Category Archives: Холокост

Добрая история поляков и евреев

Поляки и евреи имеют и добрую общую историю

В Москве вспоминали Ирену Сендлер

Поляки и евреи имеют и добрую общую историю
Иллюстрация: Пресс-служба Российского еврейского конгресса

Станислав Стремидловский1 июня 2018, 15:20 — REGNUM

На днях в московской мемориальной синагоге на Поклонной горе прошел памятный вечер, организованный Российским еврейским конгрессом и посольством Республики Польши в Российской Федерации. Он был посвящен памяти легендарной Ирены Сендлер — участнице движения сопротивления, спасшей 2500 еврейских детей из Варшавского гетто.

В мае этого года исполняется 10 лет со дня смерти этой героической женщины. Гостям был показан фильм «История Ирены Сендлер», снятый режиссером Анджеем Волфом. Также посольство Польши представило выставку «С риском для жизни: поляки, спасавшие евреев во время Холокоста», подготовленную Музеем истории польских евреев Polin. Свои повествования представили прибывшие из Варшавы раввин Станислав Войчехович и научный сотрудник Ягелонского университета Института иудаики Эдита Говрон. Среди московских гостей и выступающих были президент РЕК Юрий Каннер, посол Польши в России Влодзимеж Марчиняк, посол Германии Рюдигер фон Фрич, посол Колумбии Альфонсо Лопес Кабальеро, а также 93-летний Эмиль Генрихович Зигель — гвардии полковник, ветеран Великой Отечественной войны.

Это не должно повториться

Иллюстрация: Пресс-служба Российского еврейского конгресса

 

Памятный вечер проходил в рамках международного проекта о праведниках народов мира, инициированного Российским еврейским конгрессом в 2015 году. Что касается Москвы, то в нашем городе проходят выставки, мемориальные и просветительские мероприятия, посвященные людям нееврейской национальности, которые с риском для жизни спасали евреев в годы Холокоста. Проект «Праведники» реализуется совместно с посольствами стран и с привлечением зарубежных корреспондентов, аккредитованных в России, чтобы они могли напомнить своей аудитории о героизме соотечественников. Собственно, об этом говорил Каннер на открытии мероприятия, напомнив, что «Праведники народов мира — это свидетели Холокоста, они «агенты» Бога и они спасли свои народы от унижения быть поголовно причастными к Холокосту».

Но мы позволим себе обратить внимание на другой аспект. Память — это то, что определяет наши поступки в настоящем. В то же время она не должна стать неудобным камнем преткновения, о который человек или даже целые народы спотыкаются по пути в будущее. Однако сегодня, чего греха таить, между Варшавой и Иерусалимом возник определенный конфликт, связанный как раз с проблемой Холокоста и производными от него. Может ли в этой ситуации Москва, российские еврейские организации выступить в роли своего рода посредников и помочь Польше и Израилю найти общий язык? Этот вопрос мы задали раввину Войчеховичу. Он немного удивился, замер, а потом ответил: «Почему бы и нет? Я, правда, не думал о таком варианте, но российские евреи способны помочь, если, конечно, посредник предложит свою помощь и его попросят об этой помощи».

Выступает Влодзимеж Марчиняк

Иллюстрация: Пресс-служба Российского еврейского конгресса

 

Тут стоит заметить, что официальная Варшава — как и Москва, кстати — неохотно прибегают к чужой помощи во время решения проблем в двусторонних отношениях. Поэтому на участие политическое вряд ли стоит рассчитывать. Но, на наш взгляд, по силам будет другое — дипломатия народная, реализуемая общественными организациями и религиозными институтами. Как упоминал посол Марчиняк, во время своего выступления, спасение еврейских детей организацией «Жегота», членом которой состояла Ирена Сендлер, не было бы возможным без апелляции к христианской добродетели. А именно активного содействия Католической церкви в оккупированной Польше, личного мужества католических священников и монашествующих, которые выдавали поддельные метрики еврейским детям, брали их в свои приюты, прятали их. Об этом же говорил и президент РЕК, заметив, что главной чертой спасителей являлась их близость к Богу, ведь случалось и так, что спасающие человеческие жизни люди одновременно были подвержены антисемитским настроениям.

Выступает Юрий Каннер

Иллюстрация: Пресс-служба Российского еврейского конгресса

 

Приверженность критерию близости к Богу позволит создать широкую трехстороннюю площадку между польскими, израильскими и российскими участниками диалога. И здесь придется отставить в сторону ту или иную политическую идеологию. Как заметил в разговоре с нами Каннер, объединяющая составляющая в данном случае больше, чем просто антифашистская и антинацистская. Ведь спасители, как мы уже упоминали, были разными по своим убеждениям. Дело в личностном выборе, на чьей вы стороне — жизни или смерти. Мир сейчас снова переживает эту необходимость — выбирать. На Ближнем Востоке, например, где находятся силы, снова с легкостью приносящие людей в жертву, будучи одержимыми античеловеческими заблуждениями.

Поэтому важным со стороны общественных организаций и религиозных институтов станет выработка гуманистической платформы, чьи рекомендации уже можно было бы передать политикам и дипломатам. Эта работа стоит свеч.

Оригинал

Опубликовано 03.06.2018  19:41

От редактора. Напоминаю о необходимости и важности финансовой поддержки сайта.
Текст на русском и как это сделать, читайте внизу этой публикации  

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (73)

Шалом! І сёння – каліва ўласных назіранняў, думак… Праўда, у краіне Тутэйшыі мудраваць непамысна, а часам нават і шкодна для здароўя, асабліва асобам «ніжніх чыноў». Як завяшчаў нейкі Пятрусь Вялікі (не блытаць з расійскім імператарам), ім трэба мець выгляд «зухаваты і прыдуркаваты, каб начальства не засмучаць».

Асобныя тутэйшыя 5 мая разам з нетутэйшымі адсвяткавалі 200-годдзе Карла Гіршавіча Маркса, які ўжо зрабіўся чалавекам-міфам, не горай за Пятра І. Але спадчына яго жыве, няхай у скажоным ператвораным выглядзе. Крыху здзівілі вострыя нападкі на К. Г. Маркса з боку тутэйшага лібертарыянца, «вядомага эканаміста» Яраслава Р.: «Калі б ён жыў і прапагандаваў свае погляды сёння, яго б пасадзілі за краты за заклікі да гвалту і экстрэмізму, а facebook, напэўна, заблакаваў бы яго старонку». Ну, з такой «антырэкламай», дзе фэйспалмбук – ледзь не маральны аўтарытэт, і рэкламы не трэба 🙂 А яшчэ гэтая грэбліва-галаслоўная заўвага пра памерлага ў 2009 г. лаўрэата Нобелеўскай прэміі па эканоміцы: «Пол Самуэльсан… сімпатызаваў марксізму праз свой заганны Economics».

Можна спрачацца, наколькі глыбока тав. Маркс разумеў чалавечую прыроду. Мяркую, што сёе-тое ў ёй юбіляр такі цяміў, і не зусім утапічнымі былі мары пра набліжэнне бяскласавага грамадства; прынамсі яны мабілізавалі дзясяткі мільёнаў людзей на дзясяткі гадоў уперад (у тым ліку і ў Палестыне ды Ізраілі, дарэчы). Яго дыягназ «адчужэнне», пастаўлены ў 1840-х адносінам работнікаў да сваёй працы пад капіталізмам, мае вагу і цяпер.

Мне, чалавеку з дыпломам палітолага, асабліва каштоўнай здаецца марксава праца пачатку 1850-х «Васямнаццатае брумера Луі Банапарта». Дзякуючы ёй нямала можна даведацца пра сітуацыю 1994 года ў адной усходнееўрапейскай краіне…

І яшчэ я заўважыў, што «правыя радыкалы» апошнім часам актывізаваліся ў Беларусі. Амаль не саромеючыся, вешаюць на нязгодных цэтлікі тыпу «левакі», «леваліберальная навалач»: карацей, хто не з намі, той супраць нас. Лукашэнка ім таксама не даспадобы (на словах), бо захоўвае рудыменты савецкай эпохі, хоць па сутнасці з’яўляецца правым палітыкам, апалагетам дзяржаўнага капіталізму. Што мы тут маем, ЗАТ «Беларусь» ці карпарацыю Belarus Ltd., не так істотна: галоўнае, у 2010-х гадах канстытуцыйны артыкул пра «сацыяльную дзяржаву» ўспрымаецца ўжо як нясмешны жарт… Аднак асобныя прасунутыя блогеры тужаць па сапраўднай дыктатуры, каб не цацкацца з «рукой Масквы» і рэшткамі «бясплатнага сыру» для «народцу».

Не тое каб я захапляўся сучаснымі беларускімі левымі, але яны аб’ектыўна патрэбныя як процівага свавольствам тутэйшых чыноўнікаў і прадпрымальнікаў (ад палітыкі і не). Да таго ж некаторым з гэтых левых, выглядае, блізкая мова ідыш. Гэтыя карцінкi апублікаваў Аляксей Кудрыцкі перад стагоддзем БССР: мілата 🙂

А так – дапраўды крэатыўна – віншавала з Першамаем сваіх чытачоў менскае ідышнае выданне:

«Акцябер», 01.05.1927. Яўрэі, кітайцы – браты навек!

Між іншага, наезды «рэспектабельнай правай газеты» (С) на Сяргей Спарыша, які на дэманстрацыі 1 мая 2018 г. нёс плакат з «некарэктным» надпісам, прымусілі мяне больш пільна прыгледзецца да гэтага чалавека – дакладней, да яго медыявобраза.

С. Спарыш з плакатам – неўзабаве актывіста затрымаюць і аштрафуюць.

Мікалай Статкевіч эпічна пракаментаваў затрыманне паплечніка: «”Наша ніва” і “праваахоўнікі” чамусьці аднадушна вырашылі, што вусаты певень – гэта той, каго яны называюць “кіраўніком дзяржавы”… Але ж гэта толькі здагадка, магчымыя і іншыя версіі. Напрыклад, ёсць такая парода курэй – “араўкана”. Яны з пышнымі вусамі, бясхвостыя і нясуць блакітныя яйкі. Можа, мае калегі мелі на ўвазе іх? А то завядуць беларускія птушкафермы гэтую “араўкану”, а потым Расія адмовіцца купляць іх блакітныя яйкі. Каб не абвінавацілі ў прапагандзе гамасексуалізму. Мы ж так расійскі рынак страцім. Тады плакат з заклікам “пасылаць вусатага пеўня” з’яўляецца патрыятычным і скіраваным на захаванне беларускага птушкаводства».

Палітыкам з гучнымі пасадамі тыпу «старшыня аргкамітэта» і «генеральны сакратар» гэткае блазенства-трыкстэрства не дужа пасуе. З іншага боку, а што застаецца загнаным у кут? Займацца перформансамі, дэманстраваць сваё пачуццё гумару… Не мне асуджаць Статкевіча са Спарышам, пагатоў апошні цікавіцца не толькі птаствам. Ягоны запіс ад 19.04.2018:

Сёння самай правільнай блізкаўсходняй краіне, Ізраілю, спаўняецца 70 гадоў. Карыстаючыся нагодай, хачу падзяліцца з фрэндамі двума рэцэптамі. (…) Як падняць эканоміку Беларусі? Адзін з самых рэалістычных сцэнарыяў – дзяржаўная праграма вяртання яўрэяў. Мэта – давесці долю яўрэяў хаця б да 10 працэнтаў.

Яўрэі з ЗША або Ізраіля наўрад ці прыедуць у заўважнай колькасці, хіба што хасіды. Таму трэба будзе звярнуць асаблівую ўвагу на яўрэяў з Афрыкі. Нічога, што чорныя, падыйдуць.

З такімі сацыял-дэмакратамі насамрэч хочацца мець справу 🙂 Блізкае мне і ранейшае спарышава назіранне (чалавек яшчэ год таму працаваў на заводзе колавых цягачоў):

Пасля працяглага перапынку зноў шчыльна пакамунікаваў з пралетарыятам… заводскі пралетарыят у масе мае больш якасны чалавечы матэрыял, чым нашая інтэлігенцыя і розная там грамадзянская супольнасць. У сярэднестатыстычнага зваршчыка або слесара больш мазгоў, чым у сярэднестатыстычнага інтэлігента.

Тав. Спарыш літаральна «гарэў на рабоце» (кажа, у той дзень cпецадзенне не выдалі…)

Ну, а 70 гадоў дзяржаве Ізраіль споўніцца ўсё ж 14 мая. Да дзяржавы – у адрозненне ад краіны – маю змяшаныя пачуцці, але цуд ужо ў тым, што яна была створана ды існуе дагэтуль, на злосць вядома каму…

У 1988 г. я яшчэ мала ведаў пра Ізраіль, а ў 2008 г. было не да адзначэння памятных дат… Таму кропка адліку для мяне – 1998 г., калі святкаваўся «сапраўдны» юбілей. У тым годзе я шэсць тыдняў уважліва прыглядаўся да краіны, летась – тры. Пісаў пра некаторыя дэталі візітаў, хочацца праверыць свае ўражанні пры дапамозе статыстыкі.

20 год таму ў Ізраілі жыло 6 мільёнаў чалавек, зараз – звыш 8,5 мільёнаў. Калі абстрагавацца ад экалагічных і транспартных цяжкасцей, гэта дзяржаве ў плюс.

Валавы ўнутраны прадукт вырас, калі верыць Сусветнаму банку, амаль у 3 разы (1998 г. – 116 млрд USD, 2016 г. – 318). Зрэшты, Беларусь дэманстравала ў гэты час нават хутчэйшы рост ВУП, дарма што 100 мільярдаў для нас – пакуль завоблачная мара. Кітайская ж эканоміка вырасла ў 11 разоў…

Важна і тое, што сярэдняя працягласць жыцця ў Ізраілі марудна, але павялічвалася. 1998 г. – 78,15 гадоў, 2016 г. – 82,4. Для параўнання, у Беларусі: 68,4 і 73,83.

Здаецца, афіцыйны Ізраіль стаў больш актыўным ды прагматычным на міжнароднай арэне – у прыватнасці, і ў дачыненнях з Беларуссю. Калі ў канцы 1990-х дыпламаты не надта ведалі, як паводзіцца з тутэйшым урадам і бізнэсам, то ў 2017–2018 гг. вымалёўваецца пэўная стратэгія: «на першым месцы ў нас цяпер эканоміка, а не культура». Добра гэта ці не, вызначыць пакуль цяжкавата (чым правінавацілася вялікая і магутная ізраільская культура?), але, як кажуць шахматысты, нават кепскі план лепей, чым ніякага… Пэўных поспехаў у гаспадарчых справах ізраільцы дабіліся: во зараз паводле ізраільскай франшызы ў Мінску адкрыецца першая кавярня «Cofix». Пасол збіраецца «стварыць на зямлі Беларусі аграпрамысловы парк з ізраільскімі тэхналогіямі», але сельская гаспадарка тут, асабліва ў Віцебскім раёне, – куды больш рызыкоўная сфера, чым гандаль кавай. Ну, не будзем пра сумнае.

Інтэрнэт-выданне «Бэсэдэр?» падрыхтавала да юбілею жарцік: «У Ізраілі прыпынена распрацоўка штучнага інтэлекта, бо натуральны дзяваць няма куды». Не тое каб суперсмешна, затое патрыятычна.

Малюнак В. Вазнюка

Беларусы ж плануюць павіншаваць ізраільцаў з юбілеем праз… яўрэйскія песні. Надоечы былы «песняровец» Аляксандр Віслаўскі запісаў альбом «Толькі б яўрэі былі…», адсылаючы да назову рыгор-барадулінскай «кнігі павагі і сяброўства» 2011 г. Прэм’ера праграмы ў Іерусаліме адбудзецца 17.05.2018. Папраўдзе, набор з дзевяці песень – той выпадак, калі задумка лепшая за выкананне. Чамусьці ён нагадаў мне спробу звярнуцца да ізраільцаў на іўрыцка-ідышна-рускай трасянцы, зробленую агенцтвам «Белінформ» у 1992 г. Маю на ўвазе гэтую газетку:

Як бы ні было, радуе, што яўрэйская тэма ўкаранілася ў сучаснай белкультуры. Сёлета блогер Яўген Аснарэўскі прадставіў карту «Яўрэйская Гародня», з якой можна ладзіць экскурсіі або проста шпацыраваць па старажытным горадзе. Ён выбраў 16 самых важных аб’ектаў – амаль усе яны даступныя для агляду за пару гадзін.

Нешта цікавае намячаецца ў Гомелі 13.05.2018 – прэс-тур «Шляхамі Лазіка Ройтшванеца» з экскурсіяй, прэс-канферэнцыяй і выступам Гомельскага ансамбля яўрэйскай музыкі пад кіраўніцтвам Сямёна Клейнера. Асобныя цытаты з сатырычнага твору Ільі Эрэнбурга перакладзены на беларускую… Аднак тур па адным горадзе – гэтага замала! Наколькі помню (чытаў «Бурлівае жыццё…» ў 1990-х), беднага Лазіка пасля Гомеля закінула ў Расію, потым у Палестыну…

Асцярожна стаўлюся да навуковых работ патрыярха беларускай гістарыяграфіі Леаніда Лыча – на мой густ, яны занадта ідэалагізаваныя. Але серыя нарысаў «Акупацыя», што публікуецца ў «Народнай волі», гісторыку ўдалася, мо таму, што ён ажыўляе сваё дзяцінства ў родным мястэчку… Урывак з публікацыі 04.05.2018:

У Магільным пра лёс яго яўрэйскага насельніцтва ўсур’ёз загаварылі адразу ж пасля таго, як даведаліся пра першыя поспехі войскаў Вермахта і адступленне Чырвонай Арміі. Прадстаўнікі гэтага старажытнага народа, як засведчана ў літаратурных крыніцах, пасяліліся ў дадзенай мясцовасці прыкладна ў ХVІ стагоддзі. З тубыльскім насельніцтвам жылі ў згодзе, і таму ніхто не жадаў, каб яўрэі сталі ахвярай нямецкага акупацыйнага рэжыму. А так думаць мелася дастаткова падстаў, пра што добра паклапаціліся дэпартаваныя з Польшчы ў Магільнае яўрэі. Проста жахліва было чуць пра перанесеныя імі ад немцаў здзекі. У самага любімага намі, дзецьмі, дзядзькі Элі (ён беспамылкова вызначаў прозвішча кожнага з нас і імя бацькоў) у першыя ж дні вайны сталася штосьці няладнае з псіхікай. Ён перастаў выходзіць на вуліцу, сустракацца, весці размовы з людзьмі і, са слоў яўрэяў, толькі крычаў праз фортачку, што нам прыйшоў канец. Як на тую бяду, гэтае горкай прадказанне праз пэўны час спраўдзілася, прычым для ўсёй магільнянскай абшчыны яўрэяў, бо ніхто з іх не падаўся ў эвакуацыю.

* * *

9 мая з сям’ёй схадзіў на мінскую «Яму». Гэтым разам людзей сабралося пад тысячу, імпрэза пачалася амаль без спазнення, прамовы былі збольшага кароткія і змястоўныя, малітва чыталася з веданнем справы… Рабін Мардэхай Райхінштэйн паведаміў, між іншага, што дзень 9 мая 1945 г. (26 іяра) унесены яго аўтарытэтнымі калегамі ў каляндар іудзейскіх святаў. Не абышлося як без мінуты маўчання пад метраном, так і без выканання пад баян бадзёрай ідышнай песні «Lomir ale inejnem» (тут пастараўся Дзмітрый Капілаў, сын Аркадзя). Адсутнасць сярод прамоўцаў беларускіх чыноўнікаў не зашкодзіла cлухачам, хутчэй пайшла на карысць. Слушным ходам, па-мойму, быў і запуск у неба галубоў з адмыслова дастаўленай скрыні. 29.04.2018 у Красным, пасля мемарыяльнага мітынгу з нагоды 75-й гадавіны ліквідацыі Красненскага гета, дзеці выпускалі балонікі – таксама відовішчна. А напярэдадні мітынгу ў школе Краснага адбылася цёплая сустрэча з былым вязнем гета, жыхаром Петах-Тыквы Шымонам Грынгаўзам.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

11.05.2018

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 11.05.2018  16:00

***

Siarhiej Sparyš 11 мая в 22:59

Спасибо этой респектабельной газете за “наезды”, точнее за пиар. Приятно, когда такое в меру читаемое издание так предсказуемо реагирует и делает точно то, что тебе нужно 😇

Ирина Халип. Архипелаг шталаг

01:02 07 мая 2018

Минск был затянут лагерями смерти для военнопленных как паутиной. Счет убитых близится к ста тысячам, большинство никогда не будет опознано

Сейчас на этом месте дети играют в лазертаг, а взрослые — в страйкбол. Отличные декорации для игры в войнушку — окраина Минска, полуразрушенные довоенные казармы, склады и боксы. Лучшего места просто не найти. Если идти уверенно вперед. И не вспоминать о том, что тут было раньше.

Когда-то здесь, в Масюковщине, был военный городок и дисбат № 8. А еще раньше, в годы оккупации, — один из самых больших и страшных лагерей военнопленных: шталаг № 352.

Первым об этом лагере написал Андрей Платонов в очерке «На могилах русских солдат». После освобождения Минска военкоры в числе первых побывали в лагерях военнопленных, расположенных вокруг Минска. Фронтовой журналист Павел Трояновский вспоминал, как после посещения шталага 352 Андрей Платонов на несколько дней просто слег от потрясения. А потом написал в своем очерке:

«В двухстах метрах от лагеря расположено кладбище. По официальным данным, на этом кладбище захоронено не менее 80 тысяч человек наших бойцов и офицеров. Действительное число жертв, после дополнительного и более точного расследования, несомненно, значительно увеличится… Примерно посреди кладбища шта-лагеря № 352 стоит большой крест. На кресте штампованная фигура Иисуса Христа из серого дешевого металла; ниже подножия Иисуса надпись по-русски: «Могила неизвестных русских солдат».
Здесь немцы ошиблись: русские солдаты, убитые, замученные и похороненные в могилах-площадях, в большинстве своем известны нам по именам, потому что документы о них остались, а следовательно, мы можем восстановить и их жизненную биографию; значит, определение в эпитафии «неизвестные» неправильно: нам известны наши солдаты, и мы сохраним их в памяти народа поименно, лично и отдельно, потому что мы народ, а не стадо…»

Но ошибся Андрей Платонов. Потому что из 80 тысяч погибших удалось установить личности только 9425 человек — они умирали в лазарете от истощения, тифа, туберкулеза, и лагерная охрана просто не успела уничтожить их истории болезни.  Но чрезвычайная государственная комиссия тогда спешила собрать факты для Нюрнбергского процесса. Семьдесят тысяч солдат и офицеров остались неизвестными. Да и точное число погибших так и не удалось установить. В акте минской областной комиссии речь шла о 119 тысячах жертв шталага 352.  Потом нужно было восстанавливать Минск. А с 1950 года на месте шталага уже разместился военный городок. И сколько трупов осталось там, не вывезенных на пустырь напротив, неизвестно.

Шталаг 352 был создан в августе 1941 года. Фронт ушел на восток. Блицкриг в те дни еще казался немцам реальностью, военнопленные исчислялись уже миллионами, и на оккупированных территориях в спешном порядке началось обустройство лагерей.

В Масюковщине до войны стояла кавалерийская часть, были построены бараки, а рядом проходила железная дорога. Именно по железной дороге и привозили сюда первые партии узников. К ноябрю 41-го в шталаге было уже 140 тысяч военнопленных. В полуразрушенные бараки, рассчитанные на 60–70 человек, загоняли по 400–500.

          Фото: minsk-old-new.com

Ворота Липпа

Комендантом лагеря был назначен майор Остфельд, а его заместителем — капитан Липп, садист и сволочь. На воротах лагеря, через которые загоняли военнопленных, он повелел повесить табличку «Липптор» — «ворота Липпа». Именно там, за воротами, начинался ад — впрочем, не для всех. Многих расстреливали на месте — тех, кто кричал «да здравствует советская власть!» или «стреляйте, гады, я коммунист!» Расстреливали и тех, кто отказывался снимать советскую военную форму. Остальных отправляли на оформление к писарям — тоже пленным. Кроме стандартных фамилии, имени, отчества, звания, военной и мирной профессий, непременно записывали девичью фамилию матери — выявляли евреев. Все, разумеется, называли мам Сидоровыми. И тогда хитроумный капитан Липп придумал, как их разоблачить. Однажды утром всех военнопленных начали партиями выводить на плац, приказали снять штаны. И капитан Липп шел лично мимо строя, выявляя тех, кто был обрезан. Бил кулаком в лицо, выплевывал слово «юде». И тут же стрелял.

Правда, те, кто в тот день находился в лазарете или был отправлен на лесозаготовки, уцелели. В том числе — Эмиль Альперин. В лагере он назвался Дмитрием Басманенко. Проверки капитана Липпа избежал. А чтобы не выдать себя случайно грассирующим «р», тщательно подбирал слова, в которых бы не было этого звука.

Позже Альперина перевели в Бухенвальд. Он выжил. Но потом всю жизнь, сам того не замечая, даже в обычном разговоре старательно подбирал слова без смертельно опасного «р».

Вместо «который час?» говорил «как поздно сейчас?» Вместо «напиши адрес» — «напиши, где ты живешь». И так — до самой смерти в 2009 году.

По лагерю капитан Липп всегда ходил с плеткой и по дороге избивал заключенных — просто так, для порядка. Если истощенный человек падал — добивал из пистолета. А в 43-м решил, что лагерю позарез нужен театр. И собрал бригаду из 60 человек, которые вечерами после тяжелой работы должны были петь, танцевать и показывать акробатические номера. Никто не отказывался — это было лучше, чем расстрел. Никаких языков, кроме немецкого, этот садист не знал. А потому хор военнопленных вместо «Спят курганы темные» пел: «Сквозь ограду смертную, сквозь кольцо колючее в лес бежал из лагеря парень молодой». А пленный Андрей Мягков даже спел во весь голос песню собственного сочинения: «Кулаком костлявым, мертвенно-сухим, трупы шлют проклятья извергам своим».

Эстеты шталага 352

А трупов было все больше. Расстреливали в шталаге постоянно. И вешали. И забивали до смерти. И натравливали на измученных людей овчарок. Даже повод для расправы им не был нужен. Годился каждый пустяк. Снял шапку перед проходящим немцем секундой позже — получи пулю. Прошел мимо находящегося в плохом настроении вертухая — получи пулю. Те, кто выжил, вспоминали, как два охранника с собаками заключили пари, которая из них быстрее загрызет пленного. И спустили каждый свою псину на случайно выбранного узника. С азартом считали потом секунды.

Фото: minsk-old-new.com

Пытавшихся бежать вешали непременно на плацу — крюками за подбородок, и те умирали мучительно и долго. Обезумевших от голода узников, которые пытались встать второй раз в очередь за кружкой баланды, расстреливали тут же, в очереди. А однажды по пути на лесозаготовки охранники выхватили из рабочей бригады двух человек, заставили быстро вырыть яму, а затем выстрелили им в затылок на краю той ямы. И объяснили остальным: эти двое поплатились за то, что во время движения колонны вышли из строя — кто-то из местных жителей пытался незаметно подбросить им краюху хлеба.

Из докладной записки министериального советника К. Дорша рейхсляйтеру А. Розенбергу о лагере военнопленных в Минске: «Заключенные, загнанные в это тесное пространство, едва могут шевелиться и вынуждены отправлять естественные потребности там, где стоят. Этот лагерь охраняется командой кадровых солдат численностью до одной роты. Охрана лагеря такой малочисленной командой возможна только при условии применения самой жестокой силы. Военнопленные, проблема питания которых едва ли разрешима, живут по 6–8 дней без пищи, в состоянии вызванной голодом животной апатии, и у них одно стремление: достать что-либо съедобное… По отношению к заключенным единственный возможный язык слабой охраны, сутками несущей бессменную службу, — это огнестрельное оружие, которое она беспощадно применяет».

Впрочем, часто узников нарочно провоцировали, чтобы без ограничений применять свое огнестрельное оружие. В октябре 41-го немцы специально пустили слух, что тех, кто в гражданской одежде, а не в армейских обносках, будут освобождать. Лагерь превратился в большую барахолку. Все пытались выменять себе такую одежду. А потом всех, кто в гражданском, восемь тысяч человек, выводили из лагеря и за воротами расстреливали. Трупы сбрасывали в карьер напротив лагеря. Всего три дня понадобилось, чтобы расстрелять все восемь тысяч.

Вот свидетельства каким-то чудом выживших в шталаге, хранящиеся в минском музее истории Великой Отечественной войны.

«Помню такой случай. Это было в феврале 1942 года. Я работал в этом лазарете санитаром. Нас, человек сорок, немцы погнали в город собирать трупы. Вернувшись в лагерь, я увидел следующую картину: как в лазарет и в лагерь немцы гнали новую партию советских пленных, примерно около 1200 человек. По пути следования в лагерь немцы расстреляли около 700 человек. Вот за этими трупами нашу группу немцы и гоняли в город». (И. П.Матвеев).
«В одной зоне лагеря содержались изолированно человек двести пятьдесят. Говорили, что все они были комиссарами. Однажды в лагерь прибыл литовский карательный отряд, который всех их расстрелял на месте, где были расстреляны евреи. Лишь один из этих двухсот пятидесяти пленных, малолетка, был освобожден комендантом лагеря». (Валентин Матвиевский).
«В декабре 1941 года моего однополчанина из артдивизиона Васю Королева немцы повесили, и с ним еще одного парнишку (кажется, был белорус, уж очень он плакал, был молодой). Дело было так. Немцы взяли нескольких пленных и с ними поехали в лес, где было помещение и с него надо было снять электропровода. Среди пленных был инженер, еврей по национальности, худой, высокий, смуглый, лет двадцати шести. Он с табуретки снимал провода, немец стоял рядом. Этот инженер стукнул немца по голове и убил его, а сам скрылся в лесу. В другой комнате был Вася Королев с парнишкой. Они ничего не знали о случившемся. Их связали и привезли в лагерь. Вешали с автомашины на площадке напротив барака № 10. Вешали их на наших глазах — согнали всех сюда, установили пулеметы, привели собак…» (Г. Г. Шуваев).
«Однажды из сарая вывели одного пленного, раздели и привязали к столбу. В ведрах был принесен кипяток и холодная вода. Немцы обливали пленного то кипятком, то холодной водой, пока не обварили все тело до костей». (В. Чичнадзе).
«Я видел, как высший комсостав нашей армии, пожилые люди со знаками отличия — ромбами и шпалами, носили параши, чистили уборные. Конвоировавшие немцы безжалостно избивали их палками и прикладами. Помнится случай, когда фашист ударил одного нашего командира в возрасте примерно шестидесяти лет. Когда командир упал, другой конвоир вскинул винтовку и выстрелил. Эту сцену сфотографировал немец…» (Евгений Игнатенко).

В 42 году в лагере появился внутренний приказ для сотрудников: не фотографировать казни и трупы и не пересылать уже имеющиеся фотографии в Германию, поскольку изображение на этих снимках неэстетично. Зато позже, в сорок третьем, когда капитан Липп захотел настоящего эстетического наслаждения и начал сколачивать концертную бригаду, фотографирование очень даже поощрялось. Еще бы — среди военнопленных оказался солист ансамбля Моисеева Евгений Дианов! Грех было не сфотографировать его в танце и не отправить снимок на родину: пусть семьи знают, что их мужья и отцы проводят время культурно — с концертами, а не с бесчисленными трупами.

Фото: minsk-old-new.com

 

Акробаты из той артистической бригады, между прочим, смогли бежать. Во время работы на лесозаготовках конвоиры разожгли костер, чтобы греться, пока доходяги-пленные работают. Несколько артистов устроили шоу для конвоиров — начали прыгать через костер, демонстрируя всякие сложные сальто. А потом в прыжке подбросили в костер мокрую хвою.

Повалил дым, и акробаты рванули в лес, пока конвоиры откашливались и терли глаза. Это был настоящий бенефис.

Тиф — союзник Гитлера

Если осенью 41-го, в самом начале существования шталага 352, расстреливали не только из азарта, но и из соображений целесообразности — слабых, больных, не держащихся на ногах, то в декабре подобные соображения отпали сами собой. Можно было уже не тратить патроны. Лучшим союзником администрации лагеря стал сыпной тиф. А истощение, цинга, туберкулез работали не хуже садистов из охраны. Эпидемия косила по несколько сотен человек в день. За долгую зиму 1941–1942 годов в лагере умерли 55 тысяч человек. Их вывозили из лагеря и сбрасывали в карьер напротив ворот. Живые до последнего скрывали мертвых, поднимая их руки во время перекличек, чтобы получить за них пайку. Соседство с мертвецом оправдано, если приносит кусок хлеба и плошку баланды.

Именно таким в шталаге 352 был дневной паек военнопленного: 80–100 граммов эрзац-хлеба и два черпака баланды из картофельных очисток и соломы. Миски заключенным не выдавали — они использовали старые котелки, банки от консервов, найденные где-то черепки от разбитых немецких тарелок, собственные шапки и пилотки. Те, у кого не было ничего, просто подставляли ладони под черпак.

Фото: minsk-old-new.com

 

В сорок третьем в лагерь привезли пять тысяч итальянцев. Эпидемия тифа осталась в прошлом, но подоспела малярия. К моменту освобождения этого шталага из пяти тысяч итальянцев в живых остались 98.

А еще заключенные перед сном мастерили игрушки — змеек, петушков. Особенно, вспоминал Эмиль Альперин, удавались петушки:

«На доске крепилось пять петушков, внизу груз раскачивал птиц, и создавалось впечатление, что они клюют. Эти игрушки обменивались в деревнях на еду, картошку, махорку. Вечерами в каждом бараке базар — все что-то меняли. Даже ложку украденной в лазарете мази Вишневского — на полпайки хлеба. Особенно было трудно тем, кто курил. Была такса — черпак баланды или полпайки хлеба за одну сигарету».

Правда, тех, кого ловили во время торгов на убогом лагерном черном рынке, расстреливали.

Контакты.de

В конце девяностых немецкий фонд «Контакты» начал поиск выживших советских военнопленных. И пусть к тому времени в живых не осталось почти никого, нескольких человек найти все же удалось. В их числе — узник шталага 352 Владимир Караваев. «Контакты» просили его прислать воспоминания. Караваев, которому было уже 85 лет, откликнулся. Он вспоминал, как работал в портняжной мастерской. Его начальником был майор Руперт из Франкфурта-на-Майне. Так вот, майор рассказывал, что читал «Пучкина» и Достоевского, а военнопленный Караваев в ответ ему — что читал Гете и Шиллера. Работал Караваев и кочегаром, и дворником при комендатуре, а на такой работе невозможно было обойтись без общения со своими тюремщиками.

«Не все немцы были извергами-фашистами, — писал Караваев. — В октябре 1941 г. конвоир по имени Фриц приносил нам кусочки хлеба и говорил: «Если бы Гитлер не напал на вас, то еще, может быть, продержался бы года три. А теперь ему капут». Другой солдат говорил: «По мне все равно, пусть бы Сталин и Гитлер сошлись, и кто кого побьет, тот и будет начальник»… В декабре 1941 г. я заболел: высокая температура, озноб, головные боли. Но меня не выкинули из комнаты, а совершенно незнакомый немец-военный, наверное, ефрейтор, 3 дня приносил какую-то жидкость, давал выпить по полстакана, и я поправился. Осенью же 1941 г. меня направили помощником кочегара центрального отопления дома, в котором жили немцы. Однажды в окне котельной, которое было на уровне земли, мы увидели котелок на шнурке. Мы моментально опорожнили его, и он уплыл. Как сейчас помню, в котелке была тушеная зеленая фасоль в стручках и соусе. И так было несколько раз. А когда было темно, наш «инкогнитовый» кормилец стучал по трубам отопления, котелок моментально опорожнялся и уплывал наверх.
Еще был случай. Пытаясь использовать всякую возможность для побега, я как-то сумел попасть в грузовую машину с еще одним грузчиком для поездки в Минск, на военные склады, где хранились горы кирзовых голенищ от советских сапог для ремонта обуви военнопленных. Охранник сидел в кабине, но все время смотрел на нас, кроме того, в Минске было немало немцев на улицах. Поэтому мы не решились прыгать с машины, находясь под прицелом. Когда же мы проезжали по главной улице Минска, навстречу двигалась груженая машина. Когда она поравнялась с нашей, из нее тоже военнопленные кинули бутылку водки 0,5 минского завода. Как она не разбилась — до сих пор не пойму. Но главное-то в том, что охранник не сдал нас в гестапо. А поскольку это было 7 ноября 1942 г., то 27-ю годовщину Великого Октября в условиях концлагеря мы встретили с вином».

В сорок третьем Караваеву все-таки удалось бежать. До освобождения Беларуси он партизанил, потом остался восстанавливать Минск. После победы получил подарок от Уинстона Черчилля — костюм. И от Рузвельта — отрез ткани. Окончил медицинский институт и 49 лет работал рентгенологом. В СССР те медики могли уходить на пенсию в 50 лет при условии, что десять лет отработали в рентгенкабинете. А тут — все сорок девять. Почти полвека. Но что такое рентгеновское излучение после шталага 352? Так, дразнилка. Караваев прожил девяносто лет. А в 2006 году немецкий фонд, занимавшийся поисками бывших военнопленных, оказал рентгенологу Караваеву материальную помощь — 300 евро.

Фото: minsk-old-new.com

После войны

После войны шталаг несколько лет еще оправдывал свое название. Теперь там поселились другие военнопленные, немецкие. Они работали на стройках, восстанавливали Минск, который сначала разрушили. Днем эти новые военнопленные работали, а вечерами ходили по окрестным домам и просили поесть. Вчерашние враги, вчерашние носители ненавистной формы, вчерашние каратели, к которым у каждой семьи в Беларуси был собственный счет, просили у выживших еду. В разоренном городе им, побежденным, никто не отказывал. Минчане делили с ними хлеб, теперь уже не эрзац, а настоящий. Кварталы, построенные пленными немцами, в Минске и сейчас считаются отличным жильем — двух-трехэтажные дома с толстыми стенами, высокими потолками, уютными двориками, — лучше многих новостроек.

С тех времен, о которых, как нам тогда казалось, мы будем помнить вечно, прошло много долгих лет. И теперь на месте шталага 352 дети и взрослые азартно играют в войнушку. А там, где находилось его городское отделение «Выставка» (это совсем неизвестный лагерь, где погибли еще 10 тысяч человек), и вовсе построили часовой завод. Город должен был жить, но жить ему было негде. Масюковщина, Дрозды, Тростенец, Переспа, Новинки, Шашковка, лагерь на улице Широкой — весь город был затянут шталагами, лагерями для гражданских, гетто, как паутиной. Вот и отстроили светлое будущее — прямо на захоронениях. Воткнули памятные знаки во дворы жилых домов, на бульвары, в рощи и парки. И город привык, приспособился. Отмечает памятные даты, возлагает венки и цветы. А салюты, чем дальше от войны, тем пышнее и ярче.

Все как положено: ничто не забыто, никто не забыт. Вот только лица и имена уже помнятся плохо. И страшные цифры потерь — с ними были всегда нелады. Видно, с памятью что-то не так. Но что?

Как говорил один известный писатель, если бы знать, если бы знать!

Оригинал

***

Архіпелаг шталаг. Мінск быў зацягнуты лагерамі смерці як павуціннем

Опубликовано 09.05.2018  10:34

 

КО ДНЮ ПОБЕДЫ

Мы расшифровали одну интересную передачу 1994 года. Благодарим за присланную аудиозапись г-на Фрейдкина (Basil Freydkin).

* * *

Говорит «Радио Свобода». В эфире – специальная передача к 50-летию освобождения Беларуси от гитлеровской оккупации. В этой программе участвуют бывшие белорусские партизаны – Абрам Арлюк и писатель Валентин Тарас, историк Алексей Литвин. Ведут передачу Василий Крупский и Елена Коломийченко.

В. К. Садясь за эту передачу, я пообещал себе не давать скоропалительных оценок времени, когда, очутившись под ударом мощных армейских группировок Гитлера, Красная Армия, теряя город за городом, республику за республикой, откатывалась назад, на Восток. И мне ли, рожденному после войны, судить людей, очутившихся между молотом тоталитаризма и наковальней нацизма? Но проедьте по современной независимой Беларуси – и вглядитесь, вглядитесь пристально в сотни, нет, в тысячи братских могил, прочтите надписи на памятниках, под которыми лежат останки мирных убиенных людей, белорусов и евреев, поляков и украинцев, русских и грузин. Вот уже пять десятилетий вглядываются они из-под надгробных плит в то, что совершают их потомки.

Е. К. Я нередко думаю: «Почему это происходит?» Почему обязательно должны существовать только две краски: черная и белая, без полутонов? Почему только в этом двуцветии представляется и прошлое, и будущее? Почему так происходит, что всякий раз, когда меняется политическая конъюнктура, возникает новая, подогнанная под сиюминутные требования историческая концепция? И всякий раз теряется чувство меры, которое и есть суть вещей, а ответственность перекладывается на иные плечи. Всё сказанное относится к теме нашей передачи самым непосредственным образом. Попробуем и мы вглядеться в ту войну. Вглядеться сквозь призму воспоминаний ее непосредственных участников, тех, кому удалось пережить оккупацию – пережить для того, чтобы стать свидетелями очередного переписывания событий далекого и кровавого времени, подгонки под сценарий, написанный на этот раз не большевиками, а теми, кто приходит им на смену, примеряя на себя вицмундир национал-патриотов.

В. К. Абрам Арлюк встретил войну зеленым пареньком. Житель белорусского городка Лида, он еще не знал, какие испытания уготовил ему приход немцев.

А. А. Город разрушили, я сам ушел на Восток вместе с армией и попал под Минском в окружение, и меня взяли… я был одет не как красноармеец, но так, как тогда носили, сапоги, брюки синие и гимнастерка, и попал в плен как военный. Я не верю в чудеса, но два раза в жизни у меня было чудо. Попал под Минском в окружение, нас подогнали под Молодечно, и там взяли нам футбольный стадион, около десяти тысяч человек. Ну я уже был еле жив, не кушал… Я там встретил одного армянина – по-моему, он был высшим офицером, но был одет в нормальную одежду красноармейца, и когда выводили на проверку эти все коллабораторы, украинцы с ССом и выискивали, во-первых, комиссаров и евреев, то этот армянин – умный человек, наверное, был, он ко мне обратился: «Слушай, я к тебе буду говорить громко по-армянски, а ты мне тоже ответь на каком-то языке, чтобы думали, что ты тоже какой-то нацмен». Ну я ему отвечал тогда по-древнееврейски (немножко, что я умел – я дома знал). Ну и кругом все русские сказали: «Это армяшки между собой говорят». И пришли раз на проверку, два раза даже, СС и украинцы эти, и они сказали: «Это два армяшки, пускай останутся».

А. Арлюк (Лавит) в центре с еще двумя партизанами возле бывшей партизанской землянки. Фото: yadvashem.org

В. К. Так начиналась война для Абрама Арлюка, которому чудом удалось уцелеть в гетто в небольшом белорусском городке Лида, и который позднее стал белорусским партизаном.

Е. К. Когда передовые немецкие части вошли на территорию Беларуси, будущему писателю Валентину Тарасу было всего 14 (В. Тарас родился 9 февраля 1930 г., т. е. летом 1941 г. ему было 11. – belisrael.info).

В. Т. У меня сохранилась фотография 14-летнего мальчика с партизанской медалью на груди, она сделана в Минске в июле 1944-го. Мальчик на ней – это я, хотя давно уже не я. Он не просто отдалился, но и отделился от меня, оставшись в истории Великой Отечественной войны. Я часто разговариваю с этим мальчиком, вспоминаю вместе с ним о былом, рассказываю ему о том, чего он не знает, и не мог знать в те годы. В эти дни у меня с ним и радостный, и горький разговор. Больше горький, потому что очутись он здесь, в Минске 94-го, он услышал бы очень странные вести, чудовищные вести. Он услышал бы, что, оказывается, мы зря воевали с гитлеровцами, что это была не наша война, что если бы белорусы сидели тихо, не участвовали в Сопротивлении, не помогали партизанам, то немцы белорусов не трогали бы, не жгли бы наши деревни вместе с людьми… Он услышал бы, что, оказывается, солдаты белорусской полиции были борцами за независимость Беларуси, борцами со сталинизмом и большевизмом. Он услышал бы, что немцы, оказывается, были прямо-таки радетелями белорусского народа, обещали ему государственность и даже помогали закладывать ее основы в образе Центральной белорусской рады, помогали создать белорусскую национальную армию, так называемую «самаахову» (самооборону). Услышав такое, тот мальчик-партизан, наверное, сорвал бы с плеча свой карабин… Ну, а я должен разговаривать другим языком. Все эти рассуждения – в лучшем случае, наивные заблуждения тех, кто войны не знает. Вернее, знает только по книгам, кинофильмам, в огромном своем числе – лживым, ходульным, ура-патриотическим. Отбрасывая набившую оскомину пропаганду, кто-то отбрасывает и Великую Отечественную войну. Но, в общем, все эти рассуждения – нечистая политика, попытка переписать, перелицевать, перекрасить историю… Тот мальчик знает, а я помню, как немцы обрушили террор на мирное население Беларуси с первых же шагов по нашей земле, когда никто еще (я говорю о гражданском населении) не сопротивлялся. Я помню, как в июльские дни 41-го гнали бесконечные колонны советских военнопленных, как скот, и обращались с ними хуже, чем со скотом, как опрокидывали конвоиры ведра с водой, выставленные женщинами на дорогу, как растаптывали хлебные куски, как тут же пристреливали того, кто посмел нагнуться за этим куском хлеба. Как же тут было сидеть тихо? Да и вообще, этот посыл («если бы белорусы сидели тихо…»), он грязный, от него за версту разит подлостью, нацизмом, звериной безнравственностью. Ну давайте, допустим на одну минуту, что всё так и есть: белорусы сидят тихо, и немцы их не трогают. Поголовно уничтожают только евреев, а белорусы что, сидят и смотрят? К чести нашего народа, он был возмущен и этим, совесть его была возмущена.

В. Тарас в 2000-х гг. (фото отсюда); тот самый снимок 1944 г.

Что до солдат белорусской полиции, которых в народе называли просто полицаями или «бобиками», то, разумеется, среди них были разные люди. Были те, кто пошел в полицию по недомыслию, из-за растерянности, были те, кто пошел мстить за коллективизацию, за 37-й – закрывая глаза на то, что нацисты ничуть не лучше большевиков… Но больше всего там было всё-таки просто подонков, люмпенов, постоянно поддатого звероватого народца, который мы встречаем и ныне, который готов бежать, а порой и бежит, за Баркашовыми и Анпиловыми – «грабить награбленное». Никаким прообразом белорусской государственности Белорусская центральная рада не была, это была жалкая декорация оккупационного режима – жалкая, да и кровавая. Ну и «самаахова»… Какая она национальная армия, из этой затеи вообще ничего не вышло. «Самаахоўцы» или сдали оружие партизанам, или же с этим оружием сами пришли к ним.

Нет, мальчику-партизану стыдиться не приходится. Я горжусь им и уважаю его, как и всех тех, кто в годы фашистского нашествия брался за оружие. Потому что тогда это был единственно правильный выбор. И то, что германский фашизм был разгромлен под красными знаменами, ничего не меняет и не искажает в сути нашей великой, такой тяжелой Победы. Потому что она явилась фундаментом будущего, в том числе и будущего моей Беларуси как независимого суверенного государства. Не хутора, конечно, наглухо отгороженного от мира доморощенными нацистскими догмами и пронацистскими законами, а светлого национального дома, в котором всем хорошо, чьи окна распахнуты на все четыре стороны… Вот почему и Третье июля, и День Победы – святые праздники. Я поздравляю сегодня своего личного собеседника – мальчика-партизана, который глядит на меня из дали полустолетия, с надеждой и верой во что-то новое, настоящее, чистое, высокое…

В. К. Когда в Германии прошел фильм Алеся Адамовича и Элема Климова «Иди и смотри», один из моих немецких друзей решил уйти из семьи – его отец войну провел в Беларуси. Правда, в карательных операциях не участвовал, автомата за спиной не носил, но потрясенный увиденным сын не мог простить отцу даже этого. И вот однажды, со слезами на глазах, старый немец сказал мне: «Объясни ему, я тут ни при чем. Я не убивал, я лечил».

Е. К. Вот уже третье поколение немцев мучительно носит в себе груз вины за содеянное не ими. Очередной шок немецкое общество испытало прошлой зимой, когда жестоким напоминанием о далекой войне по экранам страны прошел «Список Шиндлера» – фильм о зле и добре, порядочности и предательстве, о человеческом достоинстве и низости. Фильм, выстроенный на полутонах и сомнениях, таких естественных для каждого дня жизни. Алексей Литвин, белорусский историк, заведует отделом истории Великой Отечественной войны в [институте истории] Академии наук Беларуси.

А. Л. Отрицать факт, что кое-где на территории бывшего Советского Союза немецких солдат встречали с цветами, видимо, нет смысла, потому что разные были места и не исключаются такие факты, тем более что в немецкой кинохронике они проходят. Но это не значит, что встречали освободителей. Просто территория Беларуси испокон веков видела многих захватчиков, и мудрость народная где-то учила людей, особенно старшего поколения, что если встретят цветами, хлебом-солью или с образАми, то захватчик не будет столь беспощаден к местному населению. И особенно это практиковалось, когда часто менялась власть в годы гражданской войны. Так что отдельные факты были, но нельзя говорить, что весь народ ждал это [приход немцев] как какое-то чудо, потому что германо-советская война была с самого первого дня, самых первых минут агрессией.

В. К. В последнее время появились публикации такого содержания – и на Западе, и на Востоке – что, мол, партизанское движение на Беларуси было рождено не зверствами гитлеровцев, а, наоборот, провокациями войск НКВД – спецподразделений НКВД, заброшенных на белорусскую территорию, одетых в немецкую форму, которые уничтожали мирное население, чтобы таким образом посеять враждебность по отношению к немцам…

А. Л. Такие заявления являются явно провокационными и, видимо, они рассчитаны на неосведомленного и читателя, и слушателя… Дело в том, что партизанское движение на территории Беларуси, на территории бывшего Советского Союза – это очень многообразное, широкое явление. Объяснять его какими-то двумя-тремя постулатами совершенно неправомерно. По истории партизанского движения за 50 лет на территории Беларуси написана огромная литература, и она довольно объективно освещает возникновение партизанского движения, его развитие… Возможно, есть какой-то перебор, потому что существовали какие-то идеологические установки на освещение партизанского движения, какая-то определенная политизация, но параллельно развивалась литература о партизанском движении и на Западе – английские исследователи, немецкие исследователи… И повсеместно отмечался и размах партизанского движения, и народность этого движения, и эффективность. Оценки и немецких генералов, и западных исследователей, можно сказать, сходятся во мнении, что всё-таки это было новое явление – не только для Второй мировой войны, но и для войн современности.

Что касается партизанского движения в Беларуси в годы войны, то оно имеет свою очень глубокую историю, и создание его проходило по нескольким направлениям. Прежде всего, это воззвание партии к народу, то есть в первую очередь призыв Сталина с постановлениями, первое из которых было принято уже 29 июня 1941 г., и последующие постановления ЦК ВКП(б), где создание, зарождение партизанского движения как раз поручалось партийным органам, которые, в свою очередь, поручали руководство и организацию этого движения органам НКВД и военным органам. Но кроме этого, был и второй процесс, так называемый «стихийный», т. е. народ ощутил себя уже с первых дней войны под пятой агрессора. Естественно, что большинство населения явно было недовольно поведением агрессора, т. е. немецко-фашистских захватчиков.

В. К. Да, Алексей, вот у меня в связи с этим встречный вопрос. Были ли акты грабежа, бандитизма со стороны партизан?

А. Л. Конечно же, были. Нет ничего странного в этом явлении. С началом войны огромные территории – Западная Беларусь, Минская область – были буквально за неделю захвачены немецко-фашистскими войсками. То есть была ликвидирована одна власть, и вторая власть только устанавливалась. И естественно, что на этой волне возникали и стихийные партизанские отряды, и бандитские формирования, и так далее. Из тюрем вышли уголовные элементы… Поэтому вполне естественно, что больше всего от этого терпело местное население. Вот это явление старались использовать в своих интересах и оккупанты, и, в определенной мере, органы, которые были заинтересованы в развитии партизанского движения.

В. К. Мы поговорили о партизанах, теперь поговорим о противоположной стороне – о белорусской полиции. В какой степени белорусская полиция была задействована в карательные операции немецко-фашистских оккупантов?

А. Л. Вопрос очень непростой сам по себе – что такое «белорусская полиция»? Это национальное явление, или же это просто та часть людей, которая была на службе у немцев? Дело в том, что немцы не позволили в полной мере создание такого института, как белорусская полиция. Была создана вспомогательная полиция – как подручное средство в руках оккупантов. Другая сторона: было желание и стремление со стороны белорусских националистов создать свою полицию, которая могла [бы] защищать население как от партизан, так, в определенной мере, и от немцев. Но это им не удалось.

Что касается вспомогательных полицейских, «службы порядка». Конечно, они принимали очень значительное участие здесь у нас в борьбе против советского партизанского движения.

В. К. Откуда вспомогательная полиция, отряды самообороны («самааховы») получали оружие? Кто их вооружал и экипировал?

А. Л. «Самооборона» и вспомогательная полиция – это разные совершенно понятия. Корпус белорусской самообороны – это была попытка создания воинских формирований национального толка, белорусского. Т. е. это было первое требование белорусских националистов – создание своей национальной вооруженной силы. Немцы это раскусили, они не дали возможности создавать национальные вооруженные силы для украинцев, для литовцев, латышей, эстонцев, потому что такие же требования могли поступить и со стороны русских и различных национальностей, населяющих территорию Советского Союза. Гитлер, как трезвый политик, понимал, что создание национальных воинских формирований вело к очень взрывоопасной обстановке. Поэтому он долгое время исходил из лозунга «не давать оружие иностранцам». Но обстоятельства потом заставили его пойти на уступки. И вот этот вопрос в нашей историографии до сих пор не исследован должным образом.

А. Литвин в 2017 г. (фото: baj.by)

В. К. Алексей, теперь обратимся к «правительству», созданному немцами на территории оккупированной Беларуси. Я имею в виду Белорусскую центральную раду (БЦР). В последнее время появились публикации, в которых утверждается, что БЦР в основном служила интересам национального возрождения белорусского народа. Если это так, то, отстаивая интересы белорусского народа, как БЦР боролась за освобождение этого народа от оккупации?

А. Л. БЦР ни одним серьезным исследователем не будет рассматриваться как некое, даже марионеточное правительство. Этот вопрос уже достаточно хорошо исследован и доказано, что у немцев никогда не было намерений создавать даже видимость правительства. До БЦР был такой орган, как «Рада даверу», т. е. единственное, на что пошли немцы – это на то, чтобы создать круг приближенных людей из числа белорусов, которые могли вносить какие-то предложения. Потом, после смерти Кубе, по настоянию Островского, который мечтал о создании белорусского войска, белорусской национальной армии, Готтберг пошел на создание вот такого органа, опять-таки совещательного, как БЦР. Конечно, они [гитлеровцы] преследовали свои цели. С помощью вот этой БЦР, которая никогда не занималась вопросами, присущими правительству, ставилась цель провести мобилизацию вспомогательной силы, для того, чтобы этих людей использовать в борьбе против партизан, при возможности – для вывоза в Германию, а также против советской армии. С самого начала, так же, как стремление создать под протекторатом Германии белорусское государство и возродить белорусскую национальную идею, все эти попытки были обречены на провал, потому что они объективно сливались с фашизмом.

Е. К. Над подготовкой этой программы к выходу в эфир работал продюсер Андрей Владимиров. Вели передачу Василий Крупский и Елена Коломийченко.

В. К. Мы поздравляем всех тех, кому обязаны своей жизнью.

Опубликовано 08.05.2018  16:05

Марк Солонин о Катастрофе в Литве

ЭТИМ занималось, надо сказать, 1/10 процента населения

Рута Ванагайте, литовский театральный критик, профессиональный пиарщик, а с недавних пор и писатель, в 2016 г. выпустила книгу под названием «Наши», в которой рассказала о Холокосте в Литве и участии местных жителей в этом тягчайшем преступлении. После чего, уподобившись «неуловимому Джо» из известного анекдота, она целый год на всех углах рассказывала о том, как её БУДУТ преследовать, терроризировать, изгонять и обижать. Встречу с читателями она начинала с причитаний о том, как её удивляет, что эта встреча вообще могла состояться, и как это зал предоставили, и бомбу пока еще не заложили… Многократно повторенный унылый спектакль от бывшего театрального критика изрядно надоел литовской публике – и вот тут-то на арене событий появляется «тяжелая артиллерия» в виде маститого советско-российского журналиста.

  

М. Солонин и В. Познер. Фото из открытых источников

Владимир Познер взволнован: «Я бы очень хотел взять интервью у Ванагайте, может быть, она услышит меня и свяжется со мной. Вряд ли, но я на это надеюсь. Думаю, ей сейчас приходится очень непросто…» Да, надо спешить. Пока кровавые литовские бЕндеровцы не съели нашу героиню, надо привести её на центральный канал российского ТВ и сорвать, тык скыть, покровы. Рассказать русским зрителям всю правду «о том, как уничтожали евреев в Литве, причем этим занимались не какие-то зондеркоманды, не какие-то злодеи, а этим занималось, можно сказать, всё население». (с)

Что я обо всем этом думаю?

Во-первых, я знаю, что за четверть века в независимой Литве проведена обширная исследовательская работа с участием литовских, российских, израильских и всяких прочих историков. Есть специалисты. Созданы соответствующие научные учреждения. И хотя полные поименные списки палачей уже никто и никогда составить не сможет, общая картина событий и численность участников массовых убийств определена достаточно подробно и достоверно.

Организаторами (за редчайшими исключениями) были немецкие оккупационные власти. Непосредственными исполнителями убийств стало порядка 2 тыс. литовцев. Это меньше 1/10 процента от численности населения предвоенной Литвы. Статистическая погрешность. Если добавить к тем, кто «нажимал на курок», еще и вспомогательный административный аппарат, добровольных доносчиков, активных мародеров, то, по оценкам специалистов, набирается до 6 тыс. местных жителей. А если посчитать и родителей, которые не прокляли сына-выродка, и жен, которые не плюнули в лицо мужу-убийце и не ушли от него вместе с детьми, то наберется, наверное, до 1-2% от взрослого населения. Но с каких же это пор два процента стали обозначаться словами «всё население»?

Была и еще одна «статистическая погрешность»: 889 граждан Литвы признаны израильским Институтом Катастрофы и героизма (Яд ва-Шем) в статусе Праведников народов мира. Это люди (семьи, католические священники), которые спасали евреев во время геноцида. Рисковали жизнью своих детей, спасая чужих – «инородцев» и «иноверцев».

Что больше: 889 или 6000? Арифметики для ответа на такой вопрос мало. Убийцы ничем не рисковали (ну кто же в Литве 41-го года мог поверить в то, что Гитлер проиграет войну?), ничего не теряли, но немедленно получали кучу всяких бонусов: и к новой власти примазаться, и старые счеты свести, и пограбить всласть, и садистские инстинкты потешить. Праведники же шли на немыслимый риск без малейшей надежды на награду в этом мире. И вот в маленьком народе, на клочке земли нашлась без малого тысяча праведников…

Во-вторых, нигде никого и никогда не награждали боевым орденом за подвиг, совершенный дедушкой. Соответственно, никого нельзя и проклинать за преступление, совершенное дедушкой. Общественного обсуждения заслуживает вопрос о том, что делает сейчас, сегодня нынешнее государство, ныне живущее поколение литовцев, поляков, немцев, украинцев, латышей, русских (да-да, и русских). А чего ж тут можно сделать, спросите вы? Много чего:

– вернуть награбленное законным наследникам убитых (это первое, без чего всё прочее превращается в фарс);

– назвать и осудить (пусть даже посмертно) преступников;

– увековечить память невинно убиенных;

– и в конечном итоге создать такой моральный климат в обществе, при котором любое, даже мельчайшее проявление воинствующего национализма будет восприниматься как мерзкая, позорная болезнь.

В новой Литве что-то делается. 8 мая 1990 года, меньше чем через 2 месяца после провозглашения независимости Литвы от СССР, литовский парламент (тогда еще «Верховный Совет») принял декларацию «О геноциде еврейского народа в Литве в годы нацистской оккупации». Начиная с 1994 года, годовщина ликвидации Вильнюсского гетто (23 сентября) отмечается как Национальный день памяти. 1 марта 1995 г. первый президент новой Литвы Альгирдас Бразаускас, выступая в израильском Кнессете, принес извинения еврейскому народу. Уроки Холокоста включены в обязательную школьную программу по истории для 5, 10 и 11 классов средней школы. Созданы музейные экспозиции, построены и строятся мемориалы на местах массовых расстрелов. 2012 год был объявлен «Годом памяти жертв Холокоста». В том же году Сейм постановил выплатить компенсации пережившим Холокост гражданам Литвы и членам их семей, на что из госбюджета было выделено 53 млн. евро.

Из событий последних лет нельзя не вспомнить «марш памяти» в местечке Молетай (29 августа 2016 г.). Возникшая вне всякого государственного участия (по личной инициативе литовского – и по паспорту и по национальности – драматурга Марюса Ивашкявичюса) общественная акция в итоге превратилась в многотысячное шествие, в котором приняли участие видные общественные и политические деятели, включая «отца-основателя» новой Литвы Витаутаса Ландсбергиса (кстати, его мама – один из Праведников Литвы). Действующий президент Даля Грибаускайте посетила мемориал в Молетай на следующий день.

Это много? Этого мало? Смотря с чем сравнивать. Я думаю, что для российского гражданина и российского журналиста (в том числе и для господина Познера) самой естественной и правильной точкой отсчета является его страна – Россия. Так вот, в новой России, за четверть века столько было сделано? Вы можете себе представить – нет, не президента, а хотя бы второго помощника третьего секретаря посольства РФ в Израиле, который произносит слова «простите нас»? Если можете, то я потрясен силой вашего воображения…

И тем не менее – и в России что-то делается, отрицать это неприлично и глупо. В частности, в 2001 году смоленское издательство «Русь» выпустило в свет книгу «Бабьи яры Смоленщины» (автор и составитель И. Цынман, ISBN 5-85811-171-8). Настоятельно рекомендую журналисту Познеру обратить на неё внимание, хотя и понимаю – найти эту книжку, изданную тиражом 900 экз. (и это на всю-то Россию!) будет гораздо труднее, чем Руту Ванагайте.

Кроме всего прочего в книге этой (стр. 158-175) описано, как по дорогам Смоленщины, под бесконечными злыми дождями потянулись в лес телеги с богобоязненными русскими мужичками. За грибами? Нет. За ягодами? Нет. За жидами. Стреляли их много и торопливо, на детей и вовсе патроны не тратили, засыпали в ямах живьем. Кому-то удавалось из тех ям выползти. Вот их-то мужички по лесам и собирали. Так сказать, пускали во «второй передел». Немцы были щедрые, по спискам не сверяли, за ту же голову по второму разу выдавали 6 пачек махорки.

Махорку ту давно уже скурили, но мужички, если хорошо поискать, остались. Где-то по деревням живут, кашляют. Опять же дети есть, что-то видели, от отца слышали, может и швейная машинка «Зингер» с тех пор в избе стоит, часы с кукушкой… Это я беру на себя дерзость предложить г-ну Познеру сюжет для документального фильма. Если уж снимать кино про статистическую погрешность, то пусть это будут «наши».

Марк Солонин, историк

Источник

Послесловие (взгляд из Беларуси)

Могу согласиться с Марком Солониным в том, что работа специалистом по связям с общественностью (или пиар-менеджером) наложила отпечаток на самопрезентацию Руты Ванагайте. Писал об этом и в марте 2017 г., сразу после визита Руты в «Интеллектуальный клуб Светланы Алексиевич», заседание которого состоялось на территории литовского посольства в Минске. Я и тогда усомнился в том, что «власти Литвы cчитают ее книгу «Наши» угрозой национальной безопасности» (эта информация фигурирует и на tut.by, и в «Википедии»). Однако «унылым спектаклем» назвать выступление гостьи было трудно – держалась она с артистизмом, тут М. С. перегибает, как и с определением «причитания»… Похоже, встреча с Р. Ванагайте осталась наиболее яркой среди всего десятка (?) рандеву в указанном клубе.

Разумеется, Владимир Познер, рассуждая об участии «можно сказать, всего населения» Литвы в уничтожении евреев, высказался некорректно с точки зрения науки. Но мне кажется, что он имел в виду всё-таки моральную ответственность… Непосредственно убивало абсолютное меньшинство, активно поддерживало массовые убийства уже несколько больше местных жителей, захватывало еврейское имущество ещё больше… Даже если общая доля (со)участников антиеврейских акций не превышала 1-2%, имелась масса людей – и как бы не большинство – которые знали о преступлениях, молчаливо их поддерживая (те самые «равнодушные» в трактовке Бруно Ясенского). Впрочем, научные изыскания показывают, что Литва не была исключением в этом плане.

В мае 2018 г. книга Р. Ванагайте (и Эфраима Зуроффа, который с некоторых пор выступает в роли её соавтора) выйдет на русском языке в издательстве «Corpus». Одно из предисловий написала С. Алексиевич, и в данном случае предложила читателям правильную (хотя и далеко не новую) мысль: «Надо думать. Думать о том, как быстро расчеловечивается человек, человека в человеке немного, тонкий слой культуры легко смахнуть».

Какими бы поверхностными и уязвимыми ни были те или иные высказывания писателей или журналистов, они полезны, если хоть кого-то заставляют задуматься. Поэтому я не сбрасываю со счетов ни С. Алексиевич, Р. Ванагайте, ни В. Познера, даже когда они апеллируют скорее к эмоциям, чем к фактам. А профессиональным исследователям рекомендую быть выше того, чтобы давать непрошенные советы любителям… хотя и понимаю, как непросто выполнить эту рекомендацию 🙂

Вольф Рубинчик, г. Минск

26.04.2018

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 26.04.2018  17:45

Л.Нузброх. «СИРЕНА» / ל.נוזברוך. צפירה

День Катастрофы и героизма еврейства

יום השואה וגבורה

Опубликовано 18.04.2018  18:59

 

 

Успех Руслана Когана из Бобруйска

09:04.2018

Мультимиллионер рассказал о своем детстве в Бобруйске

Руслан Коган. Фото: theage.com.au

Руслану Когану – 35 лет. Уроженец Беларуси находится на 12 месте в списке богатейших граждан Австралии в категории до 40 лет, и его состояние оценивается в 169 млн долларов.Акции компании Kogan.com в прошлом году выросли в цене в 4 раза. 

На днях австралийское издание The Age опубликовало очередной материал о бизнесмене, ставшем пионером в области онлайн-ритейла на этом континенте. В нем Коган повествует о годах, проведенных в родном Бобруйске, и о корнях своей семьи.

«Моя бабушка прошла через Холокост. Прабабушка, умершая всего за пару дней до 100-летнего дня рождения, видела, как похоронили семерых ее сестер», – рассказал Руслан, добавив, что родителей его прабабушки также убили нацисты.

Семья Коганов переехала в Австралию в июне 1989 года. А до 6 с половиной лет будущий мультимиллионер жил в Бобруйске. Жизнь всех людей при БССР в городе, по его словам, была окрашена в одинаковый серый цвет.

Она совсем не походила на жизнь австралийских детей его поколения. Все контролировалось государством, масс-медиа находились под цензурой, не было Nintendo, а съесть банан было чем-то из ряда вон выходящим, вспоминает он.

«Зачастую счастье состоит в неведении, – говорит Коган. – Может, у нас все было плохо, но я об этом не знал».

Хотя оба его родителя были профессионалами с университетским образованием, в возрасте чуть за 30 они бросили работу, дома, имущество, чтобы переехать в Австралию и дать своим детям – Руслану и Светлане – лучшую судьбу, объясняет он.

Семья прибыла на континент в 1989 году с 90 долларами в кармане и без знания английского.

Коганы въехали в квартиру в Мельбурне, построенную в рамках госпрограммы, которая была почти такого же размера, как и их квартира в БССР, и жить им пришлось экономно.

С мамой. Фото: theage.com.au

«У меня как у ребенка все было, я вырос в любящей семье, и родители работали на 3-4 работах, изучая английский. Мама в одном месте была уборщицей, в другом – официанткой. Они пережили много трудностей, а меня от них оберегали», – сказал он.

Папа и мама работали несмотря ни на что: по словам Руслана, отец никогда не взял ни одного выходного дня.

Мама Ирина в семье – «главнокомандующий», человек, который постоянно движет все вперед. Именно она, по словам Когана, подстегивает его работать лучше, сильнее и становиться все более хорошим человеком.

Одно время мама знала каждый товар на Kogan.com – его сайте, который начал работу с продажи по низкой цене телевизоров, отобранных Русланом лично и ввезенным из Китая.

Сейчас сайту уже 11 лет, на нем числится 70 тысяч товаров, и матери с сыном пришлось отпустить бразды правления и довериться другим.

На своем первом родительском собрании его мама не могла говорить по-английски и полагалась на переводчика, вспоминает бизнесмен.

«И вот она спрашивает: «Как Руслан?» Учитель: «Руслан хорошо общается с другими детьми, любит играть, полностью съедает свой завтрак, – смеется он. – А моей маме совсем не важно, как там ест ее сын. Она уточняет: «Нет, как он в плане учебы?»

«Учитель удивился, но мама настаивала: «Задавайте ему больше домашних заданий. Делайте так и так». То есть она подстегивала с самого раннего возраста», – добавил бизнесмен.

В разговоре с журналистом The Age он также рассказал, что с первых заработков купил маме BMW, который со временем заменили на Tesla.

От ред. belisrael.info. Пересказ статьи из «Тhe Age» взят отсюда: www.belmir.by/2018/04/09/мультимиллионер-рассказал-о-своем-де/ Добавим три абзаца, переведенные нами с английского:

С деньгами приходит власть, но Коган мало интересуется политикой. Вместо этого он тратит «тысячи часов» на поездки с выступлениями в школах, университетах, фирмах, семинарах и конференциях. Это делается для того, чтобы поощрить инновации: «Предпринимательство движет инновациями, духом лидерства, занятостью, богатством народов…»

Хотя Руслан признаёт свою зависимость от интернета, он говорит, что плюсы перевешивают минусы: «Интернет свергает диктаторов, и это главное. Если вы тиран или диктатор, для вас нет ничего более пугающего, чем собрания людей, где обмениваются мнениями. Мои родители видели, что произошло».

Между делом он отдыхает, занимаясь тем, что любит больше всего: рыбалкой и выездами на природу: «Погода не знает, сколько у вас денег, и насылает на вас дождь независимо от вашего богатства. Рыба? Она тоже не знает, кто на другом конце удочки».

***

Ред.: Поддержите независимый сайт, публикующий правдивую информацию, которая далеко не всем нравится.

Опубликовано 11.04.2018  18:51

ДНЕВНИК ХАИМА КАБАКА (3)

Продолжение. Первые две части здесь и здесь

  1. Блестящая карьера

Первым делом я направился на стоянку такси, где нашел многих старых знакомых, а затем начал свою экскурсию. Очутившись в Тель-Адасе, где проживали мои знакомые из Султан-Бейлика, я прожил там несколько месяцев. К тому времени они уже превратились в крестьян, осевших на своих 100 дунамах. Работать им приходилось с утра до вечера, и моя помощь пришлась им впору. Дело в том, что в этих селениях, жители которых являлись членами конфедерации труда, был запрещен наемный труд. Все работы должны были выполняться членами семьи.

В течение нескольких месяцев я вел жизнь земледельца. Помню, как-то я поехал на телеге в Афулу, чтобы приобрести себе ботинки за деньги, вырученные от продажи кур. В широкополой шляпе я стоял у подводы, как заправский крестьянин, и продавал кур, а затем с кнутом в руке направился в лавку за ботинками. Затем я побаловался сельтерской с сиропом и встретился там с одной бывшей шомерет, которая подкатила на легковой машине вместе с каким-то кавалером. Увидев меня в таком виде, она, наверно, подумала: «Вот дурачок, он, видимо, действительно считает для себя обязательными все те глупости, которыми нас пичкали в «Гашомер Гацаир»». А я со своей стороны поглядел на нее свысока и, сплюнув, направился к своей подводе. Я ехал, помахивая своим кнутом, лошади весело бежали домой, а я беззаботно насвистывал.

И опять, доченька, приходится мне говорить о своей непоследовательности. Коль скоро я вернулся в Палестину и мне так по душе пришелся честный крестьянский труд, следовало идти по этому пути. Кстати, такая возможность была в самом этом поселке, где одно хозяйство осталось без хозяина. Или попроситься в какую-либо коммуну-кибуц, ведь во многих были мои друзья. Но вместо этого я отправился на поиски работы и вскоре стал «шомером» в колонии Мицпе. Это была небольшая деревушка, дворов этак на 15, расположенная невдалеке от шоссе на Тивериаду. Ночь за ночью я расхаживал со своей винтовкой, охраняя сон и спокойствие колонии. Было, понятно, и страшновато, особенно в темные дождливые ночи, когда мои ботинки тяжелели от налипшей желтой глины, а кругом не было видно ни зги. Получал я за свой труд 6 фунтов в месяц, и питание каждый день по очереди у хозяек. Чем не карьера?

Я уже мог давно легализовать свое пребывание в стране, и, наконец, решить: «Чего же я хочу?»

Правда, на этот раз мама очень хотела, чтобы я вернулся. И вот я опять в Варшаве.

  1. Недолгое счастье

Прошли первые дни встречи, и я начал помогать отцу в ведении экспедиционной конторы. Но мое положение продолжало оставаться неопределенным. Правда, особенных трудностей я не испытывал, ведь я был единственным сыном и любимцем матери.

Между тем за время моих странствий три сестры мои подросли и превратились в барышень. Согласно традиции, первой следовало выходить замуж старшей, Лотке. Довольно флегматичная, но хозяйственная, она не обладала способностью вскружить голову какому-нибудь кавалеру, и моим родителям пришлось выдавать ее замуж путем сватовства. Частым гостем в нашем доме стал профессиональный сват, некто Дикштейн.

Помню этого грузного и бородатого старика с ушами, заложенными ватными тампонами. Он не спеша снимал свой шарф, разглаживал бороду, и вел с матерью долгие беседы, сопровождавшиеся смехом и шутками моих сестер. Но сие господина Дикштейна не смущало. «Эх, молодежь, молодежь, ведь я вам зла не желаю», – говорил он.

Со стороны моей матери раз-другой делались попытки устроить мою жизнь путем богатой женитьбы, но я раз и навсегда ответил, что, несмотря на всю мою неустроенность, я собой не торгую.

Жизнь шла своим чередом, в родительском доме всегда было довольно весело, собиралась молодежь. Иногда я принимал участие в этих собраниях, чаще они казались мне пустыми и неинтересными, я чувствовал себя намного старше остальных. Одним словом, я продолжал искать чего-то и бунтовать. К тому времени я начал пописывать, влечение к этому у меня было давно. Помню, лет в 18 я накатал за один вечер новеллу «Первый нокаут», которую, к моему удивлению, тут же напечатала «Спортивная газета». Я обрадовался, удивился, и даже не пошел за гонораром. Мне казалось странным, как можно получать деньги за труд, который тебе приятен.

Среди девушек, посещавших наш дом, была подруга моей самой младшей сестры Хельки, Полетта Штикгольд. Это была высокая блондинка, молчаливая и спокойная. Мало-помалу мы стали всё чаще встречаться, и ко всеобщему удивлению, поженились.

Надо прямо сказать, что ее родители были далеко не в восхищении от этого брака. С материальной точки зрения я котировался весьма низко. Кроме того, старшая сестра Полетты была возмущена, что ее сестренка выскочила замуж первой, да еще так безрассудно. Поженившись, мы поселились на даче у дяди моей жены, благо зимой она пустовала. Я не работал, а Полетта работала у отца на трикотажной фабрике, зарабатывая всего лишь 80 злотых в месяц. Одним словом, было не очень весело, но я и Полетта меньше всего обращали внимание на это. Наша любовь и привязанность не зависели от материальных условий. Я изо всех сил старался найти работу, какой-нибудь заработок. Иногда мне это удавалось, но ничего постоянного не было. К тому же я решил, что пора моей дочери Суламифи жить вместе с нами. Отношения между Полеттой и Суламифью сложились исключительно хорошо. Полетта смотрела за ней, пожалуй, лучше, чем иная родная мать.

Между тем мать моя, всегда помогавшая отцу в его нелегкой работе экспедитора, начала хворать, и я все регулярнее начал помогать отцу. Трудно еще было с квартирой, потому что жилье в новостройках стоило очень дорого, до 60 злотых за одну комнату. Но однажды нам повезло, и мы сняли квартиру на пятом этаже на площади Железной Брамы, недалеко от Саксонского сада. Мы были очень довольны, и казалось, жизнь наша начинает входить в колею.

Но это счастье длилось очень недолго.

  1. Варшава под бомбами

В Европе становилось все тревожнее и опаснее. Бесноватый ефрейтор с усиками бешено лаял с трибуны. В Польше была проведена частичная мобилизация, и армия уже в течение нескольких месяцев стояла вдоль границы с Германией. В это лето 1939 года мать моя, а твоя бабушка серьезно занемогла – сердце. В родительской квартире пахло лекарствами, а потом мы вывезли маму на дачу под Варшаву.

К тому времени все мои сестры, а твои тетушки уже были замужние, правда, еще без потомства.

Несмотря на то, что я читал прессу, трудно было нам всем разобраться в той закулисной политической игре, которая велась где-то там, в верхах.

И так до того памятного 1 сентября 1939 года, когда над Варшавой появился первый немецкий самолет.

Дальше все покатилось с быстротой киноленты.

Едва мы успели привезти с дачи мать, как начались воздушные бомбардировки Варшавы.

Не трудно было немцам воевать с Польшей, которая по старой традиции строила свою армию на кавалерии. На парадах все эти уланы с флажками на пиках выглядели весьма красочно, но танки трудно рубить саблями. Вскоре Варшава была окружена, и я с Полеттой решили уйти из города.

К утру мы очутились километрах в тридцати от Варшавы, в местечке Кагушин. У сожженных домов лежали трупы жителей местечка. Единственным уцелевшим зданием был костел, стоявший в стороне.

Мы пошли дальше и тут же за местечком наткнулись на немецкий патруль. Нас обыскали. «Юде?» – спросил у меня верзила солдат с прыщеватой звериной мордой. «Да», – ответил я ему. «Сейчас пойдешь под пулеметы!» – сказал он мне.

Я придвинулся к нему поближе. Полетта сказала мне потом, что она сразу же поняла мое намерение. Я решил сорвать с пояса у немца гранату и вместе с ним отправиться в лучший мир.

Однако нас повели не под пулеметы, а в сторону костела, битком до отказа набитого людьми. Здесь были и евреи со свитками Торы, и ксендз, короче, все уцелевшие жители Кагушина плюс тысяча беженцев. Несмотря на высоту костела, дышать было все труднее. Немецкие офицеры, взобравшись на хоры, крутили киноаппарат, чтобы послать первые кадры в «фатерлянд». По пути из Варшавы я и Полетта натолкнулись на железнодорожный состав с экспортной тушенкой. Мы захватили с собой несколько банок и теперь разделили их между стоявшими рядом.

Никто из находившихся в костеле не знал, что, собственно, произойдет с нами дальше. Одни говорили, что костел подожгут, другие еще что-либо. Так прошла ночь, и к утру мы убедились, что немецкого караула нет и в помине. Выломав двери костела, люди рассыпались кто куда. Помню, это было воскресенье. Многие крестьяне из окрестных деревень пришли в местечко, и, о диво, на руинах домов тут же началась торговая жизнь. Кто-то продавал сигареты, кто-то еще что-то.

Между тем среди собравшихся прошел слух, что приближаются русские войска. Об этом сообщил нам какой-то возчик. Я было не поверил, но он протянул мне пачку корешков нежинской фабрики и сказал: «Кто хочет к Советам, идите в сторону Буга».

Но Варшава всё еще не была взята, и мы с Полеттой решили пробыть некоторое время в деревне. Мы отошли километров на 10 от Кагушина и поселились в сарае у одного из крестьян. Изредка в деревне появлялись немецкие кавалеристы, а в остальном все было тихо, как будто войны и не было.

Дней через 10 мы узнали, что Варшава сдалась, и мы решили вернуться, чтобы узнать о судьбе своих родных и близких.

Пешком, временами подсаживаясь на подводу, мы к утру прибыли в Варшаву, а вернее на правый берег Вислы, в Прагу. Издалека казалось, что город цел и невредим, но вскоре нашим глазам открылась горестная картина разрушения. Следовало, пожалуй, удивляться, что еще что-то уцелело. Ведь немцы более трех недель бомбили город ежедневно и обстреливали артиллерийскими снарядами. По-видимому, разрушение города старыми видами оружия требует определенного времени. На перекрестке одной из улиц мы распрощались, Полетта поспешила к своим родителям, а я направился на Францисканскую-30. С замирающим сердцем подошел я к этому дому, который один лишь остался цел в этой части улицы. У ворот я встретил соседа, который сообщил мне, что все целы и невредимы. Я поднялся на третий этаж, и вот я уже обнимаю плачущую мать.

Потом я пошел на свою квартиру, где все тоже было цело, и даже получил хлебные карточки. Уж так заведено, что пока теплится жизнь, надо питаться. На улицах полно немецких солдат. С видом победителей они расхаживают по городу, что-то покупают, а кое-где берут и так. Везде полным-полно уличных продавцов, торгующих чем попало. Люди куда-то спешат, и весь город похож на потревоженный муравейник. Через несколько дней утром я захожу к родителям, где меня застает облава, евреев гонят на работу – тушить горящий кокс. Мы шагаем почти через весь город, кое-где нас встречают насмешками. Наша колонна – радость для антисемитов. Много евреев, особенно молодежь, уходит тогда к Бугу, к Советам. Мои родители и слушать не хотят о таком варианте.

«Куда ехать, чего ехать, что мы, немцев не видали в той войне», – говорит мой отец.

На семейном совете принято решение – мне и шуринам уходить, ведь женщин, детей и стариков никто трогать не будет.

Десятки подвод, а вместе с ними и мы, тянутся на восток. Дня через два мы поздней ночью достигаем демаркационной линии, и я увидел первого советского командира. Как свободно владеющий русским, беседу веду я. Командир интересуется нашими профессиями, а потом говорит: «Идите вон туда к станции, утром будет поезд в сторону Белостока». Поезд состоит из товарных вагонов, но мы не обижаемся. Вообще, вся эта шумная, преимущественно молодежная толпа производит впечатление шумной экскурсии. Никто из нас не предполагал, что впереди долгий путь скитаний.

  1. Временная жизнь

Вот мы и в Белостоке, городе, полном беженцев, красноармейцев и еще каких-то неопределенного вида людей. Бойко идет торговля, особенно часами. Часть товаров поступает из Варшавы. По-видимому, многие посвятили себя этому делу. Спустя несколько дней мы уезжаем в Барановичи. Как-никак, наша семья прожила там лет 5-6, все нас знают, уже в течение многих лет экспедиционная контора отца обслуживает барановичских купцов.

Я поселился у своего двоюродного брата Соломона Цейтлина. Вернее не у него, а вместе с ним у его хозяйки Мирль Наркунской. Это бойкая дамочка, у которой любая работа спорится, замужем за Наркунским. Он, грузный мужчина, припадающий на правую ногу, торгует скотом и слушается во всем свою жену. Мой двоюродный брат Соломон уже давно живет в Барановичах и работает секретарем Общества купцов. Он старый холостяк, и злые языки поговаривают, что в этом виновата его хозяйка Мирль. Во всяком случае, смотрит она за ним хорошо, и он у нее на полном пансионе.

Соломон живет в восторженном угаре. Он всегда слушал по радио Москву и придерживался левых взглядов. Теперь, когда сама Советская власть пришла к нему в Барановичи, чего же больше? Один из его друзей, без пяти минут адвокат, некий Садовский принимает горячее участие в организации местной рабочей гвардии, нечто вроде временной милиции. Он предлагает и мне вступить в ее ряды. Оружия у нас нет, но есть красные нарукавные повязки, и мы усердно выполняем всякие мелкие поручения – уличный порядок и другие местные дела.

В Барановичах тоже полно беженцев и слухов, всевозможных и разных. Из рядов рабочей гвардии меня вскоре отправляют в распоряжение формирующейся железнодорожной милиции. Я получаю наган, удостоверение инспектора АХО, и приступаю к исполнению своих обязанностей.

Начальник доротдела, капитан или майор милиции Дорофеев, показывает мне на сундук с польскими злотыми и говорит: «Это все надо израсходовать, давай, покупай!» И я начинаю покупать дома с обстановкой, мотоциклы и уже не помню, что еще. Моей работой все довольны, и я получаю повышение – становлюсь старшим инспектором. В общем, меня ожидала блестящая милицейская карьера, если бы не анкета, которую я заполнил со всей наивностью и правдивостью. Меня, конечно, освобождают от работы.

К тому времени ко мне в Барановичи приезжают Полетта и Суламифь, и мы снимаем комнату, фактически это бывший небольшой магазинчик. Кроме нас занимает место на койке мой бывший родственник, муж Марылиной сестры. Аккуратный господин, который, несмотря ни на что, продолжает со всей серьезностью и аккуратностью класть брюки под тюфяк.

Приехала также моя старшая сестра Лотка, она с мужем живет в Лиде, где ее супруг работает на обувной фабрике. Еще один мой шурин Игнаций работает бухгалтером в столовой. Второй шурин, муж Мани, уже не помню где. Одним словом, все как-то устроены, хотя все это носит какой-то временный характер. Мы переписываемся с Варшавой. Сначала письма не внушают особой тревоги, но затем становятся все более унылыми. Я и Полетта посылаем своим родителям продуктовые посылки.

Между тем в Барановичах проводится паспортизация, и все просившие право временного убежища ночью вывозятся куда-то на восток. Увозят и Игнация, моего шурина. Муж Мани был где-то в командировке и поэтому уцелел.

Как это ни странно, из Варшавы приходит человек с письмом от родителей Игнаца с просьбой, чтобы он вернулся в Варшаву. Но Игнац уже давно где-то на востоке. И поэтому с посланцем уходит муж Мани.

Я еще до сих пор не могу понять, какую же хитрую политику вели немцы по отношению к евреям, если родители Игнаца могли прислать такое письмо где-то в конце 1940 года.

Я и Полетта получаем советские паспорта, правда, с оговоркой, что они действительны только в пределах Западной Белоруссии. Но паспорта это одно, а зарабатывать на жизнь необходимо, и я устраиваюсь бухгалтером на лесопункте, расположенном в доме какого-то помещика.

Кругом запущенный сад и дом, в зале которого по воскресеньям пляшут деревенские парни и девчата. Я учитываю ежедневную вырубку. О бухгалтерии у меня нет никакого понятия. Кое-что мне объяснил мой начальник в Барановичах, в остальном руководствуюсь чутьем и логикой. Хотя я получаю немного, но нам хватает. Ведь продукты здесь в деревне дешевые. Я иногда думаю о том, что было бы, если бы помещик увидел, что творится в его доме. «Хамы» танцуют, проживает в комнатах «жид». Жить здесь летом одна благодать, работы немного, и я не спеша веду свои записи. До того дня, пока вдруг не открылась дверь, и какой-то товарищ спросил: «Где директор?» Я ответил, что понятия не имею. Вот и весь наш разговор. Однако этого было достаточно, чтобы не понравиться высокому гостю. Оказалось, что это был секретарь райкома… Меня освобождают от занимаемой должности. Я сажусь за стол и пишу письмо на имя Сталина. Я действительно не понимал, чем я не угодил тогда начальству. Через некоторое время меня вызывают к прокурору по вопросу моей жалобы. Но к этому времени мы уже переехали в Городище, где я устраиваюсь главным бухгалтером Райпромкомбината, а Полетта поступает на работу в Госбанк. Моя дочь Суламифь живет в Барановичах и учится на профессионально-технических курсах.

В начале июня 1941 года меня направили на курсы повышения квалификации в Минск. Я попрощался с Суламифью, махнул рукой Полетте, окна Госбанка выходили на площадь, где останавливались машины, и укатил.

Разве я предполагал, что никогда больше их не увижу?

Окончание следует

Опубликовано 05.04.2018  19:36

Маалотские встречи (2). Эти Шифман-Фридман

Закончив своё пребывание в гостеприимной квартире Семёна, взяв интервью у него и у его соседа, друга и почти ровесника Леонида, мы тепло попрощались с доблестными ветеранами и направились к дому, расположенному на той же улице. Нас ждала встреча с еще одним интереснейшим человеком – Эти. Она родная сестра жены Семёна, является профессиональной журналисткой. Кроме того, работала учительницей в школе. Сейчас ей исполнилось 93 года (кстати, 8 марта!), и находится на заслуженном отдыхе.

Сначалa Эти рассказала нам немного о своей семье. Её корни из полесского Петрикова.

Папу звали Фридман Борис Яковлевич, а маму – Эстер Мееровна. Одна из её сестёр живёт в Америке. Брат Эти Абрам Борисович погиб на войне.

Метапелет Анжела из Молдовы, работающая у неё круглосуточно, помогает нам ознакомиться с семейным фотоальбомом. У Эти 2 сына. Младший, Аркадий (в быту Алик), которому 67 лет, работает в аэропорту Бен-Гуриона, живет в известном многим районе Ганей Авив в Лоде, а старший, 70-летний Исаак, недавно вышедший на пенсию, – в больнице «Тель а-Шомер» (занимался вопросами обеспечения больных кровью). Он живёт в Ришон ле-Ционе.

Эти окончила журналистский факультет Белорусского государственного университета и стала профессиональной журналисткой. Накануне нашего визита она даже отыскала свой университетский диплом и показала его нам, хоть мы и не отдел кадров.

После завершения учёбы Эти работала по специальности; поначалу корректором, а затем самостоятельным литературным сотрудником в петриковской районной газете. Писала она и статьи для газеты «Гомельская праўда», их печатали, они пользовались большим интересом и уважением у читателей.

Эти писала на злободневные темы, описывала жизнь и труд простых белорусов. Несмотря на цензурные ограничения, она старалась донести до читателей свою точку зрения и свой личный взгляд на происходившее в СССР. С этой целью она ездила предварительно на заводы, фабрики, в колхозы и совхозы, говорила с людьми, вникала в их дела. Поскольку Эти хорошо знает белорусский язык, то она писала и на этом языке.

Также Эти писала и на еврейскую тему, разумеется, только тогда, когда это стало возможным. Это было ещё при жизни её отца и отца Семёна, мужа её сестры. Они все вместе поехали на кладбище и сфотографировали памятник погибшим евреям. Эти присутствовала на суде, осудившем полицаев за убийство мирных советских людей.

В Израиле Эти написала только одну статью, как бы суммировавшую её профессиональный и жизненный путь на «доисторической родине».

В еврейской школе Эти училась первые 4 года вплоть до её закрытия в конце 1930-х гг., а затем перешла учиться в обычную белорусскую советскую школу.

Отца Эти звали Берка Янкелевич, но его обычно называли, как водилось на русско-советский манер, Борисом Яковлевичем. Когда началась война, именно он настоял на эвакуации, и это спасло всю семью. Эвакуировалась семья Эти в Саратовскую область. Эти работала секретарём в тракторной бригаде. Семье Эти выделили домик-мазанку в районном центре Ровное. Потом отец ушёл в армию и воевал в Венгрии и Чехословакии. Во время службы в Венгрии был интересный эпизод: он оказался у одного винодела. Но в своей части ему не поверили. И он сказал: «Дайте мне офицерскую шинель, и я поеду туда, где я был». Когда он приехал, то его узнал сын хозяина. Ему налили целую бочку вина, которую он отвез в часть, где устроили застолье.

Затем отец вернулся с войны и работал в райпотребсоюзе, в магазине, где торговали скобяными изделиями. Борис Яковлевич был очень уважаемым человеком.

Далее – слово самой Эти:

«Расскажу о своей маме. Ей еще не было 18 лет, когда она работала у одной еврейки. Смотрела детей и помогала по хозяйству, а после вышла замуж за моего папу, и родился брат. Брата в армию не должны были призывать, но он пошел добровольцем… стал сапером и погиб, подорвался на мине. Я, работая в редакции, писала от руки (машинки пишущей там не было), принимала сообщения ТАСС, и всё это шло в газету. Меня направляли редактором в газету “Стеклозавод” в Гомель, но предлагали лишь однокомнатную квартиру. Муж не захотел, и мы тогда так и остались в Петрикове.

Я всю жизнь проработала в газете, и немножко в школе – учительницей младших классов. Заочно закончила педучилище. Жизнь моя очень интересная, я очень довольна, что прожила такую жизнь. Белорусский язык я и теперь знаю очень хорошо, а еврейский – тем более».

Метапелет Анжела: «Вы знаете еврейский?!»

А.Ш.: «Имеется в виду идиш»

Эти: «Их вейс алц…»

Анжела: «А, это вы меня ночью мучаете, а я не понимаю, что говорите» (смеемся).

А.Ш.: «Ред аф идиш!»

Эти: «Я еврейский знаю от и до. Четыре класса проучилась в еврейской школе, а потом ее закрыли и перешла в белорусскую. Еще о семье.

 Литаль и Ноам (ליטל ונועם)

 Справа на лево: Даник, Литалечка и Ноамчик

У меня 7 правнуков, из которых только одна девочка по имени Литаль (в переводе на русский «моя росинка»). Еще одного звать Ноам. Вот их фотографии.

Владик – сын Исаака, работает в иностранной фирме и объездил по работе много стран. А еще один внук Зив также имеет высшее образование и очень хорошо устроен.

 

 

Что касается литературного творчества, то я очень любила писать стихи. Темы разнообразные. Ряд стихов был напечатан в петриковской газете, другие у меня записаны от руки в тетради. И моя младшая сестра Мария Борисовна Гаврильчик, живущая в Америке, приезжавшая 2 года назад, часть забрала».

Анжела: «И жалеет, что не все».

Эти: «У сестры тоже получилось интересно. Ее муж погиб на войне. А сын мужа живет в Вильнюсе, а там висит целый список погибших. И он нашел среди них своего отца. Мама была еврейка, а отец русский.

Сестра уехала в Америку после меня, году в 1992-м. Жила в Бобруйске.  Я же со старшим сыном Исааком в Минске. Приехав в Израиль, мы поселились в Нес-Ционе. А потом у кого-то из Зарецких, живущих в Маалоте, был день рождения, нас пригласили. Но я не могла поехать, потому что лежала больная. А сам Зарецкий пользовался большим авторитетом у руководства города, его часто приглашали выступать. В местной газете «Новости Маалота» о нем не раз писали, были фотографии с мэром. Наш мэр очень хороший. Когда были выборы, некоторые старались его свалить, но народ не дозволил. И меня он знал хорошо. Бухбут его фамилия. Конечно, я голосовала за него (Ш. Бухбут – известный в Израиле мэр, многие годы был председателем органов местной власти, кстати, приезжал в Беларусь для «обмена опытом» – belisrael.info). Передвигаться уже тяжело, при необходимости врач и медсестра приходят домой, а всю работу делает метапелет, включая покупки. Она же сама ходит к врачу и рассказывает о моих болячках. Анжела из Молдовы, мы вместе уже 3 года. А до этого 6 лет была другая метепелет, также оттуда.

Я была ветераном партии, в которую вступила во время войны в 18 лет».

Мы: «Видим в тетради стихи, январь 1947 года».

Эти: «Еще раз повторю, что моя сестра говорила: “я так жалею, что не забрала все твои стихи”. Сестре 1 февраля исполнилось 80 лет. У нее двое детей. Старший сын Аркадий, второй Влад. А детей сына Исаака, моих правнуков, зовут Раз и Дов»

Далее рассматриваем фотографии. На одной сын Исаак с внучкой Литаль

Эти: «А это я и внук моей сестры. Мой внук со своим мальчиком. Где работает, толком не могу сказать».

Анжела: «Так толком и не говорят :)».

Эти: «Вот младший сын Исаака и Софии, у которого двойня, живет в Ришон ле-Ционе на съемной квартире рядом с родителями, которые помогают растить внуков. Ко мне они периодически приезжают.

 

Мой покойный муж из Турова. Фамилия Шифман. Родился в 1913 году, а умер 14 лет назад. Я не знала с какого года Миша, паспорт не просила, когда собирались пожениться, а он оказался старше меня на 12 лет. А потом спрашиваю: «А паспорт твой где?» – «Вот…» Тогда говорю: «Я в загс не пойду». Но была тетка, моего папы сестра. Она знала, где я спрятала паспорт, пошла и вытащила. Есть фото, где я с мужем.

Кстати, хочу сказать, что мой муж ездил в Туров, ему дали справку, что немцы их дом сожгли и никого не осталось, все погибли. У него было 3 сестры и 6 братьев. А отец моего мужа был в санатории. И тут война. «Давайте уедем!». Но отец был настолько религиозный, что сказал: «Никуда не поеду». И немцы их загнали в реку и расстреляли».

Семья Исаака на его 65-летие, 8 июня 2013. В центре Аркадий (Алик).

***

Дети Исаака и Софии:

Влад, 42 года, инженер-электронщик по проектированию в американской компании. Закончил Орт при “Таасия авирит”, а также известнейшую михлалу “Сингаловски”. Жена Илана из Киева, учительница в хинух меюхад (образовательная система для проблемных детей). Живут в Ашдоде. У них двое детей: Литаль – 15 лет и Ноам – 10 лет.

Зив, 36 лет, вторая степень по управлению бизнесом, работает начальником большого отдела в страховой компании “Клаль битуах”. Жена Шени в страховой компании “Феникс”. Их двойне Дору и Разу 8 мес.

Дети Аркадия и Бетти:

Борис, имеет двух сыновей: Томи – 4.5 года и Лиам – 3 года

Александр, имеет сыновей: Даниэль – 8 лет, Натанель – 5 лет и Марк, которому в мае исполнится год.

Аркадий со своими тятью внуками

В Маалоте побывали и встретились с ветеранами Арон Шустин, Бени Шапиро и Михаил Разумовский.

Подготовил к публикации Арон Шустин при участии Бени Шапиро.

Опубликовано 02.04.2018  01:29

Монолог Мартина Поллака

21.03.2018

«Евреям приказали мыть улицу руками – за их спинами стояли обычные люди и смеялись». Монолог человека, написавшего книгу об отце-нацисте

На прошлой неделе в Минске представили книгу писателя Мартина Поллака. CityDog.by встретился с австрийцем, который продвигает белорусскую литературу в Европе, и поговорил об истории, соседском зле и семьях нацистов. 

КТО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК

Мартин Поллак родился в 1944 году в Австрии. Учился славистике в Варшаве, в 1980-х работал корреспондентом журнала «Шпигель» по Восточной и Центральной Европе. Его книга про родного отца-эсесовца «Покойный в бункере. Повесть о моем отце» вызвала небывалый резонанс в Австрии.

В Минске вышла книга Мартина Поллака «Затушаваныя краявіды». «Гэта выданне будзіць сумленне і памяць, – пишут в аннотации. – Яно даводзіць, што ў нашай частцы Еўропы раскіданы тысячы безыменных магіл (і Курапаты, пра якія неаднаразова піша аўтар, – гэта толькі кропля ў вялізным моры), дзе ляжаць людзі, памяць пра якіх была свядома сцёрта пануючымі тут рэжымамі. Гэта славенскія нацыяналісты, харвацкія ўсташы, украінскія партызаны, беларускія інтэлігенты».

МОЙ ДРУГ – БЕЛОРУССКИЙ БРИТАНЕЦ

Когда в 1965 году я учился в университете в Варшаве, у меня был друг, британец Грег. Его отец оказался в Британии с польской армией. Он не был поляком – это был этнический белорус, который почему-то недолюбливал поляков.

И его отец не говорил по-английски, Грег разговаривал с ним по-русски. А я всегда задавался вопросом: он же живет в Британии, на каком языке он общается со своей женой-англичанкой, которая не знает ни русского, ни польского? Его отец был потрясающим человеком. Много позже Грег узнал, что его родитель из Пинска.

МОЙ ПЕРВЫЙ ВИЗИТ В БЕЛАРУСЬ 

Впервые я узнал о Беларуси в контексте Первой мировой войны. Я знал, что это многострадальная территория, которая никогда ни с кем не начинала ни одной войны, но все время от них страдала.

Не вспомню точно, сколько лет назад я впервые побывал здесь по приглашению Института имени Гете. И мы поехали в Гомель, Витебск, в Хатынь. И я как раз занимался исследованием темы неизвестных могил и массовых захоронений, которые скрываются.

Когда ты живешь в таких странах, как Австрия, Словения, Беларусь, Польша, Украина, наши пути всегда лежат через такого рода ландшафты. Вопрос в том, что для нас это часто прекрасные повседневные пейзажи, а не могилы, скрывающие трагические события истории.

Мы поехали в Куропаты: для меня важно, что это место до сих пор составляет политическую повестку дня. О нем неохотно говорят в официальном дискурсе, но это место есть, оно существует, о нем стоит говорить. Не прятать, не открещиваться. Потому что правду спрятать невозможно. Рано или поздно она выйдет наружу.

У вас очень сильная власть, но у вас есть и гражданское общество. Нам всем необходимо сильное гражданское общество, где люди могут вставать и говорить на неудобные темы. И это очень важно. Я понимаю, мне просто говорить об этом, потому что я здесь не живу. Для нас, журналистов, писателей, профессиональный долг – «вставать и говорить».

Я БЫЛ ЕДИНСТВЕННЫМ НЕ НАЦИСТОМ В СЕМЬЕ 

Я говорю о памяти с точки зрения своего личного опыта, опыта моей семьи. Я родился в семье национал-социалистов, нацистов. Я единственный в своей семье, кто оказался по противоположную сторону баррикад. Я единственный не нацист в своей семье. И поэтому для меня тема памяти всегда очень персональная, я не могу говорить об этом абстрактно.

Поэтому, когда я пишу книгу, я всегда говорю о том или ином семейном опыте. Говорю о том, что я лично видел, переживал, с чем сталкивался в своей семье.

Когда я рос, в Австрии преобладала позиция, что наша страна во время Второй мировой, в общем-то, стояла где-то сбоку, что это Германия развязала войну, устроила Холокост и прочее. Складывалось ощущение, что мы ко всему этому не имели никакого отношения. И тогда я стал спрашивать своих родных. Моя семья не просто не скрывала преступлений, они гордились тем, что состояли в нацистской партии. Они не говорили: «Ну что ты, мы не нацисты», – напротив, они с гордостью заявляли об том.

Вот почему для меня было так важно на примере моей собственной семьи обнаружить, чем конкретно занимались мой отец, мой дед, мои родственники, которые разделяли нацистские ценности. И это всегда не заканчивающаяся история, я до сих пор раскапываю эти факты.

Отлично помню, когда написал книгу о своей семье, там было фото моего отца в форме СС. И мой сын, который встречался с девушкой из Испании, как-то пришел домой и попросил показать испанский перевод этой книги. И сильно удивился, задав мне вопрос: «О, это что, наш дедушка? В форме СС?» И это очень типичная ситуация для многих семей.

Зло – это то, что очень близко к нам. Зло повседневно и обычно. И самые ужасные герои могут оказаться самыми обычными людьми. В эти мартовские дни в Австрии проходят Дни памяти аншлюса Австрии Германией в 1938 году. В один из первых дней нацисты выгнали евреев на улицы Вены (да и других городов Австрии) и заставили мыть тротуары.

Два года назад я обнаружил фото: 1938 год, Вена, вполне обычные люди, благополучные, хорошо одетые, стоят за спинами евреев, моющих руками улицу, и смеются. Хотя во многих книгах по истории вы можете прочесть, что у Австрии не было выбора, что мы оказались в ситуации, когда «зло распахнуло свои двери». И тем не менее эти люди были соседями. Евреи и австрийцы.

Мой отец, состоящий в СС, тоже был абсолютно обычным, как говорят, нормальным человеком, хорошим отцом, заботливым мужем. И все люди, которые помнят его, до сих пор говорят: «О, он был отличным парнем».

И это не нацисты из голливудских фильмов, это люди, живущие за соседней дверью.

МЫ ДОЛЖНЫ ГОВОРИТЬ О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИЛО

В книге «Затушаваныя краявіды» я пишу о странах, в которых побывал лично и зачастую не один раз. Сегодня память используется в идеологических целях. Вот почему так важно найти и говорить, чем была история на самом деле, не в идеологическом смысле, а в истинном понимании. Мы должны говорить о том, что происходило на самом деле. Рассказывать свои истории. Я рассказываю историю своей семьи, своего отца и деда, а вы говорите мне о своей, о персональном опыте вашей семьи. И эти персональные истории являются таким буфером от истории как идеологического проекта.

К примеру, книги Светланы Алексиевич построены на таких личных историях. Она лично встречается с людьми, слушает их.

Мы всегда имеем некую официальную позицию по отношению к тем или иным историческим событиям, которая очень часто врет. И в Австрии, и в Германии. И среди этого официального контекста вы должны как-то обнаружить себя. Нащупать свою позицию. Спросить родных. Спросить членов семьи, что они видели, как они жили.

Как историки мы понимаем, что история – непростая вещь. Мой друг Тимоти Снайдер (профессор истории Йельского университета, специализируется на современном национализме и истории Восточной Европы, автор нескольких книг и многочисленных статей) написал прекрасную книгу «Кровавая земля» о том, что сталинизм и гитлеризм – звенья одной цепи.

Я австриец. И сегодня у нас в стране правые настроения очень сильны. К этим организациям примыкают молодые люди.

Австрия – очень богатая страна. Мы не нуждаемся ни в чем, чтобы иметь какие-то амбиции завоевателей. Но нам постоянно говорят: «Вы в опасности – из-за беженцев, из-за исламистов». Конечно, опасность всегда существует, никто не дает гарантии, что завтра вы не погибнете от рук идиота, выстрелившего на улице. Но зло не имеет национальности.

А с идеологией правых страна не сможет сделать ничего конструктивного с этой опасностью. Вот почему так важно говорить, обсуждать.

ЕСТЬ ЛИ ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРАВДА НА САМОМ ДЕЛЕ

На мой взгляд, проблема в том, что каждое государство думает, что только его версия истории единственная и правильная. Но такого не бывает. Что нам действительно необходимо, так это совместно сформулированный исторический нарратив. Но для этого нужно собираться и обсуждать, слушать друг друга, обсуждать самые неоднозначные и болезненные проблемы.

И сегодня возможность такого нарратива снова находится под большим вопросом.

Книга «Затушаваныя краявіды» –тоже об этом. Чтобы создавать общее, мы должны признать не самые приятные страницы в своей истории. Обнаружить неизвестные могилы, чтобы рассказать историю такой, какой она была. И это непросто. Непросто рассказывать, что твой отец расстрелял людей. Но это нужно сделать. И начинать нужно с себя.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Перакладчыца кнігі «Затушаваныя краявіды» Вера Дзядок: «Я вельмі рада, што кніга выйшла. Калі я яе чытала, то міжволі ўзгадвала гісторыі, якія можна пачуць паўсюль у Беларусі, дзе на месцах расстрэлаў рабілі сіласныя ямы, а дзе-нідзе пашэптваюць, што дабрабыт пэўных людзей пабудаваны на марадзёрстве. Якраз калі я перакладала кнігу, стала вядома, што аб’яўлены конкурс на праект мемарыялізацыі Курапатаў. Я нават напісала Марціну: “Бачыш, твая кніга губляе актуальнасць на вачах, дзяржава аб’явіла пра мемарыялізацыю! Але кніга – не столькі пра самі месцы, колькі пра нашу памяць».

Опубликовано 21.03.2018  19:31