был основан первый Сионистский форум. Давид метался как метеор из еврейских городов в местечки, он был сионистским агитатором. Тогда он понял, что его знания недостаточны, он примкнул к друзьям-сионистам, которые направляли своё внимание и любовь светской жизни. В иешиве противи-лись этим влияниям, но Давид шёл своим путём. Когда дошла весть о смерти Герцля, Давид оставляет иешиву, переходит в Лидскую иешиву. Там он тоже проявляет свои знания, учится там несколько лет.

Потом дошло до него известие, что в Одессе преподаёт рав Хаим Штернович (молодой раввин). Это была всемирно известная иешива, среди преподавателей были: Ёсеф Кляйзнер, Хаим Нахман Бялик. Давид поехал учиться туда, учился несколько лет, был прилежным и грамотным учеником. Когда он окончил там учёбу, стал задумываться о дальнейшем образовании.

Скончался Давид в 1952 году в Тель-Авиве в возрасте 65 лет. Была ли у него с мамой переписка до 1939 года, я не знаю, но после репатриации в Израиль я посетил квартиру дяди в Тель-Авиве, где жил мамин брат, там мне передали 23 почтовых открытки, брат переписывался с моей мамой. Первая открытка датирована 6.08.1939 годом. Сохранил эти открытки и прилагаю их все. Пусть они будут памятью моей маме, зверски убитой фашистами в гетто. Последняя открытка от мамы брату датирована 13.06.1941 годом. До начала войны оставалось 9 дней. Судя по тому, как написаны эти открытки мелким почерком на еврейском языке, можно сказать, что мама была образованной, грамотной женщиной.

Перевод первой открытки: 6.08.1939 года Любань. Последнюю открытку мы получили с опозданием, потому что она шла через Москву. То письмо с фотографиями мы тоже получили. Ты спрашиваешь, как ты выглядишь на фото. Мне трудно узнать тебя, но фото хорошее. Наверное, ты там будешь жить, будешь видеть дядю с его детьми. Передай им от меня моё мнение, что так не должно быть то, как они уехали из Любани. Это как камень в воду, мне кажется, что не так тяжело написать короткое письмо. Напиши, как живёт дядя, вместе с каким ребёнком, он один не может жить. Будьте все здоровы, я хочу, чтобы мы услышали что-нибудь хорошее. Я подожду ответа на мою открытку, потом я опять напишу.

Привет всем.

Привожу перевод открытки от 18.10.1939 года:

6.09 мы получили твою долгожданную открытку. Я не могу передать нашу радость. В это время у нас был Миша Беккер, сожалел, что не застал тебя там. Не суждено было нам встретиться. Недаром я не хотела, чтобы ты уехал с семьёй так далеко, теперь один Бог знает, когда мы ещё увидимся. Когда вы жили в Барановичах, была ещё надежда, теперь я ничего не знаю, будет ли когда-нибудь наша встреча.

Давид, прошу тебя писать чаще письма. Может быть, письма доходят быстрее.

Привет всем.      Кейля.

 

Вот эта открытка от 18.10.1939 г.

Открытка от 30.10.1939 года.

 

Ниже – перевод этой открытки.

Дорогой брат Давид! За всё время мы получили от тебя одно письмо. Не дожидаясь твоего ответа, пишу сразу второе письмо. Я надеюсь, что Бог думает обо мне. Я пишу второе письмо не с хорошими новостями. В воскресенье в пять часов вечером 20.10. мы потеряли нашего лучшего хорошего родного отца. Он нас не беспокоил, лежал только один день. Он умер от воспаления лёгких. Последние два дня единственным утешением были твои два письма. Окончание открытки не удалось перевести…

Далее будут помещены переводы открыток, посланных мамой накануне войны и гибели в гетто вместе с детьми.

Открытка от 13.11.1939 года:

Сегодня мы получили открытку от 8.10. Тут же отправила ответ и телеграмму с плохими новостями. Умер наш любимый отец. Очень тяжело забыть такого хорошего и любимого отца. Теперь про Барановичи, я тебе уже писала, что швагер Хаин муж часто бывает в Барановичах, он несколько раз посетил твою квартиру. Там всё в порядке, вещи целы. Может быть, Хая и Миша переедут из Гомеля Барановичи. Как я понимаю, Давид, там, где ты живёшь сейчас, ты без работы. Я поняла, что тебе очень тяжело. Так почему бы тебе не вернуться назад, на старое место, даже твой сын Гидеон тоже может приехать, здесь ему будет лучше. Здесь у нас учителям очень хорошо. Все учителя имеют работу и не только учителя. Свободно можешь приехать и занять своё место. Может быть, у тебя не за что приехать, напиши, мы тебе вышлем. Только какие деньги можно прислать, напиши, я тут же тебе отправлю. Ты бы жил в Барановичах и мы бы часто виделись. Дорогой брат, для тебя мне ничего не трудно сделать.

Привет всем.      Кейля.

Открытка от 25.11.1939 года

Дорогой брат, получила твою открытку и сразу пишу ответ. Напрасно ты беспокоишься, что ты не получаешь ответа. Проходит долгое время, несколько недель, примерно, три недели, пока доходит открытка. Я могу тебе написать, что твои вещи в Барановичах целы. Там беспорядки не произошли. Сегодня от нас туда посылают много учителей. Я говорю тебе ещё раз: тебе не стоит там мучиться. Если бы ты знал, как хорошо мы живём! Я знаю, как у тебя деньгами, наверное, у тебя их нет. Но мы не знаем, как их тебе послать, может быть, через Америку, но это будет очень долго. Через мужа Хаи надо потребовать, чтобы он отправил, потому что он в Барановичах. Напиши, готов ли ты приехать сюда, пусть моя надежда сбудется.

Привет всем от нас всех            Кейля.

Открытка от 1.01.1940 года

Мои дорогие, долгое время прошло, и я жду от вас ответа на мои письма, что я вам послала. За всё время, что вы находитесь в Палестине, мы получили три открытки. Когда отец умер, мы послали вам телеграмму из Минска и несколько писем, но ответа до сих пор не получили. Я думаю, что оттуда письма не доходят. Будьте здоровы, пусть 40-й год будет получше, дай Бог, чтобы мы встретились.

До встречи.             Кейла.

Открытка от 25.01.1940 г.

Мои дорогие, брат, невестка и племянник! Вашу открытку, т.е. закрытое письмо мы получили. Я хотела тоже ответить закрытым письмом, но у нас теперь большие морозы, в доме холодно, откладываю это на другой раз. Твоя моя сестра Хая теперь в Барановичах, она находится на улице Хавански № Она ходила смотреть, что делается с твоими вещами. Они хотели пересыпать нафталином и забрать. Для Хаи это было бы реально, но хозяин не отдал. Он говорит, что ты ему должен 230 злотых, которые ты у него взял и 150 квартирных. Он хочет, чтобы ему заплатили вперёд и по стоимости прежних денег. Он не отдал ей твои вещи до тех пор, пока она не перевезла свои. Из твоих вещей там две кровати, буфет, две перины, два одеяла и ещё разное. Напиши, что нужно делать дальше. У него всё может пропасть, напиши мне, должен ли ты ему деньги. Хае твои вещи не нужны, у неё своего хватает, но твои вещи у неё будут целее. Напиши, если ты должен, то Миша не промах, он знает, что делать. Телеграмму отправили из Минска, потому что в Любани за границу телеграммы не принимают. Напиши мне, Довид, собираешься ли вернуться. Видишь, моё сердце мне подсказало, когда я не радовалась твоему отъезду. Оставайтесь здоровы. Я надеюсь, что мы ещё увидимся. Привет Саре и привет от мамы.

Кейля.

От 1.02.1940 г.

Мои дорогие! Отвечаю сразу на 2 открытки, которые прибыли в одну неделю. Я у тебя спрашивала, можешь ли ты приехать обратно к нам, то здесь у меня спросили, чем ты тут занимался до того, как уехал. С твоей работой можешь приехать, но теперь всё закрыто, нельзя и думать об этом. Будем надеяться, что в дальнейшем всё изменится. Я уже писала, что Миша с Хаей живут в Барановичах. Вчера разговаривала с ними по телефону, говорили о тебе. То, что ты просил, невозможно выполнить. Я им прочитала твоё письмо. Мама чувствует себя хуже, чем когда-либо. Зима в этом году очень холодная и тяжёлая, ещё переживания с отцом, они очень сдала. Она очень хотела тебя увидеть, тогда бы смогла спокойно умереть.

Будьте все здоровы.                              Кейля.

От 1.03.1940 г.

Мои дорогие! Вчера мы получили одну открытку и одно закрытое письмо, я сразу же отвечаю на них. Я тебе уже писала, что Хая с Мишей живут в Барановичах. Я часто разговариваю с Хаей по телефону, их куда-то вызывали и Хаю, и Мишу, но он отказался писать про тебя. Наверное, он боится палестинцев… или, возможно, говорят, что ты был в…думаю, Хая с Мишей скоро приедут в Любань, тогда смогу с ними поговорить более открыто. Я тебе писала, что хозяин квартиры говорит, что ты ему должен 230 злотых и 150 злотых за квартиру. Если должен, нужно заплатить и забрать от него вещи, потому что твоя квартира уже занята, он всё забрал себе. Хая бы лучше сохранила твои вещи, было бы хорошо, если бы ты написал, чтобы он отдал их. Напиши, что там осталось. Ты пиши мне, а я ему отправлю.

 Будьте здоровы. Кейля.

От 31.03.1940 г.

Сегодня последний день третьего месяца, но за этот месяц я не получала от тебя ни одного письма. Я думаю, что мои письма до тебя не доходят. Возможно, я писала в письмах правильные вопросы, потому мои письма могли не дойти. Хая мне писала, что она отправила что-то с кем-то, кто поехал в Палестину. Ещё кто-то должен поехать, она отправит тебе костюм и несколько фотографий. Теперь меня очень интересует, почему можно поехать туда, но нельзя уехать оттуда. Я забываю спросить у Хаи, как можно поехать туда. Сегодня я много писать не буду, буду ждать от тебя ответа, хотя бы одно письмо, тогда я больше напишу. Оставайтесь все здоровы.

Кейля.

Привет от мамы, она очень беспокоится о тебе.

От 26.04.1940 г.

Довольно долго не получала от тебя писем. Теперь получила открытку от 7.03, что меня очень обрадовало. Раньше я делилась с отцом, теперь я одна, которая не может забыть единственного брата, который находится так далеко за морями. Сегодня пятница, накануне субботы спешу написать покороче. Хая не живёт в твоей квартире, она живёт на другой улице, название поменялось на Комсомольскую. Рая мне писала, что два раза уже посылала тебе передачи. Один раз что-то из белья, второй раз – костюм и ещё что-то. Твою квартиру заняли другие. Почему Рая тебе не пишет? Я ей скажу, чтобы она писала мне, а я тебе отправлю. Я пишу всё время, но то, что не доходит, не наша вина.

Будьте все здоровы, привет от мамы. Кейля.

От 17.05.1940 г.

Дорогой Довид и все остальные!

Пишет тебе Хая, будучи два дня в Любани, пишу тебе несколько слов. Первое, хочу тебе ответить на то, что ты пишешь, что если бы Хая хотела, то могла бы послать тебе некоторые вещи. Не забудь, что не всё, что мы хотели бы послать тебе, можно отправлять в Палестину! Я послала тебе две пары кальсон, больше ничего у меня не приняли. В январе один человек поехал к вам, мы за ним ходили, а он уехал внезапно. Теперь мы не знаем, кто поедет. Пишу тебе про твои вещи. Я хотела их забрать, чтобы лежали у меня, шубу и остальное, но хозяин квартиры сказал, что ты им должен деньги, он не отдал шубу и другое, разрешил взять только две пары кальсон, которые я тебе послала. Мы из Гомеля переехали в Барановичи по месту работы Миши, но не живём в твоей квартире. Мы живём на улице Олянскер. Я пишу это письмо у Кейли (твоей сестры), приехала, чтобы повидаться с мамой, она очень хотела меня видеть, мама здорова, как и все остальные женщины. Так особых новостей нет.

Теперь дописываю я, Кейля. Хая была здесь два дня несколько дней тому назад, Миша тоже был в Любани. Я хотела знать, что тебе передали о Хае и Мише, если возможно, напиши. Работаешь ли ты или безработный, как у нас говорят.

Будьте все здоровы.        Кейля.

Краткое пояснение к этой открытке: брат моей мамы и Хаи Довид в августе 1939 года поехал со своей женой из Барановичей (тогда это была Польша) в гости к сыну в Палестину, в ТельАвив. В Польше в Барановичах он работал учителем. Через месяц, в сентябре началась Вторая Мировая война. Германия напала на Польшу, мамин брат не смог уже возвратиться в Барановичи, тем более, что Западная Белоруссия и Барановичи вошли в состав Советского Союза. Из открытки можно сделать вывод о том, как жили в то время евреи в Палестине, подмандатной территории Англии. Довид поехал к сыну в гости, он тоже, как и отец был учителем, работал в ТельАвиве. В гости едут с однимдвумя чемоданами. Все вещи остались в Барановичах, ведь они собирались возвратиться. А сын в те времена даже не мог обеспечить своего отца одеждой, сестра вынуждена была посылать ему в ТельАвив кальсоны. На работу Довид тоже не мог устроиться. Так что напрашивается сравнение: бывшая Палестина и теперешнее Государство Израиль!

Открытка от 16.06.1940 г.

Мой дорогой брат, невестка, племянник. Только что получила от вас закрытое письмо от 30.04. Прежде, чем написать тебе ответ на твоё письмо, я прочитала твоё письмо несколько раз, заливаясь слезами. Почему мы должны жить так далеко друг от друга?! Ты пишешь, что только я одна тебя не забываю, так же, как и ты меня не забываешь. Хая живёт близко, мы с ней дружим, как две сестры, как и раньше. О нашей второй сестре Алте я тебе не буду писать, если бы ты больше её знал, было бы иначе. Но коротко, передам. Когда умер отец, она была с ним в раздоре, более двух лет не разговаривала с отцом, так он и умер, не помирившись с ней… Всё пропало. Отсылаю твоё письмо Хае, может быть, этим летом я поеду к ней в Барановичи. Когда прибыло твоё письмо, то у меня были тётя Юдес и Хана, тётя Феня, они обиделись, что ты не передаёшь приветы. Я бы написала тебе закрытое письмо, но я думаю, что открытка приходит быстрее. Вся радость в том, что мы знаем друг о друге.

Оставайтесь здоровы. Ваша Кейля.

Краткое добавление к этой открытке. Когда я уходил из гетто, из ямы, в которой находился, там же был и муж маминой сестры Алте Абрам, я предложил дяде вместе уходить из гетто, но он отказался, сказал: «куда я с тобой денусь Такой была и сестра Алте и её муж!

От 6.08.1940 г.

Перевод: Мои дорогие! Я очень долго ждала твоего письма, но не дождавшись, пишу опять. Последнее письмо прибыло 30.04. Пока я не получала больше ничего, не хочется думать о плохом. Я всегда стараюсь думать только о хорошем, но сердце моё поджимает, я не знаю, что могло случиться за это время, что нет от тебя письма. Когда был жив отец, он приходил ко мне, мы вместе горевали и думали о тебе. Сегодня я одинока, единственная, которая думает о тебе постоянно. Ни на секунду я тебя не забываю, мой единственный брат, который оторвался от нас, а мы ничем не можем тебе помочь. Немного раньше у меня была Хая, мы вместе написали тебе письмо. Получил ли ты его? Оставайтесь все здоровы, я не теряю надежды, что скоро что-то от тебя получу.                                            Кейля.

От 11.09.1940 г.

Мои дорогие! Уже потеряла надежду на получение от тебя письма. Вдруг, как с неба упала, пришла открытка от 1.07. За целое лето прибыло только одно письмо с последнего праздника Песах и до сегодняшнего дня, когда пришла открытка. Я много думала, получаешь ли ты мои письма. То, что ты пишешь для Хаи, я ей сразу же отправлю. Не верь парню, который тебе наговорил на неё неправду. Если бы он хотел взять вещи для тебя, она бы точно дала ему. Когда я поеду в Барановичи, сразу же заберу твои вещи, которые только возможно. Я поеду позже, когда справлюсь с огородом, выкопаю картошку. Напиши мне, Довид, как поживает семья Рабиновичей. И последнее, я привыкаю с надеждой, что нужно жить, надеяться, что мы ещё когда-нибудь встретимся с тобой.

Оставайтесь здоровы.           Кейля.

 

От 19.10.1940 г.

Дорогой брат! Я отвечаю тебе с большой любовью на открытку от 30.08, которую получила 12 числа. После перво-го я вам тоже послала открытку. В Барановичах я ещё не была, занята на огороде. Сняла хороший урожай огурцов и картошки. Теперь Хая едет на курорт, когда она приедет, я поеду в Барановичи. Я не раз писала и просила твоих друзей, Файнтла, чтобы они тебе писали. Они не хотят оттуда писать, то пусть пишут через Любань. Но она не прислала мне больше ни одной открытки. Возможно, она не хочет потерять свой авторитет, что делать, она ведь там учительница. Пусть это остаётся последней бедой! Одно хочу, чтобы мы ещё могли увидеться. Как бы я тогда была счастлива! Ещё хочу у тебя узнать, как можно поехать из Барановичей в Палестину, и второе – есть ли у тебя там работа или ты по-прежнему свободный.

Оставайтесь здоровы.      С любовью,  Кейля.

От 20.11.1940 г.

Перевод: Мои дорогие! Сегодня я получила твоё письмо от 13.10. Я хочу ответить вам закрытым письмом, но, как видно, одно письмо, которое я писала вместе с Хаей, не дошло. Поэтому я пишу открытку, возможно, она быстрей дойдёт. В Барановичи я ещё не ездила. Никак не могу выбраться. Михля, моя старшая дочь, ей уже 16 лет и 3 месяца, но оставить на неё дом я пока не могу. Когда я там буду, я напишу тебе оттуда. С хозяином квартиры Хая покончила, она даёт ему 1000 рублей, а он отдаёт ей все вещи. Одна маленькая радость для меня и Хаи, когда мы встречаемся, думаем, если бы ты смог это всё использовать. Немало слёз я пролила, глядя на всё то, что ты оставил в Барановичах. Сегодня, когда я смотрю на твоё доб-ро, то думаю, в чём ты теперь ходишь и где ты, опять болит сердце. Когда жив был отец, мы вместе горевали, всё вместе – и радость, и печаль. Также радовались твоим письмам. Теперь я осталась одна, дорогой брат, сестра, которая тебя не забудет. Очень хочется хоть повидаться, всё бы отдала, чтобы это осуществилось.

На этом кончаю, через несколько дней я напишу закрытое письмо, может быть, оно дойдёт. Будьте здоровы, Кейля. Тётя Юдес имеет 130 рублей в месяц, квартирные деньги, ей достаточно для жизни.

От 20.12.1940 г.

Мои дорогие! 8.12 я отправила закрытое письмо и положила в него свою фотографию. Я положила одно письмо в другое, ты сам поймёшь. Про Киве Левичей она тебе писала, но как я поняла, она ещё не всё забрала. Она теперь дома, когда придёт, то заберёт остальное. Теперь спрашивается, что делать, чтобы всё это попало в твои руки. Я долго говорила с ней, что можно сделать и как. Но ты и сам не знаешь, что будет дальше. Возможно, в Тель-Авиве ещё хуже было бы, чем там. Я это хорошо знаю, а может быть, было бы намного лучше. Но что мы должны думать, что должно было бы случиться, когда всё уже прошло?! Теперь невозможно возвратить. Надо жить с надеждой и не принимать всё близко к сердцу.

Оставайтесь все здоровы.          Кейля.

От 26.01.1941 года

Дорогой брат Довид! Наконец-то дождались открытки от 4.12.40 г. Мне очень жалко, что мы разбросаны так далеко друг от друга, даже писать не можем, что хотим. Сегодня я была у мамы, я ей принесла твою открытку. Она беспокоится о своём единственном сыне, а чем можно ей помочь?! Она говорит, как отец говаривал, что будет, пусть так и будет. Сколько времени мы жили недалеко друг от друга, а видеться не могли, пришло время, могли бы быть ближе, но опять переворот. Ты писал, что поедешь к дяде. У нас говорят, что он собирается с багажом в дорогу, напиши, правда ли это. Хая спрашивает, отдал ли тебе тот парень пару кальсон.

Оставайтесь здоровы.              Кейля.

От 24.02.1941 г.

Перевод этой открытки: Дорогой брат Довид! Твою открытку от 3.01 я получила, мама тоже получила твоё письмо, в котором ты пишешь, что был бы рад получать письма от мамы. Долгое время мы не писали, только теперь опять пишем, но понемногу, потому что Алте хочет донести на меня. Я её не люблю, но и не виню её. Она не разговаривает со мной, любит доносить. Она и с отцом два года перед его смертью не разговаривала, он так и умер, не помирившись с ней. Если всё описать, то дорого обойдётся для моего здоровья. Больше об этом не буду. Я знаю, что тебе писали, что я не разрешаю маме пользоваться огородом, но это неправда. Я маме помогала собирать огурцы. Ещё во многом помогала, но писать об этом не буду. О чём спросишь, на то и отвечу.

Будьте здоровы.             Кейля.

От 14.04.1941года

Перевод: Дорогой Довид! Вчера мы получили твою открытку от 10.4. Твоё закрытое письмо ещё не получили, но, может быть, оно ещё придёт. Теперь есть много, о чём писать, но мы должны довольствоваться немногим. Я прошу прислать одну фотографию. Пришли доверенность на имя матери, чтобы получить твои вещи, потому что ты просишь Хаю, чтобы она получила, это нужно сделать срочно. Я надеюсь, что через несколько дней мы получим. Ты пишешь, что мы должны довольствоваться одной от-крыткой. Если бы ты знал, как я обрадовалась фотографии, я от радости заплакала. Я не знала, что подумать, так долго не было письма. Пока достаточно. Целую. Когда мама увидела фото, она долго смотрела, не выпуская его из рук.

Всё.              Кейля.

 

Последняя открытка мамы к брату в Палестину от 13.06−1941 года

Последняя открытка от 13.06.1941 года была получена братом. В ней мама писала, как распорядились с его имуществом в Барановичах, но…

ЧЕРЕЗ 9 ДНЕЙ НАЧАЛАСЬ ВОЙНА.

Краткий комментарий к открыткам:

Многое открылось спустя столько лет. Разве я, мальчишка 13-ти лет знал свою маму, не всё позволено было знать мальчишке. Но как вижу из этих открыток, мама предстаёт мужественным и стойким человеком. Она преданно любила брата. У мамы было две сестры Хая и Алта, а мне только сейчас стало известно, что Алта была «стукачом», доносила на маму в НКВД о переписке с братом в Палестине. Но мама, вопреки всему, а, главное, несмотря на грозящую всем нам опасность, переписку не бросила. Алта умерла в Минске в 1978 году в нашей квартире, где жила временно. Её сестра Хая, зная о ней всё, не пришла на её похороны

В заключение к переводу открыток приношу искреннюю благодарность бывшей героической партизанке Раисе Городинской за перевод открыток с идиш на русский язык.

Опубликовано 06.02.2017  08:21

Обновлено 08.02.2017  00:20

 

Александр Рутман: «Пусть каждый исполнит свой долг»

Александр Рутман: «Пусть каждый исполнит свой долг»

02 февраля 2017, 21:21

Накануне Дня полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады, в детско-юношеской спортивной школе № 2 Калининского района состоялась встреча воспитанников школы с Александром Рутманом.

Александр Рутман – отдельная личность, человек с ленинградской судьбой, свидетель блокады Ленинграда. На протяжении многих лет Александр Элевич не пропускает шахматные турниры, организуемые детско-юношеской спортивной школой № 2 Калининского района Санкт-Петербурга.

Александр Элевич Рутман родился 24 февраля 1927 года. Научился играть в шахматы в 7 лет, но шахматную секцию Дома пионеров Петроградского района начал посещать только в 12 лет, в 1939 году. Первым тренером был Николай Фёдорович Фёдоров (1865-апрель 1942), большой энтузиаст шахмат и прирождённый педагог, кроме того мастер спорта по велосипедному спорту. Начав с пятой категории, к началу 1940 года Александр стал второразрядником, после чего стал посещать центральный Дворец пионеров, где занятия проводил Самуил Осипович Вайнштейн (1894-январь 1942). А дальше началась война…

В Казани мать моя работала на заводе по 12 часов в день, без выходных, у них были даже смертельные случаи от голода. Но все равно это несравнимо с блокадой. Я был прикреплен к ресторану, там можно было купить мучной суп, то есть баланду из муки, воды, лука, и мучную кашу. Все тоже, что везде, но консистенция другая. А однажды я пришел, а мне несут великолепный суп-харчо, которого я в жизни и не ел, и на второе – что-то буржуйское. Я все съел. Оказалось, что это был местный партийный съезд. Тогда я понял, что не все благополучно в королевстве датском».

Александр Рутман, прибыв в Казань опытным второразрядником, в 1943 году в первенстве Казани выполнил норму первого разряда. Для этого нужно было сделать в последнем туре ничью с кандидатом в мастера Петром Колчуриным – экс-чемпионом Казани. Проведя всю партию в атакующем стиле, мат не поставил, но объявил вечный шах. «Вот как надо делать ничьи!» – одобрил его действия Владимир Сайгин (1917-1992, советский шахматист, мастер спорта СССР (1943). У мастера были основания быть довольным игрой Александра. В одном из первенств Казани Рутман обыграл С.Фурмана главного конкурента Сайгина в борьбе за первое место. В Казани Александр Рутман вел большую организаторскую работу. И именно благодаря таким бескорыстным энтузиастам, как Рутман поддерживалась общественная жизнь в трудное военное время.

Выступая за сборную команду, Александр Рутман участвовал во всех первенствах Казани, давал сеансы одновременной игры в госпиталях, был главным судьёй показательного турнира мастеров и кандидатов в мастера. Опекал мастера В. Панова, прибывшего в Казань на матч с Сайгиным, вёл бесплатно шахматный кружок в Доме пионеров и выполнял многочисленные поручения руководителей шахматной секции Казани.

После окончания войны Александр Рутман с мамой и сестренкой вернулись в Ленинград. «Квартира, в которой жили, была занята, в ней жил начальник милиции. Суд был проигран и мы остались без ничего… И, все же как-то выжили».

Оригинал

Опубликовано 03.02.2017  16:13

Л. Мирзаянова. Не будем кормить дьявола в человеке

Что есть человек? И человек ли он, когда истребляет миллионы? Мог бы произойти Холокост без Гитлера? На эти и другие вопросы мы пытались найти ответы в московском Еврейском музее и Центре толерантности, где потрясает всё: пространство, технические новинки, экспонаты, звуки прошлого, но больше всего экскурсия-размышление в интерактивном музее, в самом большом его зале Великой Отечественной войны. Там во время рассказа о Холокосте звучат истории о конкретных людях, которые выбрали один из вариантов: 1) прошли гетто, концлагерь и выжили; 2) истребляли евреев; 3) отказались это делать и были расстреляны; 4) наблюдали массовые уничтожения евреев; 5) ценой собственной жизни спасали их. В Центре размышлений с помощью индивидуальных планшетов получаешь ответы на вопросы о Холокосте от известных людей, а затем вслух рефлексируешь и делаешь выводы. Холокост – катастрофа еврейского народа. Начался он не с началом Второй мировой войны. Предпосылки к геноциду евреев были и без Гитлера. С Гитлером он осуществлялся целенаправленно и постепенно путем формирования у людей психологической готовности к уничтожению евреев. Во время массовых убийств евреев поведение людей-наблюдателей было разным. Были такие, кто верил, что так нужно, что надо пережить. Были те, кто мстил за поддержку коммунистов, кто руководствовался страхом, желанием захватить чужое имущество, спастись. Обнажились садистские наклонности у людей, но проявилась и человечность. Даже среди немцев. В гетто и концлагерях многие евреи мужественно сопротивлялись фашистам. Человек разнообразен. Он способен на добро и зло. Мы до конца не знаем человека. Не знаем, на что способны мы сами. Поэтому не будем кормить в человеке дьявола.

Залы Еврейского музея

На карте нанесены обозначения. Красным крестом обозначены лагеря смерти, красным кружком с черной точкой – гетто и основные места массовых убийств евреев. Вся Беларусь в таких знаках! 

Елена Левина, партизанка отряда, действовавшего под Минском, 1944

В Зале рассуждений

Еврейские партизаны, муж и жена. Вильнюс, 1944

Еврейские дети – помощники подпольщиков

Рабби Меир Лау, бывший главный раввин Израиля, переживший Холокост

 

Листовки, которые распространяли фашисты среди населения, провоцируя ненависть к евреям

Людмила Мирзаянова, для сайта belisrael.info

Об авторе: родилась в Несвиже, кандидат психологических наук, педагог, доцент, При ее непосредственном участии создавалась научно-методическая база нынешнего Барановичского государственного университета. В последние годы работала в Китае и ряде университетов России. 

* * *

Израильский дипломат Яаков Авраами поблагодарил белорусские власти за изобличение вандалов

Яаков Авраами выступает перед показом фильма «Холокост. Восточный фронт»

Временный поверенный в делах Государства Израиль в Республике Беларусь Яаков Авраами поблагодарил белорусские власти за изобличение злоумышленников, которые облили краской мемориальный знак «Евреям — жертвам нацизма».

Израильский дипломат выступил 30 января в кинотеатре «Родина» перед показом документального фильма «Холокост. Восточный фронт». Мероприятие было приурочено к Международному дню памяти жертв Холокоста, который отмечается 27 января.

«Мы хотели бы поблагодарить белорусские власти за помощь в раскрытии акта вандализма против памятника жертвам Холокоста в Могилёве, — сказал Яаков Авраами. — Мы надеемся, что после ужасов, которые произошли в двадцатом веке, больше не осталось места нетерпимости».

Вход в кинотеатр «Родина»

Дипломат высказал надежду, что и в Беларуси Международный день памяти жертв Холокоста «будет признаваться Днём памяти и широко освещаться на общественном и правительственном уровне».

Отвечая на вопрос «Радыё Свабода», осознали ли белорусы масштаб трагедии Холокоста, дипломат сказал:

«Я считаю, что если говорить вообще не только о Беларуси, а о любом месте в Европе, то много ли людей знает о трагедии евреев? Естественно, что люди прежде всего думают о себе, а затем о других. Это естественно для всего мира. Но я думаю, что здесь мы имеем дело с особенной связью, потому что мы были на одной стороне, сражаясь с одним злом. Я никогда не скажу, что «достаточно», потому что нам всегда предстоит сделать больше, чтобы рассказать новым поколениям о том, что случилось. Мы должны говорить новым поколениям, молодым людям об этом и никогда не забывать. В Израиле мы говорим, что мы никогда не забудем».

Один из фотоснимков с выставки, развернутой в фойе кинотеатра, о событиях, связанных с Холокостом

Как сохраняются памятники присутствия евреев в Беларуси, местное еврейское наследие?

«Правительство Беларуси в сотрудничестве с нами сделало многое для сохранения еврейских кладбищ, — ответил дипломат. — Мы знаем, что в Беларуси есть более 500 мест для воздания должного тому, что евреи тут сделали. Полагаю, что много работы уже сделано, но мы всегда хотим сделать больше».

Яаков Авраами возложил венок к оскверненному скинхедами памятному знаку. Зажег свечку в память о 10 тысячах евреев, убитых в Могилёве. Во всей Беларуси жертвами Холокоста стали 800 тысяч человек.

Акт вандализма имел место в прошлом году 19 ноября. Милиция задержала представителей ультраправого движения — скинхедов.

Яаков Авраами у памятного знака, оскверненного скинхедами

Официальный представитель Следственного комитета по Могилёвской области Оксана Соленюк сообщила, что дело, заведенное по факту вандализма, передано в прокуратуру. Трех человек обвиняют в злостном хулиганстве.

Родители обвиненных извинились за совершённое детьми. Они выразили готовность покрыть расходы, связанные с реставрацией облитого краской памятника.

Задержанные — 19-летний инициатор и три его несовершеннолетние соучастника, учащиеся могилёвских колледжей, как отмечалось в официальном сообщении на сайте областного управления внутренних дел. Подозреваемые поддерживают ультраправые идеи нацизма, участвуют в движении могилёвских скинхедов.

«Выбор места и объекта для циничной выходки планировались заранее. Около месяца участники группы изучали местные достопримечательности и памятные для евреев места. Проведение «акции» было приурочено к празднованию шаббата», — сообщила могилёвская милиция.

Яаков Авраами (справа) и лидер еврейской общины Могилёва Алексей Каплан у памятного знака жертвам Холокоста

Памятный знак с высеченными на нем ладонями могилёвские евреи установили в 2008 году там, где нацисты хотели сделать вход в гетто. Средства на памятник собирали общиной.

Четыре года спустя, в 2012 году, памятный знак облили коричневой краской в первый раз. Тогда злоумышленником, по словам милиции, оказался бомж. Он якобы нашёл банку с краской, поставил ее на памятный знак, чтобы посмотреть, что внутри, и краска разлилась.

Перевод с белорусского. Оригинал здесь, а здесь ещё один интересный материал об Иване Супрунчике, народном мастере из деревни Теребличи (Столинский район Брестской области), который вырезает из дерева памятники жертвам Катастрофы.

* * *

От редакции belisrael.info. Ситуация с еврейскими кладбищами в современной Беларуси далеко не так хороша, как некоторым хочется видеть. Если в местечке Камаи кладбище отреставрировали в 2012 г., то в Гомеле, Мозыре, Щучине, да и во многих других местах всё печально. Яаков Авраами, как новый человек в посольстве Израиля, мог всего и не знать: он приступил к обязанностям временного поверенного меньше месяца назад. Вообще, эту должность в Минске за последние два месяца занимали три человека: в декабре и начале января – Ханан Годер, до Ханана – Ольга Слов. Можно ли говорить о планомерной работе посольства?

Опубликовано 31.01.2017  00:30

 

Холокост. Исповедь Аси Цейтлин (Шклов)

(перевод на русский ниже)

«Чатыры гады паміж жыцьцём і сьмерцю». Споведзь жанчыны, якая выжыла ў шклоўскім Галакосьце


Стэла з зоркай Давіда на габрэйскіх могілках у Шклове

Стэла з зоркай Давіда на габрэйскіх могілках у Шклове

Сёньня Міжнародны дзень ахвяраў Галакосту. У Другую ўсясьветную вайну гітлераўцы зьнішчылі 6 мільёнаў габрэяў. У Беларусі, паводле дасьледнікаў, было забіта ад 75 да 80 працэнтаў габрэйскага насельніцтва. Ацэнкі колькасьці зьнішчаных габрэяў вагаюцца ад 600 ды 800 тысяч. У Савецкім Саюзе падзеі Галакосту замоўчваліся з ідэалягічных прычын. Сыстэматычная праца ўвекавечаньня ахвяраў катастрофы пачалася, калі Беларусь стала незалежнай.

У Шклове, які лічыўся буйным асяродкам габрэйскай культуры, нацысты расстралялі больш як 5 тысяч чалавек. У памяць пра загінулых на мясцовых могілках уладкаваны мэмарыял. Да нашых дзён дажылі толькі двое сьведак мясцовага Галакосту.

Зямля дыхала на месцы расстрэлу

Жыхарцы Шклова Асі Барысаўне Цэйтлін наканавана было ўратавацца ад расстрэлу і перажыць сіратою чатыры гады нацысцкай акупацыі. Галакост забраў у яе маці, бацьку, адну зь сясьцёр і амаль усю радзіну.

У 1941 годзе Асі было адзінаццаць. Дзень 3 кастрычніка стаў для на ўсё жыцьцё днём смутку. Бацька выштурхнуў дачку з натоўпу, які вялі на расстрэл. Разгубленае дзяўчо спрабавала выглядзець у калёне сваіх родных, але не змагла. Спадзявалася, што бацькі вернуцца да хаты, якую ўжо пасьпелі разрабаваць.

Мэмарыял на габрэйскіх могілках у Шклове

Мэмарыял на габрэйскіх могілках у Шклове

«Калёну павялі пад аховай карнікаў у бок вёскі Путнікі. Нейкая сіла мяне выштурхнула з таго натоўпу, і я пабегла да сваёй хаты ў Зарэчча. Як прыйшла, то ўсё было ў ёй ужо разрабавана. Толькі ў печы, у якой запаліла маці, яшчэ цяплілася», — згадвала Ася Барысаўна.

Маці, бацьку, сястру, дваццаць родзічаў суразмоўцы і яшчэ некалькі соцень габрэяў нацысты расстралялі ля вёскі Путнікі.

«Калі яны былі ўжо расстраляныя, я з Зарэчча пабегла на тое месца. Зямля там дыхала. Падыходзіць было страшна. Я пастаяла, паплакала ды й вярнулася ў Зарэчча. Што мне было рабіць тады?» — са сьлязьмі на вачах запыталася кабета. Гэтае пытаньне для яе ўсе мінулыя з вайны гады застаецца без адказу.

Чатыры гады Ася хадзіла зь вёскі ў вёску, баючыся выкрыцьця, што яна габрэйка. Дзіўна, як ёй удалося наагул выжыць. Адлегласьць між пералічанымі ёю паселішчамі дасягае дзясяткаў кілямэтраў. Яна начавала ў скляпах, хаваючыся ад паліцаяў. Пасьвіла кароў, даглядала дзяцей гаспадароў, якія наважваліся яе прыняць у сябе. З гэтага жыла.

Ася Барысаўна Цэйтлін

Ася Барысаўна Цэйтлін

«Неяк пасьвіла каровы ў Плешчыцах ды мяне ўбачылі паліцаі. Прыгледзеліся, пазналі ўва мне габрэйку, але ня сталі забіраць, зьлітаваліся, бо я ж дзіця. Пайшоўшы да хаты, пра здарэньне расказала гаспадыні, і яна адмовіла мне ў прытулку. Пабаялася. Я пайшла ў сваё роднае Зарэчча, а там жа ўсе ведалі, хто я. Мяне і там баяліся», — апавядала кабета.

Хату абрабавала «мясцовае насельніцтва»

Аднойчы яе арыштавалі, але паліцай, знаёмы бацькі па мірным часе, наўмысна не замкнуў хляўчук, у які кінулі дзіця. Зь яго нявольніца ўцякла.

«Пасьля доўгіх бадзяньняў мяне прыняла жанчына, у якой двое дзяцей хварэлі на рахіт. Іх я і глядзела, пакуль мой дзядзька-партызан ня стаў шукаць мяне. Выпытваў пра мяне ў сялян. Таямніца пра маё паходжаньне адкрылася акурат у той час, калі немцы, разумеючы, што ім давядзецца адступаць, пачалі лютаваць. Тады мая гаспадыня са мною разьвіталася. Мне давялося хавацца па падвалах да тае пары, пакуль не прыйшлі партызаны і мяне не адшукала сястра. Дзядзька ж мой у партызанах загінуў», — казала Ася Барысаўна.

Дарога сьмерці. Цяперашняя вуліца Вішнёвая вядзе да могілак і месца масавых расстрэлаў

Дарога сьмерці. Цяперашняя вуліца Вішнёвая вядзе да могілак і месца масавых расстрэлаў

Суразмоўца часта наведвае габрэйскія могілкі, якія на ўскрайку Шклова, каб памянуць забітых родзічаў. Яна з удзячнасьцю згадвае тых, хто дапамагаў ёй выжыць. З разуменьнем ставіцца і да тых, хто адмаўляў ёй у дапамозе. На пытаньне, хто ж абабраў ейную хату, калі бацькоў павялі расстрэльваць, жанчына, апусьціўшы вочы, сказала, што гэта было «мясцовае насельніцтва».

«Наша хата ацалела. У ёй, аднак, нічога не засталося. Толькі сьцены. Партызаны хадзілі па дварах і выпытвалі, хто што браў зь яе. Нешта нам прынесьлі. Шафу, ложак вярнулі. З адзежы нічога не вярнулі. Пасьля вайны мы зьбіралі па сьвеце сабе маёмасьць. А вось дом майго дзядзькі сяляне разабралі на свае патрэбы, пакуль гаспадар партызаніў», — прыгадала суразмоўца.

Замеценая дарога да могілак і мэмарыялу

Замеценая дарога да могілак і мэмарыялу

Што да паліцаяў, якія яе арыштоўвалі, то іх судзілі ў Магілёве. Далі па 25 гадоў.

«Адзін паліцай мяне хаваў у сябе месяц, хоць і ведаў, хто я», — адзначыла Ася Барысаўна.

Цяпер ёй 87 гадоў. У Шклове яна паважаны чалавек. Усё жыцьцё адпрацавала пэдагогам. На сустрэчах часта апавядае тое, праз што давялося ёй прайсьці ў вайну.

Сьцяна плачу на могілках і пампэзны мэмарыял

У ваколіцах Шклова, паводле мясцовага краязнаўцы Аляксандра Грудзіны, нацысты расстралялі блізу шасьці тысяч габрэяў. Акрамя шклоўцаў, забіваць сюды прывозілі і магілёўцаў. У некалькіх месцах гораду былі арганізаваныя гета. Зь іх партыямі і вялі калёнамі на расстрэл людзей. Стралялі ля габрэйскіх могілак.

«Найбольшым па колькасьці забітых фашыстамі былі ваколіцы вёскі Путнікі. Людзей закопвалі ў супрацьтанкавыя равы. Там за адзін дзень было расстраляна больш за чатырыста чалавек. Іх прысыпалі грунтам, але зямля „дыхала“, бо шмат было параненых», — казаў Аляксандар Грудзіна.

Адно гета нацысты арганізавалі на беразе Дняпра ў вёсцы Рыжкавічы. Цяперашняй вуліцай Вішнёвай нявольнікаў вялі да могілак, ля якіх расстрэльвалі. Гэтай дарогай сьмерці Аляксандар Пятровіч правёў журналіста.

Аляксандар Грудзіна

Аляксандар Грудзіна

Бісхайм (сымбалічны «чысьцец»; калідор, празь які нябожчыка праносілі ў апошні шлях. — РС), як мясцовыя называюць габрэйскія могілкі, знаходзіцца на гары, што ўзвышаецца над прыгарадным шклоўскім паселішчам. Узімку да мясцовага мэмарыялу ахвярам Галакосту рэдка хто наважыцца прыйсьці. Дарога замеценая. Сумёты па калена. Зь цяжкасьцю адольваем некалькі соцень мэтраў. Праходзім старажытны габрэйскі «чысьцец». Гэты помнік даўніны, паводле Грудзіны, адзіны ўцалеў у Беларусі.

«Муры гэтага збудаваньня я называю сьцяною плачу, — кажа пра „чысьцец“ краязнаўца. — Можна толькі сабе ўявіць, колькі было празь яго пранесена нябожчыкаў. Гэтыя сьцены — маўклівыя сьведкі таго, што рабілася ў навакольлі ў 1941 годзе».

Нягледзячы на пампэзнасьць мэмарыялу на могілках, не пакідае адчуваньне, што ён забыты. Ловіш сябе на думцы: калі яго і наведваюць, то зь нейкай нагоды. Разумееш, што ў дзень памяці ахвяраў Галакосту да мэмарыялу наўрад ці хто прыйдзе, каб пакласьці ля яго каменьчык і запаліць шэсьць сьвечак у памяць пра шэсьць мільёнаў забітых нацыстамі габрэяў.

«Пасьля вайны, калі вярнуліся з эвакуацыі і франтоў мясцовыя габрэі, яны з месцаў масавых расстрэлаў адкапалі парэшткі сваіх суродзічаў і перазахавалі іх на гэтых кладах, — працягваў аповед ля мэмарыялу Аляксандар Грудзіна. — Тут зь дзясятак брацкіх магілаў. З таго рову, што ля вёскі Путнікі, таксама парэшткі захавалі тут».

Побач з мэмарыялам магілы, у якіх пахаваныя тыя з расстраляных, парэшткі якіх апазналі сваякі. У гэтых магілах знайшлі вечны спачын цэлыя роды.

Сьцяна плачу. Шклоўскі чысьцец

Сьцяна плачу. Шклоўскі чысьцец

«Пра падзеі, зьвязаныя з Галакостам, ня раз пісала наша раённая газэта і паказвала сюжэты мясцовае тэлебачаньне. Два гады таму гэтыя могілкі наведала вялікая дэлегацыя габрэяў. Тут нават быў мітынг. Наагул жа, хто цікавіцца гісторыяй, той ведае тыя жахлівыя часы. Гаварыць жа, што вялікая колькасьць мясцовых жыхароў райцэнтру ведае пра Галакост, складана», — адказвае Аляксандар Грудзіна на пытаньне пра дасьведчанасьць жыхароў райцэнтру пра Галакост.

Другая ўсясьветная вайна цалкам зьмяніла этнаграфічны склад насельніцтва Шклова. Ад былога габрэйскага мястэчка засталіся толькі ўспаміны ды ацалелыя будынкі культавых установаў. Саміх габрэяў не набярэцца і трох дзясяткаў.

Ці ўсьвядомілі за мінулы з вайны час беларусы маштаб трагедыі пад назвай Галакост?

Стараста магілёўскай сынагогі Сымон Глазштэйн, адказваючы на гэтае пытаньне, адзначае, што ў бальшыні сваёй катастрофа габрэйскага народу застаецца для беларусаў невядомай падзеяй. Ён пагаджаецца зь думкай, што самі беларусы не адно стагодзьдзе жывуць у сваім Галакосьце і адчуваньне маштабу трагедыі ў іх прытупленае.

«Безумоўна, тыя, хто абазнаны ў гэтым пытаньні, разумеюць, што Галакост закрануў у Беларусі ня толькі габрэяў, але і саміх беларусаў. Таму гэта ня толькі адных габрэяў трагедыя», — заўважае суразмоўца.

Месца масавых расстрэлаў

Месца масавых расстрэлаў

Разам з тым, працягвае ён, ёсьць значна большая частка беларусаў, якія ўзгадаваныя на тым, што была толькі гераічная гісторыя Вялікай Перамогі, а ўсё астатняе нібыта адсутнічала.

«Таму гэтая частка беларусаў прайшла міма трагедыі Галакосту. А гэтая праблема накладаецца на тое, што тых, хто перажыў тую трагедыю, застаецца ўсё меней, а для маладзейшых пакаленьняў яна — ужо далёкая гісторыя. На жаль, як мне здаецца, гісторыя Галакосту ня стала ўрокам, які зьмяніў грамадзтва».

Былы дом рабіна ў Шклове

Былы дом рабіна ў Шклове

Будынак габрэйскай школы

Будынак габрэйскай школы

***

«Радыё Свабода», 27 января 2017, 10:15

«Четыре года между жизнью и смертью». Исповедь женщины, которая выжила в шкловском Холокосте

Стела со звездой Давида на еврейском кладбище в Шклове

Сегодня Международный день жертв Холокоста. Во Вторую мировую войну гитлеровцы уничтожили 6 миллионов евреев. В Беларуси, согласно исследователям, было убито от 75 до 80 процентов еврейского населения. Оценки количества уничтоженных евреев колеблются от 600 до 800 тысяч. В Советском Союзе события Холокоста замалчивались по идеологическим причинам. Систематическая работа увековечения жертв Катастрофы началась, когда Беларусь стала независимой.

В Шклове, который считался крупным центром еврейской культуры, нацисты расстреляли более 5 тысяч человек. В память о погибших на местном кладбище создан мемориал. До наших дней дожили только двое свидетелей местного Холокоста.

Земля дышала на месте расстрела

Жительнице Шклова Асе Борисовне Цейтлин суждено было спастись от расстрела и пережить сиротой четыре года нацистской оккупации. Холокост отнял у нее мать, отца, одну из сестер и почти всю родню.

В 1941 году Асе было одиннадцать. День 3 октября стал для неё на всю жизнь днём скорби. Отец вытолкнул дочь из толпы, которую вели на расстрел. Растерянная девочка пыталась высмотреть в колонне своих родных, но не смогла. Надеялась, что родители вернутся к дому, который уже успели разграбить.

Мемориал на еврейском кладбище в Шклове

«Колонну повели под охраной карателей в сторону деревни Путники. Какая-то сила меня вытолкнула из той толпы, и я побежала к своему дому в Заречье. Как пришла, то все было в нем уже разграблено. Только в печи, которую зажгла мать, еще теплилось», – вспоминает Ася Борисовна.

Мать, отца, сестру, двадцать родственников собеседницы и еще несколько сотен евреев нацисты расстреляли возле деревни Путники.

«Когда они были уже расстреляны, я из Заречья побежала на то место. Земля там дышала. Подходить было страшно. Я постояла, поплакала да и вернулась в Заречье. Что мне было делать тогда?» – со слезами на глазах спросила женщина. Этот вопрос для нее все прошедшие с войны годы остается без ответа.

Четыре года Ася ходила из деревни в деревню, боясь разоблачения, что она еврейка. Удивительно, как ей удалось вообще выжить. Расстояние между перечисленными ею селениями достигает десятков километров. Она ночевала в подвалах, прячась от полицаев. Пасла коров, ухаживала за детьми хозяев, которые решались ее принять к себе. С этого жила.

Ася Борисовна Цейтлин

«Как-то пасла коров в Плещицах и меня увидели полицаи. Присмотрелись, узнали во мне еврейку, но не стали забирать, сжалились, ведь я же ребенок. Пойдя к дому, о происшедшем рассказала хозяйке, и она отказала мне в приюте. Побоялась. Я пошла в свое родное Заречье, а там же все знали, кто я. Меня и там боялись», – рассказывала женщина.

Дом ограбило «местное население»

Однажды ее арестовали, но полицай, знакомый отца по мирному времени, намеренно не запер сарай, в который бросили ребенка. Из него пленница убежала.

«После долгих скитаний меня приняла женщина, у которой двое детей болели рахитом. Их я и смотрела, пока мой дядя-партизан не стал искать меня. Расспрашивал обо мне у крестьян. Тайна о моем происхождении открылась как раз в то время, когда немцы, понимая, что им придется отступать, начали свирепствовать. Тогда моя хозяйка со мной простилась. Мне пришлось прятаться по подвалам до тех пор, пока не пришли партизаны и меня не разыскала сестра. Дядя мой в партизанах погиб», – говорила Ася Борисовна.

Дорога смерти. Нынешняя улица Вишнёвая ведет к кладбищу и месту массовых расстрелов

Собеседница часто посещает еврейское кладбище на окраине Шклова, чтобы помянуть убитых родственников. Она с благодарностью вспоминает тех, кто помогал ей выжить. С пониманием относится и к тем, кто отказывал ей в помощи. На вопрос, кто же обобрал ее дом, когда родителей повели расстреливать, женщина, опустив глаза, сказала, что это было «местное население».

«Наш дом уцелел. В нем, однако, ничего не осталось. Только стены. Партизаны ходили по дворам и выпытывали, кто что брал из него. Что-то нам принесли. Шкаф, кровать вернули. Из одежды ничего не вернули. После войны мы собирали по миру себе имущество. А вот дом моего дяди крестьяне разобрали на свои нужды, пока хозяин партизанил», – вспомнила собеседница.

Заметенная дорога к кладбищу и мемориалу

Что касается полицаев, которые ее арестовывали, то их судили в Могилеве. Дали по 25 лет.

«Один полицай меня прятал у себя месяц, хотя и знал, кто я», – отметила Ася Борисовна.

Сейчас ей 87 лет. В Шклове она уважаемый человек. Всю жизнь отработала педагогом. На встречах часто рассказывает о том, через что пришлось ей пройти в войну.

Стена плача на кладбище и помпезный мемориал

В окрестностях Шклова, по данным краеведа Александра Грудины, нацисты расстреляли около шести тысяч евреев. Кроме шкловцев, убивать сюда привозили и могилевчан. В нескольких местах города были организованы гетто. Из них партиями и вели колоннами на расстрел людей. Стреляли у еврейского кладбища.

«Наибольшими по количеству убитых фашистами были окрестности деревни Путники. Людей закапывали в противотанковые рвы. Там за один день было расстреляно более четырехсот человек. Их присыпали грунтом, но земля “дышала”, так как много было раненых», – говорит Александр Грудина.

Одно гетто нацисты организовали на берегу Днепра в селе Рыжковичи. Нынешней улицей Вишнёвой узников вели к кладбищу, у которого расстреливали. Этой дорогой смерти Александр Петрович провел журналиста.

Александр Грудина

Бисхайм (символическое «чистилище»; коридор, через который покойного проносили в последний путь. – РС), как местные называют еврейское кладбище, находится на горе, что возвышается над пригородным шкловским поселением. Зимой к местному мемориалу жертвам Холокоста редко кто отважится прийти. Дорога заметена. Сугробы по колено. С трудом одолеваем несколько сотен метров. Проходим древнее еврейское «чистилище». Этот памятник старины, согласно Грудине, единственный уцелел в Беларуси.

«Это сооружение я называю стеной плача, – говорит о “чистилище” краевед. – Можно только себе представить, сколько было через него пронесено покойников. Эти стены – молчаливые свидетели того, что творилось вокруг в 1941 году».

Несмотря на помпезность мемориала на кладбище, не оставляет ощущение, что он забыт. Ловишь себя на мысли: если его и посещают, то по какому-то поводу. Понимаешь, что в день памяти жертв Холокоста к мемориалу вряд ли кто-то придет, чтобы положить возле него камушек и зажечь шесть свечей в память о шести миллионах убитых нацистами евреев.

«После войны, когда вернулись из эвакуации и фронтов местные евреи, они из мест массовых расстрелов откопали останки своих сородичей и перезахоронили на этом кладбище, – продолжил рассказ у мемориала Александр Грудина. – Здесь с десяток братских могил. С того рва, что у деревни Путники, также останки захоронили здесь».

Рядом с мемориалом могилы, в которых похоронены те из расстрелянных, останки которых опознали родственники. В этих могилах нашли вечный покой целые роды.

Стена плача. Шкловское «чистилище»

«О событиях, связанные с Холокостом, не раз писала наша районная газета и показывало сюжеты местное телевидение. Два года назад это кладбище посетила большая делегация евреев. Здесь даже был митинг. Вообще же, кто интересуется историей, тот знает те ужасные времена. Говорить же, что большое количество местных жителей райцентра знает о Холокосте, сложно», – отвечает Александр Грудина на вопрос об осведомленности жителей райцентра о Холокосте.

Вторая мировая война полностью изменила этнографический состав населения Шклова. От бывшего еврейского местечка остались лишь воспоминания да уцелевшие здания культовых учреждений. Самих евреев не наберется и трех десятков.

Осознали ли за прошедшее с войны время белорусы масштаб трагедии под названием Холокост?

Староста могилевской синагоги Семён Глазштейн, отвечая на этот вопрос, отмечает, что в большинстве своем катастрофа еврейского народа остается для белорусов неизвестным событием. Он соглашается с мыслью, что сами белорусы не одно столетие живут в своем Холокосте и ощущение масштаба трагедии у них притуплено.

«Безусловно, те, кто сведущ в этом вопросе, понимают, что Холокост коснулся в Беларуси не только евреев, но и самих белорусов. Поэтому это не только одних евреев трагедия», – замечает собеседник.

Место массовых расстрелов

Вместе с тем, продолжает он, есть гораздо большая часть белорусов, взращенных на том, что была только героическая история Великой Победы, а все остальное якобы отсутствовало.

«Поэтому эта часть белорусов прошла мимо трагедии Холокоста. А эта проблема накладывается на то, что тех, кто пережил ту трагедию, остается все меньше, а для более молодых поколений она – уже далекая история. К сожалению, как мне кажется, история Холокоста не стала уроком, который изменил общество».

Бывший дом раввина в Шклове

Здание еврейской школы

Опубликовано 29.01.2017  11:08

 ***
Коммент к оригиналу материала на “Р.С.”
Геннадий Винница, PhD 30.01.2017 14:51
 
С Асей Борисовной Цейтлиной познакомился в 1997 году, когда приезжал в Шклов для проведения полевых исследований. После беседы с ней и ее сестрой Александрой Борисовной инициировал награждение трех человек, принимавших участие в спасении Аси Цейтлиной, о которых, к сожалению, ничего в материале не сказано. Это А. Деревяго, Е. Шутиков, Н. Шутикова, которым в 1999 году присвоено звание Праведник народов мира.

Холокост. Гибель евреев Норвегии

Блог Андрея Рогачевского. Российские корни жертв Холокоста из Норвегии

  • 27 января 2017
Памятник жертвам Холокоста в ТромсеПравообладатель иллюстрации ANDREI ROGATCHEVSKI

Мемориальная плита депортированным евреям на одной из центральных площадей в Тромсе

В Международный день памяти жертв Холокоста, по решению ООН отмечаемый 27 января (дата освобождения советскими войсками концлагеря Освенцим), хочется обратиться к малоизвестным эпизодам преследований евреев в оккупированной нацистами Европе. Многие ли в курсе того, например, что произошло с евреями в Норвегии?

До оккупации страны Германией весной 1940 года их численность едва ли превышала две тысячи человек, включая несколько сотен беженцев от нацизма из той же Германии, а также Австрии и Чехословакии. Процент от общего населения количеством почти в три миллиона был смехотворным.

Еврейский параграф”

Подобное обстоятельство отчасти объясняется тем, что в норвежской конституции 1814 года существовал специальный параграф №2, который – под предлогом защиты официальной государственной “евангельско-лютеранской” религии – запрещал евреям (и иезуитам) въезд на норвежскую территорию.

Тогда как в Дании, от которой Норвегия отделилась в том же 1814 году, евреям было официально позволено селиться с начала XVII века. А в Швеции, к которой Норвегия перешла от Дании – с начала XVIII-го.

Усилиями писателя и общественного деятеля Хенрика Вергеланна – сына одного из инициаторов принятия так называемого “еврейского параграфа” – запрет на проживание евреев в Норвегии был отменен в 1851 году. Правда, сам Вергеланн до отмены не дожил, а иезуиты дождались снятия запрета лишь в 1956-м.

Однако норвежские евреи еще некоторое время оставались ограничены в правах. Например, им нельзя было занимать должности в правительстве и учительствовать в государственных школах.

А поскольку в целом ряде других стран никаких ограничений не было, неудивительно, что евреи не особенно стремились укорениться в Норвегии. Которая к тому же – наверное, справедливо – казалась тогда небогатой провинцией на холодной окраине Европы.

Так что к концу 1870-х годов во всей Норвегии насчитывалось не более 25 евреев.

Еврейские погромы в России конца XIX века и получение Норвегией независимости в начале ХХ века слегка изменили ситуацию. В 1910-м евреев стало более тысячи. Судя по всему, многие были выходцами из Российской империи. Кто-то попал в Норвегию проездом, думая эмигрировать в Америку, да так и остался.

В 1892 году была открыта синагога в Осло, а в 1899-м – еще одна в старинной столице Норвегии, Тронхейме. Кажется, тронхеймская синагога до сих пор остается самой северной в мире.

Синагога в ТронхеймеПравообладатель иллюстрации ANDREI ROGATCHEVSKI

Синагога в Тронхейме остается самой северной в мире

В заполярном Тромсё, где я живу, евреи есть, а синагоги нет. И то сказать, как правоверному еврею справлять субботу, если два месяца в году тут полярная ночь, а еще два месяца – полярный день?

Насколько можно предположить, евреи довольно успешно интегрировались в норвежское общество.

Одним из критериев интеграции в этой стране с высокоразвитой физической культурой является регулярное любительское участие в спортивных мероприятиях.

Известно, например, что житель Тромсё Исак Шотланд (1907-1943) 13 сезонов играл за местную футбольную команду, его брат Саломон (1902-1943) был одним из самых быстрых бегунов в Северной Норвегии, а еще один житель Тромсё, Конрад Каплан (1922-1945), играл в теннис.

Родители Исака Шотланда Меир-Лейб и Роза прибыли в Норвегию из Литвы, а отец Каплана Даниэль – из Латвии.

Во время оккупации

Таблички с именами жертвПравообладатель иллюстрации ANDRE ROGATCHEVSKI

Немецкий художник Гюнтер Демниг установил 14 мемориальных камней в Тромсё как часть проекта “Камни преткновения”. Это латунные таблички с именами евреев-жертв нацизма, живших или работавших по конкретным адресам

Нацисты и коллаборационисты были далеки от того, чтобы восхищаться еврейской аккультурацией. Норвежский ставленник Гитлера Видкун Квислинг, лидер партии “Национальное единение”, назначенный премьер-министром в феврале 1942-го, восстановил “еврейский параграф” в конституции.

Еще до этого были составлены списки членов еврейских общин в Осло и Тронхейме. Евреев обязали заполнить анкеты с указанием, в частности, откуда они приехали в Норвегию и состоят ли в масонских ложах, а также каким бизнесом владеют. Удостоверения личности для евреев проштамповывались красной буквой J.

Вскоре начались аресты и депортации, проводившиеся при участии норвежской полиции, среди которой было немало сторонников “Национального единения” (за годы оккупации партия выросла более чем в 10 раз, от трех до 43 тысяч членов).

Еврейское имущество было конфисковано и продавалось с молотка в пользу государства.

Между ноябрем 1942-го и февралем 1943-го 772 арестованных еврея всех полов и возрастов были вывезены из Норвегии в Освенцим морем через Щецин. Выжили лишь 34 из них, в том числе музыкант и бизнесмен Герман Сахнович, автор переведенных на несколько языков – но пока еще не на русский – воспоминаний Det angår også deg (“Это касается и тебя”, 1976; в соавторстве с писателем Арнольдом Якоби). Мать Сахновича, Сара, родилась в Риге.

Спаслось и значительное количество евреев – более тысячи человек, вывезенных при помощи норвежского Сопротивления преимущественно в нейтральную Швецию.

Осенью 1942-го по разным маршрутам проводники могли вывозить до 50-60 человек в неделю. Провал в октябре 1942-го одной такой группы беглецов из 10 человек (девятеро были евреями) и последовавшее за провалом убийство норвежского пограничника как раз и дали правительству Квислинга предлог для немедленных задержаний и высылок евреев. (Хотя на обсуждении “окончательного решения еврейского вопроса” в январе 1942-го в Ванзее спешить с депортацией евреев из Скандинавии не рекомендовалось из опасений протестов со стороны остального населения.)

В благодарность за спасение большей части норвежских евреев израильский институт Холокоста и Героизма Яд ва-Шем (“Память и имя”) присвоил норвежскому Сопротивлению почетное звание коллективного праведника мира. Помимо этого, на 1 января 2016 года в списке Яд ва-Шем значилось 62 индивидуальных праведника мира из Норвегии.

Норвежцы-коллаборационисты во многих случаях тоже названы поименно в нашумевшей книге Марты Мишле Den største forbrytelsen (“Величайшее преступление”, 2014), также заслуживающей перевода на другие языки.

Начинать жизнь заново

Магазин женской одежды Анны-Лизы КапланПравообладатель иллюстрации ANDREI ROGATCHEVSKI

Магазин женской одежды Анны-Лизы Каплан

Невзирая на то, что норвежские евреи пострадали от коллаборационизма, многие из них вернулись в Норвегию после войны. Уже в 1946 году в норвежской общине “исповедующих Моисееву веру” было зарегистрировано 559 человек.

Начинать жизнь заново подчас приходилось почти с полного нуля. В качестве примера Марта Мишле рассказывает историю боксера Чарльза Брауде (чьи родители Бенцель и Сара приехали в Осло из Литвы в начале 1910-х и 30 лет спустя были депортированы в Освенцим, где и погибли).

Чарльз возвратился в Осло в мае 1945-го после нескольких лет лагерей и краткого пребывания в Швеции. И в родительском доме, и в квартире, где Чарльз когда-то обитал с женой-норвежкой, теперь поселились посторонние.

Каждый принадлежавший семье Брауде предмет – будь то чашка, наволочка или носок, не говоря уже о завоеванных Чарльзом боксерских медалях – был либо присвоен соседями, либо продан на аукционе. Чарльзу посчастливилось заполучить обратно старый грузовик своего брата Исака (тоже погибшего в Освенциме), так что, по крайней мере, не пришлось спать под открытым небом.

Компенсацию за утраченное имущество норвежским евреям вручили лишь полвека с лишним спустя. В марте 1999 года норвежский парламент принял решение об индивидуальных реституциях на сумму в 200 миллионов крон, поделенную почти на тысячу заявителей, и коллективных реституциях на сумму в 250 миллионов крон с целью поддержки еврейской культуры в Норвегии и за ее пределами.

Часть этих денег пошла на организацию Центра по изучению Холокоста и религиозных меньшинств, расположенного в бывшей вилле Квислинга (сам Квислинг после войны был казнен в заключении по приговору норвежского суда).

Норвежский Холокост также отмечен композицией британского скульптора Энтони Гормли – стульями без сидений на южной стороне Осло-фьорда, неподалеку от места, откуда евреев отправляли в Щецин на кораблях.

Немецкий художник Гюнтер Демниг – автор проекта “Камни преткновения”, существующего с 1993 года (встраивание в городскую прохожую часть латунных табличек с именами евреев-жертв нацизма, живших или работавших по конкретным адресам) – установил 14 таких мемориальных камней в Тромсё.

Но норвежское еврейство представлено далеко не только мемориальными объектами. О преемственности еврейской жизни в стране свидетельствует, в частности, небольшой магазин женской одежды в центре Тромсё, принадлежащий Анне-Лизе Каплан, внучке Даниэля.

Нынешняя еврейская община Норвегии состоит из примерно полутора тысяч человек. Каждый год в День Конституции, 17 мая, представители общины собираются в Осло у могилы Хенрика Вергеланна и произносят патриотические речи, чередуемые с хоровым пением. Что как-то раз довелось наблюдать и мне.

Андрей Рогачевский – профессор русской литературы и культуры в Университете Тромсё, Норвегия

Оригинал

***

Пережившая Освенцим: остерегайтесь пропаганды ненависти

Подготовлено к печати 27.01.2017  23:54