Category Archives: Холокост

ИНЕССА ДВУЖИЛЬНАЯ О КОМПОЗИТОРЕ ГЕНРИХЕ ВАГНЕРЕ

Двужильная И. Ф., Гродненский государственный университет им. Я. Купалы

О роли еврейской музыки в жизни и творчестве Генриха Вагнера

Белорусская музыкальная культура всегда была явлением поликультурным. Весомый вклад в её становление и развитие внесли музыканты и композиторы разных национальностей: поляки и русские, немцы и венгры, грузины, украинцы, евреи. Пионером в области исследования музыки евреев Восточной Европы и её влияния на белорусскую музыкальную культуру выступила Н. С. Степанская, оставившая серию статей в сборнике «Еврейская традиционная музыка в Восточной Европе» [1]. В центре её интересов – канторское синагогальное искусство и идишская песня [2; 3], феноменология еврейской музыки и особенности её функционирования на белорусской земле [4; 5], композиторское творчество евреев-музыкантов в контексте белорусской культуры 1-й половины ХХ в. [6]. Интерес представляют и работы учеников Н. С. Степанской: Д. Слеповича, автора публикаций и диссертации о клезмерской музыке [7], и Т. Халево, в центре внимания которой находилась музыка профессиональных композиторов-евреев 1920–1930-х годов [8].

Данная статья продолжает серию работ автора, посвящённую композиторскому творчеству бывших студентов-евреев Варшавской консерватории – М. Вайнберга, Л. Абелиовича, Э. Тырманд, Г. Вагнера, в профессиональное становление которых трагические события Второй мировой войны внесли кардинальные изменения. Цель статьи – выявить роль еврейской музыки в жизни Генриха Матусовича Вагнера (02.07.1922, Жирардув, Польша – 15.07.2000, Минск), формы её проявления в творчестве композитора.

Г. Вагнер в молодости и на склоне лет

Как и многие музыканты, стоявшие у истоков белорусской композиторской школы, Вагнер не родился в Беларуси. Несмотря на то, что республика стала для композитора второй родиной, он никогда не забывал о своих корнях – многие факты биографии, подтверждающие это, стали  известны уже после смерти Г. М. Вагнера. Дополняя друг друга, они раскрывают глубокую натуру автора, который бережно относился к культурным традициям, сформировавшим его как композитора, педагога, личность.

Реконструировать отдельные страницы жизни Вагнера позволила беседа автора статьи с композитором Эдди Моисеевной Тырманд (1917, Варшава – 2008, Минск) и музыковедом Ниной Самуиловной Степанской (1954, Минск – 2007, Холон), с дочерью композитора Галиной Генриховной Вагнер (р. 1948, Минск) и художником-реставратором, исполнителем еврейской канторской музыки Анатолием Александровичем Наливаевым (р. 1931, Рогачёв).

Генрих Вагнер родился в Жирардуве, пригороде Варшавы, где прошли детские и юношеские годы (1922–1939) в достаточно состоятельной семье скрипача[1]. Частные уроки музыки позволили мальчику в 11 лет поступить в Варшавский музыкальный институт им. С. Монюшко, а 3 года спустя – в Варшавскую консерваторию по классу фортепиано. Однако события, случившиеся в первый день осени 1939 г., кардинально изменили его жизнь.

По воспоминаниям Галины Вагнер, «летом после окончания 1-го курса вместе с группой студентов он отдыхал в районе Пинска возле границы с СССР. 1 сентября 1939 г. немецкие войска вошли в Варшаву (видимо, имеется в виду, что 1 сентября началась агрессия нацистской Германии против Польши; бои за Варшаву начались только 8 сентября, а взят город был 28.09.1939. – belisrael.info). После звонка родителям несколько человек приняли решение перейти границу. Конечно, на территории СССР их всех арестовали. Работали на лесопилке возле города Барановичи, на строительстве узкоколейки. Счастливым случаем стало неравнодушное человеческое отношение одного из командиров охраны – в каком-то клубе отец увидел фортепиано и сел играть. Этот человек не поленился, отвёз его на прослушивание в ближайшую музыкальную школу, где настояли на отправке в консерваторию в Минск. И вот тут, рассказывал отец, его поразило отношение советской власти. Несмотря на то, что ни о каком гражданстве речи и быть не могло, его взяли на учёбу, поселили в общежитие и даже выплачивали небольшую стипендию». В таком же положении оказались ещё двое студентов Варшавской консерватории – Мечислав Вайнберг и Лев Абелиович, окончившие Белорусскую государственную консерваторию по классу композиции профессора В. Золотарёва 22 июня 1941 г.

17-летний Г. Вагнер, студент Белорусской консерватории, некоторое время подрабатывал концертмейстером в филармонии, а также аккомпанировал Моше Кусевицкому (1899, Сморгонь – 1966, Нью-Йорк). Известный кантор в начале Второй мировой войны был схвачен в Варшаве гестапо. Однако польские подпольщики сумели переправить М. Кусевицкого в СССР, где в Минске он и воссоединился с семьёй. Обладатель редкого голоса – высокого баритона, он пел оперную и литургическую музыку по всему Советскому Союзу. Возможно, в 1939 – 1941 гг. и пересеклись в Минске дороги Г. Вагнера и М. Кусевицкого, следствием чего стали записи канторских молитв из репертуара М. Кусевицкого; их обработки Г. Вагнер будет делать уже после войны [9].

22 июня 1941 г. в Белорусской государственной филармонии состоялся выпускной экзамен по композиции его двух друзей – М. Вайнберга и Л. Абелиовича, а 28 июня Минск был оккупирован. К счастью, Генрих Вагнер не стал узником Минского гетто, созданного нацистами в августе 1941 г., и не разделил судьбу Михаила Крошнера, выпускника Белорусской консерватории, погибшего в гетто в июле 1942 г.

19-летний Генрих Вагнер через Москву добрался до Саратова, а затем в Душанбе. Здесь из московских и местных артистов, а также музыкантов Московской и Белорусской филармоний сформировали Первый фронтовой театр, который возглавил народный артист СССР Георгий Менглет, а его музыкальную часть – Генрих Вагнер. Обладая блистательными музыкальными способностями, он, пианист, за неделю освоил игру на аккордеоне. Прошёл с ним всю войну, выступал как аккомпаниатор и солист. После освобождения Минска в июле 1944 г. вернулся в город и вошёл как концертмейстер в концертную бригаду белорусов (в ней были певцы Н. Пигулевский, Л. Александровская, цимбалисты И. Жинович, М. Буркович) [10].

Окончание войны Г. Вагнер встретил в Минске. К сожалению, трагедия европейского еврейства не миновала и молодого человека. Родители Вагнера и его сестра стали узниками гетто Радумь (близ Варшавы), а потом были отправлены в Освенцим. Об этом Вагнер узнал через 25 лет после войны, побывав уже знаменитым композитором с концертами в Польше. Тогда же отыскался след его двух тётушек по линии отца – Евы и Берты, с которыми он вскоре встретился в Париже.

Переехать в Варшаву Вагнер мог в 1952 г., когда И. Сталин разрешил бывшим жителям Польши вернуться на родину. Тем не менее, композитор остался в БССР, которая стала для него второй родиной. В 1947 г. он женился на актрисе Белорусского драматического театра им. Я. Купалы Татьяне Алексеевой и вошёл в семью народной артистки СССР Лидии Ржецкой. В судьбе Г. Вагнера она сыграла не последнюю роль. Как вспоминает Галина Вагнер, «в послевоенные годы в консерватории после одного собрания (в рамках идеологической кампании борьбы с космополитизмом) над ним сгустились тучи: из-за того, что он был совершенно несведущим в особенностях и правилах высказываний в то время в отношении «шагающих не в ногу», да ещё выходцем из буржуазного запада, его судьба могла стать очень печальной. Ситуацию спасла его тёща, моя бабушка – Лидия Ржецкая. Ей удалось убедить кого надо, что высказывание отца – это наивность, глупость и отсутствие надлежащего социалистического воспитания».

Вероятно, после этого случая Г. Вагнеру пришлось забыть о еврействе, о котором ему напоминали не раз. Но композитор всегда помнил о своих корнях, о чём свидетельствует его творчество. В 1959 г. в Белорусской государственной филармонии прозвучала вокально-симфоническая поэма «Вечно живые» (подзаголовок «Памяти жертв фашизма»). Произведение было исполнено на III Съезде композиторов БССР в Большом зале Московской консерватории (31.03.1962), на Фестивале белорусского искусства в РСФСР в Новосибирске (24.03.1966), неоднократно – в концертном зале Белгосфилармонии и в программах Белорусского радио.

На протяжении многих лет поэма «Вечно живые» рассматривалась белорусскими музыковедами в контексте темы Великой Отечественной войны, одной из знаковых в национальной культуре. Сам же Г. М. Вагнер неоднократно подчёркивал увековечивание в поэме жертв Холокоста. Правда, делал это весьма аккуратно. Десятилетиями позже подтвердили этот факт композитор Э. М. Тырманд, семья которой погибла в Варшавском гетто, и музыковед Н. С. Степанская, в юном возрасте обратившаяся за консультацией к уже известному автору произведения. В период же работы Г. Вагнера над симфонической поэмой «Вечно живые», как и в предшествующие и последующие годы, тема Холокоста не была признана на государственном уровне, и деятели культуры вынуждены были избегать прямых высказываний и посвящений.

Сегодня, спустя многие годы, вслушиваясь в это сочинение, безусловно, отмечаешь колоссально большое влияние Д. Шостаковича, его Пятой, Седьмой, Восьмой симфоний, на которых формировались поколения советских композиторов. Наличие тем героической борьбы и музыки, характеризующей через гротескную сферу образ врага, эпизода-реквиема и светлой коды. Полифонический тип мышления, позволяющий в фактурных тематических пластах прочитывать смысловые подтексты, и существенная роль тембровой драматургии. Но в симфониях Д. Шостаковича предельно лаконичны связующие построения. У Г. Вагнера такие разделы развёрнуты, именно в них звучит авторский голос, нередко приобретая вид монолога. В поэме «Вечно живые» он связан с осмыслением роли женщины, вынесшей на своих плечах тяготы войны и скорбь утраты. Усиливает эмоциональное начало введение в исполнительский состав женского хора, в партии которого появляется тема родины (2-я тема вступления) и побочная партия (цитата белорусской народной песни «Павей, павей, ветрык»). Именно на тематическом материале побочной партии Г. Вагнер выстраивает в сонатной форме связующие построения. В интонационную канву вписываются выразительные мотивы синагогальных песнопений, которые были впитаны Вагнером на генетическом уровне [11]. В 1967 г. фрагмент из поэмы «Вечно живые» озвучивал открытие мемориального комплекса «Героям Сталинградской битвы» на Мамаевом кургане в городе Волгограде. Серию же произведений Г. Вагнера, посвящённых военной тематике, продолжили вокально-симфоническая поэма «Героям Бреста», опера «Тропою жизни» по «Волчьей стае» В. Быкова – с известным «Хором жителей сожжённой деревни», глубокая по смыслу музыка к фильму «Полонез Огинского» (1971 г., «Беларусьфильм»), не теряющему своей актуальности и сегодня.

В 2009 г. в Минске был издан сборник «Канторские молитвы и песни» [12], куда вошли и семь обработок Г. Вагнера. Любопытна предыстория этих произведений в творческой биографии композитора, которая для его семьи открылась только в этом году. На протяжении всей послевоенной жизни Г. М. Вагнеру приходилось существовать в двух ипостасях: в семье и на работе (в Белорусского педагогическом университете им. М. Танка и Союзе композиторов Беларуси, ответственном секретарём которого он являлся в период 1963–1973 гг.) – замкнутый, немногословный, погружённый в себя; на публике и в окружении друзей – весёлый, с потрясающим чувством юмора, который проявлялся и в артистическом даре пародировать друзей и коллег.

Родные композитора совершенно не знали о том, что Г. М. Вагнер в кругу друзей-музыкантов говорил на идише и оставался «хранителем» канторской культуры. По воспоминаниям А. Наливаева, который в 1950-е годы начал обучаться искусству канторского пения, вместе с бывшим кантором Виленской синагоги Кремером и Г. Вагнером он участвовал в полулегальных фестивалях канторской музыки в Москве [12]. Материалом для выступлений служили записанные в нотные тетради молитвы из репертуара М. Кусевицкого. В 1993 г., когда еврейская культура смогла заявить о себе открыто, в Общинном доме Минска (Минский еврейский общинный дом появился на несколько лет позже, возможно, имелось в виду Минское объединение еврейской культуры им. И.Харика. – belisrael.info) был создан ансамбль канторской музыки «Фрейгиш», который успешно выступает и в настоящее время. Основу репертуара ансамбля составили канторские молитвы и идишские песни, часть из которых и была представлена в одноименном сборнике. Сегодня эти произведения включены в исполнительский репертуар ансамблей «Ривьера» и «Гилель» (худ. руководитель М. Рассоха), наряду с другими сочинениями композиторов Беларуси, представляющих еврейскую музыку. По-еврейски колоритно, воскрешая традиции клезмерской музыки, в исполнении квартета «Ривьера» звучат «Родные напевы» Г. Вагнера – III часть из Сюиты для симфонического оркестра, которую автор переложил для скрипки и фортепиано в виде самостоятельной пьесы (Белорусское отделение музфонда СССР, № 2538). Танцевальные темы, сменяя друг друга, приводят к монологу-размышлению, в интонации которого вплетаются мелодические обороты «Чаконы» И. С. Баха. Возвращающаяся в варьированном виде танцевальная тема подготавливает и коду-монолог.

Еврейская музыка сопровождала Г. Вагнера всю жизнь. В полный голос она звучала в счастливые детские и юношеские годы, помогала во время происходящих на родине трагических событий, в кругу друзей и великих личностей (кантора Моше Кусевицкого) помнить о своей семье и адаптироваться к чужой культуре. Казалось бы, она стала фоном в послевоенные годы, когда осиротевший Г. Вагнер нашёл своё счастье в Беларуси. И всё же канторские синагогальные молитвы и идишские песни, клезмерская инструментальная музыка нашли свою нишу в жизни музыканта. Они сыграли роль второго плана, однако яркую, незабываемую, весомую. Благодаря исполнителям из Беларуси (А. Наливаеву и М. Рассохе – квартет «Ривьера») мы открыли для себя неизвестные страницы творчества Г. Вагнера, связанные с его национальными корнями.

Литература

  1. Еврейская традиционная музыка в Восточной Европе: сб. ст. / под ред. Н. С. Степанской. – Минск: Бестпринт, 2006. – 348 с.
  2. Степанская, Н. Хасидская музыкальная традиция в контексте культуры евреев Беларуси / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі. Праблемы гісторыі і тэорыі. – Мінск, 1999. – С. 20–30.
  3. Степанская, Н. Мифология музыки и музыканта в традиционном сознании евреев и белорусов / Н. Степанская // Праздник – обряд – ритуал в славянской и еврейской культурной традиции. – М., 2004. – С. 220–232.
  4. Степанская, Н. Еврейская музыка в исполнении белорусских народных музыкантов: к проблеме переинтонирования / Н. Степанская // «Свой или Чужой? Евреи и славяне глазами друг друга». Сб. ст. – М.: Наука, 2003. – С. 424–434.
  5. Степанская, Н. Еврейская музыка как этнокультурный феномен на белорусской земле / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі. Пошукі і знаходкі. – Мінск, 1998. – С. 65–72.
  6. Степанская, Н. Феномен еврейского композитора в Белоруссии первой половины ХХ века / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі: перспектывы даследавання: матэрыялы XIV навук. чыт. памяці Л. С. Мухарынскай (1906–1987) / склад. Т. С. Якіменка. – Мінск, 2005. – С. 121–128.
  7. Халево, Т. Забытая музыка советского еврейства: Самуил Полонский / Т. Халево // Материалы XVII Междунар. конф. по иудаике: в 2 т. – М., 2010. – Т. 1. – С. 491–504.
  8. Слепович Д. Клезмерская традиция в Беларуси / Д. Слепович // Музычная культура Беларусі: перспектывы даследавання: матэрыялы XIV навук. чыт. памяці Л. С. Мухарынскай (1906–1987) / склад. Т. С. Якіменка. – Мінск, 2005. – С. 81–88.
  9. Двужильная, И. Ф. Генрих Вагнер и канторское искусство / И. Двужильная // Весці БДАМ. – 2009. – № 14. – С. 55–59.
  10. Орлов, В. Не тот – тот Вагнер / В. Орлов // Мишпоха. – № 22. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://mishpoha.org/n22/22a30.shtml. – Дата доступа: 29.08.2015.
  11. Двужыльная, І. Ф. Генрых Матусавіч Вагнер / І. Ф. Двужыльная, С. У. Коўшык // Беларуская музычная літаратура. – Мінск, 2012. – Ч. 1. 1900–1959. – С. 144–155.
  12. Канторские молитвы и песни. – Минск: Четыре четверти, 2009. – 144 с.

РЕЗЮМЕ

В статье, построенной на воспоминаниях родственников и современников Генриха Вагнера (1922–2000), аргументированно доказывается значительная роль еврейской музыки в жизни и творчестве композитора. В научный контекст впервые вводится неизвестный ранее фактологический материал.

SUMMARY

The article built on the memories of relatives and contemporaries of Genrikh Vagner (1922–2000), convincingly proved the significant role of Jewish music in the life and works of the composer. In the scientific context for the first time is introduced previously unknown factual information.

Источник: академический сборник «Пытанні мастацтвазнаўства, этналогіі і фалькларыстыкі», вып. 19 (Мінск, 2015). С. 104–109.

***

От belisrael.info. Не принижая достоинств народного артиста Беларуси – Г. М. Вагнер получил это звание в 1988 г. – хотели бы «для полноты картины» привести и мнение его старшего коллеги Дмитрия Романовича Каминского, записанное в эмиграции (Канада, 1980-е гг.). «Композитор Вагнер, Генрих Матусович. Родился в Польше, учился в Минске у Богатырёва по классу композиции, а по классу фортепиано у доцента Шершевского. Я бы не назвал Вагнера хорошим композитором. Большинство его сочинений заключается в более или менее «хлёстком наборе» тех или иных «оборотов». Писал он и симфонии, и отдельные пьесы для фортепиано, скрипки и других инструментов, – но всё это одинаково невыразительно. Мне лично его творчество никогда не нравилось, да и человек он какой-то навязчивый».

Напомним, что воспоминания Д. Р. Каминского, в целом весьма доброжелательные по отношению к сотоварищам по «музыкальному цеху», публиковались у нас в апреле 2017 г. Фрагмент о Вагнере в них тогда не попал.

[1] Известно, что Варшава 1930-х годов, когда происходило становление личности Г. Вагнера, была поистине центром еврейской культуры. Здесь функционировали еврейские театры, в синагогах пели именитые канторы, о чём в беседе вспоминала Э. Тырманд.

Опубликовано 17.11.2017  17:50

Halina Birenbaum. Jedźcie do Treblinki (+пераклад на беларускую!)

Галіна Бірэнбаўм (нар. 1929 у Варшаве) – ізраільская паэтка, якая піша па-польску і ўваходзіць у Згуртаванне польскіх пісьменнікаў. У часы Другой сусветнай вайны была ў варшаўскім гета, пазней – у нацысцкіх канцлагерах (Майданэк, Асвенцім, Равенсбрук). У Зямлю Ізраіля выехала ў 1947 г., жыве ў Герцліі. Аўтарка зборнікаў “Надзея памірае апошняй” (1967), “Вяртанне на зямлю праайцоў” (1991), “Кожны вернуты дзень” (1998) і інш. Мае шэраг польскіх узнагарод.

На наступным тыдні яна плануе зноў быць у Польшчы.

Малюнак і фота: alchetron.com, wertheimer.info.

* * *

Halina Birenbaum

Jedźcie do Treblinki

 

Jedźcie do Treblinki

Otwórzcie oczy szeroko

Wyostrzcie słuch

Wstrzymajcie oddech

wsłuchajcie się w głosy wydobywające się tam

spod każdego ziarenka ziemi –

 

jedźcie do Treblinki

Oni czekają na was, spragnieni głosu waszego życia

znaku waszego istnienia, kroku waszych nóg

ludzkiego spojrzenia

rozumiejącego, pamiętającego

powiewu miłości na Ich prochy –

 

jedźcie do Treblinki

z własnej, wolnej woli

jedźcie do Treblinki w potędze bólu nad okropnościami

tu dokonanymi

z głębi zrozumienia i serca, które płacze, nie godzi się

wysłuchajcie Ich tam wszystkimi zmysłami

 

jedźcie do Treblinki

opowie wam tam cisza zielona, złotawa lub biała

niezliczone opowieści

o życiu wzbronionym, niemożliwym – odebranym

jedźcie do Treblinki

spójrzcie, jak czas tam stanął

grzmiące milczenie umarłych

kamieni na model ludzkich postaci w tej głuszy

jedźcie do Treblinki odczuć to przez chwilę –

 

jedźcie do Treblinki

zasadzić kwiat gorącą łzą, westchnieniem ludzkim

przy jednym z kamieni upamiętnienia zgładzonych

ich popiołami i prochem

 

Oni czekają na was w Treblince

byście przyszli, wysłuchali ich opowieści unoszących się

w tej ciszy

przynieście Im za każdym razem

wieść o trwaniu waszego życia wtedy zabronionego

o miłości ożywiającej

 

jedźcie do Treblinki poprzez wszystkie pokolenia

nie zostawiajcie Ich samotnych –

 

Галіна Бірэнбаўм

Едзьце ў Трэблінку

 

Паедзьце ў Трэблінку

Расплюшчце шырока вочы

Напружце слых

Дыханне стаіце

Услухайцеся, як там з пад кожнай пясчынкі

даносяцца галасы –

 

паедзьце ў Трэблінку

Яны чакаюць прагна голасу жыцця вашага

знаку вашага існавання, крокаў вашых ног

позірку чалавечага

які разумее ўсё і помніць

подых любові на Іх парэшткі –

 

паедзьце ў Трэблінку

па ўласнай, вольнай волі

паедзьце ў Трэблінку, боль невыносны адчуйце

ад здзейсненых тут жахаў

спазнайце розумам, сэрцам, якое плача ў нязгодзе

пачуйце Іх усімі сваімі пачуццямі –

 

Паедзьце ў Трэблінку

жаўтлявая, белая ці зялёная ціша раскажа

вам пра жыццё забароненае – адабранае;

паедзьце ў Трэблінку

зірніце, як час там спыніўся

якое грымотнае мёртвых маўчанне

як каменні ў глушы падобныя да людскіх сілуэтаў

паедзьце ў Трэблінку, адчуйце хоць на хвілю тое –

 

паедзьце ў Трэблінку

каб пасадзіць гарачай слязой, чалавечым подыхам кветку

ля аднаго каменя ў памяць забітых

ля іх попелу й парэштак

 

Яны чакаюць вас у Трэблінцы

каб вы прыйшлі паслухаць аповеды іх, што ўзносяцца

ў гэтай цішы

прыносьце ім вестку кожнага разу

як ваша цячэ жыццё, што тады было забаронена

і як любоў вас жывіць –

 

Едзьце ў Трэблінку пакаленнямі ўсімі

не пакідайце Іх у самоце

 

Пераклад з польскай Лявона Баршчэўскага

Апублiкавана 06.11.2017  21:23

М. Зверев. Выжить в войну

(дополнение к публикациям о довоенных Паричах, см. здесь и здесь)

Я был романтиком в детстве и остался им в 65-летнем возрасте, останусь таким до конца жизни. Я любил людей и жизнь, люблю и сейчас. Жизнь прекрасна всегда: с рождения и в любом возрасте. Да здравствует жизнь. Её мы сами создаём и сами живём в ней (из записей осени 1994 г.).

Шолом-Алейхем сказал: «Мы едем не на ярмарку, а с ярмарки». А я, Михаил Зверев, говорю: «Мы едем с одной ярмарки на другую» (2000 г.).

* * *

В 1941 году, с 18 июня я в первый раз в жизни был в гостях у родного брата моей матери, Фридкина Липы Иехиэлевича (он, как и моя мать Лана Фридкина, родом из Щедрина, но на семь лет её моложе, 1905 г. р.). Мне шёл 13-й год, я жил с матерью. Мой старший брат Хаим (Ефим) рано ушёл из дома, т. к. поступил в могилёвское училище, затем в аэроклуб. Когда умер отец, нам жилось трудно, и вот мама отправила меня в гости в Бобруйск. Для меня это была первая поездка в город из Паричей – районного центра, где не было даже дороги для автобусов. Местные жители передвигались на пароходе или лошадях.

Дядя работал столяром и плотником, как мой отец Иче в своё время. Тогда это была тяжёлая работа: всё надо было делать без механизации, основные инструменты – пила, топор, рубанок, стамеска. Когда строили деревянный дом, брёвна поднимали вручную с помощью верёвки.

Встретили меня хорошо. Жена дяди, тётя Хая, накормила меня, спрашивала, как я учусь, помогаю ли маме.

У дяди была манера: говорить и смеяться. Это был высокий крепкий мужчина со светлыми волосами, очень похожий на актёра Марка Бернеса. По-моему, его просто женили, как было принято у евреев в то время. Жена его, из семьи паричских балагул, была старше лет на 8-10; худая, не очень опрятная, ограниченная и жадная. Продукты от мужа и детей она держала под замком.

Жила семья дяди около военного городка, у аэродрома, на ул. Сакко. У дяди было трое детей: дочери Роза и Ева, сын Ефим (Фима). Мы с Фимой однажды пошли к аэродрому, там стояли огромные самолёты-бомбардировщики («дугласы»). Так я впервые увидел самолёт.

22 июня взошло солнце – и внезапно вздрогнула земля. Мы сразу почувствовали, что началась война. Немецкие самолёты бомбили аэродром.

Бобруйск бомбили и 23, 24, 25 июня. В городе была паника, он горел, люди уходили. Говорили, что к городу приближаются немцы. Я, мальчик 12-ти лет, хотел уйти из Бобруйска в Паричи пешком, но дядя не пустил. Ходили слухи, что недалеко от Паричей высадился немецкий десант. Потом, через много лет, подтвердилось, что так оно и было.

Мы с дядей пошли к брату Хаи, мяснику. Он жил у базара; кажется, звали его Авнер. Как и его сестра, малоразговорчивый, грубый. Он сказал, что надо уезжать: немцы близко.

26 июня Бобруйск горел особенно сильно. Люди уходили пешком, в одиночку и семьями, ехали на подводах. Cемья дяди (он сам, жена, их дети), я и ещё одна девочка Роза, старшая дочь Авнера – все мы с другой семьёй, балагульской, выехали на подводе с небольшим скарбом.

Когда мы перешли мост через реку Березину, город горел. По дороге за Бобруйском нас сразу обстреляли из самолётов, на бреющем полёте. Многих часто обстреливали, и люди разбегались, падали, потом не находили друг друга, ибо прятались в лесу. Некоторые вынуждены были возвращаться назад. Поэтому в дальнейшем весь обоз эвакуированных двигался ночью, а днём останавливались в лесу. Рогачёв мы прошли ночью, остановились там только на пару часов. Затем были Пропойск, Довск, Чечерск. В Чечерске мы жили недели две в еврейской семье. Приняли нас очень хорошо. Затем – Гомель. Из Гомеля мы выбрались на пароходе (барже) и оказались в Воронежской области. Там нас приняли тоже хорошо, поставили на довольствие, определили на квартиру, в колхоз, где дядя и тётя стали работать. Потом дядю забрали в армию, а тётя, Хая Фридкина, отдала меня и Розу в Усманьский детдом. Тётя Хая не смогла одна содержать пятерых детей. Это было трудно.

Дети дяди, Ева и Ефим, с 1990-х годов жили в Нью-Йорке (Бруклине).

В детдоме нас принимали две женщины. Во время приёма нас собрали в одну комнату, вызывали к столу и спрашивали: «Вы из Беларуси? Вы белорусы?» Десять или двенадцать детей ответили: «да», хотя многие были из еврейских семей. Когда меня вызвали, я ответил, что из Беларуси, но не белорус, а еврей, а зовут меня Ехиел. Они ответили: «Мы вас не понимаем, мы назовём тебя Хима», на что я сказал «нет». Назвали ещё каким-то именем, я отказался. Тогда назвали имя «Михаил», я согласился, и так я стал Михаилом.

В детдоме я прожил недолго, где-то до августа или сентября. Вскоре познакомился с пареньком из Печищ и русской девочкой. Она нам рассказывала, что в детдоме она временно, что вскоре за ней должен приехать отец, полковник. И действительно, приехал в военной форме симпатичный молодой офицер.

Мой новый друг из Печищ сказал мне: «Что мы будем здесь торчать, в этом детдоме – скоро и немцы сюда придут». Я согласился. Подумав, мы с ним решили, что есть удобный случай убежать.

Поговорили с девочкой и её отцом, что хотим проводить их на вокзал. Они согласились и сказали воспитательнице, та разрешила.

Мы их проводили и на вокзале решили не возвращаться. Сели в тот же поезд, но в другой вагон. Приехали на станцию Отрожки Воронежской области. Там в это время формировался состав на Ташкент с эвакуированными, и мы сели в этот товарный поезд. Продуктов у нас не было. Ехали медленно и долго. В Ртищеве Саратовской области поезд остановился на несколько часов, пополнили запасы воды. На станции пассажирам выдавали пищу – пшённую кашу с постным маслом. А я не любил постное масло, и в итоге три дня не ел.

В вагоне народу было много, спали кто на нарах, кто на полу. Доехали мы, я и этот мальчик, до ст. Уральск и сошли, дальше не захотели ехать, потому что ещё далеко было до Ташкента.

На ст. Уральск милиция нас задержала. Меня определили в детприёмник Уральска, а мой друг был на несколько лет старше меня и выше ростом, его отправили куда-то в другое место, я так и не узнал, куда.

В этом небольшом детприёмнике я находился, примерно, в сентябре-октябре 1941 г. Начальство и воспитатели относились к детям недоброжелательно. Новую одежду, которую я получил в Усманьском детдоме, у меня забрали, а взамен дали старую. Пальто, ботинки были мне малы и жали. Я мучился в этих ботинках.

Ближе к концу 1941 г. меня перевели в детдом около озера Баскунчак. На станции Баскунчак (в Астраханской области), куда приехали поездом, мы ждали подвод, которые должны были отвезти в детдом. Ехать надо было далеко, куда-то в степь километров за 200. Одеты мы были плохо, а ждать пришлось долго.

И тут я снова решил бежать. Шёл поезд Астрахань-Саратов, и мы с мальчиком, ещё одним моим временным дружком, сели в него. В Саратове на вокзале нас задержала милиция, сдала в детприёмник. Там я пробыл пару месяцев, и по моей настойчивой просьбе (а меня снова хотели отправить в детдом) направили меня в Аткарский район, в совхоз Марфинского сельсовета (директором был немец; название совхоза и деревни не помню). Это уже начало 1942 г. Там я работал рубщиком дров, поливальщиком, рабочим по переборке картофеля в подвале, подпаском, а затем пастухом. У меня была чесотка, обморожение пальцев ног. Спал на печи – ни простыни, ни одеяла. Носил детдомовское пальто и им накрывался.

Директора совхоза сняли – он плохо относился к эвакуированным (в основном евреям). Парторгом в совхозе была жена полковника из Орла, у неё была дочь. Она хотела меня усыновить, но я отказался. Ответил, что у меня есть мать и брат на фронте. Направила меня учиться в железнодорожное училище г. Аткарска (в сентябре 1942 г.). Окончив его в конце 1943 г., я был направлен на работу на ст. Палласовка на юг от Саратова, где работал путеобходчиком, потом заболел малярией. В 1944 году мне в Саратове сделали в железнодорожной больнице операцию (аппендицит), после неё я работал сторожем, охранял склад с материалами. После второй операции не вернулся на работу.

В детстве я не чувствовал, что я еврей. Я дружил в Паричах со многими: евреями, белорусами… Мы не знали, что такое еврей, белорус, русский, поляк и т. д. Во время войны в детприёмниках, детдомах, совхозе, училище я понял, что такое евреи. И после войны понял… Антисемитизм – это как наркотик, алкоголь. Отношение к евреям и сейчас очень плохое, особенно в верхах. В народе антисемитизм – это как невежество по отношению к чужому народу – идёт сверху. Это выгодно верхушке, особенно когда плохо в государстве.

* * *

Эпизод на конном базаре, начало 1944 г. У одной еврейки сушилось бельё. И один молодой парень снял рубашку – и бежать. Она увидела и заорала: «У меня, ба мир, украли, а гемдул, рубашку, а насэ, а мокрэ, хапт ем, ловите его, он вор, эр из а ганеф, ловите его, хапт ем!»

* * *

В больнице я узнал, что освободили Гомель. Сразу же уехал туда (Саратов-Харьков-Гомель). Работал на стройке, возил кирпич. Хотели меня направить учиться на парикмахера, я отказался.

Уехал в Речицу, на базаре встретил родственников, тётю Сару и её мужа. Жил у них месяц. Они подсказали, где была моя мама в эвакуации. Лана Сурпина из Чернигова знала адрес мамы, сказала, куда ехать в Дагестан (Каякентский район, посёлок Избербаш). Поехал туда, нашёл маму, она была больна, лежала на полу (ещё 10 человек рядом). В Каякенте мне по наружным данным выдали метрику, где указаны день, год рождения – 15 мая 1929 г. Довоенных документов нет и не было.

М. Зверев в 1944 и 1977 гг.

В конце декабря 1944 г. мы с мамой вернулись в Паричи. Узнал я из Гомеля и о брате Ефиме, лётчике – он был на фронте в Венгрии.

Наш дом в Паричах оказался единственным уцелевшим на всей улице. В нём поселились бывшие партизаны. Мама стала требовать, чтобы они освободили дом, громко возмущалась, и её отправили за решётку в участок. Хорошо, что в это время возвращался с фронта Ефим, он перегонял самолёты. Он пошёл в милицию, кричал на них, что у матери фронтовика забрали дом, грозил револьвером… Это подействовало, дом вернули.

В 1946 году я окончил Паричскую школу, в том же году поступил в Бобруйский автотехникум, затем был послан по направлению в Молотовскую область, Красновишерский район. Работал там механиком в леспромхозе Говорливском, на участке «Сторожевая», затем был переведен в г. Красновишерск. В 1950–53 гг. служил в Советской Армии, дослужился до младшего лейтенанта, потом, с 1954 г., много лет работал на Минском тракторном заводе. В 1962 г. окончил Белорусский политехнический институт.

Диплом сталинского времени

Я был во время войны один и защищал не только себя, но и людей. Я умел уже в эти годы делать людям добро… Прошёл это время, как мужчина. Я очень самостоятелен, не поддаюсь влиянию со стороны. Прислушиваюсь к мнению других, но с детства жил своим умом.

М. Зверев во время гостевой поездки в Израиль 2008 г. и с внуком Натаном (Минск, 2009)

Я сионист и остаюсь им. Но мне не повезло, что я не уехал из этой страны, где погибло много моих родных, близких людей. Вся моя прошедшая жизнь стала дневником…

Записи 2003–2009 гг. подготовил к публикации В. Р.

Опубликовано 03.11.2017  08:13

Страшная гибель евреев Зембина. Учитель, он же палач

Учитель, он же палач

На фотоснимке Давид Давидович Эгоф. Этот человек с библейским именем работал в средней школе в полуеврейском местечке Зембин, близ белорусского города Борисова. Он преподавал немецкий язык и как учитель, казалось, должен был сеять разумное, доброе, вечное.

Но с началом войны он решил для себя более предпочтительным проливать чужую кровь и сеять смерть. Заняв пост бургомистра Зембина, Эгоф сразу же принялся подобострастно выполнять указания оккупантов и с интересом наблюдал за казнями мирных жителей. А 18 августа 1941 года, во время акции по истреблению поголовно всех зембинских евреев, т.е. более 900 человек, презренный холуй выступал уже не наблюдателем, а пособником, который следил за тем, чтобы ни одна из обреченных жертв не избежала пули.

Но звездный час пришел к Эгофу через десять дней, когда немецкое начальство назначило его начальником полиции гор. Борисова и всего района. Окружив себя себе подобными головорезами, новоиспеченный главный полицай начал насаждать кровавый порядок. Особо изощренную ненависть он выплескивал против еврейского населения. Сохранилось донесение немецкого фельдфебеля Зеннекена, в котором он ссылается на заявление Эгофа, что уничтожить обитателей многотысячного борисовского гетто он берется сам, и посторонняя помощь ему не нужна.

И действительно, когда наступил последний день предсмертного еврейского обиталища, бывший учитель выполнил свое обещание – евреев избивали, раздевали и убивали не германские пришельцы, а свои, в т.ч. из числа соседей, знакомых, сослуживцев. При этом оберполицай не ограничивался распоряжениями, а лично, стоя вблизи заблаговременно вырытой огромной могильной ямы, виртуозно орудовал нагайкой и без промаха стрелял из маузера.

В Борисове погибло более 9000 евреев. А что же постигло палача?

Нет, он не разделил участь своих жертв. Его поймали и судили в 1947 году – как раз в тот период, когда Сталин отменил на недолгое время смертную казнь. Поэтому приговор можно было предугадать – 25 лет лишения свободы, которые изверг отсидел от звонка до звонка и вышел на свободу.

О таких, как Эгоф, евреи обычно говорят: – “Да будут прокляты и забыты их имена!” Но как забыть? Помним же мы имена Амана и Гитлера…

2004-2012 © Александр Розенблюм

Приложение

Из протокола допроса Давида Эгофа о расстрелах евреев
в д. Зембин, г.п. Бегомль и г. Борисове в 1941 г.

Публикуется по сборнику «Свидетельствуют палачи», Минск, НАРБ, 2009

28 февраля 1947 года

[…]

ВОПРОС. Какие же практические действия последовали в отношении изъятия выявленного вами еврейского населения?

ОТВЕТ. Вскоре после представления мною в районную управу списков прожи-вающих на территории Зембинской волости еврейских семей, ко мне прибыли на-чальник Борисовского СД гауптштурмфюрер Шейнеман и орсткомендант (фамилию не помню) и дали задание организовать в м. Зембин еврейское гетто. Выполняя это задание, я распорядился Рабочую улицу в м. Зембин отвести под гетто и издал приказ всему русскому населению освободить помещения на Рабочей улице, а еврейскому населению как в м. Зембин, так и в населенных пунктах волости переселиться в дома на Рабочей улице. Под страхом смерти советские люди вынуждены были покидать свои домашние очаги и поселяться там, где укажут назначенные мною люди. Таким образом, всего мною было согнано и заключено в гетто свыше 700 человек еврейской национальности.

ВОПРОС. И это вызывалось интересами военной обстановки?

ОТВЕТ. Конечно, нет. Создание гетто в м. Зембин являлось одним из мероприятий гитлеровской Германии по массовому уничтожению советского населения.

ВОПРОС. Как долго в м. Зембин существовало гетто и какой был в нем установлен режим?

ОТВЕТ. Согнанных в гетто евреев мы принудительно выгоняли на дорожные и другие работы, накладывали на них непосильные штрафы, в оплату которых требовали золото, лишали их права свободного передвижения из одного населенного пункта в другой и ввели другие ограничения. В м. Зембин еврейское гетто просуществовало только один месяц, так как в последних числах августа 1941 г. оно полностью было ликвидировано.

ВОПРОС. Каким путем?

ОТВЕТ. Путем расстрела всех согнанных в гетто евреев.

ВОПРОС. Покажите об этом более подробно.

ОТВЕТ. За 3 дня до расстрела в м. Зембин вновь прибыл начальник борисовского СД и дал мне задание подготовить яму, предназначенную для захоронения трупов расстрелянных. Согласно указанию Шейнемана мною было назначено 18 человек, которые в месте, указанном Шейнеманом, в Зембинской лесной даче, в 500 м от м. Зембин вырыли яму длиною около 45 м, шириною и глубиною до 3 м. Уезжая из м. Зембин, Шейнеман дал мне задание на следующий день под видом проверки документов собрать всех евреев и никого до его прибытия не выпускать, что я и выполнил. На второй день, примерно в 6 часов утра, Шейнеман приехал в м. Зембин с группой солдат из войск СС общей численностью в 20 человек, совместно с которыми ворвался в расположение гетто и стал «проверять документы». Лиц, у которых были просмотрены документы, вместе с семьями сводили на базарную площадь й садили на землю. После того, как в результате этой провокации были собраны на площадь все евреи, их построили в одну колонну и под охраной немецких солдат повели к заранее подготовленной могиле. Когда всю колонну вывели из м. Зембин и повели в направлении леса, женщины и дети поняли, что их ведут на расстрел, поэтому поднялся невероятный крик и плач, который жестоко подавлялся. У ямы все население гетто было посажено, а затем группами по 5-6 человек подводились непосредственно к яме и расстреливались огнестрельным оружием. Закапывание могилы производили назначенные мною граждане.

ВОПРОС. Комиссией под председательством Шадрина, действовавшей по по-ручению Чрезвычайной государственной комиссии путем обследования могилы и опроса свидетелей установлено, что всего было расстреляно в м. Зембин около 760 человек еврейского населения. Что вы имеете показать по акту комиссии от 6 октября 1944 г. о приведенной в нем цифре евреев, расстрелянных немцами с вашим участием?

ОТВЕТ. Акт и выводы комиссии я подтверждаю. Действительно, в августе месяце 1941 г. в м. Зембин вместе с детьми было расстреляно не менее 700 человек.

ВОПРОС. Назовите участников массового расстрела евреев в м. Зембин.

ОТВЕТ. Из участников массового уничтожения евреев, проживавших до войны на территории Зембинского сельсовета, персонально помню лишь следующих лиц: Шейнеман, переводчики борисовского СД Люцке Фридрих (из Германии) и Вальтер Эдуард (немец из Украины), обершарфюрер Берг, начальник зембинской волостной полиции Харитонович, полицейские Голуб, Гнот, Каптур, Рабецкий, я – Эгоф и др.

ВОПРОС. Как вы поступили с имуществом, принадлежащим еврейскому насе-лению?

ОТВЕТ. Имущество расстрелянного еврейского населения частично было разграб-лено полицейскими и немецкими пособниками, а остальное мною было реализовано среди населения, и средства, вырученные от реализации имущества, в сумме 250 тыс. рублей переведены в Германский банк. Весь скот, домашняя птица и продукты питания мною были переданы германской армии. Непосредственно реализацией еврейского имущества занималась созданная мною комиссия в составе представителя районной управы (фамилию не помню), Полещук Николая и Гуз Николая.

[…]

ВОПРОС. Покажите о своем участии в массовом истреблении евреев.

ОТВЕТ. В сентябре 1941 г. я с рядом подчиненных мне работников принимал участие в расстреле еврейского населения м. Бегомль Минской области, во время которого было уничтожено около 1000 человек. Мое участие в этом злодеянии заключалось в том, что я согласно указанию, полученному от орсткоменданта, подобрал 30 человек из числа работников Управления безопасности и с ними выехал в м. Бегомль, где сдал их в распоряжение сотрудника минского СД оберштурмфюрера Буркхарда.

К моменту моего прибытия в м. Бегомль все еврейское население уже было собрано и находилось под охраной полицейских, прибывших из других пунктов. Мне и прибывшим со мной людям Буркхард поручил производить непосредственно расстрел обреченных на уничтожение евреев. Полицейскому отряду из другого опорного пункта (какого – не знаю) было поручено конвоирование мирного населения к месту расстрела. Расстрел осуществлялся в километре от м. Бегомль. К месту расстрела евреи конвоировались группами в 80-90 человек. Примерно за 30 м до заранее подготовленных ям группы останавливали, затем по 15-20 человек подводили к ямам и насильно загоняли в них, принуждали ложиться лицом вниз и уже после этого стреляли по жертвам из автоматов и винтовок. Из подчиненных мне работников непосредственно расстреливали: Пипин, Гринкевич, Каптур, Автюшкин, Петровский, Сорокин, Ярошевич, Папицкий, Кутькин, Голуб и Мирончик. Фамилии остальных исполнителей припомню и сообщу на последующих допросах. Буркхард и я, Эгоф, также сами лично расстреливали из автоматов. Назвать цифру расстрелянных лично мною людей не могу, но думаю, что мною расстреляно несколько десятков человек.

Вскоре после приведенного злодеяния, осенью 1941 г. при моем участии в м. Обчуга Крупского района Минской области путем расстрела было вновь уничтожено до 600 человек советских граждан еврейской национальности.

ВОПРОС. В чем конкретно выражалось ваше участие в этом зверском акте?

ОТВЕТ. Я с группой подчиненных мне полицейских в составе 30 человек, воз-главляемой командиром взвода Пипиным, по указанию начальника борисовского СД Шейнемана, руководившего расстрелом, охранял и конвоировал ни в чем неповинных советских граждан к месту расстрела. Непосредственно расстреливали еврейское население в м. Обчуга только сотрудники СД, прибывшие с Шейнеманом, и он лично.

ВОПРОС. А вы сами расстреливали?

ОТВЕТ. Нет, мне лично во время этой экзекуции самому расстреливать не при-шлось, так как по заданию Шейнемана я руководил погрузкой евреев на автомашины, доставкой к месту расстрела и всей охраной. К тому времени, как я прибыл к месту расстрела на легковой машине, то все евреи уже оказались расстрелянными.

[…]

ВОПРОС. О чем вы хотите рассказать?

ОТВЕТ. Я хочу рассказать о своем участии в массовом кровавом терроре, учи-ненным немецкими оккупантами в ноябре 1941 г. в г. Борисове, т.е. об участии в физическом уничтожении 8 тыс. советских граждан еврейской национальности, в том числе большого количество женщин, стариков и детей.

ВОПРОС. Показывайте.

ОТВЕТ. В Борисовское гетто по заранее разработанным немцами планам еще до моего вступления в обязанности начальника Управления безопасности было собрано все еврейское население, проживающее в г. Борисове и его окрестностях. В осуще-ствлении преступных замыслов гитлеровцев по планомерному уничтожению еврей-ского населения, я через подчиненный мне аппарат и через немецких пособников в волостях дополнительно выявил и, как уже выше показал, водворил в Борисовское гетто до 1000 человек. Туда же немцами доставлялись и евреи из других стран. Таким образом, всего в Борисовское гетто было собрано до 10 тыс. человек. Из них около 2 тыс. расстреляли мелкими группами по 50-60 человек, главным образом, молодежь, в разное время, начиная с июля 1941 г. Остальных же евреев мы уничтожили в течение 2 дней.

ВОПРОС. Покажите, как это было осуществлено.

ОТВЕТ. В первых числах ноября 1941 г. мною было получено от коменданта орсткоментадуры г. Борисова задание созвать в г. Борисов всех полицейских из волостных управлений, которое мною и было выполнено. На 8 ноября 1941 г. в г. Борисов согласно моему приказанию прибыли почти все полицейские из волостей Борисовского района. Всего собралось не менее 80 человек. К этому же времени в г. Борисов из г. Минска прибыл ответственный работник СД оберштурмфюрер Краффе вместе с переводчиком унтерштурмфюрером Айхе и 50 офицерами и солдатами из войск СС, преимущественно латышами по национальности. Кроме того, в г. Борисов по указанию Краффе прибыла большая группа полицейских из Плещеницкого района Минской области. Всего, таким образом, для участия в расстрелах было собрано в г. Борисове около 200 человек полицейских. Все они в течение двух суток специально спаивались и подготовлялись идеологически к совершению злодеяний над невинными людьми. С этой целью 8 ноября 1941 г. днем и вечером в городской столовой мною был устроен вечер-банкет для участников, во время которых полицейские имели возможность в изобилии пользоваться спиртными напитками. На них в качестве почетных гостей присутствовали оберштурмфюрер Краффе, бургомистр Борисовского района Станкевич, работники СД и ГФП.

Первым на банкете выступил я и в своем выступлении поздравил присутствующих с одержанными Германией победами, восхвалял немецко-фашистскую армию и обратился к ним с призывом вести беспощадную борьбу со всеми антигерманскими проявлениями. Возбуждая у присутствующих ненависть к евреям, я в своем выступлении пытался оправдать нацистскую политику истребления евреев и призывал полицейских не проявлять чувства жалости и гуманности по отношению как к взрослым евреям, так и к их детям. С аналогичными речами, рассчитанными на идеологическую подготовку полицейских к массовому террору, выступали сотрудники ГФП г. Борисова Штайлер, бургомистр Борисовского р-на Станкевич, комендант орсткомендатуры г. Борисова (фамилию его сейчас не помню, но знаю, что он осенью 1941 г. застрелился) и другие руководящие работники карательных органов. В соответствии с указаниями Краффе, мною в ночь с 8 на 9 ноября 1941 г. гетто было оцеплено усиленной охраной. К этому времени в 2 км от г. Борисова, в районе аэродрома, военнопленными из Борисовского лагеря под руководством работников ГФП были подготовлены 3 ямы общей длиною примерно около 400 м, шириной около 3 и глубиною около 2 м, предназначенные для захоронения трупов.

ВОПРОС. Продолжайте ваши показания о том, каким путем были уничтожены 8 тыс. советских граждан.

ОТВЕТ. Рано утром 9 ноября 1941 г. еще не протрезвевших полицейских мы собрали около Управления безопасности и объявили им, что начнем расстреливать всех евреев, содержащихся в гетто. Там же я им объявил, что руководство расстрелом возложено на меня и еще раз призвал их беспощадно расправляться с евреями. Своему заместителю Ковалевскому и командиру взвода полиции Пипину поручил организовать доставку и охрану жертв террора к месту расстрела. После того, как была усилена охрана на территории гетто, мы направили группами полицейских и туда же подогнали грузовые автомашины для вывозки еврейского населения, обреченного на уничтожение – расстрел.

Полицейские врывались в еврейские дома, выгоняли из них население На площадь посредине гетто и там силой загоняли в машины и увозили к месту расстрела. Снисхождений никаких не оказывалось ни старикам, ни детям, ни беременным женщинам, ни больным. Сопротивляющихся, согласно моему приказу, расстреливали на месте, на площади, в домах, при конвоировании к месту расстрела или избивали до полусмерти. Обреченных к месту расстрела доставляли не только на автомашинах, но и пешим порядком по 70-80 человек, при этом безжалостно избивали. Доставленных к месту расстрела, примерно в 50 м от ям останавливали и охраняли до тех пор, пока не наступала их очередь расстрела. Непосредственно к месту расстрела – к ямам брали по 20-25 человек. У ям их раздевали, снимали даже хорошее нижнее белье и совершенно раздетых загоняли в ямы, принуждали ложиться лицом вниз. Полицейские и немцы из винтовок и автоматов расстреливали их. Так пригоняли к ямам и расстреливали все новые и новые партии, кладя их также лицом вниз на уже расстрелянные ранее трупы. На месте расстрела имелась за-куска и водка. Полицейские, в перерыве между расстрелами партий евреев, пили водку, закусывали и, опьяневши, снова принимались за кровавое дело.

На место расстрела я прибыл около 11 часов дня и увидел действительно не поддающуюся описанию картину ужаса, – на месте расстрела стоял сплошной стон и плач, раздавались непрерывные дикие вопли женщин и детей. Озверевшие, пьяные полицейские сопротивляющихся, не подходящих к яме людей, йзбивали прикладами винтовок, автоматов и пинками. Детей живых Прямо бросали в ямы и там же их расстреливали. Эта кошмарная обстановка в первые минуты произвела потрясающее впечатление даже на меня – организатора расстрела и расстрелявшего до этого времени не одну сотню людей. Из состояния нерешительности и подавленности, овладевшего мною независимо от моего желания под впечатлением увиденного, меня вывел сотрудник минского СД Краффе, упрекнувший в жалости к евреям. Я это обвинение отверг и на деле показал свое действительное отношение к евреям.

ВОПРОС. В чем оно выражалось?

ОТВЕТ. Я выхватил свой пистолет системы маузер и с таким же Неистовством, как и Краффе, стал сам лично расстреливать евреев, не считаясь, кто это был: женщины или дети. Подстрекаемые мною, Краффе и другими работниками СД полицейские в первый день массового расстрела уничтожили не менее 7 тыс. человек. На второй день, т.е. 10 ноября 1941 г., мы продолжали «очищать» гетто от евреев. По моему указанию полицейские обыскивали все дома и холодные помещения. Всех укрывавшихся в них евреев хватали и доставляли к месту расстрела. В этот день было обнаружено и расстреляно таким же путем 1000 человек. Должен дополнить, что ямы с трупами расстрелянных советских граждан закапывали сами же обреченные. Позднее, в начале 1943 г., переводчик минского СД Шнайдер Генрих мне сообщил, что германским верховным командованием издан приказ о том, чтобы все трупы жертв массового расстрела еврейского населения и военнопленных раскопать и сжечь на кострах и этим путем скрыть следы преступлений. Во исполнение этого приказа специальными работниками из войск СС в октябре 1943 г. в г. Борисове трупы расстрелянных евреев были раскопаны и сжигались в течение 5-6 ночей. Привлеченные для этих целей советские военнопленные по окончанию сжигания трупов были расстреляны.

ВОПРОС. Как вы поступили с имуществом расстрелянных в г. Борисове евреев?

ОТВЕТ. Часть еврейского имущества по распоряжению Краффе была передана немецкой авиационной части, дислоцировавшейся в г. Минске. С его согласия было дано мною распоряжение полицейским, принимавшим участие в расстреле евреев, взять из еврейского имущества все то, что им нужно. Таким образом, большая часть более ценного еврейского имущества была разграблена полицейскими в свое личное пользование. Некоторую часть имущества, главным образом одежду, передали антисоветской националистической организации «Белорусская самопомощь». Ос-тальное же имущество было реализовано за плату через магазин среди населения г. Борисова, а вырученные деньги в сумме – какой, мне неизвестно – были переданы через Борисовский банк гитлеровскому правительству Германии.

Что же касается золота и других ценных вещей, то изъятием их руководил переводчик минского СД унтершарфюрер Айхе. Он и переданные в его распоряжение люди изымали кольца, часы, серьги, браслеты и другие ценные вещи. Впоследствии Краффе и Айхе все это вывезли в г. Минск.

Национальный архив Беларуси, ф. 1363. Оп. 1. Д. 1365. Л. 79-86. Заверенная копия

Примечание: Даты акции по истреблению гетто в Борисове подследственный Д. Эгоф указал неверно. Согласно рапорту немецкого вахмистра Зеннекена от 24 октября 1941 года, расстрел обитателей гетто происходил в течение 20 и 21 октября 1941 года. См. http://rosenbloom.info/zenneken/zennek_r.html

Оригинал

***

Еще о Зембинской трагедии.

Память на крови

Зембин… Это старинное поселение, находящееся в 28 километрах к северо-западу от гор. Борисова, с незапамятных времен являлось многонациональным. Церковь, костел и синагога соседствовали рядом и никому не мешали. Большевики с их воинствующим атеизмом закрыли храмы, но на отношениях между простыми людьми это никак не отразилось.

Однако в июле 1941 года Зембин оказался под властью гитлеровских захватчиков, и почти сразу начались гонения против еврейского населения, составлявшего около половины жителей местечка. Всем евреям было предписано носить на груди и спине желтые опознавательные знаки, общение с остальными зембинцами запрещалось.

С целью ужесточения изоляции прилегающая к еврейскому кладбищу Рабоче-Крестьянская улица была превращена в гетто, куда евреи были насильственно переселены. Но просуществовал этот зловещий лагерь всего один месяц. В середине августа по приказу оккупантов 18 евреев на окраине Зембина начали рыть огромную яму, которая якобы понадобилась для свалки остававшейся на полях поврежденной и ненужной военной техники.

Работа продолжалась несколько дней, яму вырыли, однако сделанные в ней земляные ступеньки не могли не вызвать тревожных подозрений.

Все прояснилось рано утром в понедельник 18 августа 1941 года, когда полицаи Гнот и Голуб обошли гетто и объявили распоряжение немецкого командования всем без исключения евреям собраться возле базара для проверки документов. И когда все собрались, стало очевидным, что назад хода не будет.

Вооруженные каратели оттеснили окруженную толпу поближе к яме и поставили на колени. Потом, правда, разрешили сесть на землю, но только для того, чтобы “отдохнуть” в ожидании своей смертоносной очереди.

Первыми увели в лесок, где находилась яма, около 20 наиболее сильных на вид мужчин, и вскоре оттуда донеслись приглушенные выстрелы, что привело сидящих на земле смертников в умопомрачающее состояние. Но слезы и душераздирающий крик вызвали у фашистов лишь остервенение, которое выразилось в диком рукоприкладстве.

Затем поочередно, в группах по 15-20 человек, стали гнать к яме и остальных (пощадили только двух малолетних детей Хаси Ходасевич, рожденных от смешанного брака). К трем часам дня все было окончено, и яму, где лежали в крови 927 трупов, засыпали.

Эта жуткая и не поддающаяся осмыслению акция была осуществлена оккупантами под руководством начальника борисовской службы безопасности (СД) гауптштурмфюрера Шонемана при участии гестаповцев Берга и Вальтера, коменданта Борисова Шерера, коменданта Зембина Илека, а также переводчика Люцке, которым помогали фашистские прихвостни из числа местных жителей: зембинский бургомистр Давид Эгоф, начальник зембинского полицейского участка Василий Харитонович, его заместитель Феофил Кабаков (впоследствии будет убит партизанами), полицаи Алексей Рабецкий, Константин Голуб, Григорий Гнот, Константин и Павел Анискевичи, Яков Копыток и др.

После войны родственники погибших за свои средства окаймили могилу бетонной оградой и установили памятную доску . Захоронение было занесено в Собрание памятников истории и культуры и, следовательно, получило статус охраняемого государством объекта.

Тем не менее, это место неоднократно подвергалось осквернению со стороны “золотоискателей” и прочих вандалов. В 1992 году была вдребезги разбита мраморная мемориальная доска, что заставило еврейскую общественность из регионального общества “Свет меноры” изыскивать средства для нового памятного знака (новая доска, на этот раз металлическая, была установлена в марте 1993 года).

В сельской местности Борисовского района могила зембинских евреев является самым массовым захоронением времен войны. Однако только в 1993 году местные власти решили установить там к 50-летию освобождения Беларуси от фашистских оккупантов памятник. Впрочем, зто громко разрекламированное решение Борисовского райисполкома, как и следовало ожидать, из-за отсутствия средств оказалось всего лишь никчемной бумажкой.

Кто лежит в этой могиле персонально? Интерес к этому вопросу властителями пресекался и мог повлечь за собой неприятности (например, обвинение в национализме). Поэтому спустя полвека в памяти остались лишь немногие имена. Не помогли и архивы. В официальном списке погибших зембинцев, составленном сельским Советом в августе 1944 года, т.е. почти сразу после изгнания оккупантов, поименно названы только пять евреев (Бененсон Гиля, Бененсон Либа, Кац Меер, Кац Хая, Харик Фаня). Печальный факт, но объяснить его, пожалуй, можно: к сохранению памяти о своих жертвах войны тоталитарный режим относился неоднозначно и выборочно, хотя повсюду трубил, что никто не забыт и ничто не забыто.

 

Мудрое слово
	Благословен, кто вспоминает то, что забыто.
				  	    С.Агнон

© Александр Розенблюм 

В буклете, выпущенном Александром Розенблюмом в 1995, есть частичный список жертв

Нижеследующий список не имеет широкой документальной основы. В Зональном государственном архиве в Борисове хранятся лишь составленные местными органами власти после изгнания оккупантов в 1944 году “Поименные списки расстрелянных, повешенных, замученных гр-н СССР”, но исполнены они небрежно и недобросовестно. В них перечислено только немногим более 250 евреев. Значительное число записей там выглядит так:

Гиршин, муж., евр.
Бененсон (из 5 чел.), муж., евр., кузнец
Гранде, семья из 3 чел., евр., дом-хоз
Ривкин (из 4 чел), муж., евр., бухгалтер

Акт от 15 сентября 1944 года, подписанный тремя ответственными государственными чиновниками районной власти (Шадрин, Довгалов, Сушкевич) гласит:

“В августе месяце 1941 года в деревне Плитченка Бродовского сельсовета немецкими извергами было расстреляно девятнадцать человек еврейской национальности неизвестных фамилий, так как они были в беженцах, а равно и не известных специальностей”.

На самом же деле тогда были расстреляны более 30 евреев, но не беженцев, а жителей самой Плитченки и находящейся рядом деревни Дразы. Видимо, выяснение фамилий не входило в намерение составителей акта, которые даже место расстрела и захоронения не сочли нужным указать.

Просматривались документы и времен оккупации, в том числе и немецкие, но там удалось выявить лишь около 40 еврейских фамилий и имен. Таким образом, этот мартиролог пришлось составлять путем опроса родственников, соседей, знакомых. Работа продолжалась с 1992 по 1998 год, причем не только в Борисове, но и в других городах и странах, с использованием объявлений в средствах массовой информации. И хотя по сравнению с предыдущей публикацией (брошюра “Умерщвленные геноцидом”, 1994 год) мартиролог заметно пополнился, в него вошла лишь незначительная часть погибших. Упущено время – после войны прошло более 50 лет, и память померкла. Вот характерный, но огорчительный ответ молодых людей, воспитанных советской школой: -” У нас погибло очень много родственников, но их имена знали родители, а они умерли”.

В Советском Союзе изучали и помнили родословные древа вождей, а интерес к собственным корням не поощрялся и порой был даже опасен. Тем не менее, время упущенных возможностей взывает к покаянию.

В 1995 году совершенно случайно стал известен еще один трагический факт, относящийся к геноциду. При просмотре хранящегося в архиве КГБ Беларуси уголовного дела N17877 по обвинению Курилкина Ф.Ф. был выявлен документ, из которого следовало, что в Борисове расстреляно около 400 евреев-специалистов из Западной Белоруссии. В течение полугода они работали в сапожной, швейной и прочих мастерских, созданных оккупантами в трудовом лагере при торфзаводе “Белое Болото” (ныне поселок “Красный Октябрь” Большестаховского сельсовета Борисовского района).

Проверка, произведенная правлением просветительского общества “Свет меноры”, подтвердила этот факт. Действительно, евреи вместе с семьями были доставлены в тот лагерь для работы в разных мастерских, но через несколько месяцев на виду у местного населения (наиболее подробно рассказал об этом очевидец Владимир Алехнович) их погрузили на грузовики и увезли в сторону близлежащей деревни Бродня, возле которой они были расстреляны. Это было приблизительно весной 1943 года. Дату и точное место расстрела установить не удалось. Однако со временем выяснилось, что эти евреи как специалисты были доставлены в Борисов из гетто райцентра Ивье Гродненской области. Их имена, за мизерным исключением, остаются неизвестными.

P.S. От редактора belisrael.info

Если у кого-то есть снимки еврейских родственников, погибших в Борисове и р-не, др. материалы, просьба присылать на адрес сайта.

Опубликовано 30.10.2017  11:29 

***

Как русский народ участвовал в Холокосте. Русские фашисты.

Приложение1: ПОИМЕННАЯ МРАЗЬ-Убийцы евреев из г.Борисов
http://borisov.by.ru/history/hist12.htm

Над входом в некрополь расстрелянных в Борисове евреев висит скромная мемориальная доска с лаконичным вопросом: “ЗА ЧТО?!”
На этот вопрос ответа нет. Тогда зададимся другим вопросом: КТО ИХ УБИВАЛ?

Ответ есть, потому что убийц без имен не бывает!

Фон Швайниц, Шерер, Илек, Шонеман, Штайлер, Розберг, Розенфельд, Краффе – этих и других хозяйничавших в Борисове германских фашистов еще как-то можно понять (но не простить!), потому что от чужеземцев, пришедших с мечом, только безумный станет ждать добра и милосердия. Но на захваченной земле убивали не только оккупанты. В качестве палачей к ним нанимались местные добровольцы, одоленные жаждой истреблять коммунистов, жидов и вообще всех, кого прикажут (следовавшая за германскими войсками команда “Москва”, специально занимавшаяся вербовкой коллаборационистов, затруднений не испытывала).

Для ликвидации узников борисовского гетто использовалось около 200 человек и, казалось бы, палачей хватало. Начальник полиции Эгоф на месте казни самолично орудовал нагайкой и убивал, прицельно стреляя из маузера. Не отставал от Эгофа и его заместитель Петр Ковалевский, бывший жандарм, а затем незаметный кассир в сапожной артели. Муки смертников доставляли ему наслаждение. Он заставлял их копать могилы для самих себя и стремился пресечь малейшее милосердие, даже если оно, как это иногда случалось, исходило от немцев. Известен “примечательный” эпизод: когда в день очередной расстрельной экзекуции на пиджаке Ковалевского заметили какое-то серое вещество, он отмахнулся, небрежно объяснив, что это жидовка забрызгала его своими мозгами.
Бедному Ковалевскому было уже за 60, и он, по его же признанию, так уставал во время расстрелов, что приходилось чередовать “работу” с отдыхом в сторонке. Действительно, почему бы и не отдохнуть руководству, если было кому перенять руку. Это с удовольствием делали, например, начальник городского отделения полиции Михаил Гринкевич или околоточный надзиратель Станислав Кисляк, обладавшие в отношении кровопролитий заметными организаторскими способностями.
Особую страсть к убийствам проявлял Константин Пипин, ленинградец, волею случая оказавшийся в Борисове. Всюду, где только мог, оставлял свои кровавые следы этот профессионал в области заплечного мастерства – в Борисове, Мстиже, Крупках…

Отличался своим рвением поиздеваться над людьми пьяница и мародер Михаил Морозевич. Очевидцы запомнили его в числе сопровождавших колонну евреев, которую вели в последний путь. Палка бандита устали не знала (к слову, этот отпетый подонок из-за беспробудного пьянства оказался негодным даже для профашистской полиции, и в 1942 г. его уволили).
Нельзя не вспомнить и околоточного надзирателя Василия Будника, ко-торый проявил себя умельцем в раздевании обреченных. За минуту до расстрела он с быстротой фокусника стаскивал с них одежду, оставляя совершенно нагими, и при этом успевал еще и постреливать в детей, которых швыряли в яму, как неодушевленный предмет.

Оставила гадкую память и династия полицаев Петровских – Федор Григорьевич и его сыновья Иван и Николай. Они охотились за евреями, отбирали их имущество и не давали прохода черноволосым, подозревая каждого из них в еврейском происхождении.

Множество заслуг перед своими хозяевами имел и уроженец Зембина полицай Павел Анискевич: беспричинно избивал людей плеткой, насиловал женщин, участвовал в облавах и арестах, занимался вымогательством, издевался над евреями (за все это он был удостоен клички “группенфюрер”).
Сколько человек убил Анискевич, осталось неизвестным. Но некоторые вели такой счет, словно то были охотничьи трофеи. Например, полицай Иван Гончаров с грустью рассказыал друзьям-собутыльникам, что убил пять евреев. Всего пять…

Зато у полицая Петра Логвина были, видимо, лучшие показатели в этом изуверском состязании. С помощью маленькой несмышленной девочки он разыскал тайник, где скрывались три еврейских семьи, и убил всех, в том числе и девочку.

Охотились за евреями не только штатные полицаи, получавшие за это зарплату (эквивалентом 30 сребренникам для рядового были 250 обесцененных рублей в месяц). Находились и “общественники”. Шустрый старичок по фамилии Кончик бегал по улицам с дробовиком и кричал:
– От меня, старой и ученой собаки, ни один жид не спасется!
Следователем в полиции работал борисовчанин Виктор Гарницкий, который редко был трезв и в пьяном угаре как только мог издевался над своими жертвами, приписывая им мыслимые и немыслимые преступления.

Стоит вспомнить и дезертира Красной Армии лейтенанта Иосифа Казакова, агента СД по кличке Барсук. В своем родном Борисове он занимался выслеживанием подпольщиков и партизан, а также евреев, носивших нехарактерные для них фамилии. В 1943 году по его доносам было расстреляно несколько евреек.

В СД был завербован и Иван Шаблин из дер. Лозино (агент под N20), который, по рассказам, тоже усердствовал в антисемитской кампании, но в 1943 году предпочел скрыться, затаившись где-то в России.

После ликвидации гетто палачи стали делить еврейское имущество. Занимались этим Станислав Станкевич и его ближайшие помощники. Многое пришлось отдать немцам, но себя, естественно, они не обделяли К примеру, подручный Эгофа уже упоминавшийся Петр Ковалевский, кроме ранее присвоенного дома еврея Шейнемана, прихватил еще и такие ценности: женскую доху, пальто, овчинную шубу, патефон, этажерку, 55 рублей золотой монетой царской чеканки и кипу советских денег.

Рядовым палачам доставались более скромные вещички. Известно, что полицаям Михаилу Тарасевичу, Григорию Верховодке, Ивану Копытку, которые вызывались для подмоги из Корсакович, пришлось довольствоваться только часами и какой-то другой пустяковой мелочью.

Часть награбленных вещей была отдана в магазин для продажи по талонам (этим делом, в частности, занималась некая Мария Петруненко).

Как же поступили с убийцами после изгнания оккупантов? Не все оказались на скамье подсудимых. Одни сбежали на Запад вместе с немцами, другие смогли расствориться на просторах своей необъятной страны, третьи предусмотрительно примазались к партизанам или очутились в действующей Советской армии, так как полевым военкоматам некогда было разбираться в биографиях призывников.

Некоторые из борисовских полицаев, принимавших участие в убийствах и прочих злодеяниях против мирного населения, по приговору суда были расстреляны. Но был период (с 26 мая 1947 по 12 января 1950), когда смертная казнь в Советском Союзе была отменена. Поэтому, в частности, далеко не все убийцы разделили судьбу своих жертв.
Ниже публикуется список предателей и убийц (по состоянию на август-ноябрь 1941), который в течение 50 лет был засекречен, и только в 1996 году его обнародовало общество “Свет меноры”, выпустив специальный буклет под названием “Упоенные кровью”. Рано или поздно тайное становится явным, потому что история не терпит умолчаний.
Однако не все поддается забвению. Память о палачах омерзительна, но никуда от нее не денешься (попробуй забыть Гитлера или Амана). Прикрываясь пеленой ангельской невинности, многие из них дожили до глубокой старости. Остались дети, внуки, правнуки. Какие гены достались им от пресловутых предков? Вопрос, возможно, интересный, но праздный…

УПРАВЛЕНИЕ ПОЛИЦИИ (СЛУЖБЫ ПОРЯДКА) гор. БОРИСОВА

Руководящий состав:

ЭГОФ Давид Давидович, начальник управления#
КОВАЛЕВСКИЙ Петр Людвигович, помощник начальника управления+
БАХАНОВИЧ Тимофей Андреевич, помощник начальника управления+
ГРИНКЕВИЧ Михаил Ефимович, начальник Борисовского отделения
ШИФРИНКОВ Кузьма Ефимович, помощник начальника Борисовского отделения
БУДНИК Клим Савельевич, помощник начальника Борисовского отделения+
МИРОНЧИК Александр Варфоломеевич, начальник Ново-Борисовского отделения
ПЕТРОВСКИЙ Федор Григорьевич, помощник начальника Ново-Борисовского отделения
ДАНИЛОВ Михаил Данилович, помощник начальника Ново-Борисовского отделения
ЛЮТОРОВИЧ Степан Николаевич, зав. следственным отделом
ГАРНИЦКИЙ Виктор Петрович, следователь+
СТРИГУЦКИЙ Иосиф Антонович, следователь
НИКИТИН Ясон, начальник тюрьмы (умер в 1942)
МАЙТАК Иосиф, заведующий хозяйством#
Околоточные
По Борисову:
Будник Василий Савельевич
Игнатович Илларион Миронович
Кисляк Станислав Антонович
Симонович Мирон Исаакович
Станкевич Федор Артемьевич
По Ново-Борисову:
Драница Василий Дмитриевич
Маляревич Афанасий Нестерович
Марашук Василий Степанович
Орлов Архип Дмитриевич
Соколовский Матвей Васильевич
Рядовые
Авсеевич Андрей Иванович
Аленин Павел Акимович+
Анискевич Павел Антонович#
Артемов Петр Павлович
Артюшевский Николай Дмитриевич#
Бабицкий Бронислав Петрович
Бабицкий Феликс Михайлович#
Банасевич Осип Михайлович
Белянович Александр Васильевич
Бирючев Георгий Николаевич
Борисенко Тимофей Григорьевич
Бурый Степан Алексеевич#
Быковский Петр Антонович
Васильев Геннадий Григорьевич
Вержбицкий Казимир Казимирович
Вериго Валентин Иванович
Вржос Александр
Гачин Игнатий Сергеевич
Глазов Леонид Иванович
Гончаренко Степан Иванович
Горбунов Владимир Иванович
Гришкевич Павел Иванович
Добровольский Михаил Алексеевич
Желюк Игнатий
Зеленевский Иван Иванович
Истоминок Владимир Захарович
Казакевич Иосиф Владимирович+
Карасев Владимир Степанович
Качинский Дмитрий Иосифович
Кишкурно Иван
Ковалевский Аверьян Федорович
Кондратов Никита Климентьевич
Кононов Григорий Нестерович
Красовский Игнатий Карпович
Крачковский Сергей Андреевич#
Кригин Филипп Борисович
Крючков Дмитрий Кузьмич
Курильчик Николай Алексеевич
Лобановский Николай Егорович#
Логвин Петр Васильевич#
Лосев Павел Терентьевич#
Марцинкевич Владимир Людвигович#
Мирук Василий Евдокимович
Михавиков Михаил Григорьевич
Мордович Михаил Александрович
Морозевич Михаил Васильевич
Москаленко Иван Степанович
Опарин Игнатий Васильевич
Петровский Иван Федорович#
Пипин Константин Михайлович#
Подиянов Василий Архипович
Ржеутский Леонид Степанович
Роленок Михаил Семенович#
Рубин Степан Тимофеевич
Селицкий Степан Филиппович
Семенков Андрей Л.
Семенов Александр Петрович
Семенов Павел Семенович
Сергун Федор Денисович
Сетько Василий
Сидоренко Иван Ильич
Симонович Петр Александрович
Сороко Андрей Константинович
Сорочинский Виктор Петрович
Сотеглазов Федор Тимофеевич
Степанов Александр Васильевич
Устинов Михаил Артемович
Целевич Игнатий
Чернявский Андрей Ильич
Шаблинский Иосиф#
Шаховец Василий Захарович
Шилович Василий Филиппович
Яшуков Иван Романович#
__________________________________
+ Приговорен к расстрелу
# Приговорен к лишению свободы
Судьбы остальных не выяснялись

Оперативная реакция на публикацию. Прислано профессором Владимиром Пясецким из Таллинна, 30 окт. 13:01

В. Карчмит о красненских евреях

От ред. Предлагаем вниманию читателей belisrael.info исследовательскую работу 2016 г., выполненную Карчмитом Владиславом Святославовичем, учеником Красненской средней школы Молодечненского района, под руководством учительницы истории Шидловской Аллы Сергеевны. В то время Владислав учился в 10-м классе. На наш взгляд, работа достойная: не каждый студент университета подготовил бы такую. Текст, в силу специфики сайта, приводится с некоторыми сокращениями.

* * *

В. Карчмит. Еврейское прошлое Красного по воспоминаниям и документам

ВВЕДЕНИЕ

Мы много знаем о войне, которая стала суровым испытанием для белорусского народа. Память о событиях и участниках Великой Отечественной войны бережно хранится в школьном историко-краеведческом музее.

Александр Харитон

Однако на одной из встреч с местным краеведом Харитоном Александром Владимировичем мы поняли, что не все страницы истории родного края достаточно изучены. Александр Владимирович обратил внимание, что сегодня далеко не все жители Красного знают о трагедии, произошедшей в годы Великой Отечественной войны с еврейским населением нашей деревни. Возникла потребность собрать сведения об устоях жизни, традициях, занятиях еврейского населения в Красном для сохранения памяти о погибших земляках.

Холокост – это не только история Второй мировой войны, не только история еврейского населения, это история нашей деревни. В число 6 миллионов уничтоженных евреев вошли наши односельчане – люди, которые ходили по нашим дорогам, любовались нашей природой, хотели жить, учиться, любить, работать.

Актуальность темы определяется недостаточной изученностью истории жизни еврейской общины в Красном.

Цель исследования: создать целостную картину жизни еврейской общины и сохранить память о жертвах Холокоста в д. Красное.

Задачи:

  1. Проанализировать литературу, документы, архивные материалы по теме исследования.
  2. Собрать воспоминания местных жителей, бывших узников гетто, потомков евреев, проживавших в д. Красное.
  3. Описать жизнь еврейской общины в д. Красное.
  4. Пополнить экспозицию школьного музея о жизни и трагедии еврейской общины в д. Красное.

ГЛАВА 1. ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ЕВРЕЙСКОЙ ОБЩИНЫ В КРАСНОМ ДО ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

Первые евреи появились на территории современной Беларуси более 600 лет тому назад, в XIV в. эпоху существования Великого Княжества Литовского. По данным, приведённым в книге «Очерки по еврейской истории городов и местечек Беларуси», евреи поселились в Радошковичах в середине XVI в.

В постановлении Губернского Правления Красное вошло в список поселений Виленской губернии, которым в середине XIX века было оставлено название местечка с правом поселения в нём евреев. В это время в Красном, местечке Вилейского уезда Виленской губернии, стало расти еврейское население в связи с принятием российскими властями «Временных правил», запрещающих евреям проживать, а также иметь недвижимость в сельской местности (10, с. 76).

Анализируя документы, содержащие информацию о численности общего и еврейского населения Красного, можно предположить, что количество проживающих евреев в Красном в разные времена приближалось к половине от общего числа населения.

В 1847 году еврейское население Красного состояло из 242 человек.

Поспособствовал переселению евреев опустошительный пожар 1897 года. Многие жители из центра Красного переселились в Новое Красноселье (д. Плебань), а на их месте расселились евреи. По данным переписи населения, в это время в местечке проживало 1077 человек, из них евреев – 573. Такой рост населения связан также с тем, что через Красное проложили ветку Либаво-Роменской железной дороги (4, с. 820).

Евреи выкупили землю для кладбища на краю местечка, построили синагогу. Во избежание новых пожаров создали сельскую пожарную дружину. Наиболее богатые евреи заняли в Красном самые бойкие места около Рыночной площади.

Перебравшись из деревень, евреи быстро привыкали к новым условиям. Зажиточные открывали свои лавки и магазины, беднейшие шли работать в еврейские мастерские. Среди красненских евреев в конце XIX века было много ремесленников: кузнецы, бондари, портные, каменщики, сапожники.

Основным занятием евреев стала торговля. В структуре торгово-промышленного оборота Красного в 1900 году торговая часть составляла 88,6%, а промышленная 11,45%.

Рыночная площадь в Красном, начало ХХ в.

В справочнике по торговле и промышленности европейской части России приводятся данные, что в Красном 1 торговое предприятие было связано с животноводством, 2 было питейных и 19 – смешанных (10, с. 105).

Первые промышленные предприятия возникли в Красном в 1890-х годах. В статистических отчётах за 1895 год подтверждается наличие двух кирпичных заводов Абрама Гальперина и Хаима Плоткина. Заводы работали до войны. Готовая продукция раскупалась местными жителями и отправлялась заказчикам по железной дороге (4, с. 820).

После подписания Рижского мира в 1921 году Красное вошло в состав Польши, стало центром Красненской гмины Молодечненского повета Виленского воеводства. Некоторое время в администрацию гмины входили евреи: Канрад Рован, заседатель Пиван Мотвиль, солтыс Ицко Гурвич, заместитель солтыса Арон Каменецкий. В то время в Красном проживало 319 евреев (10, с. 272).

Польский бизнес-справочник 1929 года содержит подробную информацию о развитии промышленности и торговли в Красном (14, с. 2082-2083). Значительная роль в социально-экономическом развитии Красного принадлежала еврейскому населению. По воспоминаниям Харитона Александра Владимировича, Болотник Анны Фёдоровны, Киселя Ростислава Юльяновича удалось определить месторасположение основных предприятий того времени.

Кроме мелкой торговли, евреи в Красном занимались и оптовой. Одним из известных оптовых торговцев являлся Рапапорт, который торговал лесом и скотом.

В Красном в 1930-е годы насчитывалась более 15 магазинов (10, с. 76).

Семён Кусилевич Грингауз поделился воспоминаниями о занятиях отца в довоенное время: «Хорошо помню большой родительский дом, сад, колодец, большой подвал. В хозяйстве было много животных, имелась своя повозка. В одной части дома находился магазин, где отец торговал продуктами и напитками. Зимой привозили сотни кусков льда по 2 квадратных метра. Его складывали в подвале, покрывали мхом. Таким образом, практически весь год хранили мясо и молочные продукты. Отец покупал в 50 километрах от Красного лес. Зимой лес резали, деревья отвозили на станцию и отправляли в Западную Европу. Большое внимание уделялось технике безопасности. Также отец занимался торговлей раками. Раков ловили в болотах возле д. Хотенчицы. Там водился особый сорт голубых раков, их также хорошо покупали в Западной Европе».

Популярным у жителей Красного и окрестных деревень был рынок, который работал по определенным дням (понедельник, четверг) на бывшей Рыночной площади. На рынке был очень большой выбор товаров.

Жительница д. Плебань Бровко Вера Сильвестровна рассказала: «Торговали в Красном, в основном, евреи. А кто из наших имел магазины, то шли к нему неохотно. Евреи умели торговать и могли уступить 5 копеек. Товары привозили из Вильно. Продавали в магазинах и возили по деревне. Вот как пост, то ездили и кричали: «Гарне жыто». Сыпешь жито – дают взамен селёдку. Сладостей, всего хватало. Были такие лавки с мороженым, кофейни в Красном. Туда ходили панчики, мы с семьёй туда не ходили» (9, с. 11).

Бронислава Болеславовна Гурман хорошо помнит, как они с детьми ждали в своей деревне Кукели (возле Олехнович) возвращения отца с Красненского рынка: «Конфеты и сладости были не только необыкновенно вкусными, но и очень красиво упакованы. С рынка из Городка таких гостинцев никогда отец не привозил».

Сохранились сведения о еврейских ремесленниках разного времени. Кузнецами были Ханин, Гурвич, Новодворский, Склют, Мишан. Портными М. Хохштейн, Х. Каганович, Б. Резник; выделкой кожи занимались Б. Цирульник, С. Гринберг, Н. Гринберг; мастером по ремонту часов был Х. Штайман, бондарем К. Беренсон, кучером З. Аксельрод, стекольщиком А. Шконин.

В списках избирательной комиссии Красненской гмины в сейм Вилейского повета есть графа, в которой указывается местожительство избирателей (1, с. 16-21). В основном евреи в Красном проживали на площади 6-го сентября (бывшая Рыночная), на ул. 3 мая (позже ул. 1 Мая), на ул. Пилсудского (ул. 17 Cентября), ул. Мосцицкого (ул. Советская), ул. Городоцкой (ул. Немиро).

Евреи были людьми верующими, стремились дать образование своим детям. Первое упоминание о существовании еврейской школы и кагала (орган общинного самоуправления, стоявший во главе отдельной еврейской общины) относится к середине ХIХ века. При Польше в Красном еврейские дети обучались в еврейской и польской школах. Яков Каплан оставил воспоминания о существовании в Красном еврейской школы сети «Тарбут» (в переводе с иврита – «Культура»). «Тарбут» – еврейская светская просветительно-культурная организация, под эгидой которой в период между двумя мировыми войнами была создана сеть светских образовательных учреждений. В еврейской школе было шестилетнее обучение. Чтобы продолжить образование в гимназии, приходилось один год учиться в польской школе. Чаще всего родители отправляли своих детей учиться в гимназии Вильно.

Судя по фотографиям и воспоминаниям, среди еврейской молодёжи Красного было популярно сионистское движение «Бейтар», которое пропагандировало стремление быть активными в учёбе, труде, сильными и смелыми для защиты своей национальной идеи.

Представители «Бейтара» в Красном

На протяжении всей жизни еврейской общины в Красном между иудеями и христианами преобладали мирные взаимоотношения. В Красном, как и на всей территории современной Беларуси, не было крупных еврейских погромов. На сайте Эйлата Гордина Левитана содержатся воспоминания Анатолия Хаеша о печальных событиях 1915 года: «В это время через Красное проходили войска русской армии. В сентябре появились казаки, которые стали грабить еврейские магазины. Пострадало имущество Мойше Бруднера, купца Ионы. Для грабежа казаки привлекали местное население, с которым делились награбленным. Опасаясь погромов, евреи и другие жители Красного на время покинули местечко. Казаки в синагоге содержали пленных немцев, делали папиросы из страниц Талмуда» (13). Возможно, отношения могли осложняться из-за соперничества в торговле, ремёслах.

Христиане иронично относились к еврейским религиозным традициям. Евреи строго выполняли требования своей религии, которая запрещала любую работу, начиная с вечера пятницы и целый день в субботу. Они нанимали в эти дни своих соседей, которые за плату приносили дрова, разжигали печь, кормили домашних животных, зажигали ритуальные свечи.

В записях стационных книг пастарунка местечка Красное 1934 года нет записей о серьезных конфликтах между поляками, белорусами и евреями (2). Евреям, как и другим жителям Красного, полицейские делали замечания: об уборке улицы в определённое время, по делу оставления коня без присмотра на улице, о запрете постройки сарая без разрешения, о своевременной очистке тротуара возле дома и колодцев ото льда, уборке мусора после разгрузки муки, за хождение по железнодорожным путям.

После 17 сентября 1939 года Красное вошло в состав Радашковичского района Вилейской области. Семён Грингауз вспоминает, что красненские евреи радостно встречали новую власть. Особенно молодёжь, которая поддерживала социалистическую идею.

Через некоторое время лавки и магазины были закрыты. Вместо магазинчиков были образованы 3 кооперативные лавки. Постепенно проводилась национализация промышленных предприятий. Первыми был национализирован лесопильный завод Бруднера и Дайхеса. После установления Советской власти начались репрессии. С 1939 по 1941 год определённое количество евреев было репрессировано в Сибирь, за Урал, в Узбекистан. Первой из Красного была депортирована семья Авраама Флахтмана (во время Первой мировой войны Авраам служил в польской армии и получил высшую награду за храбрость). Затем семья Нахима Мясника, их сын был руководителем отделения «Бейтар» в Красном (13).

Дальнейший ход исторических событий показал, что репрессии для депортированных еврейских семей оказались шансом остаться в живых.

ГЛАВА 2. ХОЛОКОСТ В КРАСНОМ

Нацисты выработали систему морального и физического уничтожения евреев, проведения политики антисемитизма среди нееврейского населения (7, с. 12).

Перед войной в Красном стали появляться евреи-беженцы из Польши, принесшие информацию о немецкой политике по отношению к еврейскому населению. Семён Грингауз помнит, что этим рассказам не доверяли, надеялись, что немцы будут к евреям относиться так, как в годы Первой мировой войны.

Сразу после прихода немцев был озвучен указ о запрете хождения евреям по тротуару. Семён Грингауз рассказал: «В Красном жил кузнец – еврей, он был очень высокого роста и крупный человек. Когда все шли по проезжей дороге, он принципиально шёл по тротуару, демонстрируя свою силу. Проходящий мимо немец выстрелил в него без предупреждения. Это была первая смерть, которая всех очень потрясла».

По приказу немецкой власти все евреи в Красном должны были носить нашитые на одежду желтые шестиконечные звезды диаметром 10 сантиметров. Перед зимой 1941 года в центре местечка, где проживало еврейское население, было организовано гетто.

Гриницы гетто

На фотографии, сделанной американским летчиком в июле 1944 года, можно проследить границы гетто. Его территория ограничивалась правой стороной улицы в сторону Радошковичей и от угла центральной площади в сторону реки Уша. Вся территория была обнесена колючей проволокой. Нееврейское население, которое проживало в этом районе, переселили, а евреев, живших за границами гетто, насильственно загнали за проволоку.

Евреи гетто идут на работу

Дополнительно было построено ещё несколько бараков. Однако места всем не хватало. Трудоспособных гоняли на работу – на железнодорожную станцию, на лесопилку. Старики, дети никакой еды не получали. Те, кто работал, старались принести близким часть своего пайка.

Несмотря на то, что местному населению под угрозой смерти было запрещено заходить в гетто, односельчане тайком пробирались и выменивали на продукты хозяйственные вещи и одежду. Сами евреи ночью ходили к знакомым и просили помощи.

Некоторые семьи местных жителей прятали у себя еврейских детей. Так удалось спастись Риве Бруднер, дочери врачей Лиле Гершовской, сыну кузнеца Оскара (13).

Немцы создали в гетто «органы самоуправления» – юденрат и внутреннюю полицию из самих евреев. Через них доводили приказы, организовывали охрану, распределяли на различные виды работ.

Многие евреи надеялись, что массовых уничтожений не будет: об этом свидетельствуют следующие факты. В дом Виктора Старикевича по ночам из гетто за продуктами приходил Абрам Грингауз. Он рассказывал, что в гетто евреи подпольно учат детей грамоте, хотя немцы это делать категорически запрещали. Семён Грингауз вспоминал о том, что его сестра и брат посещали организованный в гетто театр. Евреи понимали, что отсутствие документов, отличительные черты внешности крайне затрудняли побег из гетто.

С лета 1942 года нацисты активизировали уничтожение гетто на территории Беларуси (7, с. 28). В 1942 году было уничтожено еврейское население близлежащих местечек: Лебедева, Ильи, Городка, Радошковичей, Ракова, Вишнево. В живых оставляли только молодых, здоровых людей, которые владели определённой профессией. Их, как квалифицированную рабочую силу, направили в Красное на военную базу по ремонту техники и оружия немецкой армии.

Привезенных евреев нельзя было разместить в гетто в центре местечка, поэтому их разместили на территории современного лесничества, возле военной базы и в отдельных зданиях в самом местечке. Так в Красном появилось второе гетто.

Не местным евреям было значительно тяжелее выживать: у них не было знакомых, которые могли помочь продуктами, не было родственников, не было вещей, которые можно было бы обменять. Молодые люди видели спасение в побеге в партизанский отряд. Для этого нужно было достать оружие. Оружие по деталям выносили из военной базы, прятали в лагере (13). Семён Грингауз вспоминал, что его сестра и брат также прятали оружие и планировали уйти в партизанский отряд. Ицхаку Раговину из Городка первому удалось бежать и наладить связь с партизанами. С помощью партизан он смог организовать побег из трудового лагеря группе молодых евреев. Представители юденрата знали о предстоящем побеге, но немцев не поставили в известность. Среди сбежавших оказались Арье Шевах из Красного и Мойше Баран из Городка.

 

А. Шевах                                                                                    М. Баран

8-10 апреля 1943 года в Минске состоялось совещание высшего руководства Генерального округа «Беларусь». На совещании был заслушан доклад Вилейского окружного комиссара Хазе «Отчёт о положении в Вилейском округе». В отчёте была затронута тема «окончательного решения еврейского вопроса»: «Все гетто ликвидированы. Имеющиеся 3000 евреев распределены между артиллерийско-техническим парком и крупной армейской строительной службой в Красном, это примерно 2850 человек. Около 50 евреев находятся в распоряжении СД, а примерно 100 евреев размещены в прилегающем к зданию моего гебитскомисариата небольшом гетто и работают в моих мастерских. Нет никаких оснований сохранять тех евреев, что в Красном…» (5, с. 32).

На Нюрнбергском процессе установлено, что уничтожением евреев в Вилейском окружном комиссариате занималось отделение СД в Вилейке под руководством гауптштурмфюрера СС Рудольфа Граве. Также обвинялись командир базы и складов артиллерийско-технического имущества сухопутных войск полковник Тиш и командир роты батальона охраны тыла капитан Кёрнер (11, с. 188).

О том, как проходила операция по уничтожению евреев в Красном, остались воспоминания Шмуэля Фалция: «В тот день евреев вели на работу, как будто ничего необычного не должно было случиться. Я шёл на работу в колонне. Немецкие офицеры стояли возле ворот в технический парк, хотя раньше такого никогда не было. Они сказали нам, что из-за вспышки брюшного тифа в районе лагеря нам необходимо сделать инъекции. Сразу за нами закрыли ворота, и я сразу увидел, что весь лагерь был окружен вооружёнными немцами. Нам приказали идти в казармы и раздеться. Там были мужчины и женщины вместе. Нас держали там до вечера. Затем подъехали грузовики и людей начали выводить группами из казармы. Грузовики заполняли людьми и везли в сторону реки Уша» (13).

Елена Скрундь, уборщица конторы трудового лагеря, рассказывала своей дочери о том, что видела в тот день: «Однажды мы пришли на работу, а лагерь был окружен. Стояли немцы с собаками, украинцы и полицейские. И мы не могли попасть в лагерь. Потом всех повели к грузовикам. Женщины должны были раздеться до нижнего белья. Всех подгоняли дубинами, а потом на грузовиках завезли в амбар. Василь был влюблён в одну милую девушку-еврейку, она была переводчицей. Он хотел на ней жениться, умолял немцев ему разрешить, но не позволили. Девушка была убита».

Евреи понимали, что их везут на расправу. Из грузовиков местные жители слышали крики: «Берегитесь! Сегодня мы, а завтра вы!».

Ростислав Юльянович Кисель рассказал, что в тот день в Красном немцы запретили жителям ходить по улице, в школе отменили занятия, на заборах центральной улицы немцы установили пулеметы. Из окон его дома было видно, как гнали из гетто людей к сараю Старикевича около реки Уша.

Памятная доска жертвам Холокоста

Позже на допросе бывший командир 1-й роты безопасности свидетельствовал: «…солдаты под моим командованием окружили площадь так, чтобы никто из евреев не мог убежать. Насколько я мог видеть, евреев приводили в сарай и из пистолетов стреляли в череп» (11, с. 192).

Свидетельницей этого преступления стала жительница Красного Ольга Немирович: «Всех, кто пытался убежать, расстреливали из пулемётов. Сарай горел 40 минут. А потом открылся страшный вид. Штабель обгоревших тел. Наверху три обгоревших человека обнялись…».

Евреи за время, проведённое в гетто, подготовили «схроны» – потайные помещения или оборудованные подвалы. Многих немцы находили, а некоторые от безысходности выходили сами. Удалось спастись Семёну Грингаузу вместе с матерью, они долго прятались в таком «схроне», а через некоторое время смогли убежать к знакомым в деревню Радевцы, затем в партизанский отряд.

  1. Cемен Грингауз и его мать Роза (послевоенный снимок)
  2. Автор работы Владислав Карчмит (ныне студент БГУИР) и Ростислав Кисель

В апреле 1943 года «еврейский вопрос» в Красном был «решён».

В источниках имеются значительные расхождения относительно количества погибших и даты трагедии. Следует полагать, что более достоверная информация содержится в акте «О злодеяниях немецко-фашистских захватчиков и их сообщников над мирными гражданами СССР по Радошковичскому району», тем более что она близка к сведениям, содержащимся в немецком документе. Списки погибших евреев из Красного были составлены со слов местных жителей через 2 года после трагедии, значит, данные могут быть не точными. Дата трагедии также указывается по-разному и не совпадает с датой на памятнике, установленном на месте трагедии. Сергей Викторович Старикевич определяет 19 апреля 1943 года. В воспоминаниях Семён Грингауз, Арье Шевах, Мойше Баран утверждают, что немцы уничтожили евреев в Красном в большой еврейский праздник – Пурим. Директор музея истории и культуры евреев Беларуси Акопян Вадим Николаевич подтвердил, что Пурим в 1943 году был 19 апреля. Также факт того, что совещание высшего руководства Генерального округа «Беларусь», где шла речь о «решении еврейского вопроса», проходило 8-10 апреля, свидетельствует, что гетто в Красном в марте 1943 г. ещё не было уничтожено. Итак, версия Старикевича С. В. подтверждается.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Во время исследования истории еврейской общины в Красном были проанализированы материалы и документы по теме. Полученная информация позволила проследить динамику еврейского населения в сравнении с общим населением Красного с конца XIX до конца 30-х годов XX в., определить роль еврейского населения в социально-экономическом развитии местечка, отметить мирный характер взаимоотношений между евреями и христианами, проанализировать различные документы, касающиеся даты трагедии и количества погибших евреев в Красном.

Благодаря помощи выпускника школы Марка Хомичёнка, проживающего в США, была налажена связь с бывшим узником трудового лагеря Мойше Бараном и потомком евреев из Красного Дейвом Поленом. Также Марк поделился ссылкой на частный сайт Эйлата Гордина Левитана, где собрана информация о еврейских местечках Западной Беларуси. На страничке, посвящённой Красному, собраны воспоминания евреев – выходцев из Красного и их потомков, а также фотографии из их личных архивов.

 

С помощью местного краеведа Харитона Александра Владимировича удалось наладить общение с Семёном Кусилевичем Грингаузом – уроженцем Красного, бывшим узником Красненского гетто.

Роман Гуревич с учителями школы. Вторая справа – Алла Шидловская

Директор музея истории и культуры евреев Беларуси в Минске Акопян Вадим Николаевич помог организовать встречу с Гуревичем Романом Лазаревичем, который в годы войны сбежал из Минского гетто и, по воле злого рока, стал узником Красненского гетто.

Собраны воспоминания местных старожилов: Харитона Александра Владимировича, Киселя Ростислава Юльяновича, Болотник Анны Фёдоровны и Гурвич Брониславы Болеславовны о жизни и трагедии евреев в Красном.

Несмотря на то, что со времени трагедии прошло много лет, воспоминания местных жителей наполнены душевной болью, глубоким сочувствием. Семён Кусилевич Грингауз с теплотой и сердечностью вспоминает жителей Красного, которые оказывали помощь их семье во время оккупации. Семьи Старикевичей и Касперовичей помогли им с матерью восстановить дом после войны.

Рива Бруднер

Изучая информацию, размещенную на сайте Эйлата Гордина Левитана, удалось установить личность девочки, которую во время войны спасла семья Шапаревичей. Сегодня потомки этой семьи знают о судьбе Ривы Бруднер.

Таким образом, на основе анализа и сопоставления литературы, документов и воспоминаний, удалось создать целостную картину жизни еврейской общины в Красном. Также были найдены новые факты по истории Красного в довоенное время и в годы немецкой оккупации, собраны фото и видеоматериалы. Большую ценность для изучения событий Великой Отечественной войны в Красном представляет полученный от Марка Хомичёнка аэроснимок 1944 года.

Важным итогом работы по теме исследования стало создание памятной доски жертвам Холокоста в Красном. Автор работы – выпускница гимназии № 75 г. Минска Адрианна Гревцова. Ценность этой работы в том, что впервые в Красном увековечены имена погибших евреев, наших односельчан.

В ходе проведения исследования удалось привлечь внимание общественности к проблеме благоустройства территории возле памятника на месте трагедии.

Памятное мероприятие в День мира, 21.09.2015

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

  1. Зональный государственный архив в г. Молодечно. Списки избирательной комиссии №49 по выборам в сейм и сенат. Ф. 393, опись 2.
  2. Зональный государственный архив в г. Молодечно. Постерунок госполиции в местечко Красное. Стационная книга полицейских. Ф. № Р-9. д. 64.
  3. Зональный государственный архив в г. Молодечно. Акт «О злодеяниях немецко-фашистских захватчиков и их сообщников над мирными гражданами СССР по Радошковичскому району». Ф. 895, опись 1, д. 76.
  4. Еврейская энциклопедия Брокгауза–Эфрона.
  5. Трагедия евреев Беларуси в 1941–1944 гг. Сборник материалов и документов. Мн., 1995.
  6. Ботвинник М. Памятники геноцида евреев Беларуси. Мн., 2000.
  7. Иоффе Э. Белорусские евреи: трагедия и героизм. Мн., 2003.
  8. История Холокоста на территории Беларуси: Библиографич. указ. / Ред. И. П. Герасимова, С. М. Паперная. Витебск, 2001.
  9. На “панскіх” могілках Плябані. Мн., 2013.
  10. Старыкевіч С. В. Красненскія таямніцы. Маладзечна, 2012.
  11. Старыкевіч С. В. Просім у Вас прабачэння… Маладзечна, 2014.
  12. «Памяць. Маладзечна. Маладзечанскi раён». Мн., 2002.
  13. Сайт Эйлата Гордина Левитана: Режим доступа: https://www.geni.com/people/Eilat-Gordin-Levitan/338267319790014732
  14. Польский бизнес-справочник. 1929: Режим доступа: http://data.jewishgen.org/jripl/1929/loadtop.htm?2082

***

Как ранее сообщила Алла Шидловская, 18-го октября в Красном состоялась встреча с руководителями района, а также приглашенными из Минска, по вопросу организации в апреле 2018 памятного мероприятия в связи с 75-летием уничтожения гетто. “Все у нас прошло просто здорово. Мы показали свои наработки, гости очень растрогались. Посетили вместе место трагедии. Пока по дате конкретно не определились, возникли споры: на памятнике одна дата, в документах другая, по воспоминаниям третья.  Только что разговаривала с Грингаузом, ему очень интересно все, что происходит в Красном.”

Опубликовано 20.10.2017   09:29

Читайте также ранее опубликованный материал из 3-х частей

Жизнь как чудо. Шимон Грингауз (3)

и в переводе на иврит и английский Life is like a miracle (3) / (החיים כמו נס. שמעון גרינהויז (3

 

ПАМЯТНАЯ ВСТРЕЧА В ТЕЛЕХАНАХ

6 августа этого года в г. п. Телеханы Ивацевичского района Брестской области состоялся митинг-реквием, посвящённый памяти уничтоженного Телеханского гетто в августе 1941 г.

Организатором его является уроженка Телехан Татьяна Соколовская, ныне живущая в Мурманске. Она ежегодно приезжает к родителям на свою малую родину и выступает инициатором проведения мероприятия на памятных местах.

В 1993 году Яков Мельцер, чудом уцелевший в годы Холокоста, установил памятники.

Уже который год подряд на митинг-реквием приглашаются представители религиозной иудейской общины и культурно-просветительского общества им. Хаима Вейцмана из г. Пинска.

Митинг начался с колокольного звона местного православного Свято-Троицкого храма, также звучала сирена предприятия «Беларусьторг». К собравшимся обратились представители поселковой администрации и местные жители, которые поделились своими воспоминаниями. Местные поэты Aндрей Бинкевич и Александр Хомич прочитали свои стихи об этой трагедии.

Затем представитель пинской религиозной иудейской общины Михаэль Мелконян произнёс поминальную молитву. Далее группа отправилась ко второму месту, где недавно установлен памятник на могиле телеханцев, расстрелянных 5 августа 1941 г. После поминальной молитвы к собравшимся со стихами на идиш обратился Рувен Циперштейн из Пинска.

После завершения траурных мероприятий Т. Соколовская показала пинчанам старое местечковое еврейское кладбище, где ещё сохранились старые памятники второй половины XIX века.

Ш.-Р. Циперштейн, г. Пинск

Фото присланы автором

* * *

Приехали пинчане

А. Бинкевич читает своё стихотворение

А. Хомич прочёл произведение «Телеханское гетто». Пронзительные строки никого не оставили равнодушным

Молитву произносит М. Мелконян

* * *

Андрей Бинкевич

«НАША САРА ПОШЛА!»

«Наша Сара пошла!»

По улице – снег покрывалом.

О еврейке юной молва

У соседей и слева и справа.

«Сара замуж идет!»

Телеханы пушатся садом!

Гуляет поселок, поет.

Веселье. Впереди еще год…

«У Сары ребенок вот-вот!»

Местечко бушует маем.

Соседей берут в оборот:

«Дочка, сын? – Мы не знаем!..»

«Сара родила!

Доченька, имя ей – Юлия!»

В поселок война пришла,

Погромы в июле!..

А в августе Сару вели

К яме… молодую… прекрасную…

Дитя на руках у нее,

Она в платье любимом, красном…

Сара идет… Осанкой холуев смущает.

Выстрел! Еще один!.. В пыль дороги…

Дочку из рук не выпуская… Сара ушла…

* * *

Очерк Вениамина Бычковского «Трагедия Телехан» (2015), где сказано и о Саре.

Ещё одна статья о встрече в Телеханах (август 2015 г.)

Прислано и опубликовано 04.10.2017  21:42

Life is like a miracle (2) / (החיים כמו נס. שמעון גרינהויז (2

(English text is below)

. המשך, התחלה

ב -1942 החליטו אחי ואחותי ללכת לפרטיזנים, אבל הפרטיזנים לא קיבלו יהודים ללא נשק. גם מנדל והניה עבדו, כמוני, בעיר הצבאית, ובעיקר התעסקו בכלי נשק שהובאו מהחזית. הם הצליחו לגנוב כמה אקדחים – בכל פעם הם גנבו אחד . בסוף השבוע קיבלנו מנות: כיכר לחם, שכללה 50% נסורת, ו -50% קמח, שכבר לא כשיר. בנוסף ללחם, קיבלנו כמה קילוגרמים של תפוחי אדמה, אבל גם לא כשיר, רקוב. אז אח שלי פירק את האקדח, החלק הראשי הוכנס לכיכר לחם, השאר הסתיר בתפוחי אדמה ונתן לי להעביר. הצלחתי להעביר כמה אקדחים.

אחי ארגן קבוצת צעירים והעביר אנשים לפרטיזנים. והוא חזר על כך כמה פעמים … אפילו הצליח להעביר שני חיילים של הצבא הגרמני. אני חושב שהם לא היו גרמנים – נראה לי, ההולנדים, האנטי-פאשיסטים. היודנראט כבר היה שונה, בראשו עמדו אנשים לא ישרים, לפעמים אפילו פושעים, וגם במשטרה היהודית היו כאלה … על הסף. הם מכרו, קנו, עשו כל מיני עסקאות בינם לבין עצמם. היה שוטר יהודי אחד, ששננוא יותר מהגרמנים. הוא תמיד הרביץ לנו, צחק ואמר, “אני אתקשר לקצין גרמני, הוא יירה בכם”. זאת היתה אצלו בדיחה כזאת.  נודע ליודנראט שאחי מעורב בקשרים עם הפרטיזנים, הם עצרו אותו. בחורף, כשהוא לבוש רק בחולצה אחת, הכניסו אותו למרתף ואמרו שהם יימסרו אותו לגרמנים. הם אספו הרבה דברים – הם נתנו לשוטר הראשי ולראש היודנראט כופר. הם הסכימו לשחרר את אחי, אבל הוא היה צריך לחתום על מסמך שהוא מפסיק את פעילות הגרילה, ואם לא, אז יעביר היודנראט את כל המשפחה (אני, אחותי) להוצאה להורג.

בסביבה, למשל בעיר אולחנוביץ, רדושקוביץ’, אפילו במולודצ’נו, כבר נהרגו כל היהודים. אבל הצעירים משם הגיעו אלינו, כי הגרמנים היו זקוקים לידיים של פועלים. כך גדל גטו קרסני, יחד עם המחנה הסמוך היו בו 5,000 יהודים.

הרגשנו שהסוף מתקרב. והחיים נמשכו בגטו. עוד לפני כן, פתחו בתי ספר יהודיים, חוג שחמט (אני עצמי שיחקתי, מאוחר יותר שחמט באוניברסיטה, הייתי אלוף הפקולטה, י  ואלוף אזור מולודצ’נו בדמקה), אפילו התיאטרון נפתח. אחי ואחותי גם השתתפו בזה. לאחי היתה חברה ולאחותי היה חבר …

בגטו עזרו זה לזה, אבל באותו זמן גם רימו. המסחר נערך. עם סכין על הגרון, אבל הם המשיכו לסחור וניסה לרמות … ואני זוכר עדיין דבר מכוער למדי. קבוצת חוליגנים נסעה עם שוטרים. הגרמנים לא הרשו לנשים להיכנס להריון, אבל אם האישה היתה קרובה יותר ליודנראט, זה איכשהו עבר. הם הכינו רשימה גדולה, וכשראו שהאישה בהריון חיכו ממש לקראת הלידה, וכשבעלה יצא לעבודה פרצו לבית, השכיבו אותה עלהארץ ורקדו על בטנה. הם חיכו שהעובר ייצא, ואם הוא כבר מת, אז הם צחקו, ואם הוא עדיין בחיים, הם הרגו אותו … אלה לא שוטרים, אבל נבלים קרובים למשטרה.

בית הספר אורגן על ידי הנוער ומורה כלשהו, ​​אני לא זוכר בדיוק. בגטו היו מורים רבים. חזרנו אחרי שש בערב מהעבודה, באנו לשעה ללמוד מתמטיקה או עברית. זה לא היה בדיוק בית ספר. בגטו היו שני בתי כנסת, שם התגוררו גם משפחות. אבל היו חלקים שהיו עדיין מופרדים כמקומות קדושים. הם שמו שולחנות וכיסאות …היינו באים – 20, 10 ילדים, לפעמים 5 – וכל ערב לומדים קצת, לפעמים הלכתי לראות מחזות (אני כבר לא זוכר איזה, אני חושב שחלק מהאסירים כתבו אותם בעצמם, היו הרבה אנשים אינטליגנטים בגטו).

בית הספר “תרבות” בקראסנה לפני המלחמה – מורים ותלמידים. יושב ראש המועצה, יקותיאל (קושל), יושב שלישי מימין בשורה השנייה 

התיאטרון התאים גם לצעירים, כולל אחי ואחותי. היתה עזרה הדדית – רבים באו ממקומות אחרים בידיים ריקות, קיבלו אוכל, מקום מגורים … כל זה היה מאורגן מאוד, אבל אני לא זוכר את שמות המארגנים. אבל אני זוכר עוד מעשה גבורה. בגטו היו שתי אחיות, ולאחת היה תינוק. היא היתה בלי בעל. היא כנראה היתה קומוניסטית – ומישהו, כנראה, אמר את זה לגרמנים. הם פרצו לבית שלה, שאלו מי פה הקומוניסטית. אז אחותה הלא נשואה אמרה: “אני קומוניסטית”, הם ירו בה במקום. היא הקריבה את חייה כדי שלתינוק תהיה אם.

אני זוכר שהכינו רדיו (אספנו את השפופרת בעצמנו), והקשבנו למה שקורה בחזית, ברוסיה. השנה 1942 – קרבות גדולים היו ליד לנינגרד, ליד מוסקבה, וב -1943 הקרב על סטלינגרד … הבנו שהגרמנים כנראה יפסידו את המלחמה הזאת.

היה סחר סודי – קנינו לחם, וכל מיני דברים כאלה. שרנו שירים כמעט כל שבוע. באחד הבתים התאספו צעירים, אולי אפילו כל יום, לא תמיד השתתפתי, הייתי רק בן 12. השירים היו אופטימיים יותר. אני גם זוכר שהיו לנו כל מיני בדיחות. כשעבדנו במחנה הצבאי – מייננו ותיקננו נשק – כשהרכבת הגיעה מהחזית עם טנקים שנפגעו מנשק. אז תמיד צחקנו ואמרנו: “זה הגאולה (הגאולה), מגיע ההצלה שלנו”. הסתכלנו מבעד לחלון, עבדנו – וראינו איך הרכבת מתקרבת ותמיד שמחנו. ידענו מה קורה בחזיתות, האזנו לרדיו, ואיכשהו כולם ידעו. בעיקר, מה קורה בחזית הרוסית,  פחות באמריקאית.

אני לא זוכר שבעבודה נפל עלינו ייאוש. בישלנו את האוכל שלנו, צחקנו, התבדחנו כדי להרים קצת את רוחנו.

ראינו שהסוף קרב, כי כל היהודים מסביבנו כבר נהרגו. גרנו באולם גדול – כמה משפחות. הרצפה היתה עשויה עץ. היה מרתף גדול בבית, אז בנינו קיר ועשינו מחלק מהמרתף  בור. ואני זוכר שערב פורים היה צריך לבוא. בבוקר – כנראה שביום שישי ראינו שהגרמנים נכנסים, הם מקיפים את הגטו, והבנו שזה הסוף. הגרמנים באו כשהגברים הלכו לעבודה כדי שלא תהיה התנגדות. אנחנו, 30 איש, נכנסנו לבור הזה, וסבתי השנייה העמידה את הקרשים, ושמה  עליהם כל מיני סמרטוטים ומזרנים. שמענו את הגרמנים פורצים לבית ויורים בסבתי. אני לא זוכר אפילו איך קוראים לה – אולי גולדה.

ואנחנו ישבנו בבור. בהתחלה היה לנו קצת מזון ומים, ואחרי כמה ימים (לא יכולנו לצאת, היה שומר) המים כמעט נגמרו. התחילו לתת לנו מים במנות קטנות מאוד. היתה לנו ילדה קטנה אחת – אולי היא היתה בת שנתיים. והיא צרחה מאוד חזק – פחדנו שהגרמנים ישמעו. היא רצתה עוד מים – לא נתנו לה, אבל נתנו לה לשתות שתן, והיא שאגה בקול רם עוד יותר. חששנו שהגרמנים ימצאו אותנו, ואילצו את אמה לחנוק אותה. האמא ניסתה, אבל לא היה לה כוח – לא מוסרי ולא פיזי. אז שני גברים חנקו את הילדה. לא יכולנו לבכות, פחדנו לבכות, כדי שלא ישמעו אותנו. אבל אחרי 20 דקות אנחנו שומעים את קולה, אם כי צרוד למדי. היא נשארה בחיים, שמרנו על קשר, היא עזבה  לאמריקה, אני חושב. אחרי המלחמה היא לא יכלה לדבר, היו לה הרבה ניתוחים של הגרון … נשארו סימנים על צווארה מהחניקה.

ביום הרביעי, הגרמנים אפשרו לאוכלוסייה המקומית  להתחיל לבזוז רכוש יהודי. ואנחנו שומעים מעל ראשינו את שם משפחתינו, שם האבא, האמא … והאנשים האלה  כל כך מאושרים, הם לוקחים הכל , שודדים … ולקראת הערב הם החלו לדפוק על הרצפה, ראו שיש שם משהו, וחשבו שזה “העושר היהודי”. הם החלו להילחם בינם לבין עצמם על הרכוש, באו שני שוטרים גרמנים ואמרו: “אנחנו נמצאים כעת בעבודה, אל תפתחו את הרצפה היום. אנחנו גם רוצים לקחת חלק בטוב היהודי, נבוא מחר בבוקר. ” ובאותו לילה יצאנו, לא היתה שמירה, ועברנו דרך הגטו, זה היה ליד הנהר אושה.

ידענו שאנחנו צריכים ללכת לכיוון הפרטיזנים. ראינו אש גדולה, הרחנו את הריח, כאילו צלו בשר. מאוחר יותר סיפרו לנו שיש אורווה ענקית ליד הנהר, הגרמנים לקחו את כל היהודים מהעבודה (אמרו שצריך לעשות חיטוי) ושרפו אותם. בניהם היו גם אחי ואחותי. אני חושב שכמה אלפי יהודים נשרפו חיים. סיפרו לנו שהנהר היה אדום מדם, אשר במשך ימים אחדים נשפך מן האסם, וכשהיהודים ניסו לצאת מהאש, דחפו אותם הגרמנים בחזרה לאש במקלות ארוכים. הגרמנים הביאו עשרות ילדים יהודים קטנים, הניחו אותם על כידונים. והתחרו בניהם, מי יטיל יותר עמוק לתוך האש. ולאחר מכן הם חגגו  עם – וודקה, נקניק, סיגרים …

דיוקנם של האח מנדל והאחות הניה, שנתלה בחדר של שמעון גרינהויז. פתח תקווה, יוני 2017

המשכנו, הלכנו כאילו בחלום. בדרך, הגרמנים או המשטרה המקומית ירו עלינו, חצי נהרגו. כשהיינו על המגרש – הם ירו, כשנכנסו ליער, הם נעצרו, הם השתעממו. ככה היה כמה פעמים. מתוך שלושים איש נותרו  10 אנשים, אולי 12.

קטע מרשימת הקורבנות מגטו קראסנה, לקוח מתוך ספרו של ס.ו. סטאריקביץ’. הסודות של קראסנה. מולודצ’נו 2012. האבא, האח והאחות של שמעון מצויינים שם תחת שם המשפחה “גרינגאוש”.

האוכלוסייה המקומית לא הסגירה אותנו לגרמנים, להפך, הם הראו לנו איך ללכת לכיוון הפרטיזנים. וכעבור יומיים הגענו אל הפלוגה. הפרטיזנים לא קיבלו אותנו בפרחים, אבל הם גם לא עשו לנו שום דבר רע. הם הרשו לנו להצטרף לפלוגה שלהם, להיות קרובים. אבל בשבילי זאת הייתה תקופה גרועה יותר מאשר בגטו. לא היו לי נעליים, ואפילו המכנסיים שלי נקרעו. קטפנו עלים מן העצים, הצתנו אש, התיישבנו וחיממנו קצת את הגוף, והפנים שלנו הפכו ממש לקרח. ואז הסתובבתי וחיממתי את פני. באותה תקופה עדיין לא היו מחילות. כך זה נמשך חודש או יותר, באביב 1943. אחר כך גויסתי לפרטיזנים, הייתי בן 13.

בפלוגה הזאת – כך נראה, על שמו של וורושילוב – היו כמה יהודים. הם באו ובחרו, והם גייסו גם אותי. שאר היהודים – נשים, זקנים – חפרו מחילות. הגענו לביצה ענקית, רק מדי פעם נתקלת באיים שבהם יכולת לחפור מחילה, אבל גם שם אם חפרת יותר מדי וכבר הגעת למים. והשאר – ביצות, שאדם לא הלך עליהם, אולי במשך עשרות שנים. ואני זוכרת שהיו רק שני תפרים שאפשר היה ללכת אליהם. אם אדם החליק ונפל לתוך הביצה, ואף אחד לא עזר לו, אז האיש היה נעלם ללא עקבות.

זה היה מקראסנה לכיוון איליה, לכיוון מזרח, מחוטנצ’יטס לכיוון פלשניץ … היה שם יער גדול.

בנינו מחילות לנשים – והחיים השתפרו. ואני הייתי בפרטיזנים, והיחידות הפרטיזניות היו כמו צבא. נשלחו לנו מטוסים עם נשק, אספקה ​​הגיעה מרוסיה. הגיעו קצינים צבאיים רבים וקומיסרים. היתה משמעת, כמו ביחידות צבאיות. אני לא זוכר שהיה משהו אנטישמי, היחס אלינו היה נדיב.

האזור מחולק לשלושה חלקים: הערים שבהן חיו הגרמנים ושם עמדה המשטרה; אחרי זה היה החלק שאליו הגרמנים פחדו לבוא, כאילו זה היה אזור של ברית המועצות, ואת החלק השלישי, החלק הגדול ביותר – איפה שביום הייתה ההשפעה של הגרמנים, ובלילה שלנו. האוכלוסייה היתה ידידותית למדי כלפי הפרטיזנים. הם נתנו לנו אוכל – ואפילו לא היינו צריכים לגנוב .

חלק מעבודתנו כללה חיפוש אחר שותפי הגרמנים. נניח שנאמר לנו שבכפר מסוים יש כמה משפחות שעזרו לגרמנים, אז הלכנו לשם בלילה … היינו חוקרים, שופטים ומבצעים גם יחד. בדרך כלל התיק הסתיים בירי. השתתפתי גם במבצעים כאלה יותר מפעם אחת.

הגרמנים היו מאורגנים יותר. אם אמרו להם – כאן, בכפר הזה עוזרים לפרטיזנים  – הם היו באים בלילה, אוספים את כולם באסם ושורפים אותם. כמו שבקרסני היה עם היהודים,  בחטין היה עם הבלארוסים.

כמובן, היו אנשים שונים בין הבלארוסים. לדוגמא האחים סטאריקביץ’- אחד מהם שירת במשטרה, השני היה בפרטיזנים.

אתה שואל מי לימד אותי לירות? היה מספיק נשק,  יכולת ללכת לאמן את עצמך. כל יום הלכנו והתאמנו. חומרי נפץ גנבנו מהגרמנים, או שהורידו לנו מהמטוס. כמעט כל לילה המטוס הוריד משהו – נשק, עלונים או אפילו קצינים.

פוצצנו רכבות שנשאו נשק לחזית. לא הייתי גיבור גדול שם – רק בן 13 … אני זוכר שהיו לי שני חברים. אחד נקרא יאשה, השני סאשה – מבוגר ממני ב-17 שנים, לא מהעיר שלנו. היינו חברים, אבל לא דיברנו על המתרחש, ואני אפילו לא ידעתי אם הם יהודים או לא. היו קרבות רבים, באחד מהם ניסינו לפוצץ בונקר גרמני. ירו ממנו כל כך הרבה שאפילו לא יכולנו להרים את הראש. ולכן יאשה קם, פוצץ רימון ליד הבונקר הזה כדי שנוכל להתקדם.

אתה זוכר, כמובן, את הסופר איליה ארנבורג. אגב, נכדו   היה תלמיד שלי בבית הספר בפתח תקווה, שחקן שחמט טוב. אז איליה ארנבורג כתב מאמר “תגמול”. והם שלחו לנו במטוס אלפי עיתונים עם המאמר הזה, כמו עלון. אני זוכר שכל לוחם פרטיזני שמר את הכתבה הזאת בכיס קרוב ללב, וזה נתן לנו כוח נוסף נגד הגרמנים.

וכך המשכנו. הכדור פגע בלבו של יאשה ובמאמר הזה. במשך זמן רב שמרתי עיתון עם חור ודם. עכשיו אני לא יודע איפה היא.

גרמנו כזה נזק לגרמנים שהם החליטו לחסל את יחידת הגרילה שלנו. הם הביאו חלקים מהחזית – והחלו להרחיק אותנו עמוק לתוך היער. היה לנו סוס, ועליו היינו מעבירים נשק, והסוס נפל מהתפרים. ואז, כמו האקדח שהגרמני כיוון אליי, (אצל האישה, כאשר הגרמני כמעט הרג אותנו), אותו אני רואה מפעם לפעם, את הסוס הזה אני רואה כל הזמן … הוא מסתכל עליך, רגליו מתחילות להיעלם, הבטן נעלמת הגב נעלם. אתה רואה רק את פיו, עיניו מתחילות להיעלם אתה רואה אוזן , ואז מתחילות להיעלם האוזניים – וכאילו כלום לא היה … התמונה הזו אינה עוזבת עד היום.

אחר כך יצאנו מהכיתור הזה, באחד הקרבות איבדתי את הרגש באצבעותיי מהפיצוץ. לא היו תרופות, אפילו מים נקיים לא היו. בביצה היו מים צהובים – ובתוכו הרבה חרקים קטנים. ומישהו לחץ את ידי בחוזקה רבה מדי, והתחיל נמק. זה היה כבר בקיץ 1944, כשהצבא האדום שחרר את המחוז, ושם הקימו בית חולים – זמני, ללא תרופות … לקחו אותי לשם. כשהרופאים הגיעו, הם לא הבינו למה אני עדיין חי. החלטנו שאנחנו צריכים לעשות קטיעה. היה שם רופא צעיר, איש צבא, הוא אמר: “תנו לי אותו , אני אנסה”. הוא לקח מסור והתחיל לחתוך … מיד איבדתי את ההכרה.

ליד המחנה, של בית החולים, הייתה מזקקה. שם היה ספירט 95%, הרופא הביא לי אותו. והאלכוהול הזה שורף הכול מבפנים, אז הוא לימד אותי איך לשתות אותו. קח קצת מיץ או מים – אסור לערבב, לעשות , לשפוך אלכוהול, עוד קצת מיץ. ואז האלכוהול מקיף, נכנס לבטן, ושם הוא מתפשט… מיד איבדתי את ההכרה, והוא המשיך את הניתוח והציל את היד שלי, אני לא יודע איך.

אחר כך, אמי ואני חזרנו לקראסנה. הבית שלנו נשרף, הכל נשרף, אבל היה חלק – תל ישן, מחסן כזה, ואנחנו גרנו בו. היה זה חורף, המים הפכו לקרח, שערי היה קופא על הכר. אז היה לי כלב וחתול. והיה כל כך קר שכאשר ישבתי ליד השולחן, הם נצמדו אלי כדי להתחמם. אחר-כך מצאתי איזה תנור ברזל, אבל כנראה לא הרכבתי אותה כמו שצריך. בלילה, יצא עשן מהתנור שנשרף  ואיבדנו את ההכרה. בבוקר, השכנים ראו שהבית סגור, אף אחד לא היה שם. הם נכנסו, הוציאו אותנו, ניגבו אותנו בשלג … אבל החתול והכלב לא שרדו. אדם – הוא חזק יותר מכל בעל חיים.

סיפרתי לך רק חלק מהמקרים, שבהם הייתי כחוט השערה ממוות.

הקליט וולף רובינצ’יק, הסיום בהמשך

המקור ברוסית

(Igor Shustin) תרגום על ידי איגור שוסטין
פורסם 02.10.2017 13:46 
_____________________________________________________________________________________________
***

The Shimon Greenhouse’s story (2)

(continuation; part 1 

In 1942, my brother and sister decided to go to the partisans, but the partisans rarely accepted Jews without weapons. Mendel and Henya worked as well in the military camp, and mainly dealt with weapons brought from the front. They managed to steal a few guns – every time they used to steal one. At the end of the week we received food: a loaf of bread, which included 50% sawdust, and 50% flour, which was already almost uneatable. In addition to the bread, we got a few kilos of potatoes, but rotten. Then my brother dismantled the gun, the main part was put into a loaf of bread, the rest hid in the potatoes and let me move. I managed to get some guns.

My brother organized a group of young people and transferred people to the partisans. And he repeated it several times… he even managed to transfer two soldiers of the German army. I think they were not Germans – probably, the Dutch, the anti-fascists.

The Judenrat was already different, headed by dishonest people, sometimes even criminals, and the Jewish police as well… on the threshold. They sold, bought, made all sorts of deals among themselves. There was one Jewish policeman, hated more than the Germans. He always beat us, laughed and said, “I’ll call a German officer, he’ll shoot you.” Such was his preferable joke. Finally the Judenrat learned that my brother was involved with the partisans. They arrested him. In the winter, dressed only in one shirt, he was brought into the cellar and told he would be handed over to the Germans. His friends collected many valuable things, and they gave a ransom to the chief policeman and the head of the Judenrat. These people agreed to release my brother, but he had to sign a document that he would stop guerrilla activities, and if not, the Judenrat would transfer the entire family (including me and my sister) to execution.

Everywhere around Krasnaye, for example, in Haradok, Alyakhnovichy, Radashkovichy, even in Maladziechna, all the Jews had already been killed. But the young men were transferred to us because the Germans needed the manpower. This is how the Krasnaye ghetto grew, and along with the nearby camp, included about 5,000 Jews.

We felt the end was coming, still life was going on in the ghetto. Even before that, activists had opened Jewish schools, a chess circle (I played chess from time to time, and later at the university I was the champion of the faculty, and the leader of the Maladziechna region in draughts), even a small theater. My brother and sister also took part. By the way, my brother had a girlfriend and my sister had a boyfriend.

In the ghetto people helped each other, but sometimes also cheated. Trade was quite active. With a knife on their throat the inmates continued to trade and tried to cheat… and I still remember even more ugly thing. A group of hooligans traveled with policemen. The Germans did not allow women to become pregnant, but if a woman was close to the Judenrat, it somehow passed. They prepared a large list, and when they saw that the pregnant woman was waiting for the birth, and when her husband went to work they broke into the house, tossed her on the ground, and danced on her belly. They waited for the fetus to get out, and if he was dead, they laughed, and if he was still alive, they killed him.

The school was organized by the youth and some teacher, I do not remember exactly. There were many teachers in the ghetto. We returned from work after six in the evening. We usually went for an hour to study math or Hebrew. It was not exactly a school. There were two synagogue buildings in the ghetto, where families also lived. But there were parts still separated as holy places. Activists put tables and chairs. We used to come – 20, 10 children, sometimes 5 – and every evening we used to learn a little. Sometimes I went to see theatrical plays (I don’t remember much about them, I think some of the inmates wrote them themselves, there were many talented people in the ghetto).

Teachers and students of the Таrbut school in Krasnaye before WWII. Mr. Iekutiel (Kushel) Greenhouse, Shimon’s father, was the head of the school’s council. He seats in the 2nd row from below (3rd from the right).

The theater was also set up by young people, including my brother and sister. There was mutual help – many Jews came from other places with empty hands, and they received food, a place to dwell… All the system was well organized, but I do not remember the names of the organizers. But I remember another act of heroism. There were two sisters in the ghetto, and one of them had a baby. She had no husband. She must have been a Communist – and someone, apparently, laid information to the Germans. They broke into her house and asked where was the Communist. Then her unmarried sister said, “I’m a Communist,” so they shot her on the spot. She sacrificed herself in order to continue life of the mother and the baby.

I remember that some inmates constructed a radio (we picked up the receiver ourselves), and listened to what was going on at the front, in Russia. In the year of 1942 great battles were fought near Leningrad, near Moscow, and in 1943 the battle of Stalingrad… We understood that the Germans would probably lose this war.

There was a secret trade – we bought bread, and other food. We sang songs almost every week. One of the houses gathered young people, maybe even every day, I did not always participate, I was only 12. The songs were rather optimistic than not. I also remember that we had all kinds of jokes. We worked in the military camp, sorting and repairing weapons. When the train arrived from the front with broken tanks and weapons, we always laughed and said: “This is redemption, here comes our rescue.” We looked out the window, worked – and saw the train approaching and we were always happy. We knew what was happening on the fronts, listened to the radio, and somehow everyone got news. Mainly, what was happening on the Russian front, less in America.

I do not remember that we were overcome by despair at work. We cooked our food, laughed, joked to raise our spirits.

We saw that the end was approaching, because all the Jews around us had already been killed. We, several families, lived in a large hall. The floor was made of wood. There was a large cellar in the house, so we built a wall and made part of the basement a pit. And I remember that Purim evening was about to come. In the morning – apparently on Friday – we saw that the Germans were entering, they were surrounding the ghetto, and we understood that this was the end. The Germans came when the men went to work in order to prevent the resistance. We, 30 people, entered this pit, and my other grandmother put down the boards and put all kinds of rags and mattresses on them. We heard the Germans break into the house and shoot my grandmother. I do not even remember her name – probably, Golda.

And we sat in the pit. At first we had some food and water, and after a few days (we could not leave, there was a guard outside) the water was almost over. The elders started giving us water in very small doses. We had one little girl – maybe she was two years old. And she screamed very hard, we were afraid the Germans would hear. She wanted more water – they would not let her, but they let her drink urine, and she roared even louder. We were afraid that the Germans would find us, and forced her mother to strangle her. The mother tried, but she had no strength – neither moral nor physical. So two men tried to kill the child. We could not cry, we were afraid to cry, so they would not hear us. But after 20 minutes we hear her voice, though rather hoarse. She stayed alive, after the war we were keeping in touch, she left for America, I think. After the war she could not talk, she had a lot of throat surgery… There were signs of strangulation on her neck.

On the fourth day, the Germans allowed the local population to start looting Jewish property. And we heard over our heads the name of our family, where the father, the mother… and these people are so happy, they began taking everything, robbing… and by the evening they started knocking on the floor, saw that there was something there, and thought it was “Jewish wealth.” They began fighting for the property, two German policemen came and said, “We are at work now, do not open the floor today, we also want to take part in the Jewish good, we will come tomorrow morning.” The ghetto, it was near the Usha River.

We knew we had to go toward the partisans. We saw a big fire, felt the smell, as if they had roasted meat. Later we were told us that there was a huge stable near the river, the Germans took all the Jews from work (they said that all dwellers had to be disinfected) and burned them. Among the victims were my brother and sister. I think that a few thousand Jews were burned alive. We were told that the river was red with blood, which for several days was spilled from the barn, and when the Jews tried to get out of the fire, the Germans pushed them back into the fire with long sticks. The Germans brought dozens of small Jewish children, put them on bayonets. And they competed with each other, who would sink deeper into the fire. And then they celebrated the massacre with vodka, sausage, cigars…

Portrait of brother Mendl and sister Henya, which is hung in Shimon’s flat. Petah-Tikva, June 2017.

We walked as if it was in a dream. On the way, the Germans or the local police shot at us, and half of us were killed. When we were on the field – they shot, when we entered the forest, they stopped, they got bored. It was like that a few times. Of the thirty people, 10 remained, perhaps 12.

Excerpt from the list of victims of the Krasnaye ghetto taken from the book: С. В. Старыкевіч. Красненскія таямніцы. Маладзечна, 2012. Shimon’s father, brother and sister listed there under the name «Грингавш» (Greenhawsh).

The local population did not hand us over to the Germans, on the contrary, they showed us how to go toward the partisans. And two days later we reached a guerilla unit. The partisans did not welcome us with flowers, but they did not do us anything wrong either. They allowed us to join their troop, to be close. But for me it was even a worse time than in the ghetto. I had no shoes, and my pants were all torn. We picked leaves from the trees, lit a fire, sat down and warmed our bodies a bit, and meanwhile our faces were getting ice. Then I turned and warmed my face. At that time there were still no dugouts. This lasted for a month or more, in the spring of 1943. Afterwards I was drafted into the partisans, I was 13 years old.

In this unit – it seems, named after Voroshilov – there were several Jews. They came and chose comrades, and they recruited me too. The rest of the Jews – women, the elderly – dug earth-houses. We reached a huge swamp, only occasionally encountering the islands where it was possible to dig a hole, but there, too, if dig too much, you reach the water. And the rest were marshes, where no one walked, perhaps for decades. And I remember there were only two stitches to go through. If a person slipped and fell into the marsh, and no one helped him, then the man would disappear without a trace.

It was between Krasnaye and Ilya, eastward, between Khatsenchytsy and Plieshchanitsy… There was a big forest.

We made dugouts for women, and life improved. And I was in the partisans, and the partisan units resembled an army. Planes with weapons were sent for us, supplies came from Russia. Many military officers and commissars arrived. There was discipline, like within military units. I do not remember that there was something anti-Semitic, the attitude toward us was generous.

The area came to be divided into three parts: the cities where the Germans lived and where the police stood; areas where the Germans were afraid to appear altogether, as if these were areas of the Soviet Union, and the third, the largest part, controlled by the Germans on the day, and by us at night. The population was quite friendly towards the partisans. They gave us food, so we did not even have to steal.

Our work included searching for German collaborators. Suppose we were told that in a certain village there were some families that helped the Germans, so we went there at night… We were interrogators, judges and executors at the same time. Usually the case ended with gunfire. I also participated in such operations more than once.

The Germans were more organized. If they were told – here, in this village people were helping the partisans – they would come at night, gather them all in the barn and burn them.

Of course, there were different people among the Belarusians. For example, the Starykievich brothers – one of them served in the police, another in the partisans.

You ask who taught me to shoot? There was enough weapons, you could go and train yourself. Every day we went and practiced. Explosives we stole from the Germans, or people from Russia took them off the plane for us. Almost every night the plane took off something – weapons, leaflets, or even officers.

We blew up trains carrying weapons to the front. I was not a big hero there even because of my age (I was only 13…) I remember having two friends. One was called Yasha, the other Sasha, he was maybe 17 years old, not from our town. We were friends, but we never talked about what was going on, and I did not even know if they were Jewish or not. There were many battles, in one of them we tried to blow up a German bunker. They fired so much that we could not even raise our heads. So Yasha got up, blew a grenade near the bunker, and we could move forward.

You remember, of course, the writer Ilya Ehrenburg. By the way, his grandson was a student at my school in Petah Tikva, a good chess player. Ilya Ehrenburg wrote an article entitled “Retaliation.” And the Soviets sent us in the plane thousands of newspapers with this article, like a newsletter. I remember that every partisan fighter kept this article in a pocket close to his heart, and that gave us additional strength against the Germans.

And so we went on. The bullet hit Yasha’s heart and this article. For a long time I kept home the newspaper with a hole, and covered by blood. Now I do not know where it is.

We caused such damage to the Germans that they decided to liquidate our guerrilla unit. They brought troops from the front – and began to push us deep into the forest. We had a horse, and we were carrying weapons, and the horse fell from the stitches. And then, if the gun pointed at me (remember, when a German almost killed us at the woman’s house) I see only from time to time, this horse I see all the time… He looks at you, his legs begin to disappear, you see only his mouth, his eyes begin to disappear, you see ears, and then the ears begin to disappear – and as if nothing had happened… This picture does not leave me until today.

Then we hardly got out of that trap, in one of the battles I lost parts of my fingers due to an explosion. There were no medicines, not even clean water. The swamp had yellow water with lots of small insects inside. And someone squeezed my hand too hard and it began to rot. It was already in the summer of 1944, when the Red Army liberated the district, and there they set up a hospital – temporary, without medication… They took me there. When the doctors arrived, they did not understand why I was still alive. They decided for an amputation, but there was a young doctor there, a military man, he said, “Give him to me, I’ll try to come over”. He took a saw and started cutting… I immediately lost consciousness.

Next to the camp, of the hospital, there was a distillery. The doctor found bottles with 95% alcohol and brought them to me. And that alcohol burns everything inside, so he taught me how to drink it. Take some juice or water – do not mix, just pour alcohol, some more juice. Then the alcohol goes around, enters the belly, and there it spreads… I immediately lost consciousness, and he continued the operation and saved my hand, I do not know how.

Then my mother and I went back to Krasnaye. Our house burned down, everything burned, but it was just a part – a stone building, something like a warehouse, and we started dwelling there. It was winter, the water became ice and my hair was freezing on the pillow. I had a dog and a cat, and it was so cold that when I sat at the table, they clung to me to keep warm. Then I found some iron stove, but I probably did not fix it properly. At night, smoke came out of the burning furnace and we all lost consciousness. In the morning, the neighbors saw that the house was closed, no one was there. They came in, took us out, wiped us in the snow… but the cat and the dog died. Man is stronger than any animal.

I have told you only some of the cases in which I was on a threshold of death.

(to be continued)

(translated from Hebrew by Liron Shustin)

Published on October 02, 2017 13:46

Белорус из Новогрудка увековечил память погибших в Холокосте

Маленькая Михла. Как в Новогрудке бизнесмен за свои деньги поставил памятник жертвам Холокоста


Ольга Комягина / Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY

В Новогрудке на месте бывшего гетто открыли памятник детям — жертвам Холокоста. Прототипом стала маленькая жительница Новогрудка Михла Сосновская, которая смогла убежать из заточения, но была расстреляна немцами. Профинансировал возведение мемориального знака местный предприниматель Сергей Коваль.

Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY

История маленькой Михлы Сосновской — одна из многих трагических судеб новогрудских евреев. Девочка смогла убежать из гетто, но была расстреляна немцами.

Сергей Коваль очень близко к сердцу воспринял трагическую историю 12-летней девочки. В какой-то момент он решил: надо что-то сделать, чтобы увековечить память всех погибших детей во время Холокоста.

Так родилась идея поставить памятник на территории бывшего новогрудского гетто рядом с бараками, где когда-то жили евреи, а сейчас находится Музей еврейского сопротивления.

Сергей Коваль известен в Новогрудке тем, что, помимо бизнеса, старается сделать для своего города что-то новое и интересное. Так благодаря его усилиям около озера Литовка появилась, возможно, самая красивая в Беларуси автобусная остановка. Бизнесмен оформил ее по мотивам знаменитой поэмы Адама Мицкевича «Гражина».

От слов бизнесмен перешел к делу, и вот 26 сентября в 74-ю годовщину побега в Новогрудке торжественно открыли скульптуру. На мероприятие приехали дипломаты из американского и израильского посольств, исследователи Холокоста из Британии, Австралии и Канады, а также бывшие узники немецких концлагерей и гетто, а также были местные власти.

Что касается Новогрудского гетто, то последний его узник Джек Каган умер в прошлом году.

Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY

Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY

Новогрудское гетто вошло в историю своим героическим сопротивлением и уникальным побегом из-за колючей проволоки. В 1943 году в гетто оставалось около 300 человек. Люди, понимая, что выжить им вряд ли удастся, начали копать тоннель, который стал своеобразной дорогой жизни.

Гетто находилось на окраине города, его обитатели жили в бараках.

— На каждого человека на нарах было выделено 65 сантиметров площади, — говорит историк, основательница музея Еврейского сопротивления Тамара Вершицкая, — люди жили очень скученно. Условия были просто ужасающими. Джек Каган, который тоже выжил после побега из Новогрудского гетто, рассказывал, что он целый год нормально не мылся: немцы просто не обеспечивали элементарные условия жизни узникам. Людей кормили эрзац-хлебом, которого было очень мало. Потом выжившие рассказывали, что после войны они только и делали, что отъедались. А у одного из новогрудских евреев, который вполне благополучно жил потом в Израиле, на всякий случай в доме стоял мешок муки.

Среди сбежавших узников были родственники и зятя Дональда Трампа Джареда Кушнера, которые потом перебрались в Америку.

Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY

На открытии памятника никого из Кушнеров не было. Но они не забывают о своей исторической родине. Так, они выделили более 36 тысяч долларов на строительство стены памяти, которая появится здесь, на территории бывшего Новогрудского гетто. Открыть мемориалпланируют через год — к 75-летию побега.

Первый транш в размере 9 тысяч долларов уже поступил в Беларусь. Также планируется восстановить туннель, который стал дорогой жизни для 250 человек.

К сожалению, 12-летняя Михла Сосновская, которая стала прототипом для памятника, открытого 26 сентября, воспользоваться ею не успела. Она сумела выбраться из гетто еще до всеобщего побега. Девочка должна была встретиться с партизанами и уйти в лес с другими детьми.

Взрослые подкупили охрану, и дети благополучно покинули гетто. Сначала все шло хорошо, но на одной из улиц ребятню увидела местная жительница. Она узнала их и позвала полицейских. Девочку схватили немцы и расстреляли.

Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY

— Эта девчушка просто хотела жить, — говорит Сергей, — как и тысячи, и миллионы других детей.

О трагической судьбе маленькой девочки предприниматель сначала ничего не знал. Во время участия в театральной постановке об истории гетто, которую репетировали в здании бывшего барака, он увидел на стене знакомую фамилию — Пинчук. Позже оказалось, что это дальний родственник Сергея.

  
 
Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY

Тамара Вершицкая рассказала предпринимателю и историю Михлы. Сергей очень впечатлился и захотел что-то сделать в память о девочке.

— Эта скульптура сделана в память о всех тех детях, которые погибли во время войны, — говорил Сергей на открытии памятника. Мужчина волновался, говоря о том, что дети не должны страдать в военных конфликтах и что у каждого из них есть мечты, которые обязательно должны исполнятся. Наверняка, они были и у Михлы, но им, увы, не суждено было сбыться.

Фигура девочки была списана со старой фотографии, где ребенок запечатлен в костюме ангела. Такой же, счастливой и красивой, она увековечена и в памятнике, создал который скульптор Владимир Пантелеев.

Фотографию маленькой девочки в Музей еврейского сопротивления привезла англичанка, профессор Кембриджского университета Джанет Джосс. Она долго рассказывала историю своей семьи, которая родом из двух белорусских городов — Новогрудка и Барановичей.

Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY

Родственникам Джанет повезло — они еще в 30-е годы прошлого века переехали в Англию, но о своей родине не забывали. После войны в их доме часто гостил Джек Каган. Однажды увидев фотографию маленькой Михлы в старом альбоме семьи Джоссов, он вспомнил ее и рассказал трагическую историю жизни и смерти девочки.

Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY
Джанет Джосс показывает фотоколлаж, который сделала, использовав фотографию Михлы. Фото: Катерина Гордеева, TUT.BY

— Я очень рада сегодня быть здесь и видеть, что история девочки и тысяч евреев, которые подвергались гонениям во время войны на своей родине, не забыта, — говорит она и показывает журналистам фотоколлаж, где совмещена старая фотография с изображением современной новогрудской улицы.

Оригинал

Опубликовано 27.09.2017  07:41

Life is like a miracle (1) / (החיים כמו נס. שמעון גרינהויז (1

(English text is below)
 צוות מיוחד של האתר שלנו נפגש עם שמעון גרינהויז ואשתו בדירתם הנעימה ברחוב בילו, ממש במרכז פתח תקווה. זה היה בסוף יוני, עברו כבר חודש ואני עדיין לא מצליח לחזור לעצמי מהסיפורים שלו. על זוועות המלחמה הוא דיבר בטון מאוד רגוע, על איך שהוא ניצל ממוות עשרות פעמים.

זהו הרחוב וזהו הבית…

כמה זה מופלא, שהזיגזגים האלה מעצבים את החיים. ילד, שיצא מבין הגוויות, שכמעט מת מקור, ולאחר מכן גם מנמק, השקיע כל כך הרבה בהשכלתו וקם על רגליו בכזאת יציבות, שלאחר 18 שנה לאחר הגעתו לישראל הוא יתמנה למנהל של אחד התיכונים במובילים במדינה. אהוד ברק, בנימין נתניהו וראובן ריבלין הרגישו ( ולדעתי עדיין מרגישים ( כבוד לידו. וכמה כיף שליד שמעון יש את בת הלוויה שלו לחיים, אשתו ליזה ( עליזה ), ילידת בליטא.

 

הם כבר מזמן חגגו את “חתונת הזהב” שלהם. יש להם שלושה ילדים – הבנים טל וניר, והבת נורית, ושבעה נכדים. כולם, אם לשפוט לפי הסיפורים והתמונות, הסתדרו מעולה. עוד בן אחד שהיה להם, גיל, נפטר בגיל צעיר, ולזכרו בני הזוג גרינהויז פתחו קרן ודרכה הם תורמים לאנשים נזקקים. בתיכון עמל הוא גם כן מוצלח, למרות שב-20 שנה שהוא מנהל, היו אצל שמעון כל מיני תקריות  ( ההורים הגישו נגדו 3 פעמים תביעות לבית משפט בגלל כמה מקרים עם המורים, אבל הכל נגמר לשביעות רצונם של כולם, כי אם לא, המנהל לשעבר לא היה מקבל פרס בשנת 2017, פסלון מנשיא מדינת ישראל).

בתחילת המאה הנוכחית, הכינו על שמעון גרינהויז סרט דוקומנטרי “סיומה, ביקור בבלארוס”, את הסרט צילמו בפתח תקווה ובקראסנה שבמחוז מולודזייצ’נה. באותם מקומות בויליישינה, היכן שלחם הגדוד הפרטיזני של הגיבור שלנו. בסוף הצילומים היה צריך להראות את החומר שצולם לשלטון הבלארוסי- לא היו להם טענות. הספר על שמעון נקרא ” מורה לכל החיים”, הוא יצא בישראל לפני 8 שנים במהדורה מוגבלת. הספר יצא לאור שוב ב-2012 וממנו לקחנו חלק מהתמונות לכתבה הזאת.

 

באמצע ובסוף שנות ה-40 שמעון למד בבי”ס בלארוסי, היכן שהשפה הרוסית נלמדה רק בתור מקצוע. המורה הישראלי עד אז קורא רק בבלארוסית, הוא מבין קצת מיצירותיהם של יעקב קולוס וינקי קופאלי, ומכניס ליצירות מילים בבלארוסית. בשונה מרוב הותיקים ( העולים שהגיעו מלישראל לפני הרבה זמן ), הוא מדבר ברוסית כמעט ללא מבטא. רק לעיתים רחוקות, אני והעורך של האתר עזרנו לו לתרגם איזושהי מילה בעברית.

כאן אני מסיים ונותן את הבמה ליליד קראסנה עם הביוגרפיה שלו.

ו. רובינצ’יק

***

שמי שמעון, בלידה נרשמתי כשמריהו , אבל ברוסיה ובבלארוס, נקראתי סמיון. אבא – יקותיאל, הגרסה הרוסית של השם הזה – קושל, ואני נקרא סמיון קושלביץ.

נולדתי בשנת 1930 (אם כי תעודת הלידה נרשמה בשנת 1932) בעיר קראסנה, אז זה היה בפולין. היו הרבה מאוד יהודים במקום, וביניהם היו עשירים מאוד. היו להם חנויות, כל מיני מפעלים ומפעלים ששירתו עשרות אלפי אנשים. לא היינו הכי עשירים ולא הכי טובים, אבל חיינו לא רע.

הבית שלנו היה במרכז העיר, עם זה היו הרבה אדמה, מבנים, אחוזות שונות. היה מרתף גדול, שאליו בחורף היו מביאים מטר של קרח, ושם, כמו במקרר, מאחסנים מוצרים במשך כל השנה. לאבי, קצין לשעבר של הצבא הפולני, הייתה חנות משקאות גדולה, אך מאחר שהיתה אנטישמיות בפולין, הוא לא הותר רשמית לעשות עסקים, והחנות נרשמה על ידי קצין פולני, חברו. בנוסף, אבי קנה הרבה דונמים של עץ שעמד בביצות, ובחורף, על פי פקודת אבי, הם חתכו את העצים האלה, ואז הם הובילו אותם למערב אירופה על ידי רכבות.

אבא היה דתי למדי. היו לו אנשים שהביאו הרבה סרטנים מביצות ונהרות, ואני עדיין זוכר איך לתפוס אותם כדי שלא ינשכו . הסרטנים היו מקופלים בקופסאות עם איזוב – והועברו באלפים ועשרות אלפים למערב אירופה (בדרך כלל לגרמניה וצרפת). היו שם סוגי סרטן רגילים – חומים – והיו שם גם כחולים , שנחשבים לאריסטוקרטיה בקרב סרטנים.

 

הוריו של שמעון גרינהויז

שמה של אמי היה רוזה. היה לי אח ואחות גדולים, קראו להם מנדל וגניה. הם היו חברים בארגוני נוער יהודיים. כמה פעילים התכוונו לעלות לארץ ישראל. אני זוכר שאבי תמיד צחק ואמר להם: “לאן אתם רוצים ללכת, לביצות האלה, לחול. כאן בפולין יש לנו חיים טובים “.

קרובי משפחה של האמא רוזה 

בבית שלנו שמרנו על כשרות , על כל דבר בבית שלנו היה צריך לקרוא תפילה כלשהי. “אתה בחרתנו מכל העמים , שמע ישראל, אדוני אלהנו, אדוני אחד”. והרגשנו בטוחים, החיים היו טובים. היתה לנו אומנת, טבחית והרבה אנשים. אבל באמצע שנות השלושים (35 או 36), כשרידז’ סמיגלי,  הפך לראש ממשלת פולין במקום פילסודסקי,  אדם הנוטה להשקפות אנטישמיות. כבר הרגשתי את השפעת גרמניה, שבה עלה היטלר לשלטון. ובפולין הם החלו לזרוק אבנים על חלונות של חנויות יהודיות, ולתלות שלטים “אל תקנו מהיהודים”. המדינה הפסיקה להזמין מהיהודים, החיים השתנו לגמרי, זה נהיה הרבה יותר גרוע. אני זוכר את הדבר החשוב ביותר שהדאיג את אבי: אחי ואחותי היו צריכים להתחיל ללמוד באוניברסיטה, ושם כמעט הפסיקו לקבל יהודים. התנכלו להם בבחינות , הם שאלו שאלות קשות יותר, “חצופות”. ומי, שאחרי הכל, התקבל לאוניברסיטה, הם היו צריכים לשבת מאחורי מחיצות  מיוחדות.

וב -1939, הסכם ריבנטרופ מולוטוב, ברית המועצות וגרמניה חילקו את פולין. מבחינתנו, ברית המועצות הגיעה אלינו, ורוב האנשים לקחו את זה טוב מאוד. עם זאת, ארגונים גדולים הוחרמו על ידי המדינה, אך אבי קיבל איזשהו תפקיד … עבור אנשים צעירים נפתחו הרבה הזדמנויות בברית המועצות. ואני זוכר שאחי היה במעגל התעופה, עשה איזשהו פרוייקט בעיצוב כנף המטוס, ושלח אותו למכון  באומן במוסקבה.שם קיבלו את זה טוב מאוד והזמינו אותו ללמוד. אבל הוא לא הספיק, ב-22  ביוני  גרמניה תקפה.

אני גם זוכר שאחי היה “שמאלני”, ואחותי – “ימנית” שייכת לבית”ר. בית”ר לבשו חולצות שחורות עם כפתורי זהב, מעט נראה דומה  לחולצות של הגסטפו. ואחי, אם כי אהב את אחותי, קם בלילה לחתוך את הכפתורים. בבוקר אבא שלי היה צריך לעשות שלום ביניהם.

  

האח מנדל והאחות הניה

בקיץ 1941 נתפסו עשרות אלפי ואולי מאות אלפי חיילים רוסים בשבי. הצבא האדום איבד את כל התיאום,  וכעבור יומיים הצבא הגרמני כבש את העיר שלנו. זה עצוב לומר, אבל ראיתי כי היהודים העשירים לבשו עניבות, בגדים מיוחדים חגיגיים ויצאו לקבל את הצבא הגרמני. הם זכרו את גרמניה של מלחמת העולם הראשונה, שבה החזית עברה לידנו. הם זכרו שהגרמנים היו אנשי תרבות,  ושאצלהם חוזה זה חוזה, והיהודים סחרו איתם . באותה תקופה היו היהודים מוכרים סחורות לצבא הרוסי ולצבא הגרמני, וכמה מהם התעשרו מאוד.

אבל ב- 1941, כעבור יומיים, הכול השתנה. היו צווים, פקודות – “זה אסור”, “וזה אסור”, ועונש אחד עבור כל ההפרות – מוות. יהודים לא יכלו ללכת על המדרכות, אלא בקבוצות, כי היהודים לא נחשבו כבני אדם בעייני הנאצים, היינו עבורם כמו חיות המביאות למחלות וזיהומים בלבד.

בקראסנה היתה עיר צבאית, עוד מהצבא הפולני, והגרמנים עשו שם בסיס גדול, משם הוענקו להם נשק ומדים לחזית עם רוסיה. הם היו זקוקים לידיים עובדות, אז הם לקחו אותנו לעבודה. הייתי בן 11, אבל הם לקחו אותי. כל אחד מאיתנו קיבל פיסת נייר, תעודת “חיים”. אומרים כי אם אנחנו עובדים, הגרמנים צריכים אותנו, ולכן הם ישאירו אותנו בחיים. והלכנו בבוקר לעבודה בקבוצה גדולה על הכביש המהיר תחת ליווי שוטרים גרמנים, הם היכו אותנו. והיה לנו נפח כזה – איש גדול וחזק, וכולם פחדו ממנו. הוא לא הבין איך אסור לו ללכת לאן שהוא רוצה, ובעקשנות הלך לאורך המדרכה. בהתחלה גם הגרמנים פחדו ממנו, אבל אחרי כמה ימים עצרו אותנו, עצרו אותו – עשרה שוטרים, כולל מקומיים … והם התחילו לירות בו – ברגליים, בגוף – עד שהרגו אותו. זה היה הקורבן הראשון בעיר שלנו.

ככלל, חיי היהודים היו תלויים על חוט. ירי והרג הפך לאירוע יומיומי. אני זוכר שהיהודים הלכו להתפלל בבוקר בטלית, והגרמנים עצרו אותם. הם הורו להם לכרוע על ברכיהם ואמרו: “התפללו לאלוהים ובקשו סליחה על הפשעים שעשיתם נגד העם הגרמני”. גרמני אחד, לבוש כפפות לבנות, הוציא את האקדח והרג יהודי. אבל דמו של הנרצח ניתז על מגפיו של הרוצח, הוא התרגז מאוד והרג את כולם. 

אמרו לנו שיש בניין משטרה, והיה בו אולם גדול. על הקיר כתבו שוטרים “וי” בכל פעם שהם הרגו יהודי. עד מהרה על הקיר לא נותר מקום לרשום . הם כל הזמן ערכו חגיגות, שתו וודקה, עישנו את הסיגרים שקיבלו, אכלו נקניקיות. אמרו לנו שיש שם שוטר, שהיה קם בבוקר ונכנס לחדר הזה ואמר: “אני רעב, היום עוד לא הרגתי יהודי”.

לאחר זמן מה נלקחנו לכיכר וחולקנו לשתי קבוצות. אז הגרמנים בדרך שלהם פתרו את הבעיה, מי הוא “שמאלני” ומי “ימני”. לקבוצה אחת הגיעו יותר גברים ונשים בריאים, ולשניה – חולים, ילדים, שנראו לא בריאים לגמרי, אנשים זקנים … גם אני הלכתי לקבוצה הזאת עם סבתא אלטה. סבתא הבינה שמשהו רע מגיע, ודחפה אותי לקבוצה אחרת, צעירה ובריאה. לא ראיתי את סבתא שלי שוב, לא ראיתי את החברים שלי … אמרו לנו אחר כך שהם נלקחו כולם ליער, והיה בור גדול, תעלה ארוכה. הם אפילו לא ירו בהם, פשוט כיסו אותם בחול. האדמה נשמה שעות רבות, עד שכולם מתו. זה היה בסביבות אוגוסט-ספטמבר 1941.

הסתיו התחיל והועברנו לגטו – השומרים היו עם הכלבים, עם נשק בידיהם, היכו את היהודים. התיישבנו באזור אחד ליד הנהר, שם 20-30 בתים. בכל בית היה “סלון”, הוא חולק לארבעה חלקים, ובכל אחד מהם התגוררה משפחה. ללא שירותים, מים … החלו מחלות, בעיקר טיפוס. הטמפרטורה של החולים הגיעה ל-42 ו-43 מעלות, מחציתם מתו. ממש ברחובות הגטו היו קורבנות רבים. היו קבוצות של יהודים שאספו אותם והסיעו אותם לבית הקברות. לא יכולנו לבקש להביא תרופות. אם הגרמנים היו יודעים, הם היו מיד הורסים את הגטו.

הגטו היה מגודר, אבל לפעמים היה אפשר לצאת. אבל אם יהודי נתפס ללא תג, חיכה לו המוות. אני לא זוכר בדיוק מה לבשנו, רצועה או כוכב (נראה, אחרי הכל, כוכב), אבל כל יהודי היה צריך ללכת עם תג.

הם בחרו ביודנראט, ובראשו היה איש נבון מאוד. כל שבוע היה עליהם למסור תרומה – הם אספו דברים יקרי ערך ומסרו לידי הגרמנים, על “הפשעים” שעשה העם היהודי נגד העם הגרמני. ושבוע אחד לא הספיק ראש היודנראט  לאסוף את התרומות. הגרמנים – קצינים, בכפפות לבנות, עם אקדחים בידיהם – פרצו לגטו, אספו אותנו ודרשו ממנו שייתן רשימה של עשרה אנשים שירו ​​בהם. הוא סירב לתת להם את הרשימה. הוא כרע על ברכיו וקצין בכפפות לבנות ירה בו מאחור … ראש היודנראט היה שבתאי ארליוק, הוא היה שען.

היתה גם משטרה יהודית בגטו, בתחילה היו בה פחות או יותר אנשים הגונים. אבל כאשר ירו בארליוק הם הצביעו על עשרה אנשים – וגם הם נורו. הכל בחלק האחורי של הצוואר … גם בכפפות לבנות ואקדחים. והם עזבו. וגם אנחנו עזבנו. קבוצת יהודים שליוו את המנוחים, לקחה אותם לבית הקברות וקברה אותם. כעבור זמן מה, באסם אחד, שהיה פעם בבעלות יהודים (לא בגטו), שם עמדו סוסים גרמנים, נפל סוס אחד לתוך בור ושבר את רגליו. הגרמנים האשימו את היהודים שזה קרה בגללם הם פרצו שוב לגטו, אספו אנשים, ואבי ודודי היו שם, . הגרמנים הצביעו על עשרה אנשים, והם צעדו עשרה צעדים קדימה, ושוב ירו בכולם. היה זה בחורף, בפברואר 1942, בקור מקפיא של מינוס 30. אבי, כשהוא נפל, משך אותי, וגם אני נפלתי. הוא שכב מעליי, דמו זרם עלי. נדמה היה לי שכבר נהרגתי; רק תהיתי איפה אני בגן עדן או בגיהינום ואיבדתי את ההכרה.

כשהגרמנים עזבו, קבוצה של יהודים מקבוצת ההלוויות הניחה את הגופות על המזחלת והובילה אותנו לבית הקברות. כנראה שחזרתי להכרה והזזתי את רגלי. היהודי הזה, שנטל את המזחלת,  ראה אותי והוציא אותי משם. אז שוב נשארתי בחיים, אחרת הייתי קבור.

חזרתי לגטו. חייתי עם אמ, אחי ואחותי. לא היו מוצרים. אמא לקחה אותי, עזבנו את הגטו, אם כי זה היה מסוכן. הלכנו אל השכנה שלנו, שזכרנו לטובה, לבקש אוכל. היא נתנה, אבל באותו זמן נכנס קצין גרמני לחצר. הוא ראה אותנו, הצמיד אותנו לקיר, הוציא אקדח – אני עדיין רואה את האקדח עד עצם היום הזה, כיוון שהוא מופנה אל מצחי – ורצה לירות. והאישה הזאת רצה הביתה, הביאה לו הרבה נקניקיות ווודקה. היא נפלה על ברכיה, נישקה את נעליו, ביקשה שיניח לנו ללכת – היא לא רוצה דם יהודי על הקיר שלה ובחצר. והוא היכה אותנו – בחוזקה רבה – והורה לנו לחזור לגטו. אז שוב נשארנו בחיים.

הוקלט ע”י וולף רובינצ’יק המשך יבוא….

המקורברוסית
(Igor Shustin) תרגום על ידי איגור שוסטין
 
פורסם 25.09.2017 15:42

 

***

The Shimon Greenhouse’s story

A working team of our site met with Shimon Greenhouse and his wife at their pleasant apartment on Bilu Street, right in the center of Petah Tikva. It was in the end of June 2017, so some months have been passed, but I still can’t calm down from his stories. Shimon talked with a peaceful ton about the horrors of the war and how he was saved from death dozens of times.

Here is the street, here’s the house…

It is so wonderful, to realize that these zigzags are shaping our lives. A kid, who came out among the dead bodies, who almost died of cold, later from gangrene… has invested so much in his education and recovered with steadiness, that 18 years after he immigrated to Israel, he will be appointed as the director of one of the top high schools in this country. Ehud Barak, Benjamin Netanyahu and Reuven Rivlin felt (and, of course, still feel) respect for him, and how much fun Shimon has over his life companion, his wife Lisa (Aliza), who was born in Lithuania.

They celebrated their golden wedding a long time ago. They have three children – the boys Tal and Nir, and their daughter Nurit, and seven grandchildren. Everyone, judging by the stories and the pictures, got along fine. Another son, Gil, passed away at an early age, and in his memory the Greenhouses opened a fund and donated to needy people. At the Amal high school he is also successful, despite the fact that in 20 years he was running the school, Shimon had different incidents (the parents filed three cases with him for court cases because of some cases with the teachers, but everything ended to everyone’s satisfaction, unless he has not have been awarded a prize in 2017, a figurine from the President of the State of Israel).

At the beginning of this century, a documentary film “Sioma, A Visit to Belarus” was prepared for Shimon Greenhouse. The film was filmed in Israel, then in Krasnaye, Maladziechna district (in Belarus), as well as in those places around Vilejka, where our hero’s partisan battalion was fighting. At the end of the filming, it was necessary to show the rough material to the Belarusian authorities – happily, they had no complaints. The book about Mr. Greenhouse under the title “Teacher for Life” was published in Israel 8 years ago in a limited edition. The book was published again in 2012 from which we took some of the pictures for this article.

In the middle and late 1940s, Shimon studied at a Belarusian school, where the Russian language was taught only as a profession, the Israeli teacher until then reading only in Belarusian, he understands some of the works of Yakub Kolas and Yanka Kupala, In contrast of most of the veterans, he speaks Russian almost with no accent, and only occasionally did I and the editor of the site help him translate a word in Hebrew.

Here I finish and give the stage to the native of Krasnaye with his extraordinary biography.

V. Rubinchyk

* * *

My first name is Shimon. At birth I was listed as Shmaryahu, but in Russia and Belarus, I was called Semyon. My father’s first name is Yekutiel, the Russian version of that name is Kushel, so I was called Semyon Kushelevich with my patronymic.

I was born in 1930 (although the birth certificate was recorded in 1932) in the town of Krasnaye, by that time it belonged to Poland. There were many Jews in the area, and among them were very rich. They had shops, ateliers and factories that served tens of thousands of people. We were not the richest and the best, but our lives were not bad.

Our house was in the downtown, and we had lots of land, buildings, various estates. There was a large cellar, where in the winter they brought a shower of ice, and there, like in the refrigerator, they stored products all year long. My father, a former officer of the Polish army, had a large liquor store, but since there was anti-Semitism in Poland, he was not officially allowed to do business, and the store was registered by a Polish officer, his friend. In addition, my father bought many acres of wood that stood in the swamps, and in the winter, at my father’s command, men used to cut these trees, and then they took them to Western Europe by train.

Father was quite religious. He had people who brought a lot of crawfish from swamps and rivers, and I still remember how to catch them so they would not bite. The animals were folded into boxes with moss and transported in thousands and tens of thousands to Western Europe (usually to Germany and France). There were regular crawfish – brown – and there were also blue ones, considered aristocrats among crawfish.

 

Shimon Greenhouse’s parents

My mother’s name was Rosa. I had a big brother and sister, they were called Mendel and Henia. They were members of Jewish youth organizations. Several activists intended to immigrate to Israel. I remember my father always laughing and saying to them: “Where do you want to go, to these swamps, to the sand. Here in Poland we have a good life.”

His mother’s relatives

In our house we kept kosher, on everything in our house we had to read a prayer. “You have chosen us from all the nations, Sh’ma Yisrael Adonai Eloheinu Adonai Ehad.” And we felt safe, life was good. We had a governess, a cook and a lot of people. But in the mid-1930s (35 or 36) Rydz-Smigly became prime minister of Poland instead of Pilsudski. Rydz-Smigly was a man prone to anti-Semitic views, and we already felt the influence of Germany, in which Hitler came to power. And in Poland they began to throw stones at the windows of Jewish shops and to hang signs “Do not buy from the Jews.” The state stopped inviting Jews, life changed completely, it got much worse. I remember the most important thing that worried my father: my brother and sister had to start studying at the university, where they almost stopped accepting Jews. The university authorities asked “insolent”, harder questions during the exams. And those who, after all, were admitted to the university, had to sit behind special partitions.

In 1939, after the Molotov-Ribbentrop Pact, the Soviet Union and Germany divided Poland. The Soviet Union came to us, and most people took it very well. Indeed, large firms were confiscated by the state, but my father was given some role… Young people saw many opportunities in the Soviet Union. And I remember that my brother was in the aviation circle, did some project designing the wing of the airplane, and sent this project to the Bauman Institute in Moscow. They accepted it very well and invited him to study. But he didn’t make it, on June 22, 1941, Germany attacked us.

I also remember that my brother was a “leftist” and my sister – “rightist” – belonged to Betar, and Betar wore black shirts with gold buttons, a little similar to those of the Gestapo. And my brother, though he loved my sister, got up at night to cut the buttons. In the morning my father had to make peace between them.

   

Brother Mendel and sister Henya

In the summer of 1941, tens of thousands or perhaps hundreds of thousands of Russian soldiers were captured. The Red Army lost all coordination, and two days later the German army conquered our town. Sorry to say, but I saw that some rich Jews wore ties, special festive clothes and went out to receive the German army. Probably they remembered the Germany of World War I, where the front passed by us. They remembered that the Germans were civilized people, and that they had a contract with them, and the Jews traded with them. At that time, the Jews sold goods to the Russian army and to the German army, and some of them became very rich.

But in 1941, two days later, everything changed. There were decrees, commands – “this is forbidden, and that is forbidden,” and one punishment for all violations was death. Jews could not walk on pavements, were not allowed to walk individually but in groups, because the Jews were not considered human beings in the eyes of the Nazis, we were like animals that lead to diseases and infections only.

In Krasnaye there was a military campus, remained from the Polish army, and the Germans made a large base there, from which they were given arms and uniforms to the front with Russia. They needed labor, so they took us to work. I was 11 years old, but they took me. Each of us received a piece of paper, a “life certificate”. They say that if we work, the Germans need us, so they will keep us alive. And we went to work in the morning on a large group on the highway under the escort of German policemen, they beat us. And we had such a blacksmith, a big strong man, and everyone was afraid of him. He did not understand how he was not allowed to go where he wanted to, and stubbornly walked along the sidewalk. At first even the Germans were afraid of him, but after a few days they stopped us. They stopped him – ten policemen, including local people… and they began to shoot him – in the legs, in the body – until they killed him. He was the first victim in our town.

In general, the life of Jews was hung by a thread. Shooting and killing became a daily occurrence. I remember that the Jews went to pray in the morning in prayer shawls, and the Germans arrested them. They ordered them to kneel and said, “Pray to God and ask forgiveness for the crimes you have committed against the German people.” One German, wearing white gloves, took out the gun and killed a Jew. But the blood of the murdered man splashed on the murderer’s boots, he got very angry and killed them all.

We were told that there was a police building and there was a large hall. On the wall, police officers wrote “V” every time they killed a Jew. Soon there was no place to write on the wall. They kept celebrating, drinking vodka, smoking their cigars, eating hot dogs. We were told that there was a policeman there, who would get up in the morning and go into this room and say, “I’m hungry, today I have not killed a Jew yet.”

After a while we were taken to the square and divided into two groups. So the Germans in their own way solved the problem, who was “leftist” and who was “rightist”. One group had more healthy men and women, and the other – patients, children, who looked completely unhealthy, old people… I went to this group with Grandma Alta. Granny realized that something bad was coming, and pushed me into another group, young and healthy. I did not see my grandmother and my friends anymore… Some people told us later that the victims were all taken to the forest, and there was a big pit, a long canal. They did not even shoot them, just covered them with sand. The earth breathed for many hours, until everyone died. It was around August-September 1941.

The fall began and we were transferred to the ghetto. The guards were with the dogs, with weapons in their hands, beating the Jews. We sat in one area by the river, where 20-30 houses were located. Each house had a “living room,” divided into four parts, each with a family. Without toilets, water… diseases started to spread, especially typhus. The patients’ temperature reached 42 and 43 degrees, half of them died. Many victims just covered the streets of the ghetto. There were groups of Jews who gathered the bodies and drove them to the cemetery. We could not ask for medicine. If the Germans knew, they would immediately destroy the ghetto.

The ghetto was fenced, but sometimes it was possible to leave. But if a Jew was caught without a badge, death awaited him. I do not remember exactly what we wore, a strip or a star (looks, after all, a star), but every Jew had to go with a badge.

They chose the Judenrat, and it was headed by a very intelligent man. Every week they had to make a contribution, they collected valuable things and handed them over to the Germans for the “crimes” committed by the Jewish people against the German people. And for one week, the head of the Judenrat could not collect the donations. The Germans – officers, in white gloves, with pistols in their hands – broke into the ghetto, gathered us and demanded that he give a list of ten people to shot them. The head of the Judenrat refused to give them the list. He knelt and an officer in white gloves shot him from behind… The head was Shabtai Arliuk, a watchmaker.

There was also a Jewish police force in the ghetto, at first there were more or less decent people. But when the Nazis shot at Arlyuk they pointed to ten people – and they too were shot. All in the back of the neck… Also in white gloves and pistols. And they left. And we left too. A group of Jews who accompanied the deceased took them to the cemetery and buried them. After a while, in one barn, once owned by Jews (not in the ghetto), where German horses stood, one horse fell into a pit and broke his legs. The Germans accused the Jews that it was because of them. They broke into the ghetto again, gathered people, and my father and uncle were there. The Germans pointed at ten people, and they took ten steps forward, and again shot them all. It was winter, February 1942, freezing cold of 30 degrees. My father, when he fell, pulled me, and I fell too. He laid above me, his blood streaming down me. I thought I had already been killed; I just wondered where I was in heaven or hell and lost consciousness.

When the Germans left, a group of Jews from the funeral group put the bodies on the sled and led us to the cemetery. I must have regained consciousness and moved my legs. This Jew, who took the sled, saw me and took me out of there. So I was alive again, otherwise I would have been buried.

I returned to the ghetto. I lived with my mother, brother and sister. There were no food products. Mother took me, we left the ghetto, although it was dangerous. We went to our neighbor, who was fondly remembered, to ask for food. She gave, but at the same time a German officer entered the courtyard. He saw us, pinned us to the wall, took out a pistol – I still see the gun to this day, because it was directed at my forehead – and wanted to shoot. And this woman ran home, brought him a lot of sausages and vodka. She fell to her knees, kissed his shoes, asked to let us go – she did not want Jewish blood on her wall and in the yard. And he beat us – very hard – and ordered us to return to the ghetto. So we stayed alive again.

(translated from Hebrew by Liron Shustin)

to be continued

Published on September 25, 2017 15:42

Неизвестные страницы. Восстание в Лахвинском гетто

Автор: Сергей Семёнов
3 сентября 2017

Восстали – и победили. Как вырвались узники Лахвинского гетто

75 лет назад, 3 сентября 1942 года, произошло знаковое восстание узников еврейского гетто. В этот день подразделения СД и их пособники-коллаборационисты намеревались уничтожить около 2000 мирных жителей еврейской национальности, согнанных в деревню Лахву Брестской области со всех окрестностей.

Лахва – небольшая деревня в Западной Белоруссии. Здесь всегда жило много евреев, занимавшихся сельским хозяйством, торговлей и ремесленничеством. В 1939 году в результате польского похода Лахва была включена в состав Брестской области Белорусской ССР. Меньше чем через два года, буквально в первые же дни Великой Отечественной войны, гитлеровские захватчики вступили на эту землю…

«Новый порядок» на оккупированных территориях немцы неизменно начинали с преследования евреев. В Лахву стали сгонять множество мирных жителей этой национальности из ближайших населенных пунктов. 1 апреля 1942 года здесь было организовано гетто. Насильно переселяемым туда разрешали брать с собой только самый минимум вещей и продовольствия. На небольшой площади в центре деревни (примерно 40–50 домов с прилегающими участками) размещалось более 2000 человек. Территория была огорожена колючей проволокой.

Летом 1942 года во многих еврейских гетто, широкой сетью раскинувшихся по Белоруссии, Украине и Прибалтике, образовались подпольные организации, готовившие вооруженные восстания. Имелась она и в Лахве – возглавляли местное подполье Ицхак Рохчин, Ошер Хейфец, Давид Файнберг, Арон Ушман и Мойша-Лейба Хейфец. Организация объединяла людей разных политических убеждений – от коммунистов до сионистов. Поскольку добыть огнестрельное оружие было большой проблемой, заготавливали топоры, ножи, железные прутья.

Ицхак Рохчин

Подготовку к вооруженному выступлению заставило ускорить известие, пришедшее 2 сентября 1942 года. Узники узнали о том, что местных крестьян по ночам выгоняли копать большие ямы у еврейского кладбища. Зачем – долго гадать не пришлось. Как потом станет известно, немцы прислали для уничтожения гетто три грузовика с вооруженным отрядом СД, уже имевшим опыт массовых убийств евреев. Как и во многих других подобных акциях, немцы решили задействовать коллаборационистов. Один отряд уже находился в Лахве, некоторые из его бойцов были местными жителями, еще не так давно мирно жившими по соседству с евреями. Возглавлял его глава волостной полиции Иван Бабчёнок. Два других отряда прибыли из соседних населенных пунктов. В общей сложности в акции было задействовано до 500 вооруженных бойцов.

В ночь с 2 на 3 сентября 1942 года подпольщики провели совещание и разработали план действий. Утром немцы и полицаи выгнали евреев из домов и попытались вывести их к заранее подготовленной яме. В это время председатель местного юденрата (марионеточный орган еврейского самоуправления, создаваемый нацистами на оккупированных территориях.– Прим. ред.) Берл Лопатин поджег это здание. Это послужило сигналом. Подпольщики подожгли другие дома, а затем в возникшей суматохе набросились на карателей. Многие погибли в ожесточенной схватке, но, захватив оружие, узники гетто пошли на прорыв и добились успеха. Немцы и их пособники явно не ожидали такого ожесточенного сопротивления. До 1000 евреев прорвали их оцепление, более половины из них сумели достичь леса и скрыться в нем.

Те, кто остался в гетто, были убиты. Кроме того, немцы объявили настоящую охоту на беглецов, пообещав местным жителям по два килограмма сахара за каждого выданного местным оккупационным властям еврея. До 350 человек поймали в первые же дни, все они были убиты. Многие из тех, кто спасся, влились в партизанские отряды и отомстили за своих павших родственников и друзей. Некоторые из них пали смертью храбрых при выполнении боевых заданий – в их числе был и тот самый Берл Лопатин.

По подсчетам историков, до конца войны из тех героев дожили немногим более 100 человек. Некоторые из них живы и сейчас. Но сегодня в Лахве нет ни одного еврея, лишь израильские делегации периодически приезжают почтить память своих соотечественников.

В июле 1944 года Лахва была освобождена. Здесь работала Чрезвычайная комиссия по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков, созданная по распоряжению советского правительства. В огромной братской могиле было найдено 1946 тел, 698 из которых были женщины, а 724 – дети. Некоторые из доживших до конца войны карателей, принимавших участие в этом и других чудовищных актах геноцида, были привлечены к ответственности уже через много лет, причем не только в СССР, но и в Германии.

Восстание в Лахвинском гетто – одно из первых среди подобных и, к сожалению, в широком сознании практически неизвестное. Отчасти потому, что его «затмили» собой еще более крупные, и в силу этого более известные, аналогичные бунты отчаявшихся узников – в Варшаве, в Собиборе… Возможно, свою роль сыграла и послевоенная советская идеология, считавшая, что акцент на многочисленных жертвах европейского еврейства принижает жертвы других народов, да еще и густо приправленная сложными отношениями с Израилем. Как бы то ни было, сейчас можно взглянуть на восстание в Лахвинском гетто непредвзято. Люди, оказавшиеся на краю гибели, восстали против своих мучителей – и победили…

Оригинал

Опубликовано 05.09.2017  11:18