Category Archives: США, Канада, Австралия

Борис Гольдин. Продайте ваш диплом

Цикл “Все работы хороши – выбирай на вкус” (часть 3)

Борис Гольдин

Майами. Мы жили уже примерно полгода в доме, где снимали жилье почти все  иммигранты. Соседи были разные. Кто откуда только не прилетел! Разными были и причины, поднявшие их с родных, насиженных мест.

К моему удивлению, встретил  земляков. Они жили этажом выше, и мы часто встречались на лестницах. Это была молодая семья спортсменов, да и не простых.  Михаил был старшим тренером сборной команды Узбекистана по волейболу, а его жена Лариса являлась членом олимпийской сборной команды СССР по волейболу. Вполне понятно, что он быстро нашел работу в одном из колледжей и взял жену в помощники.

Как-то я с ним разговорился. Поделился планами – найти любую работу. Может быть что-то на спортивном поприще. Показал диплом педагога по физкультуре. Рассказал и о том, где и кем работал. Не забыл рассказать и о преподавании в институте.

Через неделю Михаил сам зашел ко мне. Я обрадовался, наверное, с хорошей новостью?

– У меня появилась идея, – сказал мой сосед,- поймите только меня правильно. Знаю, что ваша жена и сын нашли работу. Все равно ваш бюджет страдает. Преподавать в  университете вы еще долго не сможете. Я предлагаю вам продать мне ваш диплом кандидата исторических наук. Я хорошо заплачу.

Я слушал его и думал, какие еще есть подлые и дешевые люди. Его просишь о помощи, а он готов  тебя просто зарыть. Вот так жизнь проверяет людей.

– Знаешь что, пошел бы ты со своими деньгами …

В это трудно даже поверить. Прошла  неделя, и в  том же Майами я пообщался с   другим  моим земляком. Нет-нет он не хотел  купить диплом кандидата. Был  иной характер его устремлений.

“Прилетел” он на побережье Атлантического океана  с долины реки Чирчик, которая протекает и  в какой-то части Ташкента.

Мой земляк окончил Узбекский институт физической культуры и на новом месте смог найти работу тренера по теннису. Его супруга училась в Ташкентском педагогическом институте иностранных языков, где и моя жена, так что, думаю,  они должны были знать друг друга. Кто-то из общих знакомых и дал нам их номер телефона.

–  Попробуй. А вдруг поможет в поиске работы.

Я ему позвонил. Рассказал  коротко о себе. Поведал, что ищу любую работу.  Спросил, может быть знает о какой-либо вакансии. В ответ он спросил:

–  Ты привез что-нибудь из перевязочного материала?

Он долго мне объяснял, зачем это ему нужно, как тут  все дорого. В конце разговора сказал:

– Я позвоню.

Прошло много лет. До сих пор “жду” его сообщений.

– Случай – псевдоним Бога, когда он не хочет подписаться своим собственным именем, – сказал писатель Анатоль Франс.

Шутят, что учитель физкультуры обладает «лучшими качествами дрессировщика, клоуна и цирковой лошади, которую год за годом гоняют по кругу».

Что впереди: дорога иль тропа,
Или асфальт прекрасной магистрали?
Дать выбор в состоянии судьба,
Но трудно выбрать лучший путь вначале.
А. Болуненко

Случилось так, что в одной из частных школ учитель, которого “год за годом гоняли по кругу”, заболел и запросил время на отдых. Об этом я узнал совершенно случайно. Правда, последний урок в школе я дал более тридцати лет назад, но смело пришел к директору со своим дипломом педагога по физкультуре. Миссис Murmelli со мною почти час беседовала. Я не все мог понять. Молча слушал. В знак согласия иногда кивал головой. В конце нашего разговора я услышал:

– Tomorrow …

Утром с помощью жены я написал на ладонях свою “тронную” речь.

– Если хотите выглядеть, как Арнольд Шварценеггер, не обращайте внимания на мой русский акцент, а смотрите, какие упражнения я выполняю и повторяйте их за мной.

– Физические упражнения могут заменить множество лекарств, но ни одно лекарство в мире не может заменить физические упражнения, – говорил итальянский физиолог Анжело Моссо.

Но к моему великому удивлению, учебной программы по физическому воспитанию в школе не было. Это позволило мне составить свой план занятий и включить туда легкую  атлетику, настольный теннис, волейбол и баскетбол.

 

(снимки из интернета)

Часто мои занятия посещала директор школы миссис  Мармелли и оставалась довольна. Радовали меня и ученики. Многие стали называть меня:

– Сoach.

Было необычно.

–  Ты понравился ребятам, и они тебя признали, поэтому и называют тренером?- сказали дома.

Майами в мае – настоящая Африка. От жары некуда спрятаться. В школе спортзала не было. Видел, что мои любимые ученики весьма неохотно шли на уроки. Но что делать? Я, шутя, объяснял ребятам, что, если не будет уроков, то у меня не будет и хлеба с маслом. Они улыбались и терпели.

Однажды после уроков пригласила к директору.

– Dear coach, вы отлично поработали, – сказала она, протягивая мне конверт. – Я оплатила вам за три месяца вперед. Хотела бы, чтобы вы каждый день ходили в колледж, изучали английский. Через несколько месяцев мы вас ждем.

Случилось вот что: один из учеников, который шутил, что любит кушать больше, чем бегать, в один из жарких дней зашел к директору школы и сказал, что он не всегда понимает речь учителя физкультуры и это ему мешает стать таким, как Арнольд  Шварценеггер.

Прельщает скоростная магистраль,
Чтоб мчаться без забот и без тревоги,
Хоть места нет на ней всем, очень жаль,
Но тропы остаются и дороги.
А. Болуненко

Опубликовано 17.06.2017  16:13

 

Беседа к юбилею Евгения Магалифа

Е. Магалиф: В США я достиг того, о чем и не мечтал

Евгений Магалиф был в Беларуси композитором популярных песен, а в 1990 году уехал на постоянное место жительства в США. В 1992 г. вместе с Данчиком (Богданом Андрусишиным) он записал хорошо известный белорусским меломанам альбом «Мы еще встретимся» – «Мы яшчэ сустрэнемся». В прошлом году в международной продаже появился диск Евгения Магалифа с его композициями в классическом стиле под названием «Colibri». 11 июня 2017 г. композитору исполняется 60 лет. По случаю юбилея мы поговорили с Евгением Магалифом о его жизненном и творческом пути.

РС: «Радыё Свабода» поздравляет Вас с 60-летием. Мы договаривались с Вами, что будет новый разговор, в прошлом году, когда беседовали первый раз, и теперь выполняем свое обещание. Многие ли из Беларуси Вас уже поздравили?

Евгений Магалиф: Мой юбилей будет через несколько дней. Из Беларуси пока поздравлений нет. И я даже не знаю, будут ли…

РС: Почему? Думаете, в Беларуси о Вас забыли?

Е. М.: Ну, мои друзья, исполнители моей музыки, обязательно меня поздравят. Но я не думаю, что это будет отмечено как-то шире, на радио или в газетах. Но – посмотрим.

РС: Когда мы беседовали с Вами в прошлом году, Вы говорили, что у Вас были проблемы с приездом в Беларусь. Визы Вам не хотят дать, предлагают поменять паспорт. Эти проблемы остались?

Е. М.: Я думаю, они остались. Но мы с тех пор не обращались за визами. Мы надеемся, что дело изменится в лучшую сторону и у нас будет возможность приехать – не на пять дней, как сейчас можно, а на более долгий срок. Пять дней для нас – очень мало.

РС: А приехать в Беларусь Вам хочется, правда?

Е. М.: Да, конечно. В Беларуси похоронен мой отец, моя бабушка. Там живут родственники, много друзей.

РС: А где конкретно похоронены Ваши предки?

Е. М.: Моя бабушка похоронена в Витебске, мать жены и несколько родственников похоронены в Сенненском районе, а мой отец, композитор Борис Магалиф, похоронен в Горках Могилевской области.

Евгений Магалиф с музыкантами-флейтистами в Лионе

РС: Евгений, Ваша жизнь, можно сказать, поделилась пополам. Первую половину вы прожили в Беларуси, а вторую уже в Америке. Вы не жалеете, что эмигрировали?

Е. М.: Нет, никогда не жалел и надеюсь, что никогда не буду жалеть. Я живу в Соединенных Штатах, как будто смотрю кино, и всё еще не верю, что это происходит со мной. Я никогда не думал, что жизнь в Америке сложится для меня так удачно.

РС: А если я попрошу Вас назвать две-три вещи, которые Вам дала Америка и которых Вы не имели в Беларуси, что вы скажете?

Е. М.: Во-первых, США дали мне возможность творить так, как я хочу, и возможность распространять свои произведения по всему миру. Это было бы невозможно в Беларуси. Если бы я остался в Беларуси, я писал бы свои песни, их выполняли бы местные исполнители, может, кто-то в России или в Украине, но по всему миру они не звучали бы. Я здесь достиг того, о чем и не мечтал.

Во-вторых, Америка дала нам комфорт жизни. Мы уверены в своем будущем. Мы имеем возможность ездить в разные страны.

Третье. Я бы уже давно умер, если бы не помощь американской медицины. Это я могу сказать и о своей матери, и о тетке. Они бы в Беларуси не получили такой поддержки для пожилых людей, которую получили здесь. Также и отец моей жены, которому сейчас 95 лет. Он – инвалид войны, и ему в 92 года в госпитале для ветеранов в Нью-Йорке сделали очень сложную операцию по пересадке мышечной ткани. У тестя, который перенес более 50 операций, открылась с войны рана на ноге, ноги у него были перебиты немецким пулеметом, и на них почти нет мяса. В Беларуси никто не делал бы операцию такому старому человеку. Я это знаю из семейного опыта. Когда моя жена, у которой заболела 72-летняя мать, спрашивала белорусских врачей – что с ней? какой ваш диагноз? – ей отвечали: а что вы хотите? это старость, мы ничего не сможем сделать, она уже пожила… В прошлом году и у меня были три очень тяжелые операции. И я из своего кармана не заплатил за них ни копейки…

Афиша концерта в Чите в честь 60-летия Евгения Магалифа

РС: Некоторые рассказывают жуткие истории о гонорарах американских врачей и вообще об оплате за услуги американской медицины. А Вы вот говорите, что не платили…

Е. М.: Ни я, ни отец жены ничего не заплатили. За меня заплатил страховой фонд. А со старых людей, с которых нечего взять – с них и не берут. Но помогают.

РС: Вы сказали, что Америка дала вам возможность творить. Но когда Вы там только появились, то, по-видимому, о Вас как о композиторе никто ничего не знал, и Вам пришлось начинать свой американский путь с нуля, верно?

Е. М.: Да, я начал с нуля. Потому что я приехал в США как турист, всего с двумя сотнями долларов в кармане, которые я одолжил у друзей. Потом приехала моя жена с двумя маленькими детьми. Я сначала устроился на работу, где надо было подметать пол и чистить ковры. Потом мы получили легальное разрешение на работу и подали заявку на постоянное жительство. Мы долго ждали и получили это разрешение только тогда, когда президент Билл Клинтон подписал закон о никарагуанских беженцах. Люди, приехавшие из СССР в 1990–1991 гг., получили разрешение на жизнь в США на основе этого никарагуанского закона, как ни забавно это звучит. А еще позже мы получили грин-карту…

РС: А когда вы вернулись к музыке? По-видимому, это наступило не сразу после переезда в США?

Е. М.: Конечно, не сразу. Я пытался писать песни и высылать их в Беларусь. Но это было очень сложно. Когда композитор живет в одной стране, а запись должна быть в другой стране, и нет возможности что-то сказать или подсказать певцу – это очень тяжело. Композитор должен работать с певцом лицом к лицу. Я тогда написал несколько духовных хоралов, которые исполняет капелла в Гродно, и несколько романсов, а потом перестал писать вплоть до 2009 года. В 2009 году мой друг из Польши, флейтист Эдуард Сытянко, и его брат Олег, также флейтист, живущий в Финляндии, предложили мне написать что-то для флейты. Это была очень удачная композиция, она «пошла в народ», ее исполняют в разных странах. Потом ко мне обратилось издательство из Англии с предложением издать мои произведения. А потом и издательство из США также предложило мне стать их автором, и они тоже издали несколько моих произведений.

В прошлый раз мы с вами говорили о том, может ли композитор жить со своих произведений. Я тогда говорил, что нет. Но потом случилось чудо – я встретился с прекрасным флейтистом, сэром Джеймсом Голуэем (James Galway). Это флейтист номер один в мире. В прошлом году он пригласил меня на свой фестиваль в Швейцарии, потому что ему очень понравилась моя музыка для флейты. Я полетел в Швейцарию на этот фестиваль на инвалидном кресле, так как десятью днями ранее перенес довольно сложную операцию. Голуэй предложил мне, что порекомендует меня издательству, с которым он работает. То есть он для этого издательства рекомендует музыку – ставить, так сказать, свое imprimatur (отметка «в печать» – belisrael.info). Они ему посылают ноты, он их редактирует, если посчитает нужным, и пишет свою аннотацию – почему, например, ему эта музыка нравится. И он мне сказал: «Юджин, давай я тебя порекомендую своему издательству». Это одно из самых крупных и уважаемых музыкальных издательств в США.

Евгений Магалиф с женой Татьяной

РС: И что они предложили конкретно вам, после рекомендации Джеймса Голуэя? Подписали с вами контракт?

Е. М.: Да. Я нашел юриста, и мы почти шесть месяцев готовили мой контракт. Я подписал его в середине мая. Теперь они оперативно готовят несколько моих пьес для флейты, чтобы представить их на общей конвенции флейтистов США в августе. Я тоже поеду туда, потому что там впервые будут исполняться два моих произведения для флейты. Издательство хочет представить меня как их нового автора.

РС: Насколько этот контракт улучшает вашу финансовую ситуацию?

Е. М.: Пока что он ничего не улучшает. Но президент этого издательства сказал, что деньги мне пойдут года через два. И все, кто знает о моем контракте, говорят мне, что мне очень повезло, потому что это очень известное и уважаемое издательство. У меня с этим издательством контракт на всю мою музыку. Они издадут всё, что я напишу, хотя, разумеется, не всё сразу.

РС: А как вы планируете отметить свой 60-летний юбилей? Будут какие-то концерты, банкеты, медали?

Е. М.: (смеется) Ну, медаль Франциска Скорины или титул Заслуженного деятеля искусств Беларуси я бы взял. Но я сомневаюсь, что кто-то об этом подумает… А если говорить серьезно, то я сначала думал отметить свой юбилей очень богато и широко – собрать родню, друзей и знакомых в концертном зале, организовать великолепный концерт. Но случилось так, что в начале июня родился мой внук, Тимофей, продолжатель фамилии Магалиф! Я настолько впечатлился этим событием, что вообще забыл о планах к юбилею.

Но я могу сказать, что в апреле было очень интересное событие во французском Лионе – 60 флейтистов исполняли мою музыку к моему 60-летию. Мы поехали туда с женой, и французы встретили нас по-королевски.

А в мае концерт моей музыки состоялся в сибирском городе Чита – это они сами предложили такой концерт. Они попросили меня сделать видеообращение и показали его людям перед концертом. В Сибири, представьте себе!

Еще один концерт, посвященный моему 60-летию, будет в Украине – 4 ноября в филармонии города Днепр (бывший Днепропетровск) состоится концерт моей симфонической музыки, на который приедут мои друзья-флейтисты из Финляндии и Польши, братья Сытянко.

Евгений Магалиф и Данчик, Минск, 1989 г.

РС: Вы собираетесь ехать на этот украинский концерт?

Е. М.: Да, если здоровье позволит, мы с женой туда поедем. Это для нас большое событие. Там будет премьерное исполнение моей пьесы, которую я посвятил Джеймсу Голуэю, и другой, посвященной моей жене. Также там будут исполнены впервые пять танцев, три из которых я написал для Минского музыкального театра несколько лет назад, для мюзикла «Дикая охота короля Стаха», который так и не был закончен и поставлен.

Возможно, концерт моей музыки пройдет в этом году и в Минске, в ноябре. Моей музыкой заинтересовались молодые музыканты, дирижер Павел Любомудров и флейтист Сергей Кортес. Но пока рано говорить об этом что-то определенное.

РС: Большое спасибо за беседу. Мы, понятно, иллюстрируем наш разговор музыкальными видеороликами с Вашими композициями. И хотим вспомнить Ваш альбом «Мы еще встретимся», записанный с нашим Данчиком. В прошлый раз мы ставили песню «Туманы». Что порекомендуете на этот раз?

Е. М.: «Только вчера» («Толькі ўчора») на стихи Натальи Арсеньевой.

Интервью брал Ян Максимюк

Перевод с белорусского belisrael.info (перепечатка в интернете – только с активной гиперссылкой), оригинал интервью здесь 

Опубликовано 11.06.2017  12:18

 

Борис Гольдин. Дело было в Майами

Цикл “Все работы хороши – выбирай на вкус” (часть 2)

Нам песня жить и любить помогает,
Она как друг и зовёт, и ведёт,
И тот кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадёт.

Этот задорный марш из кинофильма “Веселые ребята”, думаю, еще помнят многие из нас. Слова песни – непростые. Если хотите знать – дают жизненную установку. Не могу сказать, что всем. Но для меня точно был приказ.

На этот раз, правда, помогла нерусская песня. Но это не имеет никакого значения. Речь идет об американской, лирической песне. Именно она указала на выход из сложной ситуации. Нет, не подумайте, что я – певец. Никогда не пел – голоса нет. Это про таких, как я, говорят: медведь на ухо наступил.

Начну с того, что  каждое утро упорно обходил “владения” свои и не сомневался в успехе поисков. Какую-то работу да найду. В этом деле следовал философскому закону, который гласит, что закон перехода количественных изменений в качественные в диалектике Гегеля и материалистической диалектике, а также ряде близких философских концепций — всеобщий закон развития природы, материального мира, человеческого общества и мышления.

Закон – нешуточный. Он сформулирован Фридрихом Энгельсом в результате интерпретации логики Гегеля и философских работ Карла Маркса. Закон есть закон… Так имел ли я право на сомнения?

СПОКОЙНОЙ НОЧИ, АЙРИН

Третий месяц живем в новой стране. В городе Майами, штата Флорида. Жена  и сын  нашли работу. Юля – преподавать английский язык и американскую литературу.  Константин – в отделе по продаже чемоданов в большом супермаркете “Burdines”. До сих пор  на почетном месте стоит у нас будильник – его награда за победу в “социалистическом соревновании” по работе с покупателями. Каждое утро и я выходил на  “марафонский забег”- обходил  всех, кто мог принять на работу.

Остановился у небольшого ресторанчика с вывеской “McDonalds”. У входа уже толпятся молодые ребята с бумагами в руках. Мои конкуренты. ” Вот они сейчас и заберут рабочее место”, – подумал я. – Какие у меня шансы? Возраст – полвека, а “язык”, как у младенца, один детский лепет. Но внутренний голос напевал:

Мы можем петь и смеяться как дети,
Среди упорной борьбы и труда,
Ведь мы такими родились на свете,
Что не сдаёмся нигде и никогда.

Надо думать. Даже поговорка гласит, что бывает только неправильный путь, но не бывает безвыходных положений. И тут меня осенила одна мысль.

– Как зовут менеджера?- спросил я у парня, который уже десятый раз мыл одно и то же окно.

Мой английский с русским акцентом парень из Мексики еле понял.

–  Амиго, – ответил он, – ее зовут Айрин, она еще не пришла.


И тут  мне на память пришла старая американская лирическая песня “Goodnight Irene”, которую с утра до вечера передавали по радио. Правда, слов совсем не знал, но догадывался, что она про девушку с красивым именем

Irene goodnight, Irene goodnight,
Goodnight Irene, goodnight Irene,
I’ll see you in my dreams.

Через пару минут мексиканец сообщил:

– Идет.

Прямо на меня шагала красивая, высокая девушка, стройная, как русская березка. От неё словно исходили лучи солнца. Она  всем мило улыбнулась и поздоровалась. Я не стал ждать, когда  меня к ней пригласят. Из пяти молодых людей за это время кого-нибудь уже приняли бы на работу. Такие раскладки – не по мне. И я сделал первый шаг.

– Извините, Айрин. Я недавно приехал из Советского Союза…

– Давайте, – сказала она, – пройдем в офис.

– Так, откуда приехали?

– Из Советского Союза.

–  Трудились там в “Mcdonalds”?

– Нет.

– Чем занимались?

– Преподавал в институте.

– Откуда известно мое имя?

–  По радио ежедневно поют о вас. Да, и имя очень красивое.

–  Работа очень тяжелая. Сил хватит?

Всю жизнь занимался спортом. Был уверен, что справлюсь. Мне было неловко, что  жена с сыном работали, а я дома сидел. Я взялся бы за любой труд…

–  Да, – ответил.

Она задала мне несколько вопросов и дала заполнить бумаги.

– Жду завтра.

– Дома не поверят. Вы могли бы позвонить жене?

– Ваш муж получил работу,- сказала коротко она.

– Спасибо, – ответила Юля. – Он очень добросовестный. Не подведет.

Но я еще не знал  одного – с чем это “кушается”. Видиокассета, которую показала утром менеджер, многое прояснила. Туман рассеялся. Картофель фри, куриные крылышки,  салаты, пирожки с персиком и вишней, жареные креветки, рыба, гамбургеры и чизбургеры, макчикены – наша забота. Это еще не все. Мыть полы, посуду и кухонную утварь – у нас никто не отнимал, все входило в наши обязанности.

Со мной рядом “потели” девушка и два парня. Все они бежали с острова Свободы. Мы были, как заведенные, и со скоростью звука метались с одного конца кухни в другой.

Вскоре Айрин вырвала меня из этого ада.

– Ты – новичок. Десять минут отдыха.

Стояла невыносимая жара, словно мы находились в песках Кара-Кум. Да, и вокруг  были  какие-то не очень приятные запахи, хоть натягивай противогаз.

“Терпи, казак, атаманом будешь, – говорил сам себе. – Еще повезло. Пятеро молодых остались за бортом. Таких, как Айрин, больше не встретишь”.

Но я смог продержаться на “ринге” “Mcdonalds” ровно “три раунда” – три дня. На четвертый мои “рефери” – жена с сыном встали у дверей и объявили ” вердикт”, сказав:

– У тебя и сил подняться -то нет. Даже до десяти считать не надо. Настоящий нокаут.

Юля взяла телефон.

–  Извините, Айрин. Муж не рассчитал свои силы. Не обижайтесь. Он очень хотел работать. Спасибо за доброе сердце.

ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ ДОМ ОЛАДИЙ

Удивляемся тебе —
Не всегда ведь мыть посуду
Предначертано в судьбе.

Вторая “встреча”. Ура! Опять что-то нашел. На этот раз ресторан с необычным названием  -“Интернациональны Дом  Оладий ” (International House Of Pancakes).

Пригласили мыть посуду? Почему в конце поставил знак вопроса? Сейчас поведаю. “Помыть посуду”- подумал я, – дело не сложное”. Не отказался. Порадовал Юлю и Костика.
– Все работы хороши,- не забыл при этом сказать.

Но утром менеджер посадила меня в своем офисе и серьезным тоном пояснила.

–  В твои обязанности входит: разгрузка машин с продуктами, содержание парковки в образцовом порядке, со всех столов  собирать грязную посуду, помыть и разнести  официантам. Будет проще, если покажешь эту бумагу дома. Думаю, что есть кому перевести. Тут полный перечень все работ.

Получилось так, что в первый же день домой я, буквально, приполз.

– И про эту работу забудь,- сказали мои “рефери”. – У тебя вид, как, после хорошего нокаута.

Это была чистая правда.

ПРЕСС-ПАПЬЕ
Там слабым места нет
Там только сильный выживает
В том месте среди углов
Что рингом называют.
Р. Королева

Третья “встреча”. Вот и дошла до ее очередь. Как-то вечером зашел к нам сосед мистер Брин.

– Всё работу ищешь? Хорошую новость принес: утром отвезу тебя к одном  знакомому поляку – у него есть работа для тебя. Кстати, у тебя есть белый халат?…

– Зачем?

– Будешь красить бронзовые изделия.

Красить, так красить.

– Заплатит хорошо, – добавил он.

Войцех, так звали хозяина, – встретил меня недружелюбно.

– Что вырядился? – спросил по-русски.

– Мистер Брин сказал, что надо красить бронзовые изделия.

–   Ты ему морду покрась! А где он сам?

– Уже уехал.

– Он, что, – шутник?

– Надо тележками вывозить уголь из шахты. Сможешь?

Я закачал брюки, как на рыбалке, снял белый халат.

– Готов.

Со мной работал молодой поляк, который  тоже хорошо говорил по-русски, и черный, как смоль, парень, наверное, из Конго. Тягаться я ними не мог. Силы были уже не те. Еле-еле дотянул до вечера. Хозяин попросил кого-то, чтобы меня “доставили” домой. Утром была уже знакомая картина.

– Забудь сейчас о работе. В трех встречах – ты потерпел три нокаута. Мы не приехали сюда умирать. Тебе надо только “язык” и все. Твоя работа ждет тебя впереди.

Утром мой сосед Вовчик (из киевских бандитов) для интереса спросил:

– И сколько этот мудель тебе заплатил?

– Сказал, что с кем-то передаст.

– Это старые хохмы. Я тебе сделаю сейчас перевод с русского на русский. Это означает, что никогда. Дай мне его телефон, – сказал Вовчик. – Войцех какое-то время жил в Украине…

–  Привет, Войцех, один только вопрос. У тебя на столе есть пресс-папье? Да. Тяжелое? Так вот, если вечером деньги не будут у этого русского, то оно окажется на твоей голове. Опять земляка обижаешь?

Когда село солнце за горизонт, мистер Брин принес деньги.

Конечно, получилось не очень хорошо. Как в поговорке: размах – на рубль, а удар – на копейку. Но это был мой первый опыт: первые размахи, первые удары и первые центы…

Опубликовано 07.06.2017  12:42

 

Б. Гольдин. ВОРОТА «ОТКРЫТЫ»

Борис Гольдин

Цикл “Все работы хороши – выбирай на вкус” (часть 1)

Как весёлые зайцы, выпрыгивают повороты,

Развеваются ветры, как плащ за моею спиной.

Дорогая дорога, живущего мира ворота,

Отворись предо мной, отворись предо мной.

Ю. Визбор

1990 год. Мы жили в солнечном Узбекистане. Юля, моя жена, преподавала в институте иностранных языков. Я имел ученую степень кандидата наук и ученое звание доцента. Работал в Ташкентском институте инженеров железнодорожного транспорта.

В стране шла перестройка, об этом сообщали центральные издания. Однажды, взяв в руки «Правду», случайно обратил внимание на небольшую информацию. Собственный корреспондент газеты в Израиле писал, что встретил доктора технических наук, профессора, создателя реактивных двигателей для истребителей МиГ, лауреата Государственной премии СССР Ефима Беккера.

Встретил, так встретил. Что тут такого? Была одна особенность. Профессор репатриировался в Израиль без знания иврита и в возрасте за пятьдесят, близкому к пенсионному, что лишало его шансов устроиться на работу, соответствующую его образованию и опыту. Он смог найти только работу по уходу за стариками в доме престарелых.

Это были годы, когда открыли «ворота», и люди по разным причинам устремились кто куда. Вот и наша семья приняла решение иммигрировать в США. Одной из причин был антисемитизм.

Я начинал свою трудовую деятельность в редакции газеты, был членом Союза журналистов СССР и хорошо знал, что наша пропаганда никогда не дремлет. Вдруг кто-то из интеллигентов, прочитав сообщение, испугается и передумает «намыливать лыжи». Поделился с женой:

– Америка – это не Израиль. На новом месте думаю устроиться на работу либо в университете и преподавать политологию, или в русско-американскую газету. В крайнем случае, пойду учителем физической культуры, диплом педагогического института не зря имею.

Юля всегда реально смотрела на жизнь.

– Не высоко ли метишь? Может, опустишь планку пониже?

Ведь не сравнить судьбу с судьбой,

И горькой может быть, и сладкой,

Едва заметною тропой

Или же магистралью гладкой.

А. Болутенко

Когда мы совершили поистине чкаловский перелет по маршруту Ташкент-Москва-Нью-Йорк-Майами и немного осмотрелись на новом месте, то в памяти всплыла эта самая информация в «Правде». Значит, Юля была совершенно права, там была не пропагандистская «утка», а реальный факт. Недавно отметили моё пятидесятилетие. Английский язык, как у младенца. Вот и вопрос: чем мне заниматься?

Помните, как у Владимира Маяковского:

У меня растут года,

будет и семнадцать.

Где работать мне тогда,

чем заниматься?

Правда, семнадцать мне уже не будет, но всё равно: «Чем мне заниматься?» Поэт рекомендует:

– Намотай себе на ус –

все работы хороши,

выбирай

на вкус!

Что мне остается делать? Как и профессор Ефим Беккер, идти и «выбирать» любую работу.

Жена и сын уже трудились. Юля давала уроки в частной еврейской школе. Костик работал в универмаге, а по вечерам учился в колледже. Думаю, поэтому у них был другой взгляд на реальность.

– Сначала нужно овладеть английским, а потом уже говорить о работе, – сказали в один голос и Юля, и младший сын Константин. – Мы с голоду не умираем.

Старший сын Юра ещё не приехал, но был такого же мнения. Он советовал мне сначала «взять язык». Конечно, сыновьям было легче, и меня это радовало. Со дня их рождения Юля и её родители, которые отлично владели английским, разговаривали с мальчиками на языке Грэма Грина, Джеймса Олдриджа, Чарли Брукера.

Я поступил в колледж, а дополнительно занимался в домашнем «университете», где преподавателем и ректором была моя жена. Она была требовательна и никаких поблажек не делала.

Однажды за ужином слушали русские романсы. На глазах у всех появились слёзы.

– На первых порах Костик и я здесь нашли себя. Но видим, что тебе очень трудно. Давай вернёмся в Ташкент. Побывали в Америке, и хватит.

– Это только сейчас трудно. Я ещё найду себя, – ответил.

Они хорошо знали, что это были не просто слова. Я – борец по жизни. То, чего добился в Советском Союзе, всё – только упорным трудом. Никто и ничего не принес на блюдечке.

Как сделать жизнь совсем иной,

Всегда является загадкой,

Как есть, её берут такой

Иль добывают мёртвой хваткой.

А. Болутенко

ПЕРВОЕ ИНТЕРВЬЮ

Однажды зазвонил телефон. Незнакомый голос спросил:

– Вы ищете работу? Хотите работать в газете? До наc дошла информация, что Вы имеете опыт журналиста. Приглашаетесь на интервью.

Я был безумно рад – вот здорово подфартило!

Наш разговор проходил на английском и русском языках. Переводчик трудился в поте лица, вопросов было много. Где учился? Где работал? О чем писал? Как делается газета?

Я задал только один:

– Как собираетесь платить?

– У меня денег нет, – ответил солидный и ухоженный мужчина. – Дочка оканчивает школу, вот и хочу помочь ей приобрести небольшой опыт, выпуская американо-русскую газету. Я слышал, что вы всё равно ищете работу, свободного времени у вас пока хватает. Вот и используйте его.

– Спасибо за рекомендацию.

На этом моё первое интервью и завершилось.

МЕНЕДЖЕР… НА БУМАГЕ

В один прекрасный день я нарушил все семейные правила. Перед Новым годом мы пошли во Флинт-Центр (Flint Center) на «Щелкунчик».

На снимке: место моей работы Flint Center  (вид изнутри).

На сцене Flint Center. Выступает группа Московского балета (1996 г.)

На сцене Flint Center. Солистка Московского балета Екатерина Тихонова (1996 г.)

Московский балет и музыка Петра Чайковского так подействовали на меня, что сказал жене:

– Я хочу здесь работать. На любой позиции.

Юля ответила:

– Подожди. Идея хорошая, но время твоё ещё не пришло.

Утром я все же пошел к заместителю директора Флинт-Центра миссис Шарон. Милая, приятная, уже немолодая женщина, задала мне пару вопросов:

– Ваш акцент не будет помехой?

– Я работаю метрдотелем в известном итальянском ресторане «Olive Garden». Мой акцент – не помеха.

– Работали в русских театрах?

Подумал: солгать или сказать правду? Должность режиссёра или работу актёра не предложат. Художником-декоратором не возьмут. Если и предложат, то что-то попроще.

– Да, – соврал.

– Могу предложить работу ushers.

Я, даже не зная, что это за работа, ответил:

– Большое спасибо.

Юля помогла заполнить уйму бумаг и прокомментировала, что эта работа не простая, а «золотая» – государственная.

Словом, стал работать… билетёром.

– Театр начинается с вешалки.

Позволю себе перефразировать это известное изречение:

– Театр начинается с билетёра.

Ведь, когда приходят в театр, первым людей встречает кто? Именно он – билетёр.

Билетёры превращаются в «стражников» каждый раз, когда идёт спектакль. У них нет щитов и копий, но они добросовестно стоят на «воротах».

Если вы думаете, что моей единственной обязанностью была проверка билетов, то глубоко ошибаетесь. В наши функции входило следующее: подготовка зала к спектаклю, встреча зрителей, раздача программок и даже консультирование по поводу репертуара.

В первый же день познакомился с интересными людьми – профессором литературы из Чехии, специалистом-химиком из Китая, архитектором из Японии. Это были мои коллеги-билетеры. Они уже работали более года, но им еще не хватало хорошего владения языком.

Обратил внимание, что с нами одновременно работали тридцать волонтеров. Это были врачи, учителя, юристы, компьютерщики… Их объединяла любовь к театру, к сцене. Это были настоящие театралы с большим опытом, поэтому они и были рядом с нами.

На сцене Flint Center, таневальный коллектив из Индии (1997 г.). (Все фотографии из интернета)

Пробежал год, как один день. Всё было хорошо, за исключением «пустяка» – Флинт-Центр не выполнял финансовый план. Эта была настоящая трагедия для всех.

Меня пригласила заместитель директора миссис Шарон.

– Пусть для тебя не будет сюрпризом. Приходит новое руководство. У нашего директора есть научная степень доктора, и она уходит преподавать. Мне скоро на пенсию. Я дала согласие остаться на должности секретаря директора. Вас же всех уволят.

Когда уже пошли разговоры об увольнении, я решил не ждать приказа и зашёл к новому директору.

– Мистер Клайман, у меня за время работы не было ни одного замечания. Моё образование и опыт помогают отлично работать с людьми. Хочу продолжить здесь свой труд.

Через неделю вышел приказ: меня назначили ассистентом менеджера. В его обязанности входило: ежедневно перед работой проводить собрание с волонтерами и ставить перед ними задачи на вечер.

– На твоем месте, с твоим «языком», как сейчас, с сильным русским акцентом, держать речь перед такой квалифицированной аудиторией, я бы не стала, – сказала жена. – Будет другая работа. Главное, что ты пробил себе тропинку.

Нечего стремиться в высоту,

Чтоб превратность не свела с бедою,

Чтоб изведать жизни красоту,

Нужно дорожить любой судьбою.

А. Болутенко

Опубликовано 21.05.2017  14:48

Валерий Шурик о «пожилой» Америке

Как живётся в Америке, когда вам за 67

Рассказ лучше вести от первого лица. Всё, о чём пойдёт речь, построено не на досужих мнениях разных жителей севера Америки (имеется в виду Огайо и прилежащие штаты, в которых мне довелось работать), а на непосредственных беседах с моими клиентами по работе.

Так случилось, что, приехав в Америку без знания языка, я вынужден был похоронить то, на что советская власть отпустила немало денег, – моё образование математика. Думаю, что за 21 год работы в институте я отработал свой долг. Но приехав в страну переразвитого капитализма (т. е. махрового империализма), кстати, без всяких намёков на загнивание, понял – меня здесь не ждали.

Приехал – дерзай. Делай что хочешь, только оплачивай услуги, которыми пользуешься. В руках у меня было несколько специальностей. Взвесив все за и против, написал почти детективное резюме, какой я прекрасный столяр-краснодеревщик. Для работы с деревом мне язык на первых порах, думалось, не нужен.

Выбор сделан. Работу нашёл. Оказалось, что в этой самой что ни на есть деревянной профессии, английский таки надо знать. А как его выучить? Помог мой преподавательский опыт – не стесняйся говорить. Время спишет.

Именно тогда и началось моё личное знакомство с американской средой обитания. Люди, меня окружавшие, были не прочь поддержать беседу, пока я им что-то ремонтировал или просто пытался в разговорах понять жизнь в Америке, в ущерб своему заработку.

Но вернёмся к теме обсуждения.

Главный вопрос – отношение коренных американцев, перешагнувших пенсионный рубеж и не имеющих возможности продолжать работу по состоянию здоровья, к «беженцам» (статус приехавших из разных стран в Америку по политическим мотивам). В основном речь идёт о наших русскоязычных дедушках и бабушках, от пятидесяти восьми лет и старше, живших с ними в одном доме.

Прямо скажу, отношение часто неприязненное, даже можно сказать, злое. И для этого есть веские причины. В Союзе говорили – в Америке хорошо жить пионерам и пенсионерам. Так вот, в данном случае забывали сказать приезжавшим «беженцам», взятым Америкой под своё крыло, невзирая на достаток вызывающей стороны, что семьи должны жить отдельно. Т. е. семья детей селится отдельно от семьи престарелых родителей – дабы не мешали своими наставлениями.

Для раздельного проживания американское сообщество построило дома под странным названием «По восьмой программе», а также «нёрсинг хоумы», из которых две дороги (в зависимости от душевности детей) – либо в дом престарелых с медицинской поддержкой, что бывает крайне редко, либо на кладбище.

Звучит некрасиво, но на самом деле о таких программах в России и помышлять не могли, и не только потому, что у государства на это не было денег. Главное в том, что у населения стран бывших Советов, да простит меня Всевышний, не развито чувство сострадания ко всем старикам, лишённым нормальной жизни из-за состояния здоровья.

Так вот, американцы, живущие в таких домах, должны платить всю стоимость ренты и услуг, в то время как наши старики платят лишь треть от своего пособия, которое не очень-то и отличается от социальных выплат для граждан, работавших всю свою жизнь на эту страну. И таких, должен заметить, очень много.

Кроме того, некоторые наши соотечественники умудряются получить добавку к пособию – пусть небольшую, но значимую. Иногда получают её обманными путями. Что делать, мы так были воспитаны ввиду всеобщего безденежья. Правда, закон карает попавшихся несчастливчиков по «всей строгости»! Людям, родившимся в Америке, хитрить ради получения такой добавки даже в голову не придёт.

«Америка – страна трудоголиков»? Это замечание тоже не совсем верно. Пожалуй, даже совсем не верно. Американцы стараются добиться максимально доступного уровня жизни по своим внутренним качествам и внутренним же возможностям. А границ улучшения благосостояния в этой стране нет: всё зависит от характера и уровня развития индивида. Помогают образование, культура, деньги предков (не без исключений, как и в любой другой стране), амбиции и многое другое.

Вот и работают почти все до изнеможения. На двух, бывает, и трёх работах уже в пенсионном возрасте. И мрут на работе. Иначе же – всё продай и съезжай с накатанной дороги. Мне семьдесят два, и когда я перестану работать, одному Богу известно. Социальное обеспечение не позволяет поддерживать уровень довольной (двусмысленное понятие) жизни.

Нёрсинг хоумы и дома «По восьмой программе» – в Америке понятие совершенно не абстрактное. Они бывают, как бы это правильно выразиться, разного достатка. От фешенебельных, типа одноэтажных кондоминиумов с огромным числом медицинского и обслуживающего персонала (для богатеев), до четырёх-пятиэтажек (читай «хрущёвок» типа Черёмушек) безо всяких подобных условий. Для этой когорты населения существуют даже специальные госпитали по деньгам. Кстати, с такой аппаратурой, которая на большей части современной России и не снилась. Проклятые капиталисты – делятся в Америке с низшими классами…

Приведу эпизод из посещения троюродной сестрой моей подруги, когда я ей показывал чёрные трущобы очень криминального Кливленда (по каким-то непонятным для меня сводкам – второй город по бандитизму после Сент-Луиса в CША; нонсенс, конечно). На вопрос, почему она не фотографирует трущобы, я получил лаконичный ответ:

– Да пол-Москвы сочло бы за счастье здесь жить. Хочешь, чтобы меня засмеяли?

Мне пришлось прикусить язык. Некрасивая всё-таки ситуация. Мы знаем о Москве из новостей, как и они о нас. Попал впросак.

Почти так же можно сказать о жизни советских пенсионеров в хвалёной Америке. Не жируют, но и в Европу съездить не прочь. И посещают. И даже частенько. А вот у меня на это времени нет и денег, что называется, в обрез. Потому как Американская Мечта уже в кармане, и надо вкалывать, чтобы её, МЕЧТУ, не потерять.

Вот такие метаморфозы.

Для русских пенсионеров (в Америке человек любой национальности из России по определению русский) не сложно с возрастом стать на программу, когда ко всем благам ещё добавляются «Детсады для пенсионеров». Любопытное явление. Медицина их оплачивает. Эти заведения существуют, чтобы старикам не было скучно. Их кормят, проводят встречи с писателями, поэтами, музыкантами, устраивают разные интересные лекции и другие мероприятия. Во время общения с этой категорией людей заметил их большой интерес к такому времяпрепровождению.

Надо сказать, что активные наши соотечественники из СССР и стран СНГ, часто враждующих между собой стран, здесь живут в мире и согласии. Театры, филармония заполняются нашими старичками, благо есть что смотреть, и всё достаточно доступно. Часто в филармонии даются бесплатные концерты – в таком случае каждый второй в зале из «наших». Кливлендский оркестр находится в десятке лучших оркестров мира, и везде пользуется большой популярностью.

Ещё в городе собралась компания поэтов, писателей, художников,

просто чтецов под эгидой клуба «У белого рояля».

Даже выпускается журнал. Группа из двенадцати людей пишущих (вернее, пописывающих) организует ежегодно 3–4 капустника в непринуждённой обстановке:

Наша компания (от 69 до 80) очень активна, а между тем почти все ещё работают полный день или почасово.

Я не раз видел, как в «нёрсинг хоумах» организуются музыкальные встречи с живой музыкой (по меньшей мере раз в неделю). Конечно, выступают не знаменитости, но постояльцев эти встречи привлекают.

Ещё один очень важный аспект. Если где-то в парках, типа диснеевских и им подобных, появляются посетители в колясках, то всегда и ВСЕ пропускают их вперёд с неравнодушной, доброй улыбкой.

Не менее интересно наблюдать за тем, как отдыхают американские пенсионеры нерусского происхождения, а если и русского, то с младых лет проживающие в этой стране и почти не знающие русского языка. Женщины одеваются по моде их молодости, в рюшечках, воротничках и прочих умиляющих эксессуарах, на машине по четыре-пять персон едут в кафе поболтать, вспомнить молодость. Они ни от кого не зависят, радуются возможностям встретиться. Ну совсем как наши старушки в СССРе… А молодые люди в диапазоне семьдесят-девяносто и более лет собираются во время завтраков вместе пропустить по чашечке кофе или чего покрепче. Причём одеваются в костюмы и обязательно с галстуком.

«Удивительное рядом». Раньше меня расстраивали мысли о том, что нашим старикам всё это было недоступно. Американцы в возрасте почти не пьют спиртных напитков, а если вдруг и решатся, то растягивают одну рюмку на целый вечер. Ну а россиянам дай только пригубить…

Что ж, завидная культура у американцев. Она и означает свободу выбора жизненных критериев – как в молодости, так и в старости.

Ву-а-ля. Стиль жизни.

Валерий Шурик, для belisrael.info

* * *

Иное мнение из газеты «Русский базар»

Советские старики пошли в Америке в «детский сад»

Опубликовано 17.05.2017  22:56

Валерий Шурик. На еврейские темы (1)

День  рождения  еврея.

Тост в  очередной  нелёгкий  день.

Как же приятно нам собираться всем вместе за праздничным столом.

Скажу вам без ложной скромности, самое приятное, и даже не вступайте в споры, –  за еврейским столом.

Боже мой, что нам предстоит с удовольствием  уничтожить! Чего там только не будет!?

Больше чем вам взбредёт в голову.

Однако вот с пеликаном проблема. По кашруту быть не может. Ну не кошерный он. Хотя его возможности … Про запас …

Мы же не набожные …

Блин! Ещё в дом не вошли, а уж эти мысли, слюни …

Ах, эти запахи!  Дверь страшно открывать.

Особенно, если это день рождения.

Особенно мужа.

Супруга выскакивает от энтузиазма, хорошо, что только из фартука.

Это его день!
Один  день в году он главный ребе в нашей застольной синагоге!

Ну, посмотрите на него.

Глаза блестят, лоснится весь.

А назавтра? Опять выбрасывать мусор. И лебезить, и лебезить до следующего дня рождения.

Такова его еврейская участь.

У других народов нет.

У них всё наоборот. Т.е. женщина… Боже! А что  для них женщина? Это её проблемы.

Но не у нас.

Леи, Сары, Софы, Голды …  Только имена. Сущность не меняется.

В еврея заложено слушать свою жену. Особенно слышать!

Если не хочет иметь цурес.

И не важно, что Авраам родил Исаака, а Иаков родил Иуду!!! Ну, родил и родил.

Ещё неизвестно от какого Ангела этот самый Иуда.

И  перед женой стоял по струнке!  Как и плотник Иосиф!

Не знаю, может быть это всё сказки или действительно от бога, но мы настолько с этим свыклись, что другая жизнь нас уже не удовлетворяет!!!

Вот и сегодня.

Праздничный стол. Выжидательная атмосфера.

Хозяин вальяжно так, между нами туда – сюда, туда – сюда.

Улыбается.

Счастливый факир на вечер. Нет! До ухода гостей.

Хозяйка в радушном настроении бегает, вытирая испарину и непритворно строит глазки имениннику. Раз в году ей положено!

Наконец все рассаживаются и синхронно так всю красоту праздничного стола в такт, под непрекращающиеся восхваления стараний хозяйки, вилками её со вкусом раздербанивают.

А она уж млеет… и подсказывает, и подсказывает.

Этот обычай уже тысячи лет передаётся от мамы к дочке. От дочки к внучке. От внучки… Ну вам напоминать не стоит.

И следующие 364 дня кстати тоже! Как и в сказке.

Еврею не привыкать.  Иначе не выжил бы!

***

Первый час в ортодоксальной синагоге.

(Заметки еврея-атеиста из постсоветского пространства)

Человеку, в первый раз пришедшему в ортодоксальную синагогу, вернее в молельный дом, будучи, до того как, из Советского Союза, увиденное, а в основном услышанное на незнакомом арамейском языке, представляется очень забавным зрелищем всё здесь происходящее.

Действительно, человек с определённым уровнем интеллекта попадает в среду, где невозможно понять от чего такой шум в таком богопристойном заведении. Напоминает коридоры начальных школ в перемену. Разбившись на группы по два-три человека, все говорят громко, эмоционально, театрально размахивая руками в помощь утверждения мысли, не обращая внимание на остальной гвалт.

Вначале становится как-то неловко от одной только мысли – что я здесь потерял… Со временем, вникая в эмоции определённой группы, начинаешь осознавать свою узкость мышления.

Сначала было слово…

За час до чтения утренней молитвы, ортодоксальные евреи собираются в синагогах для обсуждения своего восприятия Торы, Талмуда или ещё каких – то заумных книг.

Надо принять во внимание – каждый верующий еврей, вне зависимости от страны проживания, на любой вопрос имеет три мнения. Не ответа. Нет. Именно три мнения. А если их двое, или не дай бог трое…?

То-то и оно. Каждое мнение имеет своё право на жизнь. И спокойно это всё высказать даже теоретически невозможно.

Надо отдать должное спорам.

Обижаться друг на друга нельзя – все евреи. А потому спорят с улыбками и даже с утробным хохотом – надо же он не понимает простые вещи?! И слёзы радости на глазах.

Только в эти моменты начинаешь понимать, чего ты был лишён с рождения. Быть с радостью непонятым. И возможностью любому еврею в мою голову втаптывать своё понятие. И при этом не обижаться, не ругаться, не портить взаимоотношения и много других разных “не” и оставаться доброжелательными друг к другу.

Вернулся домой в странном расположении духа. Как в себе разобраться? Что я упустил в своём восприятии жизни? Больше вопросов, чем ответов.

Необходимость как минимум два месяца ежедневно посещать синагогу после смерти отца, постепенно поставило всё на свои места.

Научился понимать по эмоциям характеры людей.

По мере отрастания бороды, ко мне становилось другое отношение окружающих. Я старался понять основные мысли, заключённые в молитвах из Сидура на русском языке. Английский уже был достаточным для философских дебатов.

Как-то вступил в беседу двух рядом сидящих, примерно моего возраста или не на много младше, уже ближе познакомившихся соседей.

– Думаю, вы не правы, ребе Мойша, – сказал я как бы мимоходом.

Мои соседи вдруг замолчали с явной озадаченностью. Я знал лишь несколько слов на иврите. Как то – да, нет, “здрасте-досвиданье” и ещё пару обиходных выражений.

– ???  –  Явственно читалось в глазах друзей. – Вы понимаете наш спор?

 – Нет. Но ваши эмоции гораздо более обоснованы.

Они так громко рассмеялись, что в зале вдруг стало тихо.

– Вы только послушайте, что сказал этот русский,  –  продолжая смеяться и вытирая глаза от слёз, мой сосед Кацман, – оказывается, он начинает понимать Тору через наши эмоции без знания языка.

– Что смешного, – пробормотал ещё один рабай, сидящий невдалеке, и тоже протирая глаза платком, – евреи не понимают друг друга, говоря вслух, но внутренним чутьём…

 – Каким внутренним чутьём ты что-то понимаешь? – Вмешался в разговор его сосед-оппонент. – Он может быть умней нас, только немой.

После этого замечания достопочтенное собрание обо мне забыло и стало что-то выискивать в Торе объясняющее данную ситуацию.

Со стороны они напоминали великовозрастных детей. Столько азарта и всплеска эмоций!

Но часы неумолимо подходили к отметке 7 и все возбуждённые стали с молитвой  накручивать Тфилины и облачаться в Талес, готовясь к чтению утренней молитвы.

Да уж. Для меня первая неделя была полна неизведанного состояния, нового восприятия человеческих отношений. Становилось более понятно, почему все древние народы с их культурой остались лишь в археологических исследованиях, а иудаизм сохранился и с ним его народ. И даже распространение еврейского мистицизма, так называемой каббалы, не смогло изменить еврейской психологии религиозности, не говоря уже о самом народе.

В конце концов я стал принимать участие в их спорах на английском языке. Однажды в эту синагогу зашёл незнакомый мне рабай. Наша троица о чём-то активно беседовала, как вдруг до моего уха донеслось:

– Кто этот достопочтенный рабай? И почему они говорят на английском?  – перевёл, улыбаясь мне, с иврита мой собеседник. – Почему я не знаю его?

Рядом стоящие стали наперебой ему рассказывать мою историю. И потому каким тоном они это рассказывали, я понял – меня приняли в свою общину. Стало приятно. Я видимо покраснел.

– Ты правильно понял о чём они говорят. Они тебя очень уважают. Ты уже наш еврей.

01.02.2017.

Автор о себе:
Валерий Михайлович Шурик (25 сентября 1944 г). Родился в танковой части в г. Чарджоу (Туркмения), через год Ташкент до ПМЖ в Америку.

ВМЕСТО АВТОБИОГРАФИИ
 
Из «Альманаха» Кливлендского клуба литераторов
             
               Так не люблю трепаться о себе.               
 Родился, отучился, отслужил.
Я отработал в СССР и на чужбе,
И пенсионных выплат заслужил.
 
А между тем, женился, дом построил.  
Студентом своё дерево взрастил.
В семье своей девчонок обустроил
И лысину по праву заслужил.
 
Для старости придумал развлеченье:
Краплю рифмизмы для себя и для друзей.
Да фотографии, души моей спасенье,
Пустил я по миру, как стаю голубей…
 
Ну вот и всё. Теперь я полирую,
Воскрешая потускневших клавиш блеск.
И часто мамин взгляд теперь трактую,
Как моря упоительного всплеск.
 
Она мне подарила рвенье к вере.
Не той, что вечно кается в грехах, –
А к увлечённости моей, по крайней мере,
Чтобы всегда парил как беркут в облаках. 
На самом деле, проучившись в университете 9 лет (после второго курса 4 года Балтийского флота плюс 3 месяца под ружьём в период Шестидневной войны), направлен в ТашИИТ для поддержания боевого духа и поднятия настроения на постаревшей кафедре высшей математики. Проработал до отъезда в двух ипостасях – преподаватель и директор студенческого театра при стройфаке. Коммунист (http://www.proza.ru/2016/08/03/1241). В Америке из-за незнания английского переквалифицировался в реставратора и ремонтёра новой мебели. Достиг позиции «крафтсмен», что тешит самолюбие. Писать стал с 2012 года: сначала стихи, а года через два, по просьбе внучек, и прозу.
 
          
Опубликовано 12.05.2017  07:51

Б. Гольдин. ВОЙНА. ИСТОРИЯ ОДНОЙ СЕМЬИ (ч. 2)

На снимках:

1. Мамин брат капитан Петр Моисеевич Рыбак

2. Мой отец Яков Гольдин перед десантированием (первый справа)

Борис Гольдин

Из лап смерти

КАК МАМИН БРАТ СПАС МОЕГО ОТЦА

Я только раз видала рукопашный,

Раз – наяву. И сотни раз – во сне…

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Ю. Друнина

Очень важное место в планах немецкого командования отводилось захвату в кратчайшие сроки Украины с ее огромными сырьевыми ресурсами и плодородными землями. Этим Гитлер и его клика пытались усилить экономический потенциал Германии, создать выгодный плацдарм для быстрой победы над СССР и достижения мирового господства. По плану «Барбаросса» в Украину вторглись 57 дивизий и 13 бригад группы армий «Юг». Их поддерживали 4-й воздушный флот и румынская авиация.

Против них сражались 80 дивизий Киевского и Одесского военных округов, преобразованных после начала войны в Западный, Юго-Западный и Южный фронты. Морскую границу прикрывал Черноморский флот.

Мы изучали, что представляло собой начало войны для нашей страны: грандиозное отступление войск Красной армии, быстрый захват фашистами больших территорий и большого количества военной техники, множество пленных.

– Население не могло этого понять, – рассказывали нам на уроках истории. – Люди слушали сводки Информбюро, а в районах, подвергавшихся нападению фашистской авиации, еще на себе испытывали бомбежки. И не могли не вспоминать хвастливые утверждения нашей пропаганды, что «если завтра война», то воевать мы будем «малой кровью» и «на чужой земле». Несоответствие между пропагандой и действительностью было слишком разительным.

Известно, что в планах германских спецслужб проект «Цеппелин» получил приоритетное место. Во всех концентрационных лагерях были созданы отделения и вербовочные пункты, сотрудники которых тщательно подбирали «контингент». Из числа советских военнопленных должны были отбираться тысячи добровольцев, которые после спецподготовки были бы заброшены в тыловые районы Советского Союза.

– В 1942 году количество заброшенных на советскую территорию тайных агентов абвера, – отмечается в книге профессора С. Острякова «Военные чекисты», – и других немецко-фашистских разведслужб увеличилось вдвое по сравнению с 1941 годом. В 1943 году количество переброшенных через линию фронта агентов противника возросло в полтора раза по сравнению с предыдущим годом войны.

Совет народных комиссаров СССР был вынужден принять постановление о возложении задач по охране тыла действующей Красной Армии на НКВД. Задачами войск по охране тыла были: борьба со шпионажем, диверсиями и бандитизмом, дезертирством и мародёрством, просочившихся в тыл действующей армии.

Эта проблема для меня была новой. Решил обратиться к некоторым источникам.

В работе «Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны» сообщается, что «разведывательные органы противника пытались собрать сведения о войсковых резервах, дислокации, вооружении, численном составе и моральном духе советских войск, о формировании в тылу новых воинских соединений, о местонахождении и производственной мощности предприятий оборонной промышленности, о наличии стратегических запасов сырья. С этой целью они резко усилили заброску вражеских агентов в тыл страны. Если в 1942 году количество вражеских агентов, заброшенных в советский тыл, возросло по сравнению с 1939 годом в 31 раз, то в 1943 году их число увеличилось соответственно в 43 раза».

Руководитель военной контрразведки Беларуси В. Надточаев дополняет: «Всего за годы войны органы военной контрразведки совместно с войсками НКВД по охране тыла обезвредили более 30 тыс. шпионов, около 3,5 тыс. диверсантов и свыше 6 тыс. террористов. Более половины из этого числа были задержаны в 1943 г.».

Tеперь я подхожу к самой сути. Почему спустя десятилетия я так тщательно изучил эти исторические факты? Догадались? Правильно, есть причина. Мой отец, дядя Нона и дядя Петя, мамины братья, воевали в составе войск НКВД по охране тыла действующей Красной Армии.

В начале июля 1942 года на одну из железнодорожных станций была произведена выброска группы диверсантов. Разделившись, они взрывали полотно железной дороги и каждый раз уходили незамеченными. Радиослужба НКВД по охране тыла смогла осуществить перехват шифровки, направленной диверсантами в свой центр. Дешифровка показала, что немцы решили эвакуировать группу, причем вывоз должен был осуществить гидросамолет с ближайшего озера.

Немедленно была организована засада из числа войск НКВД, в этой боевой группе находился и мой отец – младший лейтенант Яков Гольдин. Ранним утром из тумана появилась летающая лодка, которая благополучно приводнилась на озеро. Вскоре на берегу появились и неуловимые диверсанты. Они были вооружены. Хорошо подготовлены. Завязался бой. С нашей стороны появились раненые. Их срочно отправили в военный госпиталь, что расположился в одной из школ Луганска.

Поражение войск в мае 1942 года на Юго-Западном фронте резко изменило ситуацию. С тяжелыми боями отступали 37-я, 38-я, 9-я, 12-я, 18-я армии, борясь за каждую пядь советской земли. Случилось так, что со специальным заданием в Луганск прибыл молодой лейтенант государственной безопасности Петр Рыбак. Дело шло к отступлению, работы было много. Он встретился с начальником военного госпиталя. Стали просматривать списки раненых военнослужащих. Но что это? Он увидел фамилию младшего лейтенанта государственной безопасности Якова Гольдина.

– Так это же Яша! Полин муж.

Поинтересовался степенью сложности ранения.

– Тяжелое ранение, – ответил начальник госпиталя, – нужна срочная операция. Но у нас, к сожалению, не кому делать. Два хирурга сами лежат раненые.

15 июля 1942 года мoлодой лейтенант отбыл из Луганска. В его машине находились несколько тяжелораненных военнослужащих, которые участвовали в операции по уничтожению диверсантов, среди них был и офицер Яков Гольдин. Через три дня наши войска были вынуждены оставить город.

Замечательны поэтические строчки из стихотворения Бориса Пастернака «Нас всех друг к другу посылает Бог»:

Нас всех друг другу посылает Бог.

На горе иль на радость – неизвестно…

Пока не проживем цикличный срок,

Пока мы не ответим свой урок,

И не сдадим экзамен жизни честно.

Кто знает? Может, и так? Все может быть! Мы знаем только одно, что глава нашего семейства, мой папа, которого мы ждали всю войну, после Великой Победы вернулся домой. Вот и получается, что мамин старший брат Петя оказался настоящим Ангелом-Хранителем.

Отец вернулся с фронта

На снимках:

1. Мама – Рыбак Песя Моисеевна и папа – Гольдин Яков Григорьевич (перед войной)

2. Автор этих строк перед войной

3. Автор этих строк в годы войны в Ташкенте

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, –

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Константин Симонов

Мама надеялась и ждала. Она все время помнила, что сказал папа, прощаясь на Киевском вокзале:

– Полечка, я обязательно вернусь, только жди.

Я тоже терпеливо ждал. Правда, сотни раз в день смотрел на фотографию отца и все время спрашивал себя:

– Когда закончится война? Когда я увижу папу?

Ответа не было.

И вот войне пришёл конец. Глава нашего семейства, наш папа, которого мы ждали всю войну, капитан Яков Гольдин после Великой Победы вернулся домой. Прибыл в Ташкент. Жив! Сколько радости! Сейчас я видел его таким, каким тысячу раз себе представлял: cильным, смелым, и обязательно на гимнастерке прeмного орденов и медалей. Но… была одна деталь, мне непонятная. Хорошо это подметила Агния Барто:

Я майора обнимаю,

Ничего не понимаю:

– Вы на папу не похожи!

Посмотрите – он моложе! –

Вынул я портрет из шкапа –

Посмотрите – вот мой папа!

Он смеется надо мной:

– Ах ты, Петька, мой родной!

Папа был намного старше, чем на фотографии. Я еще не очень понимал, сколько ему пришлось пережить за годы войны. Он взял меня на руки. Я был худым и маленьким. Мама гордилась своим фронтовиком. Да и вся наша родня была счастлива! Думаю, что были бы счастливы и мои будущие сестренки Маша и Гала!

Вернулся с фронта и наш Ангел-Хранитель дядя Петя. Его любящая жена Оля и маленькая Инночка всё обнимали и обнимали капитана-фронтовика.

– Из рук в руки, – шутил дядя Петя, – передаю тебе, Поленька, твоего мужественного и смелого Яшу.

Все были просто счастливы поздравить с Великой Победой и дядю Нончика, капитана-фронтовика. Его семья, ласковая Беба и чудесная малышка Софочка, как и все Рыбаки, в первые дни войны покинули кровью истекающий родной Киев. Они тоже ждали свого Нончика в Ташкенте.

Но ужастная весть ждала наших фронтовиков. Она омрачала всех. Речь шла о наших утратах.

– Нет больше Лёнечки. Долго боролись за его жизнь.Будь проклята эта война! – плакала мама. Папа стоял с опущенной головой, вытирая слезы платочком, крепко держа меня за руку. Фронтовик ждал и надеялся, что его встретят два сына. Но война распорядилась по иному. Его совсем маленький Лёнечка, который еще и белого света толком не видел, лежал в этой маленькой могиле.

Тринадцать миллионов детских жизней –

Кровавый след коричневой чумы.

Их мертвые глазёнки с укоризной

Глядят нам в душу из могильной тьмы.

А. Молчанов

– Родные мои сыночки Петенька и Нончик на другом кладбище, через дорогу, – рыдала бабушка Броха. – Папа не смог вас встретить и никогда уже больше не встретит: он умер от полного истощения. Пусть его смерть будет на совести тех, кто начал войну.

Рядом плакали два капитана-фронтовика Петр Моисеевич и Азриэль Моисеевич Рыбаки. Их отец не дождался, умер в 1943 году, так и не зная, вернутся ли его сыновья с войны.

На снимке: мамин брат Азриель Моисеевич Рыбак, его сын Михаил, его внук Александр и три правнука.

И если говорят «Победа!»,

То никогда не забывай,

Про ту войну, про кровь, про деда…

Про самый долгожданный май!

А. Панов

Много лет спустя, в газетах появилось сообщение о закрытии ташкентского старого еврейского кладбища. Пришлось мне обойти несметное количество кабинетов, собрать множество справок, прежде чем получил разрешение на перезахоронение останков моего дедушки Мойше Рыбака.

ПОЩЕЧИНА

Когда папе дали квартиру в большом жилом комплексе «Дом коммуна», все радовались этому событию, кроме меня. Странно, но на это у меня имелись свои причины. С первых же дней в Ташкенте нас, беженцев, поселили в раздевалке спортивного зала общества «Динамо». Нет- нет, не во всех раздевалках, а только в одной из ее маленьких кабинок. Там стояла подготовленная для нас кровать и столик. Я, маленький мальчик, часто по вечерам бродил по гигантскому спортивному залу. К спортивным снарядам мне запрещали близко подходить. Но были случаи, когда я запрыгивал с большим удовольствием на гимнастического коня, висел на перекладине, подходил к шведской стенке.

Кольца, лесенки, турник.

Заниматься я привык.

Подтянусь, отожмусь,

По канату заберусь.

Руки мои – цепкие!

Ноги мои – быстрые!

Тренируюсь каждый день.

Лазать, прыгать мне не лень.

Е. Мельникова

Однажды какому-то гимнасту не понравилось,что я сижу на гимнастическом коне. Он дал мне подзатыльник и добавил:

– Чтобы тебя я здесь, малой, больше не видел. Понял?

Я заплакал и ушёл в свою кабинку.

Вскоре пришла мама.

– Что случилось?

Я всё ей рассказал.

Она пошла со мной в спортивный зал.

– Покажи этого парня.

Мама подошла к нему и сказала:

– У него отец на фронте, а ты, герой, сражаешься с малышами. Не стыдно?

И тут она неожиданно размахнулась и дала гимнасту по щеке. Я обалдел: такая тихая и застенчивая и вдруг – такой герой.

Как-то мы пошли в Дом офицеров. Там шли интересные фильмы. Искали места на первом ряду. Как назло, все были заняты. Вдруг встает молодой офицер и подходит к нам.

– Вы простите меня. Там, в спортзале, я повел себя просто позорно. Вот тут мои два места, пожалуйста, садитесь.

Когда я подрос, каждый старался мне что-то показать или чему-нибудь научить. Мне это нравилось, и я все больше и больше влюблялся в наш спортзал. Теперь же мне предстояло с ним попрощаться раз и навсегда. Но что я мог сделать?

КАНДИДАТ В ПИРАТЫ?

На снимке: учительница 58 ташкентской школы Полина Соломоновна Карчева и ее первый класс. Автор этих строк  слева от учительницы (1948 год)

Я учился в первом классе, но домашних заданий нам задавали прилично. Наша учительница, Полина Соломоновна Карчева, была необычная. Всю душу, как говорят, вкладывала в свое дело. Ходила она в гимнастерке с орденами. Время было послевоенное, и она гордилась боевыми заслугами. Всю войну она прошла в рядах белорусских партизан. Была строга, но справедлива. И еще. Училась в педагогическом институте.

– Я немного во дворе погуляю, а потом сделаю уроки, – сказал маме.

– Только не очень долго. Сегодня воскресенье, скоро папа придет и будем обедать.

Но обед наш не состоялся.

В Доме офицеров часто показывали американские фильмы. Я мог по сто раз смотреть фильмы про Тарзана и Читу (персонаж-шимпанзе). Я старался им подражать. Лазил по деревьям и старался прыгать с ветки на ветку. Кстати, уже в Америке с внучками мы видели, что персонаж Чита был удостоен Звезды славы на аллее Палм-Спрингс в Калифорнии.

Итак, залез на высокое, густое и ветвистое дерево. И стал прыгать, как настоящий шимпанзе, с ветки на ветку. Вдруг промахнулся, и… больше ничего не помню.

Очнулся в хирургическом отделении городской больницы. Рядом с хирургами стояли мои родители. Папа приехал прямо с работы в военной форме, уставший и взволнованный. Стоял молча и слушал. Я не понимал, о чем они говорили, только запомнил одно слово:

– Гангрена.

Это потом уже папа поведал, что врачи назвали мою проблему – нарушение кровоснабжения тканей. Такая гангрена называется ишемической. Это частая причина гангрены в мирное время. Хирурги сказали, что есть только один выход спасти жизнь мальчика – ампутация ноги.

Папа был военным и никакого отношения к медицине не имел, за исключением нахождения в госпитале после тяжелого ранения на фронте. Но Ангел-Хранитель есть Ангел- Хранитель. Древние мудрецы учат, что у каждого человека есть свой Ангел-Хранитель. И не только у каждого человека, но даже у каждого растения есть ангел, охраняющий его.

– Можно ли мне посоветоваться с главным хирургом Туркестанского военного округа? – спросил отец. Может быть, есть еще какой-нибудь метод на вооружении у фронтовых хирургов.

Папа принял эстафетную палочку Ангела-Хранителя от отважного дяди Пети.

Не знаю,что случилось дальше, но один из хирургов сказал:

– Вас понимаем, дорогой фронтовик. Мы тоже с медсанбатом прошли всю войну…

Ногу не тронули, но долго лечили. Как маленький, заново учился ходить. Но в школе на второй год не остался.

– Молодец, догнал всех, – похвалила Полина Соломоновна.

На  снимке: моя учительница, бывшая директор 43 школы, бывшая белорусская партизанка Полина Соломоновна Карчева в Нью-Йорке (1999 год)

Я часто думаю, что было бы со мной, если дядя Петя не вырвал бы папу из лап смерти. Был бы я, как пират Джон Сильвер из романа Роберта Стивенсона «Остров сокровищ», с протезом вместо левой ноги, и вечно носил бы на плече попугая по кличке “Капитан Флинт”. Правда, говорят, что и на одной ноге Сильвер двигался по палубе весьма проворно.

МЕДАЛЬ ЗА ТРУД

Без тыла армия – как лошадь без овса,

Как пушки без единого снаряда.

Без тыла полководцу не помогут небеса,

А с крепким тылом ждет его награда.

На снимке: папин брат дядя Лёва (Лев Григорьевич Гольдин) с женой Идой

Война потребовала перевода народного хозяйства на военные рельсы. Особое место в ускоренном наращивании производства металла и военной продукции заняли эвакуированные заводы и прибывшие с ними специалисты: инженеры, техники, квалифицированные рабочие.

Одно время я работал в Ташкенте в редакции газеты «Фрунзевец» Туркестанского военного округа. Я часто встречался с ветеранами фронта и тыла.

– В годы войны в городе было размещено более 50 промышленных предприятий: Ростовский завод сельскохозяйственного машиностроения, Ленинградский завод текстильных машин, Сумский компрессорный завод и другиe. Работая в тылу, – рассказывали ветераны, – мы не считались со временем, силами, здоровьем, и вовсе не рассматривали это как подвиг. Мы просто считали, что выполняем свой гражданский долг перед фронтом. Мы хорошо знали, что на фронте труднее, поскольку там над бойцами постоянно висела угроза смерти.

Станки стояли прямо на снегу,

К морозной стали руки примерзали,

И задыхалась вьюга на бегу…

Но мы твердили, нет, не чудеса…

Мы просто фронту честно помогали.

КАЗАНЬ

Срочно из столицы в Казань был эвакуирован Московский авиационный завод № 22 имени С. П. Горбунова.

«Лётчики и техники работали без устали, разгружая заводской аэродром от задела самолётов Пе-2 и перегоняя их часто не облётанными. Обратно нас срочно доставляли на грузовых самолётах Ли-2, и мы снова и снова гнали машины в Поволжье… Грустную картину являл наш опустевший красавец-завод. В нём было непривычно и нестерпимо тихо и пусто, по цехам свободно могла разъезжать автомашина», – вспоминает лётчик-испытатель Алексей Туманский.

Эвакуация завода уже подходила к концу, когда над Москвой нависла реальная угроза прорыва немецко-фашистских войск. Чтобы всё, что не удалось вывезти, не досталось врагу, был разработан специальный план. Добровольцами вызвались несколько работников предприятия, которые готовы были пожертвовать своей жизнью ради блага родины: они дежурили и ждали сигнала, чтобы взорвать цеха, если неприятель подойдёт к городу.

К счастью, этого не потребовалось, Москва устояла. Однако другой тактический ход сработал: в стороне от завода были возведены заводские корпуса-обманки, и во время бомбёжки именно они больше всего пострадали, тогда как основные помещения завода почти не были затронуты.

– Зима 1941 года была очень суровой, – вспоминает директор завода Василий Окулов, – температура в отдельные дни опускалась до –50°С. Можно себе представить, чего стоило рабочим, проживавшим в отдалённых районах города, добираться на работу, тем более что единственный транспорт, трамвай, ходил очень плохо. На работу за 10–14 километров люди шли пешком, поэтому нередко случались обморожения, обострения серьёзных хронических заболеваний, массовые опоздания. Столовые работали плохо – чтобы пообедать несколько минут, в очередях приходилось стоять по несколько часов.

И откуда

Вдруг берутся силы

В час, когда

В душе черным-черно…

Если б я

Была не дочь России,

Опустила бы руки давно…

Юлия Друнина

– Моей маме был только годик, когда ее, закутанную в бабушкину шубу, привезли из Москвы в Казань, – рассказывает Галина Борисовна Гольдина-Шевченко. – Дедушка Лева со своей семьей жил в Киеве. С детства любил мастерить самолетики. Когда подрос, не на шутку увлекся авиаконструированием и мечтал только об одном: поступить в Киевский авиационный институт. Кто хочет, тот добьется. Учился только на отлично, а после окончания института его пригласили в экспериментально-конструкторское бюро. Тут еще одно важное событие: дедушка увидел одну красавицу и, как говорят, потерял покой. Виновницей была моя будущая бабушка Ида. Говорят, что на их свадьбе были все киевские друзья и было весело. Перед самой войной родилась моя мама Света. Вскоре дедушку переводят на работу в Москву на крупнейший авиационный завод № 22 имени С. П. Горбунова.

– Бабушка вспоминала о том, как им пришлось пережить эти трудные военные годы в Казани. Дедушка работал в конструкторском бюро, где фактически находился днем и ночью. Бабушка и моя маленькая мама видели его очень редко, – Галина Борисовна не могла говорить без слез.

– В ноябре 1941 года, – рассказывал нам дедушка, – завод с нашим конструкторским бюро Петлякова отправили в Казань. Для этого потребовалось 3000 вагонов. Круглые сутки на заводе безостановочно велись демонтаж и погрузка оборудования, ежедневно из Москвы в Казань уходило по восемь-десять эшелонов. Для рабочих и их семей были оборудованы товарные вагоны с печками-буржуйками, а также деревянные будки на платформах, размещённые рядом с уже погруженным оборудованием. В целом на переброску завода в Казань ушло около двух месяцев. Месяц спустя пришёл последний эшелон с оборудованием и людьми. Вскоре в воздух поднялся первый пикирующий бомбардировщик, построенный нами на казанской земле.

После Победы завод и его конструкторское бюро снова вернулись в Москву.

Мой отец был родным братом дяди Левы. Мы жили в Ташкенте. Папа с мамой, правда, очень редко, но проводили свой отпуск в столице. С собой всегда брали меня. Подросли мои сестры Маша и Гала, и они приезжали в Москву. Останавливались всегда только у дяди Левы в Тушино. Там днем и ночью постоянно стоял шум авиационных моторов. Мы не могли к нему привыкнуть. Дядя Лева любил водить нас по музеям и знакомить с картинами известных художников. После войны тетя Ида родила сына Женю – отличного мальчика. Дядя Лева от него был без ума, да и Светочке уже было нескучно. Когда она выросла, пошла по папиной дорожке. Окончила Московский авиационный институт. Катаясь на лыжах в Подмосковье, встретила выпускника Московского авиационно-технологического института Бориса Шевченко. Сыграли свадьбу. И родилась у них прелестная дочка Галочка.

Сейчас Галина Борисовна Шевченко вместе с мужем растят двоих детей. Она не успела закончить Московский педагогический институт (факультет психологии), но уже в Чикаго по этой специальности завершила учебу в университете. Получила и образование архитектора. Сейчас учится новой профессии – программиста. Одна из лучших педагогов в своем колледже. Вот об этом мечтали ее родители и особенно дедушка Лева.

На снимке: внучка моего дяди Левы Гольдина-Шевченко Галина Борисовна со своей семьей. Чикаго, США. 2015 год.

МИАСС

Великую Отечественную войну часто называют «войной моторов», в которой техника сыграла ключевую роль. Как правило, на первый план выставляется авиация и бронетехника, но ничуть не меньший вклад в дело Победы внесли и автомобилисты. Обеспечение Красной Армии автомобильным транспортом сыграло немаловажную роль в подготовке и проведении военных операций.

Миасс — город в Челябинской области, расположен у подножия Ильменских гор. 3 ноября 1941 года Госкомитетом обороны было принято решение об организации в Миассе автомоторного производства на базе эвакуированных предприятий. Сначала выпускались двигатели и коробки передач, а 8 июля 1944 года с конвейера сошёл первый уральский автомобиль ЗИС-5. Первая партия автомобилей была отправлена на фронт, на них были смонтированы знаменитые «Катюши».

Осенью 1941 года в город Миасс были эвакуированы многие крупные промышленные предприятия из Киева. В одном из поездов ехали в глубокий тыл мой дедушка Герш с бабушкой Фейгой, тетя Аня, папина сестра, с мужем и маленький Вовик Геренрот. Пятилетний малыш понимал, что все они едут на Урал, чтобы не попасть в лапы фашистов и помогать с ними бороться. Он знал, что его папа хороший инженер.

НЕМНОГО ИСТОРИИ

Теперь обратим внимание на тех, кого в в СССР не называли поименно, не называют и в Российской Федерации. Их имена (а от их обилия у юдофоба темнеет в глазах) остаются засекреченными – как порознь, так и в списках. Имею в виду тех, кто организовал переброску заводов из Европейской части Союза на Урал и в Сибирь, а также создал новые виды вооружений.

Залогом победы было оружие, пришедшее из-за Урала, потому что с ломом наперевес и с одним автоматом на отделение (как было в первые месяцы войны) даже самый отважный солдат обречен на гибель. Программа передислоцирования военных заводов являлась беспрецедентной по сей день стратегической операцией, внесшей в Победу не меньший вклад, чем доблесть солдат на фронте.

Каждый завод из европейской части Союза надо было не только перевести на новое место, а так всё организовать, чтобы он сразу начал работать. И это всё было в условиях военного времени, бомбежек железнодорожных путей и вокзалов… Неважно, сколько разбомблено и утеряно – обязано заработать любой ценой!

И кто же руководил передислоцированием за Урал оборонных заводов, которые начинали работать чуть ли не сразу после разгрузки? Почти что одни евреи. Еврейских фамилий в списках тех, кто передислокацию осуществлял, а затем руководил созданием новых вооружений и их производством, не меньше, чем при создании атомной бомбы (которую, напомним, создали Иоффе, Ландау, Фриш, Харитон, Курчатов, Зельдович, Левич, Гуревич, Франк, Халатников, Арцимович, Хайкин, Гинсбург, Тамм, Адамский, Гольданский, Шапиро, Шпинель, Семенович, Кикоин, Рабинович и т. д.).

Блогер радио «Эхо Москвы» Юрий Магаршак приводит интересные исторические факты:

Наркомом вооружений служил генерал-полковник Ванников Борис Львович (с 1939 по 1941), затем он был наркомом боеприпасов (1942–1946).

Нарком строительства СССР Гинзбург Семен Захарович (1939–1946) в годы войны руководил работой по строительству оборонных и промышленных объектов, вводом в строй эвакуированных предприятий, восстановлением народного хозяйства в освобожденных районах.

Нарком путей сообщения – Каганович Лазарь Моисеевич.

Нарком танковой промышленности – генерал-майор Зальцман Исаак Моисеевич, создатель и руководитель Танкограда, созданного в Челябинске на базе Челябинского тракторного завода, эвакуированных Кировского машиностроительного и Харьковского танкового заводов, которые после эвакуации начали выпускать более 1000 танков в месяц, обеспечив техническую базу побед под Москвой, Сталинградом на Орловско-Курской дуге…

Зам. народного комиссара авиационной промышленности, отвечавший за передислокацию предприятий на Урал и в Сибирь, – генерал-майор Сандлер Соломон Миронович.

Генерал-майор Вишневский Давид Николаевич – в годы войны зам. народного комиссара боеприпасов. Под его руководством были разработаны новые типы взрывателей для снарядов.

Зам. начальника главного управления наркомата авиационной промышленности – генерал-майор Залесский Павел Яковлевич (1940-1950 гг.).

Начальник главного Управления наркомата боеприпасов генерал-майор Землеруб Виктор Абрамович — с 1942 по 1946 гг.

Начальник управления моторостроения и топлива авиационной промышленности – генерал-лейтенант Левин Михаил Аронович (1941–1945).

Начальник главного управления наркомата вооружения – генерал-майор Носовский Наум Эммануилович (1940–1946 гг.)

И пусть от этих фамилий потемнеет в глазах у тех, кто не устает бесстыдно лгать, что «евреи воевали в Ташкенте». «Ташкентский фронт» – непотопляемый флагман антисемитизма.

Опубликовано 08.05.2017  01:59

Б. Гольдин. Если снова начать…

Борис Гольдин

Позади остались школьные годы. Встал вопрос: кем быть? Журналистом или учителем физкультуры? Ответить сразу было трудно.

Известно, что философов волновал и волнует логический парадокс:

– Что было раньше – курица или яйцо?

С одной стороны, для появления курицы необходимо яйцо, с другой – для появления яйца нужна курица.

Вот и я не мог тогда решить проблему, что мне выбрать: факультет журналистики университета или институт физкультуры?

Почему возникла такая дилемма?

Тренер нашей волейбольной команды Юрий Алексеевич Никитин ещё и заведовал отделом редакции республиканской газеты «Физкультурник Узбекистана». Занимался я в школе молодого журналиста, учился у таких мастеров пера, как Геннадий Емельянцев и Яков Кумок. Мне было очень интересно.

Первое интервью. Ташкентский молочный комбинат: автор этих строк и начальник цеха Лидия Мурашева (1958 год)

Неожиданно для меня выиграл спорт и поставил точку. И вот почему. Члены сборной республики по волейболу по инициативе министерства просвещения уже в июне получили разрешение досрочно сдавать вступительные экзамены в Государственный институт физической культуры. Только дурак мог отказаться от такой возможности.

В это время папа собирался в отпуск в Киев.

– Вот и отлично, – сказал я, – возьми и меня с собой.

– А как же, – спросила мама, – мандатная комиссия в институте?

– Зачем она мне, члену сборной республики?

Отпуск пролетел быстро.

На Ташкентском вокзале нас встречала мама с сестренками. Она была в слезах.

– Тебя не приняли из-за твоей «звездной болезни».

Мораль сей сказки всем понятна:

Быть петухом не так приятно.

Задумайтесь, пока не поздно

Лечитесь от болезни звёздной.

И. Васильева

В октябре я узнал, что в педагогическом институте открывается факультет физического воспитания. Снова сдавал вступительные экзамены, но уже на общих основаниях. Проходной балл был 22, я же набрал целых 27!

Быстро пролетели студенческие годы. Получил вузовский диплом. Стал учителем физкультуры, анатомии и физиологии человека. Мама поздравила и добавила, что она простой бухгалтер, у неё нет высшего образования, и, если могу, то ей очень бы хотелось, чтобы получил еще одно за неё.

Времени на раздумье в армии было целых два года и вполне хватило…

Век живи, век учись. Тем более, что на этот раз смело шагал за своей мечтой на факультет журналистики университета. Случилось чудо: студенческая дипломная работа послужила мостиком в науку.

Дорогу осилит идущий. Начал со спортивной прессы, как мой тренер. Но однажды чуть не попрощался с редакцией. Родился старший сын Юра. Я был ответственным за выпуск очередного номера «Физкультурника Узбекистана». От радости ошибся с датой выпуска, ещё немножечко, и газета вышла бы… Даже вспоминать боюсь… Вовремя поймал «ляп». Всё хорошо, что хорошо кончается.

Закалился в редакции газеты Туркестанского военного округа «Фрунзевец». Там собрался замечательный коллектив военных журналистов. Но тянуло вверх по ступенькам карьерного роста.

В период работы  в журнале “Партийная жизнь”  (1972 год)

– Ты весь в отца, – сказала мама. – Он тоже долго не мог сидеть на одном месте.

Следующим моим рубежом был республиканский общественно-политический журнал «Партийная жизнь». Настоящая школа повышения квалификации. Здесь свое место литературного сотрудника, помню, уступил бывшему работнику штаба Туркестанского военного округа подполковнику запаса Марку Штейнбергу, ныне известному писателю и историку.

На  редакционной  “летучке”  газеты Туркестанского военного округа “Фрунзевец” (1968 год)

Журналист с блокнотом мчится.

Вмиг напишет он об этом

И пошлёт в газету.

Лучшая овация для него –

СЕНСАЦИЯ!

И. Ильх

Я все эти годы помнил, что в университете случилось чудо: студенческая дипломная работа послужила мостиком в науку.

– Пробуйте, я не сомневаюсь, что получится, – сказала доцент кафедры истории печати Пулата Хамдамова.

Защита успешно прошла в Институте истории Академии наук, но это событие не думали отмечать. Был в то время модный лозунг: «Пьянству – бой!». В разгар антиалкогольной кампании в стране были запрещены банкеты, связанные с защитой диссертаций. Зато отметили… рождение младшего сына Костика. Это был замечательный подарок от жены. Тут уж никто не мог запретить поднять бокал вина.

ПЕРВАЯ ПОПЫТКА

Монтерей. Калифорния. Первая идея на новом месте: почему бы не попробовать выпускать газету? Журналистское образование, степень кандидата наук (в США это PhD – степень доктора) и почти сорок лет работы в спортивной и военной газетах, в общественно-политическом журнале – всё это позволяло говорить о возможности выпуска ежемесячной газеты для студентов университетов, изучающих русский язык.

Но я не был знаком со специфическими особенностями и психологией американского студента. Не имел самого главного – опыта издательской работы.

В монтерейском колледже, где я изучал английский язык, разговорился с заведующим кафедрой «Английский как второй язык» («English as Second Language») Ричардом Абендом (Richard Abend) об этой идее. Он окончил одно из лучших учебных заведений США – Колумбийский университет. Его мнение было важным.

Ричард Абенд со своей семьей, входил в состав группы по выпуску газеты “Истоки” (фото 1997 года)

– Все хорошо. Но не хватает нам лингвиста, знающего оба языка – английский и русский.

– Это не проблема, – сказал я.

Познакомил Ричарда с мой женой. Они разговорились. Когда он узнал, что за её плечами опыт преподавания в Ташкентском институте иностранных языков и в американском институте военных переводчиков министерства обороны, то сказал:

– Лучшего и искать не надо.

Наталья Погребинская окончила институт и работала на одесском полиграфическом комбинате. За пять лет жизни в Сан-Хосе она успела приобрести американский опыт в оформлении и печати различных изданий. К нам подключился и младший сын Константин, который в университете изучал компьютерную технику.

Первый  номер газеты “Истоки” (“The  Source “) ( 1996 год)

Словом, коллектив собрался отличный. Ежемесячник назвали «Истоки». Более трехсот учебных заведений имели программу по изучению русского языка или русской литературы. И наши «ласточки» разлетелись по всей Америке.

Когда через месяц подвели итоги «подписки», то выступил Ричард:

Мой отец, польский еврей, прибыл в Америку в начале прошлого века. Первым делом он пошёл в магазин и купил летнюю кепку. В Нью-Йорке было очень жарко. Затем пошёл искать место, где можно её выгодно продать. Любая новинка зависит от рынка сбыта. У нас просто нет имени, а без этого трудно пробиться наверх. Тот факт,что мы смогли претворить в жизнь нашу идею – уже достижение. Все поработали отлично, но наше «детище» сегодня оказалось нерентабельным. Но всё впереди. В другой раз, может, повезёт. Да и отзывы специалистов отличные.

Через месяц Ричард предложил свою идею:

– У меня есть замечательное предложение – подготовить учебник для американских студентов, изучающих русский язык и литературу в университетах…

Неудача отвернётся,

А удача улыбнётся.

Неудача промахнётся,

А удача попадёт.

Неудача отвратима,

А удача уловима.

Неудача шпарит мимо,

А удача – у ворот!

Е. Агранович

СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО

Сан-Хосе. Калифорния. С затаенным дыханием моя жена слушает арию князя Гремина из оперы «Евгений Онегин». Ей нравился этот роман в музыке. Юля любит стихи Пушкина, музыку Чайковского.

Любви все возрасты покорны,

Её порывы благотворны.

И юноше в расцвете лет, едва увидевшему свет,

И закалённому судьбой бойцу с седою головой.

Концерт, организованный еврейской федерацией Силиконовой долины, проходил в городе Пало-Альто (Palo Alto). Молодого певца приняли очень тепло. Он хорошо владел техникой исполнения, умело управлял своим голосом, придавая словам нужную интонацию. Это было много лет тому назад, и кто может сейчас вспомнить имя обладателя замечательного баса?

В большом и просторном зале было много пустых мест.

– Наверное, – сказала жена, – о нем мало кто знает. А жаль!

Концерт закончился. Мы подошли поздравить молодого вокалиста.

– Ваше исполнение было замечательным. Я хотел бы написать о Вашем концерте…

Не успел я закончить свою фразу, как слышу:

– А для меня не хотели бы что-нибудь чиркнуть?

Передо мной стоял и улыбался немолодой мужчина, празднично одетый, рядом с ним была приятная женщина.

– Я имею в виду мою газету «24 часа». Её читают во всей Кремниевой долине.

Как гласит русская народная пословица: на ловца и зверь бежит.

Мы недавно переехали в город Сан-Хосе округа Санта-Клара и вот так, совершенно случайно, я нашел место для моих публикаций в местной газете.

У СТОЙКИ БАРА

Мне повстречался человек

отзывчивый такой,

С большой и светлою душой

и умной головой.

И если б каждый был таким,

жилось бы так светло!!!

Сама Земля сказала б им:

«Мне крупно повезло».

Т. М.

В то время я работал в итальянском ресторане «Rappas»… ассистентом официанта. Как-то менеджер Шейн говорит мне:

– Знаю, ты любишь писать. Вон возле бара стоит высокий мужчина. Он издает монтерейский журнал.

Как я был в переднике и с тряпкой в руке, так к нему и направился.

– Я из Советского Союза. Можно ли публиковаться в вашем журнале? – спросил мужчину.

– Почему нет? Я чуть-чуть говорю по-русски. Статью? Бармен, налей за это, – сказал он и протянул мне мощную пятерню. – Меня зовут Симарон Конвей. Моя военная тайна: люблю русскую водку. Выпьем за знакомство.

Симаррон Конвей ( Simarron  Сonway),  владелец журнала “The Monterey Peninsula”, моя жена Юля и жена Симаррона Бони ( Bonnie). (1996 года)

Я указал на свой передник и улыбнулся.

Мы встретились вечером. Зашли в небольшой ресторан.

– Учился в университете в Нью-Йорке. Изучал русский язык, – и он засмеялся, – язык наших врагов. Был профессиональным боксёром, но увлекла военная авиация. Затем влюбился в журналистику. Уже много лет издаю журнал. Напиши на вольную тему. О чём хочешь. Утром приноси в редакцию. Правда, номер уже почти готов, но, думаю, по такому случаю место найдётся.

Как на крыльях летел домой. С радостью взял ручку и бумагу (до компьютера мне было ещё очень далеко), включил настольную лампу… На английском писать ещё не решался, но за моей спиной стоял великолепный переводчик – моя жена Юля.

Это был очерк об американцах – моих новых знакомых с доброй душой. Через день Симарон вручил мне свежий номер журнала, на обложке которого написал: «Моему русскому другу».

– Первую публикацию надо «обмыть», – предложил я.

– Почему нет? – ответил издатель.

Вечером встретились. У Симарона мощный бас. Под аккомпанемент гигантских волн затянул бурлацкую песню.

Эй, эй, тяни канат сильней!

Песню солнышку поём.

Эй, ухнем!

Эй, ухнем!

Ещё разик, ещё раз!

– Старинные русские песни – моя страсть, они такие задушевные. Разве могу я забыть ямщицкие песни? Ах, как их пел Шаляпин! Давай тоже споём!

– Почему нет? – ответил я его любимыми словами. – Правда, никогда не пел – голоса нет. Это про таких, как я, говорят: медведь на ухо наступил.

И мы затянули:

Когда я на почте служил ямщиком,

Был молод, имел я силёнку,

И крепко же, братцы, в селенье одном

Любил я в те поры девчонку.

ГОНОРАР НА ДВОИХ

В один прекрасный день на волейбольной площадке познакомился со слушателем военного учебного заведения – морским офицером Беллом (Bell Francis). У нас был обоюдный интерес. Я помогал американскому другу в совершенствовании языка Александра Пушкина, а он мне осваивать язык Уильяма Шекспира.

Если с русско-американскими газетами уже была связь, то американские издания были от меня очень далеки, почти как планета Марс. Вот и решил, как космонавт, приблизиться к планете. Попросил Белла помочь с переводом моих статей.

– Гонорар – на двоих, – сразу сказал я.

Был настоящий праздник, когда в «The Salinas Californian» – газете округа Монтерей – вышла моя первая публикация. Но с гонораром мы «пролетели». В редакции сказали, что об оплате не было договоренности.

Как-то проходили выборы в городскую мэрию. Меня попросили сделать на русском языке флаер – небольшую листовку об одном из кандидатов. К мистеру Салливану (Sullivan) пошли вдвоём, и мой друг успешно справился с переводом.

– Ты был настоящим асом, – сказал я.

C французского языка «as» переводится как туз, первый в своей области. В русский язык оно пришло из немецкого «ass». Впервые это слово было применено к военным летчикам, владеющим искусством пилотирования и воздушного боя. Его значение сегодня – мастер своего дела.

Подумал,что после такого комплимента Белл улыбнется. Но из-за моего слабого знания английского у нас чуть не вышел конфликт. Он неожиданно сделал кислую мину.

– Я не ожидал вместо «спасибо» такого плохого слова, – ответил он.

Пришлось извиниться. Я же не знал, что английское слово «ass» переводится на русский, простите меня, как «задница».

Однажды Белл и я стали героями газетной полосы. Одна из старейших и уважаемых военных газет США «Globe» опубликовала статью о нашей дружбе и взаимопомощи.

У МИКРОФОНА

Змейкой вьется скоростная дорога. Она тянется вдоль лазурного залива. Словно по команде доброго волшебника, перед нами простираются то дремучие леса, то песчаные дюны. Как грозная стража, у самого берега возлежат морские львы. Белокрылые чайки проносятся с гордым видом над длинноносыми пеликанами. С визгом пролетают встречные автомашины.

В город Пасифик-Гроув (Pacific Grove) я приехал не один, а с моим другом Беллом, слушателем военного института иностранных языков министерства обороны. Он хорошо владел русским и отлично справлялся с синхронным переводом. Привело нас сюда одно желание. Помните, как у поэта Сергея Есенина:

Проведите, проведите меня к нему,

Я хочу видеть этого человека.

Симарон был влюблён в радио. Его передачи дважды в сутки выходили в эфир.

– С работой радиожурналиста ты знаком? – спросил меня. – Если «да», то какой цикл передач хотел бы вести?

В юности я активно сотрудничал с молодёжной и спортивной редакциями Узбекского радио. Так что опыт был.

Получилось так, что, став кандидатом наук и начав преподавать в Ташкентском институте инженеров железнодорожного транспорта, превратился в путешественника. Раз в год, в период отпуска, абсолютно бесплатно разрешалось путешествовать с семьёй по железной дороге в любой город Советского Союза, что мы и делали каждое лето. Где мы только не побывали…

– Расскажу о Москве, Ленинграде, Киеве и других городах. Можно ли будет найти песни, посвящённые этим городам?

– Почему нет? – ответил Симарон.

Стал рассказывать о красавице Москве, о городе на Неве, о чудесном Киеве. Cлушателям понравилoсь. Пришло много откликов.

Хорошо на московском просторе,

Светят звезды Кремля в синеве.

И как реки встречаются в море,

Так встречаются люди в Москве.

Нас весёлой толпой окружила,

Подсказала простые слова,

Познакомила нас, подружила

В этот радостный вечер Москва.

В. Гусев

Случилось так, что через много лет я снова взял в руки микрофон. В Нью-Йорке выходит интернет-газета «Русская Америка». Ее главный редактор Аркадий Мар оказался моим земляком. Лично знакомы мы никогда не были, но он читал и помнил некоторые мои ташкентские публикации. Пригласил сотрудничать.

В течение многих лет каждую неделю на волнах русскоязычной радиостанции «Надежда» звучит передача «Америка и мир». Её ведет журналист Аркадий Мар, а гостями являются политики, бизнесмены, артисты и литераторы. Радио слушают на двух побережьях большинства штатов.

Однажды Аркадий предложил:

– Выступи в «Надежде» со своими впечатлениями об американской жизни.

Однажды утром рано мне позвонил ведущий передачи из «Надежды». Прямо из своего дома на всю Америку я рассказывал о своей жизни и жизни своей семьи. О жизни американского гражданина, более двадцати лет назад покинувшего Советский Союз. Было о чём поведать. На примере моей семьи показал, что тот, кто хочет работать, работает и имеет всё необходимое для хорошей жизни.

«НОВОЕ РУССКОЕ СЛОВО»

Много лет назад Патриция Томпсон, дочь Владимира Маяковского, вспоминала, что, когда они жили на Манхэттене, родители читали «Новое Русское Слово»:

– Это была интересная газета.

С тех пор, как познакомились её родители, количество русских в Америке увеличилось настолько, что газету, по логике, должно было ждать счастливое будущее. Но оказалось не так.

Мы приехали в Америку в начале 1990-х годов – в то время восьмым по счету редактором старейшей русскоязычной газеты был писатель Георгий Вайнер. В разные годы в ней работали многие известные журналисты и писатели: Виктор Некрасов (автор повести « В окопах Сталинграда»), Сергей Довлатов, Владимир Козловский, Михаил Эпштейн.

Я с волнением послал в «Новое русское слово» первую статью, правда, уже не помню, о чём тогда писал. И сколько было радости, когда позвонили из редакции:

– Завтра выходит ваша публикация, – сказал приятный женский голос. – Пишите ещё.

Публикация автора этих строк в газете “Новое русское слово” (21-22 сентября 1996 года).

Было мне очень жаль, когда узнал, что газета, которой было уже сто лет, завершила своё существование в 2010 г. Это был рекорд по долголетию русскоязычной газеты.

У многих «русских» газет в разных штатах жизнь была намного короче. Не повезло, например, газете «Калифорния» из Сакраменто. Только, казалось, все её полюбили, как бац – пришло сообщение, что выпуск прекращён.

«ПОДВАЛЫ» И «ЧЕРДАКИ»

В один из книжных магазинов Сан-Хосе постоянно привозили газеты на русском языке, и каждый бесплатно мог взять столько экземпляров, сколько хотел. Я прочитал одну из них. Это был первый выпуск газеты «Кстати». Позвонил в Сан-Франциско редактору Николаю Сундееву:

– Новая газета принимает новых авторов?

– Пишите, мы рады каждому автору, каждому материалу, – ответил Николай.

Это было правдой. У меня выходили в газете и «подвалы», и «чердаки» – так на языке журналистов называют публикации в верхней или нижней части полосы. О чем только не писал… О русских корнях американского драматурга Марка Горелика. Об интересных встречах с известными музыкантами Ваном Клиберном, Беллой Давыдович и Владимиром Спиваковым. О русском шерифе Rick Chaeff. В Сан-Франциско, в еврейском агенстве по работе с семьями, встретился с ярым антисемитом, который сидел и охаивал всех на свете евреев. Публикация об этом, помню, вызвала много откликов. С удовольствием пишу и до сих пор.

Статья автора этих строк в журнале “Вестник” (США) 1997 год.

Я был членом Союза журналистов СССР почти с первых дней создания этой творческой организации. Бережно храню значок и удостоверение члена Союза. Было приятно, что здесь, в Америке, меня приняли в члены Международной еврейской информационной ассоциации.

Начал печататься в таких изданиях, как «Кстати» (Сан-Франциско), «Алеф» (Москва), «Калифорния» (Сакраменто), «Русская Америка» (Нью-Йорк), «Terra Nova» (Сан-Франциско), «Вестник» (Бостон), «24 часа», «Наш Техас».

Но больше всего по душе пришлись интернет-издания «Кстати», «Кругозор», «Чайка» (Бостон) и «Belisrael». В этих изданиях чувствуешь любовь к авторам, доброжелательную обстановку. Выйдет твой материал, а это всегда праздник, обязательно сообщат, не забудут поздравить. Чувствуешь, что ты нужен и это твой родной дом. Да, и есть у кого учиться. Большинство авторов прошагали по жизни с ручкой и блокнотом.

Трое суток шагать, трое суток не спать

Ради нескольких строчек в газете…

Если снова начать, я бы выбрал опять

Бесконечные хлопоты эти.

Е. Агранович

Опубликовано 04.05.2017  04:42

Еще материалы автора:

Б. Гольдин. БУКЕТ НА ВСЮ ЖИЗНЬ,

Борис Гольдин. Ресторан или Академия наук. (ч. 2)

Жыццё музыкаў Камінскіх (ІІІ)

(заканчэнне; дзве першыя часткі тут і тут)

А жахлівая вайна ішла ды ішла! Ужо было многа ахвяр, і канца гэтаму хаосу не было відаць. У горадзе стала цяжка з харчамі, усё даводзілася «даставаць». Жыццё ўскладнялася з кожным месяцам. Нягледзячы на ўсе гэтыя цяжкасці, мы не ведалі пагалоўнага голаду, як у іншых краях імперыі, дзе ва ўладзе ўжо стаялі бальшавікі. У 1917-м і часткова ў 1918 годзе мы, праўда, паспелі «пакаштаваць» савецкай улады, а таксама з’явіўся антысемітызм, і ён мацнеў. Гэта было брыдка. Мамуля стала нават пабойвацца за тату, але ён толькі аджартоўваўся.

Неўзабаве бальшавікоў змяніла Белая армія на Доне. У канцы 18-га, начуўшыся пра паспяховае прасоўванне бальшавікоў, мама выказала настойлівае, непераадольнае жаданне з’ехаць на Каўказ. Татаў вучань Віця Каклюгін (сын міністра ўнутраных спраў пры Данскім урадзе) быў пасля Лёні Сарокіна маім лепшым сябрам. Дый увогуле, пасля шматгадовых зносін з нашай сям’ёй ён стаў як бы нашым «сямейнікам»: мы ўсе яго шчыра любілі. У Каклюгіных была дача ў Геленджыку, і Віця велікадушна прапанаваў нам перажыць «трывожны час» у іх на дачы. Наладзілі «ваенную раду», дзе пастанавілі: мама і я едзем у Геленджык, перасядзім там неспакойныя часы, потым вернемся дадому і зажывем па-старому. Тата ў час нашай адсутнасці будзе ў Таганрогу, у яго там быў кантракт на сезон. А ў выпадку «зацягнутай трывогі» тата да нас далучыцца!

Пачалося лета 1919 года. Вайна набліжалася да нас! Я затужыў па бацьку, па Лёню, майму любімаму сябру. Я стал угаворваць маці вярнуцца дадому, і ў канцы жніўня, на параходзіку «Гурзуф», мы дабраліся да роднага горада. Я быў вельмі рады захапляльнай сустрэчы на нашым «падворку». Усё там было на сваіх месцах, хлапчукі і дзяўчынкі прыкметна падраслі. Лёня за час маёй адсутнасці хварэў на сыпны тыф; неўзабаве на гэты тыф захварэў і я. Пакуль я адсутнічаў у горадзе і хварэў, моцна адстаў ад таварышаў па гімназіі, трэба было наганяць. У бацькі быў вучань Юра Смаленскі, які ўзяўся мяне «падагнаць па прадметах». Пачалі мы з ім займацца, і справа скончылася, нягледзячы на розніцу ва ўзросце, моцнай дружбай паміж намі; мне толькі споўнілася 12, а яму ўжо ішоў 21-ы. Юра мне падараваў вялікі альбом з маркамі, на якіх я няблага знаўся. Потым Юру мабілізавалі ў Белую армію і ён «стаяў на варце» ў раёне станцыі Таганрог. Я бегаў яго наведаць, прыхапіўшы Лёню. Так і неслі мы службу ўтраіх. Канец майго сябра быў трагічны: пры адступленні Белай арміі Юра памёр на падлозе ў вясковай хаце. Адзін-адзінюткі. Я дагэтуль яго аплакваю.

Тады шмат гаварылі пра Распуціна, пра тое, як яго забілі. Я кепска цяміў у сітуацыі, таму што быў дзіцём, але памятаю словы бацькі: «у цывілізаванай дзяржаве такіх з’яў, як гэты мужык, што кіраваў краінай, быццам манарх, быць не можа. І гэта за жывым царом!» Няўдачы на франтах, агульная неўладкаванасць жыцця, злоўжыванні ў арміі і ўрадзе – усё гэта стварала ў народзе нездавальненне і прыводзіла да неспакою. Пагаворвалі пра магчымую рэвалюцыю. А тата ў тыя дні часта ўспамінаў 1905 год. У лютым 1917 года Мікалай ІІ выракся царства, і была ў яго адзіная просьба: пакінуць для яго сям’і адзін маёнтак, Лівадыю. У мяне гэта тады пакінула глыбокае ўражанне. Я сабе ўяўляў, як былы цар з сям’ёй едзе ў хуткім цягніку з Пецярбурга ў Севастопаль: уявіць гэта ўсё было лёгка, бо геаграфію і шляхі зносін я ведаў віртуозна. Але так і не задаволілі яго дастаткова сціплую просьбу. Забілі іх усіх, усю сям’ю, дзяўчынак, маленькага цэсарэвіча. Мае бацькі абураліся забойствам царскай сям’і, шчыра аплаквалі дзяцей, перадусім жа мой тата не мог дараваць забойцам іхняга злачынства. Да канца жыцця паўтараў: «але дзетак-та за што? Такія слаўныя, выхаваныя, нявінныя дзяўчынкі! А хлопчык, дзіця ж было хворае, у яго кепска згортвалася кроў!»

Ад самага заснавання «рэвалюцыйнага парадку» ў народзе пачаў расці страх. З розных франтоў вайны арганізавана і не арганізавана вярталіся салдаты дадому, вярталіся на Дон і казакі. Данскі атаман, генерал Каледзін, трымаў перад казакамі прамову, ён заклікаў іх згуртавацца і не пускаць на Дон бальшавікоў. Але казакі на «вайсковым кругу» (казацкі парламент) вырашылі так: «нікуды мы не пойдзем, але і на Дон нікога не пусцім!» Казакі былі згодныя: «няхай будзе савецкая ўлада, толькі… без камуністаў!» Не вытрымала казацкае сэрца генерала Каледзіна такой недальнабачнасці і анархіі! Ён застрэліўся, і хавалі яго ў Новачаркаску. Падобныя факты, аднак, ужо мала каго краналі; людзі проста спрабавалі выжыць у гэтым шалёным віры падзей. І мала хто разумеў, што дзеецца ў велічэзнай краіне.

У сакавіку 1918 года бальшавікі заключылі Брэсцкі мір з Германіяй. Умовы для былой імперыі былі цяжкія: немцы занялі Беларусь, Украіну і частку Расіі. Атаман Красноў запрасіў нямецкія войскі ў Данскую вобласць, ліст з гэткай просьбай быў пасланы самому імператару Вільгельму. Прыкладна к маю 1918 года немцы ўвайшлі ў Новачаркаск: вельмі скора спыніўся бандытызм і быў наведзены парадак у горадзе. У вольны час мы з Лёням хадзілі на станцыю, дзе ў немцаў была камендатура. Усё было вельмі цікава. Яны да нас, хлапчукоў, ставіліся добразычліва, дый з дарослымі ў іх былі паважлівыя адносіны, усе іх паводзіны мелі мірны характар. Але і ў немцаў здарылася бяда – таксама рэвалюцыя! І яны паціху згортвалі акупацыю: усё менш і менш іх заставалася ў нашым краі, і, у рэшце рэшт, сышоў іх апошні эшэлон. Пакідалі немцы Расію амаль без зброі; так і скончылася першая нямецкая акупацыя поўдня Расіі.

Пасля немцаў у раёне стаялі данскія казакі і асобныя часткі Дабравольніцкай арміі. Наколькі я памятаю, справы на фронце пайшлі кепска: бальшавікі не без поспеху напіралі, а казакі падзяліліся на белых і чырвоных. Жыхары станіц вярхоўя Дона – Ніжне-Чарская, Цымлянская, Вешанская – сімпатызавалі чырвоным, але жыхары нізавых гарадоў і станіц – Новачаркаск, Растоў-на-Доне, Канстанцінаўская, Старачаркаская – былі пагалоўна супраць. Так надышоў 1919 год – апагей грамадзянскай вайны. Па ўсёй былой імперыі многа крыві пралілося! Чырвоныя марудна, але пэўна прасоўваліся на поўдзень Данской вобласці, які быў заняты белымі. У харчовым плане было, вядома, нашмат горш, чым у «стары добры час», але жыць яшчэ было можна. А вось з цэнтральных, заходніх і ўсходніх губерняў імперыі даходзілі трывожныя весткі: там ужо запанавалі голад, разруха, бандытызм. Усе вакол казалі, што з Расіі трэба ехаць, чакаць тут няма чаго. Да гэтага імкнулася і мая мама. Бацька ж сумняваўся, хаця пазней не раз горка шкадаваў, што не паслухаў маму, яе родных і сваіх сяброў. Дапраўды, пасля яго неабачлівага ад’езду з Пецярбурга наша неадбытая эміграцыя стала яго другой фатальнай памылкай у жыцці!

У Новачаркаску 1919 года мы «пасмакавалі» ўсю мярзоту запусцення, спароджанага вайной і бальшавіцкай рэвалюцыяй. Фронт рухаўся да нас марудна, але пэўна. Бальшавіцкія палкі паспяхова займалі Данскую вобласць. Гэта ўсё было ўжо ў 1920 годзе, а ў 1921-м і да нас дакацілася навіна пра новую эканамічную палітыку (НЭП). Паводле росчырку сіфілітыка Леніна, савецкая ўлада змяніла суворасць жахлівага «ваеннага камунізму» на палёгкі для прыватнага прадпрымальніцтва. НЭП доўжыўся гадоў сем, а ў палітычных адносінах тым часам кансалідаваліся аўтарытарызм і дыктатура.

Пра Растоў-на-Доне

Бацька мой вырашыў пакінуць Новачаркаск і перабрацца ў Растоў-на-Доне менавіта тады, у 1921 годзе. І вось у цудоўны веснавы дзень я з татам пайшоў на вакзал, мы селі ў цягнік Новачаркаск – Растоў-на-Доне і паехалі… Да Растова блізка, усяго-та гадзіны паўтары язды. А вось і ён! Я там часта бываў у дзяцінстве, але той прыезд пакінуў ашаламляльнае ўражанне. Які вакзал, колькі цягнікоў, і на ўсе напрамкі! Трамваі, аўтамабілі! Які рух! Колькі тлуму! Якія вуліцы! Галоўная вуліца Садовая – раскоша! А якія крамы і колькі іх! І ўсе яны прыватныя. НЭП дэманстраваў дастатак і нават багацце.

Майго тату многія ведалі і цанілі ў Растове. Дабраліся мы да нашых знаёмых па прозвішчы Паперыны (ён – скрыпач). Спыніліся ў іх. Прынялі нас цудоўна. Жылі яны на Сянной вуліцы, недалёка ад цэнтра. На наступны ранак прыехала цягніком мама, Растоў яе таксама ўзрушыў. Ёй гэты горад нагадваў, ні многа, ні мала, сам Парыж! У хуткім час бацька мой уладкаваўся на працу ў сімфанічны аркестр: ён заняў, як заўсёды, месца канцартмайстра. Дырыжор быў з Таганрога – Валерыян Гаэтанавіч Мола, наш стары сябар. Для адкрыцця сезона выбралі канцэртны вальс Глазунова. Канцэрт праходзіў на вольным паветры, у Аляксандраўскім садзе. Калі над скрыпачамі ўздымаўся лес смыкоў і лілася незвычайная музыка, проста хацелася плакаць ад асалоды. Божа, як было добра!

А я тым часам знаёміўся з цудоўным горадам Растовам. Увосень я паступіў у музычны тэхнікум і з вялікім здавальненнем займаўся з выкладчыкам Я. Ф. Гіроўскім. Вось шчаслівы час! Потым была знойдзена кватэра на Крапасным завулку ў дом № 72. Мы пераехалі туды і зажылі там на славу. А Растоў усе прыгажэў, я памятаю яго дастатак. Крама «Праваднік» гандлявала гумовым адзеннем і абуткам; крама мужчынскай гатовай вопраткі «Альшванг» – раскоша! Гастранамічныя крамы – фантастычныя! А фрукты ў краме «Абрыкос»! Цяжка апісаць прысмакі – сочыва, цукеркі – якія прадаваліся ў крамах нэпмана Бландова і іншых. Так і жылі мы ўсёй сям’ёй у гэтым цудоўным горадзе. Скора ў Растоў прыехалі мае сябры, Ірачка і Каця Зазерскія. Які я быў рады, і яны таксама цешыліся з сустрэчы. Мае лепшыя сябры Віця і Лёня почасту завітвалі да нас. Праўда, у 1921 годзе савецкая ўлада «прыняла новыя формы кіравання», і ўсе гэтыя іх «формы» пачыналіся і канчаліся найбольш жорсткім тэрорам і бязлітаснасцю. Гэта было жахліва. Горы трупаў усіх узростаў, эпідэміі хвароб уносілі мільёны ахвяр у магілы. Але «вялікі настаўнік усяго прагрэсіўнага чалавецтва» казаў: «Класавая барацьба прыняла новыя формы». Усё, што казаў Ленін, прымалася як закон, запярэчыць якому было найвялікшым злачынствам, за якое кара адна – смерць! Ну, а пасля Леніна прыйшоў наступны бальшавіцкі цар-вылюдак, Сталін, і іншае гадаўё, што жывіліся крывёю ўласнага народа.

Калі я пастаянна жыў у Растове, то часта наязджаў у Новачаркаск. Там у мяне засталося нямала сяброў па Пятроўскай гімназіі, дый увогуле было многа знаёмых, пра якіх я часта ўспамінаў, сумаваў па іх. Не магу забыць і сям’ю Болдыравых. Барыс Болдыраў быў старым, звыклым сябрам. Жылі яны ў вельмі добрым уласным доме на Ратнай вуліцы, № 18. Будаваў гэты дом сам Сяргей Іванавіч Болдыраў, інжынер-архітэктар. Дом быў трохпавярховы, і як жа там было добра гасцяваць! Сяргей Іванавіч для гэтага дома нічога не шкадаваў: усё было прысвечана выгодам і камфорту. Маці Боры, Зінаіда Андрэеўна – «пані» – найрахманейшая жанчына, безразважна любіла свайго Бору, мужа, свой дом і гаспадарку. У двары гэтага дома, у флігелі, жыў прафесар Габрычэўскі. Яго сын, Міша, таксама быў вялікім маім сябрам. Я часта наведваў іх у Новачаркаску, а яны мяне ў Растове, карацей, сяброўства не слабла, а нават мацнела! Часам я прыязджаў у Новачаркаск з канцэртамі і заўсёды радаваўся дзіцячай радасцю, калі сустракаўся з родным горадам. Цяпер, калі ўспаміны пра Новачаркаск адносяцца да далёкага мінулага, хочацца зняць капелюш у яго гонар! Хаця, у разе цвярозай ацэнкі, незвычайнага там быццам бы нічога і не было. Правінцыйны горад, населены спакойнымі, добрымі людзьмі. Але ў той жа час трэба прызнаць: Данская вобласць мела свае «спецыфічныя» рысы, якія адрознівалі яе ад іншых тэрыторый Расійскай імперыі. Прыкладамі могуць служыць асаблівыя «данскі характар» і «данская мова». І тое, і іншае вылучалася сваімі нюансамі. А данскія песні! Цяжка на словах перадаць прыгажосць мелодый гэтых песень. Аднак з такім апісаннем выдатна даў рады Шолахаў у «Ціхім Доне».

Казацкія прозвішчы таксама гучаць своеасабліва. Вось тыповыя: Гыдоскаў, Валошынаў, Курмаяраў, Ломаў, Селіванаў, Касаротаў і г. д. Майму бацьку пісалі на канвертах па-казацку: «Оберу Сакычу Камінскаму». Данцы любілі свой народ і казалі пра сябе так: «Мы прыродныя нацыянальныя данскія казакі!» Усе яны жылі на сваёй зямлі як душа жадае, без клапот. І нікому яны не заміналі, пакуль не з’явіўся Ленін са сваёй хеўрай. Гэтыя параджэнні пекла пачалі знішчаць не толькі данскіх казакаў, але і вольных стэпавых калмыкаў. Колькі ў некаторых чалавечых істотах закладзена злосці! І гэтую «якасць» ці то спарадзіла, ці то разбудзіла ленінская рэвалюцыя. Толькі падумаць, гэта ж недаступна розуму! Мужчын-казакаў па-зверску забівалі ледзь не з дзіцячага ўзросту! А жорсткае, ліхадзейскае абыходжанне з казáчкамі! З пункту гледжання Леніна, як данскія, так і кубанскія казакі падлягалі вынішчэнню, таму што яны былі «памагатымі» царскага рэжыму і, адпаведна, «ворагамі рэвалюцыі»! Няхай яна, гэтая рэвалюцыя, і ўсе яе прыслужнікі будуць праклятыя на векі вечныя!

Наша, Камінскіх, прырода, не такая. Як тата казаў: «Для шчасця патрэбная годнасць сэрца, каб берагчы і помніць толькі добрае ў людзях. Людзей, асабліва блізкіх, трэба любіць і песціць». І дадаваў: «Дый добра жыць на свеце!» Я помню, як ён часта гэта паўтараў у розных варыянтах. Я добра памятаю вучняў бацькі і іх узаемную любоў. У гэтых адносінах я бачыў нешта «боскае». А якія «балі» ладзіла мая мілая, незабыўная мамуля! І з нагоды прыходу вучняў, і ў дні імянін майго бацькі ды маіх, і ў дні нашых народзінаў! Дый проста так, парадаваць нас і сяброў. Як я любіў усё гэта, што патанула ў бяздонні рэвалюцый і войнаў.

У 1935 годзе, з парады бацькі, я паступіў у Маскоўскае музычна-педагагічнае вучылішча (тэхнікум; цяпер інстытут імя М. Ф. Гнесіна) па двух аддзяленнях: фартэпіянным і кампазіцыі. Я быў вельмі рады гэтай акалічнасці. Навучальная ўстанова была зусім прыстойная, вядома, не кансерваторыя, але ў 1935-м я быў для кансерваторыі пераросткам – 29 гадоў. За навуку я ўзяўся з энтузіязмам. Асабліва мяне прыцягвала кампазіцыя, і, папраўдзе, займаўся я няблага. У гэтых жа сценах вучыўся Арам Хачатуран, але ён быў там перада мною. У СССР пра Хачатурана было прынята выказвацца з доляй іроніі. Я заўжды тлумачыў гэта асабістай зайздрасцю. Арам Ільіч быў чалавек вельмі таленавіты – вось, напрыклад, яго балет «Гаянэ»… А яго скрыпічны канцэрт, гэта ж проста шэдэўры!

З задавальненнем успамінаю маіх педагогаў: Генрыха Густававіча Нейгауза, Яўгена Іосіфавіча Меснера, самога Міхаіла Фабіянавіча Гнесіна! У 1940 годзе я скончыў гэтую адметную ўстанову як піяніст і кампазітар, і мяне размеркавалі ў Мінск. Там жа я напісаў 1-ы канцэрт для фартэпіяна з аркестрам на беларускія народныя тэмы. Грала мінская піяністка Ева Якаўлеўна Эфрон, і грала добра! Ёй падабаўся канцэрт, што спрыяла натхнёнаму выкананню. Потым канцэрт запісалі ў Маскве на плёнку з аркестрам радыёкамітэта (дырыжор – А. М. Кавалёў). Неўзабаве ён быў выкананы ў Калоннай зале той жа піяністкай, Е. Я. Эфрон, але з дырыжорам Натанам Рахліным. Наступнае яго публічнае выкананне было ў Мінску, перад самай вайной і з маім удзелам. Я граў канцэрт з дырыжорам Барысам Афанасьевым і з мінскім філарманічным аркестрам. Зразумела, я пісаў музыку і даўней, але з гэтым канцэртам зведаў першы творчы поспех.

А ў 1941 годзе пачалася жахлівая вайна!!! Яе немагчыма апісаць, дый ці трэба? Гінула ўсё. Гэты вар’ят Шыкльгрубер – Гітлер! З самага пачатку нечакана гнюсна паказалі сябе немцы. «Саветы» таксама былі не на «вышыні». З аднаго боку, выявілася поўная бяздарнасць камуністычных правадыроў (пра гэтую бяздарнасць няможна расказаць ні на якой чалавечай мове). А шалёная жорсткасць гэтых правадыроў, пачынаючы з іх «вялікага» Леніна? Дый тых, хто прыйшоў яму на змену, адзін Сталін чаго варты… Я пайшоў на фронт у 1941 годзе, мяне прызначылі камандзірам выязной канцэртнай брыгады на Паўднёва-Заходнім фронце. Мы рэдка, амаль ніколі не выступалі ў тыле да канца 1943 года. А на перадавой было «спякотна» і страшна. Мае любімыя гарады выгаралі: Севастопаль, Новачаркаск, Таганрог, Растоў-на-Доне – гарэлі, Ялец гарэў! Варонеж згарэў на 94%, Мінск практычна на 100%… А людзі! «Саветы» прыхоўвалі сапраўдныя даныя, але падобна, што колькасць ахвяр гэтай страшнай вайны толькі ў СССР наблізілася да 30 мільёнаў чалавек. Божа мой, які гэта быў бясконцы кашмар! Самалётныя і артылерыйскія бамбёжкі! А танкі і кулямёты! А голад і смага! Мне пашанцавала больш за іншых, а колькі сяброў загінула! Лёня, мой любімы сябар, Лёня Сарокін, ніколі не перастану аплакваць цябе… З якой радасцю я аддаў бы табе або тваім дзецям мае ваенныя ўзнагароды! Але каму патрэбныя гэтыя савецкія бляшкі? Ды што там! Жыццё б за цябе аддаў! Але ў цябе, як і ў мільёнаў іншых загіблых, няма дзяцей. І ўсё гэта праз брыдкую троіцу – Ленін-Гітлер-Сталін – ды кагорты іх памагатых, якім няма супыну!

Д. Камінскі на фронце (1942) і ў мірны час (1970)

Так, у канцы 1943 года мяне дэмабілізавалі, накіравалі ў Варонежскі дзяржаўны драматычны тэатр загадчыкам музычнай часткі. Разбураны бамбёжкамі ў 1942 годзе будынак тэатра аднавілі неўзабаве па маім прыездзе, у пачатку 1944 года. За шэсць гадоў да мяне ў горадзе жыў Восіп Мандэльштам, яго там жа арыштавалі, і неўзабаве паэт загінуў. Не давялося сустрэцца… Агулам праца ў Варонежы была добрай па тых часах, але мне хацелася займацца педагагічнай дзейнасцю і кампазіцыяй, а амаль увесь час марнаваўся на тужлівую адміністратыўную работу. І мяне цягнула ў Мінск, куды я і вярнуўся ў 1946 годзе.

Даведкі аб працы Д. Камінскага ў Мінску

Нягледзячы на тое, што бацькам маім не дазвалялася жыць у сталічных гарадах (праз паходжанне мамы), я спадзяваўся, што пасля такой ПЕРАМОГІ і столькіх ахвяр паветра ў СССР разрэдзіцца, бацькі прыедуць да мяне, і мы зноў зажывем разам. Але гэтага не здарылася. Я змог прывезці зусім хворую маму толькі пасля смерці таты.

У Мінску я многа і шчасна працаваў. Мяне ад самага пачатку скарылі багатыя народныя мелодыі краіны, дзе вясёлыя, жыццярадасныя, танцавальныя рытмы перапляталіся часам са своеасаблівай песеннай поліфаніяй. Усё гэта почасту проста «прасілася» ў тэму сімфанічнага і поліфанічнага абрамлення. Дзякуючы гэтым тэмам я напісаў сем фартэпіянных канцэртаў, два скрыпічных, адзін віяланчэльны і многа канцэртных п’ес для народных інструментаў – з акампанементам як народных, так і сімфанічных аркестраў. Мне вельмі мілыя былі беларускія тэмы з выкарыстаннем цымбалаў (сола) у суправаджэнні сімфанічнага аркестра. Асабліва я любіў поліфанічнае пісьмо: напісаў у суме 24 прэлюдыі і фугі на беларускія народныя тэмы (па 12 кожнай). Вядома, з аднаго боку мне можна закінуць падабенства маіх фуг на фугі Баха. Але, з другога, мова поліфаніі заўсёды нагадвае чароўныя інтанацыі вялікага Баха. Дарэчы, чым больш мае фугі прыпадабняліся да Бахавых, тым больш яны мне падабаліся.

Аўтарскі канцэрт у Беларускай дзяржфілармоніі

У Мінску я знайшоў Дору Абрамаўну, таленавітага выкладчыка па фартэпіяна ў музычнай школе-дзесяцігодцы для адораных дзяцей. Потым Дора Абрамаўна стала маёй жонкай, і мы з ёй пражылі шчасліва не адзін дзясятак гадоў у гэтым горадзе. Там жа мяне прызначылі старшынёй Саюза кампазітараў БССР, прысвоілі званне «Заслужанага дзеяча мастацтваў», чамусьці ўзнагародзілі «Ордэнам дружбы народаў», увялі ў камітэт па ленінскіх прэміях пры савеце міністраў СССР. Зрэшты, апошняе прызначэнне я ўпадабаў: можна было мець зносіны з Шастаковічам. Дзмітрыя Дзмітрыевіча я заўсёды вельмі любіў, дый цяпер з пяшчотай шаную яго памяць.

Аднак я аднесся з пагардай да ўсіх гэтых «выгад» (адзін Бог ведае, што я да іх за Саветамі ніколі і не імкнуўся) і не стаў хаваць жадання пакінуць Савецкі Саюз для «ўз’яднання сям’і». Я на ўсё жыццё ўдзячны Доры Абрамаўне за тое, што яна дапамагла мне з’ехаць з Савецкага Саюза ў Канаду, дзе мы шчасліва жывем з ёй, дочкамі і ўнукамі. Ну, а да ад’езду было некалькі спектакляў разыграна. Так, быў скліканы спецыяльны сход Саюза кампазітараў БССР, на якім мяне павінны былі з «трэскам» выключыць з гэтага саюза. Я, вядома, не прыйшоў, але мае «сабраты» і без мяне «справіліся»! Пазней, выпадкова мяне сустракаючы, кожны з іх паўтараў адно і тое ж: «вы ж разумееце, што мяне прымусілі!» Гэта было настолькі аднастайна, што я стараўся да ад’езду іх усіх абмінаць…

Нагадаем, поўны тэкст мемуараў рыхтуецца да публікацыі ў альманаху «Запісы БІНіМ», № 39 (Нью-Ёрк-Менск). Гэты нумар «Запісаў» мае выйсці ўвосень 2017 года.

Апублiкавана 30.04.2017  08:58

Жыццё музыкаў Камінскіх (ІІ)

Дзмітрый Камінскі

ПРА МАЙГО БАЦЬКУ І СЯБЕ. УСПАМІНЫ ПРА НАЙЛЕПШАГА ЧАЛАВЕКА Ў МАІМ ЖЫЦЦІ

(працяг; пачатак тут)

Пасля заканчэння кансерваторыі

Заканчэнне Пецярбургскай кансерваторыі ў бацькі прайшло бліскуча! Выдатная ігра на акце канцэрта Бетховена з кансерваторскім аркестрам, потым – прысваенне срэбранага медаля і звання «вольнага мастака». Бацька атрымліваў дзве стыпендыі: адну ад барона Гарацыя Еўзелевіча Гінцбурга (адзінага яўрэя пры двары Мікалая ІІ; бацька Г. Гінзбурга нарадзіўся ў Віцебску), другую – як выдатнік кансерваторыі. Апрача таго, «камер-фрэйліна» пры старой імператрыцы (Аляксандры Фёдараўне) Ганна Вырубава старалася выклапатаць яму камандзіроўку ў Прагу да Отакара Шэўчыка, педагога з сусветным імем, для далейшага дасканалення. Аднак, паводле слоў бацькі, ён адмовіўся праз матэрыяльны стан (вялікая бацькоўская сям’я мела патрэбу ў падтрымцы). Дый характар майго бацькі – багема! Ён быў вялікі аматар уцех, «знакамітасць» у кансерваторыі па гэтай частцы!.. Нават барон Гінцбург, робячы майму бацьку вымову за «паводзіны», казаў так: «Вы паводзіце сябе непрыстойна для яўрэя! Такія паводзіны пасавалі б вулічнаму хулігану, але не Вам. Спадзяюся, гэта больш ніколі не паўторыцца!»

На выпускны экзамен, і асабліва на «акт» у Пецярбургскую кансерваторыю (як і ў Маскоўскую), з’язджаліся музычныя прадпрымальнікі з усёй імперыі, было так і ў 1903 годзе. Бацьку слухаў дырыжор Цярэнцьеў з Севастопаля і запрасіў яго ў свой аркестр у якасці канцэртмайстра (бацьку тады яшчэ толькі ішоў 21-ы год). Бацька быў вельмі ўсцешаны гэтым запрашэннем; ён думаў, галоўным чынам, пра тое, як сядзе ў купэ першага класа цягніка «Пецярбург–Севастопаль», больш яго нічога не цікавіла! Мінула лета, на восень і зіму бацька падпісаў кантракт на педагагічную работу ў Стаўрапалі на Каўказе, і 1904 год ён прабавіў там. Гэтая паездка ў Стаўрапаль была фатальнай памылкай, трэба было вяртацца ў Пецярбург! У кансерваторыю, дзе яго доўга памяталі і калегі, і прафесура. Паездка ж у Стаўрапаль паклала пачатак жыццю ў правінцыі, а правінцыя для сапраўднага артыста вельмі небяспечная. Публіка там пераважна «ўсёедная», і ў артыста, які ўжо заняў высокае становішча, няма стымулу расці далей.

У Стаўрапалі бацька сустрэў Ганну Яўгенаўну Красовіч (дваранскага саслоўя), якая стала яго жонкай і маёй маці. Пры ўсёй сваёй натуры, якая імкнулася да «прыгожага жыцця», бацька быў далікатны і не карыстаўся даходамі з жончыных маёнткаў, утрымліваў сям’ю самастойна. Ну, а пасля ракавога 1917 года так ці іначай трэба было разлічваць на сябе самога. Ауэр (які з’ехаў ад бальшавікоў у Амерыку ў 1918 годзе) яшчэ ў 1906-м казаў маёй маме, падмацоўваючы словы жэстамі рук: «У Вашага мужа вось такі таленцішча, але вось такусенькі розум!» І праўда, бацька быў зусім непрактычны. Ён ужо больш і не бачыў Пецярбурга, акрамя як у 1917 годзе, калі прабавіў там некалькі дзён.

Аднойчы ў Кіславодску, дзе мы з ім разам адпачывалі, бацька далучыўся да музыкаў аркестра Ленінградскай філармоніі, які гастраляваў у горадзе. Разгаварыўшыся, бацька спытаўся ў аднаго з музыкаў: «Ну, як цяпер жыве Пецярбург?» Той яму адказаў: «Пецярбург ужо даўно жыве як Ленінград». Была гэтая гутарка ў 1948 годзе. Тады мне стала шкада жыцця майго бацькі. Не ўдалося яно яму!

Пра сябе

Нарадзіўся я 4 жніўня (паводле старога стылю) 1906 года ў горадзе Екацярынаславе (Днепрапятроўску). З ранняга дзяцінства я быў аточаны вялікай увагай і агромністай любоўю «надзвычайнага дабрака», майго бацькі, а таксама маёй мілай маці. З задавальненнем і глыбокім сумам успамінаю я сваё дзяцінства. Бадай, самым прыемным успамінам было наша жыццё ў горадзе Растове-на-Доне, дзе мы пражылі з 1921-га па 1933 год. Гэтыя ўласцівасці душы – марыць і тужыць па мінулым – выхавалі ў мяне «скрайні» сентыменталізм. З дзяцінства я не мог абыякава бачыць ад’язджаючы цягнік, адразу пачынаў «усхліпваць»! Мне здавалася, што я кагосьці выпраўляю назаўсёды, хаця нічога такога не было. Дзякуючы частым паездкам бацькі, я прызвычаіўся да вакзалаў і ўсялякіх чыгуначных «падрабязнасцей»: праводзінаў, сустрэч, чакання. Колькі сябе памятаю, любімыя гульні ў мяне тычыліся чыгункі, а паравоз быў любімай цацкай. Калі я трохі падрос і навучыўся чытаць, бацька навучыў мяне карыстацца чыгуначным даведнікам. Гэта адкрыла мне «свет бясконцых уцех». Які я быў яму ўдзячны!

Калі мне было шэсць-сем гадоў, бацька ўзяўся вучыць мяне граць на скрыпцы – справа аказалася складанай! Трымаць скрыпку нязручна, гукі яна выдае жахлівыя: рыпіць, свішча, «харкае». Нягледзячы на ўсе намаганні бацькі, нічога ў яго не выйшла. Ён прасіў займацца са мной сваіх вучняў, але без выніку. Слых у мяне быў цудоўны, але нават трымаць скрыпку мне было дужа непрыемна. Затое слухаць скрыпку, калі бацька граў, я абажаў. Асабліва санаты Бетховена. У нас здымаў пакой піяніст Васіль Арнольдавіч Зісерман. Бацька з ім часта выбіраўся ў канцэртныя паездкі, і ўдома ў нас яны не раз рэпеціравалі санату Бетховена F-dur. Для мяне гэта было вялізнай асалодай. Я нават патаемна спрабаваў развучыць першую частку і фінал гэтай санаты на раялі. Фінал я ведаў, але не ведаў басовы ключ; Васіль Арнольдавіч растлумачыў мне басовы ключ. Калі, як мне здалося, 1-я частка была «гатова», я папрасіў бацьку ўзяць скрыпку і зайграць у маім суправаджэнні 1-ю частку вясенняй санаты Бетховена № 5. Бацька прыйшоў у захапленне, паклікалі Васіля Арнольдавіча і вырашылі, што я пачну займацца ў піяніста Букімовіча. Пасля скрыпкі раяль здаваўся мне спрэс прыемным адпачынкам: ясная клавіятура з канкрэтнымі і выразнымі нотамі – адно здавальненне. Нічога не трэба рыхтаваць – усё заўсёды на месцы! На скрыпцы ж – ціхі жах! Уся музыка ляціць у бездань ад найменшай недакладнасці як левай рукі, так і правай. Пазней, калі я падрос, то зразумеў, што пачынаць вучыцца на скрыпцы сапраўды цяжка, але затое на раялі далейшыя заняткі становяцца ўсё цяжэйшыя і цяжэйшыя.

Больш за ўсё мяне цешыла граць на раялі са слыху. Я хутка арыентаваўся ў розных танальнасцях і, такім чынам, ствараў уражанне, што «ўмею» граць на раялі. Заняткі з Букімовічам і потым, з 1922 года, з Гартмутам, многа мне далі: я здолеў вытрымаць іспыт па класе раяля ў Растоўскі-на-Доне музычны тэхнікум (вучылішча) у 1923 годзе. Мне было няпоўных 17 гадоў. Час быў галодны, імкненне падзарабіць штурхала мяне да ігры ў рэстаранах, дзе ў мяне ўжо былі некаторыя навыкі і досвед, хаця, безумоўна, такая ігра і ўяўны «досвед» прыносілі больш шкоды, чым карысці з пункту гледжання прафесіяналізму ў авалоданні інструментам. Але тады я і чуць не хацеў пра такія «пункты гледжання». Я быў упэўнены, што любы прафесіяналізм, які спрыяе заробку, карысны. А як прыемна па заканчэнні працоўнага дня падлічваць «чаявыя»! Маё самалюбства цешыла тое, што я магу палегчыць лёс маіх бацькоў у сэнсе «даходаў». Мне было радасна прыносіць у родны дом «свежую капейку».

У вучылішчы я трапіў да выкладчыка Гіроўскага Яўгена Фёдаравіча, выхаванца Пецярбургскай кансерваторыі, вучня прафесара Барынавай. Ад доўгай ігры ў рэстаране ў мяне балелі рукі. Гіроўскі адразу сцяміў, у чым справа, і вызваліў мае рукі ад перанапружання. Граць стала лёгка, тэхнікі прыбавілася, і ў наступным годзе на веснавых экзаменах я выступіў з рапсодыяй Ліста № 11. Граў яе я з вялікім поспехам, і многія педагогі, хто памятаў мяне з прыёмных іспытаў, мяне віншавалі. Гэта быў 1924 год. Гіроўскі быў знешне вельмі падобны на Шапэна, мы з ім пасябравалі, і справы пайшлі добра. У 1925 годзе я ўжо мог граць «Канцэртны вальс» Глазунова ў транскрыпцыі Фелікса Блуменфельда. З’явілася багата новых сяброў, жыць было цікава і добра. Гармоніяй са мной займаўся бацька – ён быў выдатным тэарэтыкам, скончыў курс Пецярбургскай кансерваторыі ў кампазітара Анатоля Лядава. Між іншага, бацька мне паказваў свой дыплом, выдадзены ў 1903 годзе Пецярбургскай кансерваторыяй: спрэс пяцёркі! Нават такія прадметы, як ігра на альце – 5, энцыклапедыя (аналіз форм) – 5, клас дырыжыравання – 5, клас ансамбля – 5. Што за вучань! Ясная рэч, да яго мне было далёка, але ён радаваўся і мамі поспехам. У чым я даваў слабіну, дык гэта ў чытанні з аркуша, не давалася мне гэтая навука… Не было спрыту, хаця ў класе ансамбля я атрымліваў чацвёркі з плюсам і пяцёркі. Вось мой бацька чытаў ноты з аркуша – гэта было нешта неверагоднае! Усё-такі сапраўдны музыка павінен умець чытаць ноты выдатна; як кажуць рэстаранныя лабухі, «галоўнае – гэта чытка!» Мяне ж Бог пакрыўдзіў, не даў гэтай «прамудрасці». Але затое я быў непераўзыдзеным імправізатарам у нямым кіно. Варта мне было зірнуць на экран і пакласці рукі на клавішы, як яны пачыналі нешта «выяўляць». Часам сярод публікі мне нават апладзіравалі за імправізацыі.

Я шмат гадоў адпрацаваў ілюстратарам у нямым кіно. Пасля гэтай працы я зразумеў, што мне зусім не зашкодзіць павучыцца кампазіцыі.

Войны і рэвалюцыі

Ужо з 1914 года пачалася першая «імперыялістычная» вайна; яна «аўтаматычна» перайшла ў рэвалюцыю, якая працягваецца дагэтуль, г. зн. да 1983 года! У пачатку вайны з Германіяй і Аўстрыяй эканоміка Расіі рэзка пагоршылася, але жыць яшчэ можна было. А ў 1917 годзе грымнула «сацыялістычная рэвалюцыя», прадказаная паэтам і філосафам Меражкоўскім у яго крытычным артыкуле «Грядущий хам» і вялікім Дастаеўскім у «Бесах». Рэвалюцыю мой бацька ўспрыняў вельмі холадна, больш за ўсё яго палохала фраза з «Інтэрнацыянала»: «Кто был ничем, тот станет всем!» Ён не мог з ёй згадзіцца, і крыніцу ўсіх бед ад рэвалюцыі ён бачыў у гэтай бязглуздзіцы. Яшчэ яго абураў сваёй хлуслівасцю выраз «дыктатура пралетарыяту», бацька нават публічна дазваляў сабе казаць: «Гэта не дыктатура пралетарыяту, а дыктатура над пралетарыятам». Падобнай фразіроўкі было зусім дастаткова, каб паводле «рэвалюцыйных законаў» сесці ў турму прынамсі гадоў на пяць (гэта лічылася «лёгкім пакараннем»). Небяспека была і ў «непралетарскім» паходжанні маёй мамы. Але, на шчасце, тады, у 1920-х гадах, яго яшчэ не пасадзілі: гэта здарылася пазней, у 1931 годзе. «Органы бяспекі» (ДПУ) арыштавалі бацьку па абвінавачанні ў сувязі з замежнай буржуазіяй! Ніводнага радка ён не пісаў і не атрымліваў ад «буржуазіі», ніводнага замежнага канверта ў нас дома не было! Аднак, калі ДПУ кажа, што сувязь была – значыць ён «вінаваты»! Сядзеў ён восем месяцаў у Растоўскім ДПУ і чатыры месяцы ў Новачаркаскай турме ні за што! У 1933 годзе «абвясцілі прысуд» – тры гады вольнай высылкі ў Котлас! Божа! Там жа голад і ўсё засыпана вошамі! Але і ў гэтым страшным Котласе скрыпка выручыла бацьку: ён «даў канцэрт» у памяшканні Котласкага ДПУ для «слаўных чэкістаў». Вядома, ён граў рускія народныя песні і скокі – поспех быў велізарны! Яму нанеслі столькі хлеба і рыбы, што ён тыдзень жыў «на ўсім гатовым!» На знак асаблівай літасці ўладаў бацьку дазволілі пераехаць у Архангельск, а там было куды лягчэй, можна было «прымяніць свае здольнасці». Агулам, жыццё ў ссылцы ў Савецкім Саюзе – гэта бясконцы доказ таго, што «ўсё ў жыцці адносна»! Нават само існаванне – паняцце «адноснае»!

У Архангельск прыехаў і я з мамай, і зажылі мы там, як казаў тата, «на славу»! Асабліва добра стала тады, калі бацьку, віяланчэліста Вышылоўскага і мяне запрасілі граць у рэстаран «Таргсіна» за «таргсінаўскую бульбу», даволі добрую. Яшчэ адзін доказ таго, што ўсё-такі ўсё ў жыцці «адносна».

У 1936 годзе бацьку вызвалілі, і ён, як «вольны грамадзянін», атрымаў прызначэнне ў Варонеж у музычнае вучылішча, дзе яго таксама называлі «галоўным па музыцы»! Урэшце, пасля ўсіх неймаверных перажыванняў, у Архангельску, паводле бацькі, «жылося няблага». Ён казаў, што «ўсё трэба ўмець цаніць: сухар, кавалак хлеба, навагу (паўночная рыба), шклянку гарбаты з цукрам – усё гэта можа стаць у любы момант у Савецкім Саюзе небывалай рэдкасцю!» І калі такія «ператварэнні» выпрабуеш на сабе, то надыходзіць сапраўдная пераацэнка каштоўнасцей.

Тата жыў паводле азбучнай ісціны: «трэба ўмець цаніць усё добрае і ўсё чалавечае»! Мой тата… У 1959 годзе я атрымаў ад мамы тэлеграму: «сышоў тата». Я адразу ж у аэрапорт і ў Маскву. У Маскве я паехаў на Курскі вакзал (яны тады жылі ў Арле). Вось і іх домік… Маўкліва мяне сустрэла мама і павяла ў пакоі. На пасцелі ляжыць цела бацькі – як быццам ён спіць! Не! Ён мёртвы! Смерць здарылася знянацку, ён размаўляў, за нешта дзякаваў маме, потым закашляўся і змоўк. Мама выклікала «хуткую дапамогу», яна прыехала, але ўжо было позна. Урач развёў рукамі і выказаў спачуванне. Гэта было 10 жніўня 1959 года, яму было 76 гадоў, столькі, колькі мне зараз. Хавалі яго на наступны дзень, было раскошнае надвор’е, бліскучы дзень. Нарэшце прыехала падвода з бальніцы, на якой ужо стаяла труна. Труну падвезлі бліжэй да мяне. Я не мог адвесці позірку ад яго рук… Як гэта было цяжка! Калі пачалі закопваць магілу, я вырваў у трунара лапату і таксама чамусьці стаў спешна закопваць дарагую мне магілу. Я моцна плакаў – каго ж я хаваю! Ды мне лягчэй самому з жыццём развітацца, чым з горача любым бацькам! Маму я адправіў да родных, а сам паехаў дадому ў Мінск… У Мінску, прыкладна праз тыдзень, бацька прысніўся мне. У сне я адразу зразумеў, што трэба, не марнуючы часу, паспець спытацца ў яго, як яму там? І я паспеў спытацца! Што ж ён адказаў? «Выдатна! Я ніколі так не адпачываў, як цяпер!» Я прачнуўся ашчасліўлены. Мне хацелася быць забабонным і верыць у замагільнае жыццё! Вось так і скончылася няўдалае і ў той жа час па-свойму шчаснае жыццё майго палка любімага бацькі, Роберта Ісакавіча Камінскага.

     

Падзяка Р. Камінскаму (Варонеж, 1940) і памятнае фота ад А. Залатарова (1957)

Апошні жывы напамін ад бацькі быў мне, здаецца, у пачатку 1960-х гадоў. Татаў вучань Анатоль Сцяпанавіч Залатароў, вярнуўшыся з Масквы, прывёз мне цёплае прывітанне ад старога сябра бацькі па кансерваторыі, выбітнага скрыпача Яфрэма Цымбаліста (рускі і амерыканскі музыка, 1889–1985; пасля Хейфеца і Эльмана – самы вядомы вучань Ауэра. Канцэртаваць за мяжой пачаў у 1907 г., як толькі скончыў Пецярбургскую кансерваторыю – заўв. З. Г.), які старшынстваваў на конкурсе. Бацька яго часта і захоплена згадваў. Цымбаліст вельмі падрабязна распытваў Залатарова пра майго бацьку, тужыў па ім, быў вельмі збянтэжаны з-за яго смерці.

Маю мілую, дарагую маму я пахаваў у Мінску ў дзень новага 1965 года. У той дзень я нічога не разумеў, не цяміў. Я ўжо не памятаю падрабязнасцей – толькі страшную яву, як я адзін вёз яе на могілкі. Ох, як гэта было цяжка, і не знаходзіцца ў мяне слоў, каб патлумачыць, што я перажыў. Адно толькі ведаю: мой горача любімы тата і мілая мама будуць вечна жыць у маім сэрцы. Я заўсёды стараўся жыць паводле іх запаветаў, па прыкладзе майго дарагога таты: сумленна і змястоўна, а галоўнае, быць удзячным за тое добрае, што прыносіць жыццё. У памяць пра тату я распавяду пра гарады, у якіх мы жылі.

Пра Новачаркаск

У 1911 годзе мой бацька атрымаў запрашэнне паступіць на службу ў Новачаркаскае музычнае вучылішча і музычную школу. У Новачаркаск ён прыехаў з Луганска, дзе граў сезон са сваім старым сябрам, дырыжорам І. І. Розенфельдам. А я з мамай жыў у гэты час у Стаўрапалі, дзе непадалёку, у фамільным маёнтку, пастаянна жылі яе сёстры. Выдатна помню, што лета 1913 года я з мамай правёў у Есентуках, там было мала цікавага. А ў 1914 годзе бацька «наняўся на сезон» у Сімферопаль, мы з мамай прыехалі да яго пасля «сезона» і разам потым вярнуліся ў Новачаркаск. Недзе ў канцы траўня або ў пачатку чэрвеня я з мамай сеў у цягнік, і мы паехалі да станцыі Сінельнікава, а там была перасядка далей на поўдзень. Як усё было цікава! Асаблівае значэнне я надаваў надпісам на вагонах: вензель паўднёвых дарог – «Е» («Екатерининская дорога»), а «Ник» – вензель Мікалаеўскай («Николаевской») дарогі! Я наперад смакаваў «асалоду» расказаць пра гэта майму найлепшаму сябру Лёню. Які ён будзе рады даведацца ўсе гэтыя «тонкасці»! А вось і рака Салгір, на якой стаіць Сімферопаль. На вазаку паехалі ў гарадскі сад, дзе ў аркестры граў тата, а вось і ён сам! Як добра! Ён нас адвёз у зняты для нас пакой, і зажылі мы там раскошна, бо Сімферопаль – цудоўны горад! Неўзабаве перазнаёміліся з музыкамі аркестра, дырыжор – важны пан. Аркестранты да нашага прыезду паставіліся выключна гасцінна. Майго тату паспелі палюбіць як вельмі добрага скрыпача, нястомнага аптыміста і найбольш сардэчнага чалавека. Парк, у якім штовечар граў аркестр, быў найвыдатнейшы! Так, у нас была маса знаёмых, і нас вельмі любілі. Але пачалі ўжо пагаворваць пра вайну, і ў хуткім часе тата паехаў прызывацца ў Новачаркаск (па месцы прапіскі). Мы засталіся ў Сімферопалі без навін, поўныя хвалявання. Аднойчы мы з мамай зайшлі на пошту даведацца пра пісьмы. Нас сустрэў чыноўнік з усмешкай: «Вам прыйшла добрая тэлеграма, хоць і аднаслоўная: “Вольны!”» Я саромеўся паказаць сваю радасць перад чыноўнікам, ведаючы, чаго вартая такая тэлеграма ў час мабілізацыі. З пошты я і мама сышлі шчаслівыя. Хутка скончыўся сезон, і мы ўсёй сям’ёй вярнуліся дадому, у Новачаркаск. Уражваў тлум на вакзалах, народ заварушыўся – вайна! Я, безумоўна, не разумеў у той час усяго маштабу катастрофы, дый ніхто не разумеў, нават дарослыя.

К вясне 1915 года я ўжо быў падрыхтаваны да паступлення ў Пятроўскую гімназію, і ўсё прайшло выдатна. Вытрымаў я экзамен у другі падрыхтоўчы клас. На экзамене я зрабіў адну памылку: слова «вверх» напісаў паасобку. Настаўнік Рэбрыкаў, які прымаў экзамен, пасмяяўся і пакінуў гэтую памылку без наступстваў! Дома мяне сустрэлі як імянінніка! У той жа дзень я пайшоў да майго лепшага сябра Лёні, ён таксама паступіў, але ў настаўніцкую семінарыю, яму карцела стаць настаўнікам. Якая цудоўная пара – дзяцінства! Нічога няма лепей. Дома я ўпрасіў бацьку купіць мне дзіцячую чыгунку, і ён, вядома, купіў, бо ён жа быў вельмі добры! Гэта быў паравозік, і да яго прыстаўляліся тры вагоны. Які я быў шчаслівы – з дзяцінства я надзвычайна любіў чыгункі і ўсё, што было з імі звязана. Купіў мне тата гэты падарунак у горадзе Растове-на-Доне за пяць рублёў. На той час гэта былі шалёныя грошы: за іх можна было купіць падводу вінаграду.

Гэта было даўно, але было на свеце, і я гэта помню. Я не забуду «Атаманскі спуск», дом № 10 з яго кватэрай № 2. Там доўга-доўга мы жылі, і з намі было хараство, якое няможна, грэх забыць. За тры гады жыцця ў Новачаркаску ў нас з’явілася мноства знаёмых і сяброў. Найперш хочацца назваць стрыечнага брата мамы, Пракоф’ева (ён быў старшынёй судовай палаты), і яго жонку, наймілейшую Праскоўю Аляксандраўну. Іх сын Сярожа, мой раўналетак, здаваўся мне не вельмі сімпатычным, так што асаблівага сяброўства ў нас не было. Бацька і мы з мамай пасябравалі з сям’ёй яго таварышкі па службе, М. Ф. Гінзбург. Яе муж, Саламон Ільіч Гінзбург, прысяжны павераны, быў найвядомейшым у горадзе, дый увогуле на Доне адвакатам. Яны жылі ў доме № 25 на Гарбатай вуліцы, недалёка ад нас. Добра памятаю гэты дом, выдатную кватэру, а галоўнае, гэтых людзей: тата лагодна менаваў іх «рафінаваная інтэлігенцыя»! У сям’і было двое дзетак, хлопчык Сярожа і дзяўчынка Ліда. Лёс іх у час Другой сусветнай вайны быў жахлівы: за «яўрэйскае пахожанне» іх расстралялі ў шахтах. Так, Саламон Ільіч быў хрышчаным яўрэем – і з пункту гледжання ідыёта Гітлера гэтая «правіннасць» каралася смерцю ўсёй сям’і. Гэтай вар’яцкай гнюснасці няма назвы! Я ў чымсьці «забег уперад», але мушу сказаць, што тады, перад вайной і рэвалюцыямі, антысемітызму, гэтага звярынага шаленства, на Доне не назіралася.

Там, у доме № 10, у нас былі суседзі, з якімі мы выдатна ўжываліся. Гэта была сям’я Зазерскіх: бацька быў афіцэрам, служыў у войску. У яго была жонка Ганна Міхайлаўна і дзве цудоўныя дачкі, Ірачка і Кіцi. Мы вельмі сябравалі, і гэта было сапраўднае, самае шчырае сяброўства! Малодшая, Кіці, забаўляла нас спевамі. Была ў яе такая песня: «вот маленький кабанчик взобрался в скользку гору...» Гэта было так забаўна і так добра! Кіця і мая мама абажалі адна адну. У той жа час у мяне быў неразлучны друг Лёня Сарокін, я згадваў яго раней. Мы з ім апантана любілі Новачаркаск і пастаянна блукалі па горадзе ды наваколлі. Так, Лёня быў незвычайным хлопчыкам паводле душэўнага ладу і па сваёй дабрыні, спагадлівасці. Нешматслоўны, ён мог выказаць глыбокія і самастойныя думкі, у якіх мелася імкненне да маралі і справядлівасці. Дзіўна, як хутка мы знаходзілі агульную мову і разумелі адно аднаго. Лёня жыў з маці, Антанінай Уладзіславаўнай. Яна была сціплая і добрая жанчына, вельмі любіла свайго «Лёньку». Памерла Антаніна Ўладзіславаўна ў 1943 годзе ад разрыву сэрца, калі даведалася, што Лёня ўпаў з паравоза, які рухаўся… Мне гэтыя людзі вельмі дарагія, яны мне родныя.

Так, у нас наладзіліся сяброўскія стасункі са многімі. Хочацца ўспомніць хоць некаторых: Анатоль Залатароў, Гукаў (скрыпачы), Міхаіл Міхайлавіч Хуцыеў, Алоіс Стэрнардт (віяланчэлісты), ваенныя (атаманы і проста казакі), урачы, настаўнікі, юрысты, просты і адметны народ, які жыў ва ўзаемапавазе да войнаў і рэвалюцый. Алоіс Стэрнардт у свой час, калі пачалася рэвалюцыя, намаўляў майго бацьку пакінуць Новачаркаск і назаўсёды (праз Турцыю) з’ехаць у Англію, але бацька адмовіўся, і вельмі шкада! Стэрнардт неўзабаве пасля ад’езду прыслаў нам пісьмо ў Новачаркаск з Канстанцінопаля. Яно не захавалася, але я памятаю першыя радкі: «Дарагія мае, пішу вам з Турцыі! Збіраюся ехаць у Англію! Як шкада, Веня (памяншальнае імя бацькі), што ты не паехаў са мной!» Мая мілая мамуля пасля гэтага пісьма доўга-доўга плакала…

У мяне быў яшчэ адзін блізкі сябар, Віктар Каклюгін. Быў ён бацькавым вучнем, здольным скрыпачом, мой тата яго вельмі любіў. Жыў ён з бацькамі на Марыінскай вуліцы. Памятаю яго маці, яна была ўжо немаладая, звалі яе Вольга Міхайлаўна. У яе было найтанчэйшае пачуццё гумару, яна заўсёды нас смяшыла. Вольга Міхайлаўна таксама нас усіх вельмі любіла. Бацька Віці, Канстанцін Каклюгін, быў міністрам унутраных спраў пры Данскім урадзе. Калі Віця прыходзіў да нас, мы яго сустракалі «пераможна»! З ушанаваннямі садзілі за стол, і тады пачынаўся абед, які заўсёды праходзіў весела. Памятаю, яшчэ быў у майго бацькі вялікі сябар, яго благароддзе, казацкі афіцэр – есаул Ломцеў. Служыў ён у мясцовай камандзе на Хрышчэнскім спуску, па дарозе на вакзал да станцыі Новачаркаскай. Жыў Ломцеў на скрыжаванні Хрышчэнскага спуску і Аксайскай вуліцы. Сяброўства з маім бацькам у іх было моцнае і шчырае, яны пастаянна наведвалі адно аднаго. Дый я любіў яго, мне падабалася ў яго бываць. Ломцеў вучыў мяне казацкім песням, вось прыпеў адной з іх: «Так громче музыка, играй победу, мы победили и враг бежит, бежит, бежит! Так за царя, царя и нашу веру, мы грянем громкое ура! ура! ура!». Вельмі многа было сяброў, усіх не пералічыш і пра ўсіх не раскажаш!

У плане здабыцця харчоў да першай вайны ў Новачаркаску жылося прыўкрасна! Таннасць, а якія базары! Я помню Хрышчэнскі базарчык – раскоша! Кіслае малако найлепшай якасці! А фрукты! Усё фантастычна танна, толькі што не дарма! Новачаркаск быў спакойным месцам, і не хацелася думаць пра нейкія перамены ў жыцці гэтага чароўнага горада.

Данскія казакі – народ добры, але надта самалюбны. «Мы – прыродныя данскія казакі, і размова скончана!» Было агульнае шанаванне памяці атаманаў, Ермака і Платава, якім казакі будавалі манументы ў гонар Дона ціхага. Дзе цяпер тыя манументы і тыя казакі? І дзе цяпер той ціхі Дон? Грамадзянская вайна змяла ўсё магутным ураганам. Брат пайшоў на брата – такая была бяда! Праўда, усё пакацілася кулём ужо на пачатку нямецкай вайны. Жыццё амаль адразу змянілася да горшага, з’явіліся людзі, якія цярпелі ад беднасці. Жыць адразу стала цяжэй усім. А тут яшчэ ўсеагульная мабілізацыя! Данскія казакі грузіліся ў эшэлоны і ехалі на фронт, на яўную смерць! Як удараліся ў слёзы нашыя казачкі! Мы, мірныя людзі, да канца не разумелі, што адбываецца, але было ясна, што ў свеце здарыўся страшны ералаш! На вакзалах, праўда, быў выгляд парадку. Там я некалькі разоў бачыў цара, Мікалая ІІ, ён прыязджаў у царскім цягніку ў Новачаркаск. Божа, што тварылася! Велізарны тлум народа сустракаў яго са шчырым натхненнем. Але я стаў пазбягаць гэтых натоўпаў, яны мяне пужалі. У тыя дні я імкнуўся бачыцца толькі са сваім сябрам Лёням Сарокіным, яго таксама не вабіла стоўпатварэнне. А разам нам было добра.

(заканчэнне будзе)

Апублiкавана 28.04.2017  20:26