Category Archives: Одесса

Торгсин. Битва за валюту

Битва за валюту

«На основании ордера ОГПУ по г. Николаеву за № 109 от 30 апреля 1935 г. произведен обыск у гр. Демидчика А.О. в д. № 4, кв. 2, по ул. Левадовской. 
При обыске присутствовали: члены домового управления тт. Цейхмистер Д.Б., Бондарь У.Н., помощник военкома войск ОГПУ Трунов Г.Н. и участковый инспектор райкульткомиссии Бедарева Н.А.
Согласно данным указаниям задержан(ы): Демидчик Аркадий Осипович – ночной сторож, Демидчик Розалия Генриховна – неработающая иждивенка.
В результате произведенного обыска обнаружено: 1. Стол письменный – 2 шт.; 2. Стулья – 2 шт.; 3. Шкаф платяной – 1 шт.; 4. Кровать односпальная – 2 шт.; 5. Писчая машинка «Зингер» – 1 шт.; 6. Фотокарточки – 7 шт.
Все указанное в протоколе и прочтение его вместе с примечаниями лицами, у которых обыск производился, удостоверяем:
Члены домового комитета: Цейхмистер, Бондарь.
Обвиняемые: А. Демидчик, Р. Демидчик.
Кроме того, подписали: присутствовавшие Трунов, Бедарева».
(Войцеховский Д.Н. Материалы студенческой научно-практической конференции Симферопольского государственного университета. 1992 г. Симферополь, 1993, с 72-78).
Дмитрий Войцеховский – студент пятого курса исторического факультета Симферопольского университета – разбирал на чердаке своего дома кучу старого хлама. Среди прочих вещей он обнаружил кожаный кофр, принадлежавший родному деду – Аркадию Осиповичу Демидчику. В добротном чемодане французской фирмы «Mareste» находились дневник, протокол обыска дедовской квартиры в Николаеве и целая пачка ТОТов (товарных ордеров Торгсина) на общую сумму 428 рублей. Молодой историк прочел дневник и задумался. 

 

torgsin3  torgsin5

Результатом его размышлений стала научная работа. Она посвящена одной из самых неприглядных страниц истории СССР, о которой сегодня не любят вспоминать рьяные коммунисты, ностальгирующие по советской власти.

«Консервированная» свобода

Аркадий Демидчик – человек сложной судьбы. Младший ребенок многодетной семьи еврейского портняжки из Могилева. Трудное детство. В 7 лет отец отдал сына за долги на работу в скобяную лавку. Бесправная юность на побегушках. Читать и считать подросток научился быстро. В 15 лет он уже приказчик, в 18 – женится на дочке хозяина и становится полноправным партнером в деле.

Молодой коммерсант обнаруживает талант бизнесмена, удачно предвидит рыночную конъюнктуру. В 1912 году Демидчик основывает в Херсоне, Елисаветграде и Николаеве сеть небольших предприятий, выпускающих фурнитуру для кавалерии. Конская упряжь, седла и стремена – ходовой товар накануне войны. В 1914-м молодой фабрикант получает подряд от военного министерства и сразу становится миллионером. Его семья переезжает в Николаев, поселяется в просторном доме на улице Левадовской. Дела идут превосходно, производство расширяется, деньги оседают на счетах, но… в 1916 году бизнесмен внезапно продает отлаженное дело и аккумулирует все капиталы в золото, драгоценности и антиквариат. В своем дневнике Демидчик так и напишет: «Я почувствовал, что пришло время законсервировать свою свободу до лучших времен…».

Своевременное решение. Через полгода начнется гиперинфляция, а в октябре 1917-го вообще все рухнет. Свобода бывшего предпринимателя «законсервируется» надолго.

Золото поможет семье Демидчиков откупиться от еврейских погромщиков атамана Григорьева, пережить голод военного коммунизма и не прельститься обманчивой свободой НЭПа, но… совершенно не спасет от валютного мошенничества большевистского государства.

Валютная монополия

С первых месяцев советской власти декретом СНК РСФСР население страны обязали сдавать золото и драгоценности государству в обмен на рубли по установленному курсу. Все несанкционированные сделки купли-продажи валюты и драгметаллов приравнивались к тягчайшему преступлению. Только специальные пункты скупки могли осуществлять подобные операции. Однако заявленные условия не привлекали людей. ВЧК, а затем ОГПУ приходилось силой отбирать припрятанные золотые червонцы, бриллианты и платиновые изделия. Следовали аресты, обыски, конфискации и расстрелы.

Недавно были обнародованы «особые папки политбюро». Здесь, среди прочих интересных постановлений, есть директивная запись от 10 мая 1930 года: «Обязать ОГПУ в течение 10 (!) дней добыть 2 млн. рублей валюты». План приличный, а срок небольшой. Тайной полиции приходилось шевелиться.

Первый раз николаевские чекисты арестовали Аркадия Демидчика 14 декабря 1921 года. Обыск в квартире ничего не дал. На допросах его несколько раз избили, три дня не давали воды. Бывший фабрикант быстро «сломался». Он добровольно пожертвовал в фонд пролетарского государства «последнюю память об отце» – золотой брегет с цепочкой весом 94 грамма. Его сразу отпустили домой.

Второй раз бизнесмен попался прямо в госбанке. Он поднял скандал в комнате пробирера (специалист, определяющий пробу золота), который занизил количество каратов его золотого медальона. Прибывшие чекисты забрали медальон и целую неделю морили его голодом в подвале ГПУ. Демидчик вынужден был расстаться с «памятью о фронтовом друге» – золотой ладанкой весом в 67 граммов и… вновь отпущен на свободу. Возможно, бывший фабрикант, наученный горьким опытом, никогда бы уже не попался, но коварное государство изменило правила игры.

Новые старые правила

18 июля 1930 года постановлением Наркомата торговли СССР была создана специальная контора по торговле с иностранцами на территории страны. Торгсин (торговый синдикат) поначалу представлял собой небольшой отдел в системе столичной торговли. Однако к концу 1930-го он вышел за пределы Москвы и стал триумфально шествовать в провинции. 4 января 1931 года контора получила статус Всесоюзного объединения Наркомата внешней торговли.

torgsin11

Бурное развитие синдиката связано с двумя событиями: массовым голодом в СССР и реализацией идеи продажи дефицитных товаров за бытовое золото. Элитный столичный магазин, торгующий мехами, антиквариатом и деликатесами, за три месяца превратился в сельский лабаз, менявший обручальные кольца на муку и керосин.

Многолетние правила изменились. Государство первым нарушило свою монополию. Оно признало за гражданами право иметь валюту и проводить с ней операции внутри страны.

Валютные конкуренты

В начале торговых операций с бытовым золотом – ноябрь 1931 года – у Торгсина было около 30 магазинов. Они работали в наиболее крупных городах и портах. Но уже через год число торговых точек синдиката превысило 400, а к августу 1933-го достигло 1500.

Необходимым условием для открытия торгсиновской торговли стал показатель валютного потенциала населения. Принималось во внимание то, насколько богатым было в прошлом местное дворянство, буржуазия, купечество и мещане. Главными «специалистами» в этом «маркетинговом» исследовании выступили местные управления ОГПУ.

Поначалу контакты между двумя ведомствами не ладились. Торгсин и ОГПУ соперничали в «добыче золота и валюты» для государства. Источник же для выполнения плана у них был один – сбережения граждан. Естественно, местные ОГПУ начали использовать торгсиновскую торговлю для выполнения своего правительственного задания по экспроприации сбережений. Чекисты принялись следить за покупателями в Торгсине, выявляли «держателей ценностей», а затем привычными методами (угрозы, аресты, обыски, конфискации) заставляли все сдавать государству безвозмездно. Одни гэпэушники соблюдали конспирацию, другие действовали топорно – брали «укрывателя золота» с поличным: врывались с оружием в магазин, арестовывали людей прямо у прилавка, забирали наличную валюту, а вместе с ней и купленные товары. После таких операций ОГПУ доходы Торгсина падали, финансовый план был под угрозой срыва.

Со всех концов страны в правление синдиката поступали жалобы от контор на действия местных отделений ОГПУ.

torgsin4

В Николаеве, Херсоне и Одессе было организовано 89 торгсиновских точек. Это почти в три раза больше, чем во всем Крыму. «Валютный потенциал» местного населения оценивался «добытчиками» по максимуму. В Николаеве 4 валютных магазина располагались по следующим адресам: в здании управления портом, на углу улиц Мархлевского (Адмирала Макарова) и Советской, на углу Спасского спуска и улицы Шоссейной (Фрунзе), в здании старого железнодорожного вокзала.

Семья Демидчиков голодала. Две маленькие дочки теряли от недоедания зрение. У жены опухли ноги, она не вставала с кровати. Бывший фабрикант решился на поступок: залез «в закрома», взял четыре николаевских червонца и отправился в торгсин за продуктами.

torgsin9

Очередь за хлебом в Торгсин

Ему повезло. Он успел купить гречневой крупы и кукурузного масла. Через пять минут после его ухода на магазин была совершена облава. Милиция забрала в отделение всю очередь «валютных» покупателей.

В чистом поле

torgsin10

Торгсин в провинции

В 1932-33 гг. 28 передвижных торгсиновских магазинов «кочевали» по голодным деревням Корабельного края, обменивая муку на бытовое золото. Опасная работа.

По источникам Дмитрия Войцеховского прослеживается «валютная» эпопея на селе. События имеют плотную хронологию. 24 ноября 1932 года в деревне Плющевка Баштанского района голодная толпа убила двоих экспедиторов и разграбила машину с продуктами. Через неделю в Новоалександровке Братского района без вести пропал торгсиновский магазин с крупами, 17 января 1933-го на станции Грейгово неизвестные расстреляли охрану и растащили целый вагон муки.

С февраля 1934 года торгсиновских экспедиторов сопровождает усиленный конвой милиционеров. В селах магазины из осторожности не открывают. Разбивают палатку в чистом поле, ставят усиленную охрану и затем объявляют крестьянам о возможности обменять бытовое золото на муку. Истощенные люди отдавали последнее: нательные крестики, обручальные кольца и спрятанные на черный день царские червонцы. Они хотели выжить и спасти своих детей.

Войцеховский приводит в своей монографии итоговую статистику валютной «добычи» в Корабельном крае за 1932-1933 гг. В Новобугском районе Торгсин скупил у населения 51,2 кг золота, во Врадиевском – 24,11 кг, в Баштанском – 37,12 кг, в Вознесенском – 43,8 кг, в Братском – 19,1 кг, в городе Николаеве – 204,87 кг.

«Голодный» успех

Елена Осокина в своей работе “Валютные хроники социалистической индустриализации” говорит о том, что «голодный» успех Торгсина был феноменален. Синдикат за время своего существования купил у населения золотых монет старого чекана почти на 45 млн. рублей. Он вернул государству не только то золото, что было продано населению через биржевых агентов в ходе валютных интервенций периода НЭПа, но и накопления более раннего времени. Торгсин за четыре года своей работы в 1932-1935 гг. обменял у советских граждан на продукты более 64 тонн весового золота.

По многим показателям создание торгового синдиката было самой эффективной предпринимательской затеей в истории СССР. Например, в 1932 году по объёмам выручки Торгсин занимал 4-е место среди советских поставщиков валюты, уступая лишь главным статьям экспорта – нефти, зерну и лесу. В 1933 году, благодаря голоду в стране, он вышел на первое место.

torgsin7

Динамика прибыли Торгсина

Синдикат был впереди всех экспортных объединений не только по сумме полученной валюты, но и по «валютной эффективности экспорта» – показателю соотношения экспортной цены товаров к их себестоимости. Экономисты сегодня утверждают, что в 1933-м Торгсин получил на 78 миллионов золотых рублей больше, чем могли бы получить за эти же товары советские экспортеры, продав их за рубежом.

Период массового голода стал временем наивысшей рентабельности синдиката. В 1932-1933 гг. на один золотой рубль ценностей государство затрачивало немногим более 4 простых советских рублей.

Благодаря Торгсину, большевики обратили мало кому нужные на Западе советские рубли в полноценную валюту, в среднем по 6 рублей за доллар США. Это было выше официального обменного курса, установленного советским правительством «для внутреннего пользования», но кто бы на Западе стал менять рубли на доллары по этому или другому сколь угодно высокому курсу?

Значение Торгсина для индустриализации огромно. Елена Осокина говорит о том, что «привлеченной» через Торгсин валюты хватило, чтобы покрыть стоимость купленного за рубежом оборудования для 10 гигантов социалистической промышленности: Горьковского автозавода (43,2 млн. руб.), Сталинградского тракторного (35 млн. руб.), Автозавода им. Сталина (27,9 млн. руб.), ДнепроГЭСа (31 млн. руб.), Господшипника (22,5 млн. руб.), Челябинского тракторного (23 млн. руб.), Харьковского тракторного (15,3 млн. руб.), Магнитки (44 млн. руб.), Кузнецкстроя (25,9 млн. руб.) и Уралмаша (15 млн. руб.).

Крепкий орешек

torgsin8

Добыча Торгсина

Аркадий Осипович Демидчик доигрался. В 1933 году подпольный держатель золота зачастил в торгсиновский магазин. Он хотел спасти семью от голодной смерти. В начале мая чекисты арестовали его в третий раз. В сохранившемся дневнике он подробно описал свое последнее пребывание в застенках. Его били каждый день и закрывали на ночь в камере, где по щиколотку была налита холодная вода. Не давали неделями спать, затем на три дня поместили в «трамвай».

«Трамвай» – адское изобретение чекистов. В маленькую камеру битком набивали людей, которые сутками стояли прижатые к друг другу. В туалет не выводили, воды не давали, свет не включали. Живые и умершие в кромешной тьме превращались в монолит из трупной слизи и нечистот. Многие сходили с ума.

Аркадий Демидчик стойко выдержал эту пытку, но… спрятанное золото отдал, когда увидел свою избитую жену Розалию и маленьких дочек в камере для допросов. «Крепкий орешек» сдался. По описи у него было изъято: 1420 золотых червонцев царского чекана, 28 000 английских фунтов, бриллиантов и драгоценных камней общим весом 2011 каратов и… товарные ордера Торгсина (ТОТы) на сумму 110 рублей.

Подпольный держатель валютных ценностей был отправлен с семьей на поселение в Тюменскую область. В 1956 году семья вернулась в Николаев, затем переехала в Симферополь. В 1957-м Аркадий Осипович Демидчик умер. Его дневник пригодился внуку. Молодой историк использовал этот источник для того, чтобы рассказать людям о малоизвестной странице нашего прошлого.

torgsin1torgsin2

torgsin6


Сергей Гаврилов

***

Еще о Торгсине и ограблении народа – Золотые рубли

Найдено и прислано Владимиром Пясецким (Таллинн)

Опубликовано 3.11.2016  20:32

 

ОБРАЩЕНИЕ ОДЕССИТКИ К ПУТИНУ

Дорогой Владимир Владимирович!

Уже почти год как вы продолжаете много говорить за Одессу, обзывая её приличными словами и маня вытащенной из исторической могилы вывеской Новороссии. Так если вы сейчас хотите спросить у этого города за всё, шо происходит у нас в последнее время, то не спрашивайте.
Бо Одессе всегда найдётся, шо сказать. Тем более, шо она никогда не говорит против ветра.
Циля не скажет за всю Одессу, но три дворика на Молдаванке и весь рыбный ряд с Привоза просили передать.

Вы уже много раз натёрли нам мозоль своим портретом в вашем телевизоре, когда зовёте Одессу вернуться в свой «русский мир».
Вы хотите сказать, шо мы замёрзли без вашего «русского мира»? Мы не только не замёрзли, но даже не хотим кушать то гэ, которым вы кормите из телевизора свой народ. Одесса не хотела эссэн гэ ещё 23 года тому назад. Почему вы, вдруг, решили, что одесситы променяют теперь свои шансы поехать свободно в Израиль, Америку или вообще в первую попавшуюся Европу, на счастье сидеть под санкциями и вместе нюхать процветающего Нижнего Тагила, благоухающего Магнитогорска или прогрессирующего Саратова?

Зачем одесситам идти в вашу новую Совдепию? Вот давайте порассуждаем из даже интереса.
Торговать вашим газом и нефтью мы пройдём мимо. Разве мы станем жить в пределах Садового кольца? Или вы нарежете нам участков на Рублёвке? Будем купаться в роскоши, как герои российских сериалов? Шоб мы так жили, как вы там у себя в Кремле сидите и врёте.

Что же вы можете тогда дать Одессе, чего у нас нет? Сделать из нас курорт? Так вы уже сделали вчера курорт из братского Сухуми. А сегодня делаете такой же из Крыма. Одесса не хочет курортом в вашу «Новороссию», бо таки боится конкуренции. Сегодня со стороны Сухуми, а завтра со стороны Крыма. Мы всегда рады за ваших к нам туристов. Но для этого совсем не нужно присылать нам бурятов и черносотенцев. От нашего климату у них могут выгореть на солнце все танки. И вообще, вся эта ваша идея за новый Советский Союз имеет такой запах, шо бледный вид для неё звучит как комплимент.

Вы у себя там устроили такой ґвалт, что киевская хунта здесь заставляет нас говорить по-украински. Мы здесь как говорили по-одесски, так и будем. А если где-то в суде или на трибуне Рады нас заставят давать клятвы на мове, то лучше мы в Украине будем по-украински говорить, чем в России по-русски молчать. Украина ведь живёт в 2015-м году. Пока Россия, застрявшая в сорок пятом, упорно ползёт в тридцать седьмой.

Украинцы могли бы смеяться, что вы продолжаете называть их братским народом. Но они негодуют.
То, что все украинцы умеют говорить по-русски, а многие делают это постоянно, не означает, что они с вами говорят на одном языке.
Русскоязычные украинцы говорили раньше на языке Булгакова, Гоголя, Катаева и Ахматовой. Теперь им нравится язык Макаревича, Гафта, Рязанова, Басилашвили, Захарова, Волчек, Мягкова. И всем нам стало не нравиться, как слишком по-русски громко замолчал Немцов.

Одесситы говорят на русском языке Ильфа и Петрова. Смеются на языке Бабеля. Вспоминают за старое на языке Куприна. Поют языком Утёсова. Грустят языком Жванецкого.

Зато Россия ненавидит языком Жириновского. Гадит языком Дмитрия Киселёва. Призывает убивать языком Дугина и Проханова. И лжёт языком Путина. Наши русские языки – то теперь две большие разницы.

И вообще, шо вы так долго мучите той многострадальный народ? Украинцы, конечно, носятся со своим Петлюрой и вешают на столбах Бандэру. Но разве то от хорошей жизни они чтут воинов, а не мудрецов? Вы же устроили им вырванные годы уже 350 лет подряд! Евреи двадцать веков бродили по миру, храня и умножая мудрость, чтобы обрести на Родине своих отцов государство. И сразу полмира захотело им этого помешать. Так на хиба ж вы мешаете сделать то же украинцам, раз они наконец-то поумнели, чтобы стать свободными? Пусть ваши русские теперь завидуют молча.

Вы там у себя аж вспотели от рассказов, шо у нас тут сплошные фашисты, захватившие в плен братский украинский народ. За украинский народ Циля скажет, но мало. Разве может Циля знать за весь народ!?

На счёт фашистов вы таки правы.
Их мы здесь давно не видели, пока вас не появилось. Особенно после возвращения Крыма в родную гавань.

То был новый квартирант старой Фиры, что не захотела уезжать с детьми в Израиль, бо мечтала ещё пожить в Одессе. Слышите – пожить в Одессе, а не умереть в России! Это крымский татарин Осман. Он сбежал из Симферополя и сразу же записался в фашисты после того, как на Родину его предков пришло какое-то ряженое лампасное хамло и выдохнуло перегаром: «Это наша земля, бля». Дед Османа, которого он никогда так и не увидел, 67 лет назад умер в казахской ссылке. После того как в 44-м с ним уже боролись антифашисты. Осман решил, что ещё хочет увидеть своего внука и поэтому бросил свой дом, учится теперь в институте здесь, а из фашизма только подрабатывает вкусными чебуреками на Таирово, угощая ими в воскресенье детей по всему двору. И это точно тот татарин, который лучше ваших незваных гостей в наколках и с нагайками.

Если тот был вторым фашистом, то первым стал чеченец Адам с третьего этажа. Молодой врач, который живёт с матерью после переезда из Катыр-Юрта. Он не захватывал в 1990-ые больницу в Будённовске. А его отец, сельский учитель, не был террористом в отряде Хаттаба, и вообще никогда не брал в руки оружия. Единственная заслуга Адама на службе у мирового фашизма была в том, что почти вся его родня – отец, бабушка, две сестры и маленький брат грудного возраста погибли в своём доме во время ракетно-бомбового удара вежливой российской авиации. В ходе восстановления конституционного порядка, зимой 2000-го. Не знаем, чем этот зуботехник может помешать вашей борьбе с хунтой, но он таки прямо заявил – если вы ещё раз пришлёте ему на голову свой самолёт, то он первым пойдёт воевать за Украину.

За этими двумя в фашисты повалили толпой и остальные.
Особенно наш седой грек Христофор с Градоначальницкой, которому ещё сам Лёня, бывая на Привозе, заказывал свежую камбалу. Старый рыбак год назад ждал от жизни только хорошего клёва и даже немножко завидовал своему родному брату, что из Сартаны под Мариуполем, такому же седому греку Константину. Тот наивно уверовал в вашу «Русскую весну». Стал ждать вашего личного визита к нему на свежий козий сыр и красное молодое. И шоб вы – верхом на стерхе.

Первый раз стерх прилетел без вас, но вместе с бомбой в октябре 2014-го и убил в Сартане пару людей. Но вы окончательно лопнули Константину терпение, когда второй раз попали со стерха «градом» уже в феврале ему прямо в дом и сожгли половину. С тех пор оба грека так и ждут, шоб ваша «русская весна» хоть бы никогда и не наступила. Проклинают вдвоём тот момент, когда нечаянно подумали за вас хорошо. Теперь Христофор ловит рыбу напротив 12-й станции Фонтана, сушит её в таранку и шлёт брату. Бо тот от горя даже перестал любить козий сыр и красное молодое. А со второй половины рыбы, что продают с базара, передаёт через волонтёров деньги карателям в «Правый сектор».

Если этих людей стали фашистами, то как я не могу ими назвать коренных одесситов во втором поколении дядю Колю со всей семьёй из пяти душ с улицы Спиридоновской, которые каждый год в один ноябрьский вечер зажигают на подоконнике толстую свечу. Вспоминая половину своих предков, потомков слобожанских козаков, что не пережили зиму 1933-го в Люботине под Харьковом. Из-за голода, шо сделали им братские русские большевики. А те, что уцелели, сели на поезд и сумели добраться до Одессы, выжили здесь и пустили корни. С тех пор все хором не любят ни большевиков, ни ваших русских.

Что говорить за молодого Валю, сына Ольги Павловны, нашего золотого мальчика через стену, одессита в пятом колене,  который с крестиком на шее мог договориться об взаимном гешефте даже с раввином в разгар шаббата. У которого ещё в позапрошлом годе распальцованные бандиты, что были поставлены на Одессу вашим ростовским хряком Януковичем, отжали ресторан и всю хлебную коммерцию. И раньше Валя не только сам сытно кушал, но и честно кормил 50 семей его работников. А теперь он только кормит свою маму, что упала после такого здоровьем, топчет пороги в судах и звереет на бывшую власть. И вас туда же. Тут не захочешь, так станешь фашистом. И начнёшь одевать в приборы ночного видения бригаду морской пехоты, что бережёт наш город от ваших зелёных человечков.

Ну, и последним в фашисты записался по скайпу старый Йося – Осип Давыдович, что давно греет своими костями в Хайфе берег другого моря.
70 лет назад он целых 3 года прыщавым юношей ловил на фронте свои два осколка. Первый – под Киевом, второй – под Краковом. С которым ему спас жизнь полтавский хохол Клименко, вытянув из-под обстрела. Ценою своей. Наверное, для того, чтобы потом Йося, работая инженером и даже главным конструктором на одном смешном почтовом ящике, мог слушать себе в спину не в Одессе, и не в Киеве, а в московских министерских коридорах за жидовскую морду, шо приехала со сто первого километра. Так старый Осип долго смотрел с нами на эти майданы по всей Украине и не понимал, зачем этот халоймес. Но когда увидел, что среди фашистов таки много приличных людей, особенно глузманов, финбергов, зисельсов, ройтбурдов и тем более Кира с Мишей, то чувствовать себя с ними заодно – мечта всей его жизни. Когда же он услышал ваши, Владимир Владимирович, слова, что Победу над Гитлером СССР мог бы одержать без украинцев (шо уж тут говорить за наше племя), то просил вам передать, шо ноги его не будет в телевизионной трансляции этого праздника, в котором до ваших ближайших союзников опустились Монголия, Зимбабве и Северная Корея. Так ряды одесской жидобандеровщины пополнились ветераном израильской военщины.

А после всего, шо вы, Владимир Владимирович, сделали с Надей Савченко, не только эти люди, но и вся Одесса не хочет ходить с вами по одному глобусу.

Одна вдова бывшего следователя капитана Евдокимова недовольно бурчит на укропов, которые вылезли за эти полтора года по всей Одессе, как побеги молодой травы после рясного тёплого дождя. Вспоминает за Советскую власть и поставила ваш портрет в рамочку на трюмо. Но когда Циля повела её под общежитие юристов на Успенской и показала все окна в жовто-блакытных флагах, то даже этой унтер-офицерской вдове стало понятно, что ваша песня за опять СССР звучит как гимн импотентов.

При коммунистах мы боялись жить бедно. При Незалэжной мы, наконец-то, стали бояться жить богато. Теперь боимся, что вы придёте нас спасать от обоих.
Глядя на то, как вы спасли Донбасс, Одесса уже берёт разгон, шоб получить такой же гембель на свой тухес. За свои же деньги.
Оно нам надо!?

Какие-то шлемазлы, которым вы нагрели уши своей пропагандой об великой России, взяли моду каждую неделю взрывать теракты!
Если в Одессе они пока взрывают только дома, то в Харькове уже давно живых людей. И Циля имеет думать – кто они вместе с вами после этого, если не сволочь? Или!
Циля не может сказать за Харьков, но в Одессе таки точно – после каждого такого взрыва количество фашистов растёт просто как на дрожжах.
Оно вам надо!?

И после этого вы опять не устаёте звать нас в «русский мир»?
Одесса всегда готова вспомнить за русский мир де Рибаса. Поблагодарить русского архитектора де Воллана. Снять шляпу перед русским градоначальником дюком Ришелье. И вместе с ними вспомнить эпоху русской Екатерины. Пусть даже она слишком сильно вздыхала на жеребцов. В том числе и двуногих. Одесситы восстановили ей памятник не из-за того, что она разрушила козацкую Сечь, а потому, что город умеет помнить разную историю.

Одесса всегда рада встречать гостей и принимать своих блудных детей, которые разъехались искать свой кусочек счастья. Кто в Америку, кто в Москву. Мы будем слушать песни Ларисы. Смеяться над шутками Нонны, Юры, Ромы, Миши и многих других, позволяя им увозить этот смех в другие страны и города. Одесса с уважением вспомнит Славу, который снял здесь 10 лучших фильмов. Отблагодарив за это, опять посмеётся над тем, как его все эти годы угнетали одесские бандэровцы. Но для всего этого не нужно присылать нам автоматов с уголовниками, танков с кадыровскими убийцами и бомбы с гумконвоями. Когда вы нас предлагаете жить то ли в такой Новороссии, то ли сразу в такой России, нам уже настолько всё равно, шо лишь бы нет оба раза.

Появилась Одесса благодаря России, а не Украине. Отстроилась и пошла в жизнь. Но 200 лет назад Одесса отплатила России за добро, по-настоящему подняв её с колен через главный черноморский порто-франко. Сказочно обогатив при этом  казну. Пусть даже немножко оставив себе на кармане. Но судьбы стран, так же как и судьбы людей, пишутся на небесах. И поэтому сегодня Одесса – жемчужина Украины. Которую она тоже обязательно поднимет. Володя, не считайте себя равным Б-гу, шоб менять его планы.

Вы сделали такой шумный гармыдэр, шоб мы бросились свергать киевскую хунту? Ради того, шоб повторить судьбу освобождённого вашим «русским миром» Донбасса? Абхазии? Приднестровья? Южной Осетии? Разбежались. Аж два раза.

И перестаньте мацать своими грязными руками тех, кто сгорел 2 мая. То сгорели не «герои Новороссии». И не «ватники». То сгорели дети Одессы, которые ещё мало видели жизнь. Они купились на ваших сладких слов, за которыми ненависть, шовинизм и смерть. Вы унесли их жизни, чтобы оправдать новые убийства. Спустя год вся Одесса будет плакать вместе над теми жертвами. Потому, что больше не хочет новых.

Одессу уже когда-то совращали петроградские строители Совдепии. Одессе уже били морду православные русские черносотенцы сначала и наглые чекисты потом. Одессу уже взрывали гитлеровцы. Одессе запрещали открывать свою форточку в Европу, законопачивая её под «железный занавес советского мира». Это плохо кончилось. Для тех, кто за щедрыми посулами творил Одессе больно. Не делайте Одессе больно. Тем более, не делайте ей нервы.
Лучше постарайтесь не бросать мусор мимо урны, не ссать в подъездах и поднимите, наконец, в России цены на водку. Протрезвевшие зададут вам много вопросов и без Одессы.

Дорогой Владимир Владимирович, шоб вы были здоровы!
Одесса таки всегда рада вас видеть! Особенно лежащим в земле. Поэтому сделайте нам праздник и убейтесь об стену. Можно Кремлёвскую.
Мы обещаем плакать об вас целую неделю, но с музыкой и танцами.

Не хотелось вас расстраивать, но у украинской Одессы всё будет хорошо.
Наше вам с кисточкой.
Картина маслом.

Без уважения, но искренне,
чуть-чуть старая одесситка
Зингельшухер Циля.

 

Размещено 30 апреля 2015

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

К 90-летию Ефима Геллера

Шахматный король Одессы

Воскресенье, 08.03.2015 15:31

Добрый десяток лет он стоял на вершине мировой шахматной пирамиды. Пусть не на самом пике ее, но на высотах, добраться до которых редко кому удавалось.

Двадцать три раза играл в первенствах и дважды становился чемпионом несуществующей теперь страны, о которой голландский гроссмейстер Ханс Рей говорил: «Когда я бываю в Советском Союзе, мне кажется, что любой кондуктор трамвая играет в шахматы лучше, чем я».

Сегодня Ефиму Петровичу Геллеру исполнилось бы девяносто.
* * *

Свою первую партию мы сыграли сорок один год тому назад в Амстердаме. И сейчас хорошо вижу Геллера того времени: немногословного, с характерной мимикой, нередко с покачиванием головы, сопровождаемым скептическим поднятием бровей; клетчатый пиджак, который он аккуратно вешал на спинку стула, пепельницу, наполненную окурками, всегда стоявшую рядом с ним.


В то время разрешалось курить прямо за доской, а курил он очень много

Упрямый с ямочкой подбородок, медлительная походка вразвалочку – всем своим видом Геллер напоминал скорее бывшего боксера или сошедшего на берег боцмана,  чем гроссмейстера мирового класса.

Этой же самой походочкой он поднялся на сцену Центрального Дома железнодорожников Москвы в далеком 1949 году, чтобы остаться в элите мировых шахмат на несколько десятилетий.

Тогда же была сенсация – выигрыш в последнем туре белыми у Холмова давал молодому одесситу, только что ставшему мастером, золотую медаль чемпиона страны. Испанская, редкий вариант Берда, к которому Геллер оказался неподготовленным, и – проигрыш.

Это случится с ним еще не раз – проигрыш важнейших партий в последнем туре. Так было в матче с Паулем Кересом (1962) и в межзональном турнире с Дьюлой Саксом  двадцать лет спустя.

Перехлест эмоций? Игроцкий азарт? Игра на максимум?

Во время московского дебюта Геллеру было 24 года; гроссмейстеры-профессионалы сегодня нередко отыграли в этом возрасте тысячи партий на самом высоком уровне. У Геллера же на лучшие для роста шахматиста годы пришлась война, а тогда было не до шахмат.

Гроссмейстером он стал только в двадцать семь, а на следующий год играл уже свой первый турнир претендентов в Цюрихе (1953).  Таких турниров набралось у него за всю карьеру шесть; в одном Геллер отстал от победителя – Петросяна – только на пол-очка (Кюрасао 1962).

Множество побед в международных соревнованиях, с десяток Олимпиад, регулярное участие в первенствах сильнейшей шахматной державы мира. Когда он во второй раз выиграл чемпионат страны, ему было 54 года. Но дело не только в спортивных достижениях и титулах – Ефим Петрович Геллер оставил свой след в шахматах. Очень яркий след.

Василий Смыслов: «Был он настоящим классиком шахмат, стоял на передовых позициях в те времена, когда шахматы были в расцвете в нашей империи, и побеждал всех без исключения выдающихся шахматистов. А что чемпионом мира не стал, так это свыше дается, для этого надо звезду особую иметь в судьбе – значит, не дано ему было этой звезды, а шахматист был замечательный, яркий, динамичный…»

Говорит Борис Спасский: «Когда Геллер был в своем ключе, он разбивал кого угодно. Под его цельностью и продуманностью даже Фишер часто ломался. И я всегда восхищался не только прекрасно поставленным дебютом, это само собой, но именно продуманностью последующей игры, игровыми планами.

Он был гроссмейстер высочайшего класса и играл одну-две партии в год, определявшие направление шахматной мысли в том или ином дебюте. Такой, например, была его партия со Смысловым в защите Грюнфельда из матча 1965 года».

Вспоминает Анатолий Карпов: «Идеи у Геллера были глубокие, хотя мне еще Ботвинник говорил в свое время: все идеи Геллера нужно трижды проверить. И действительно, увлекшись, мог и пропустить кое-что, но – повторюсь –  идеи бывали очень глубокие.

Упрямый был в анализе безумно. Но может, в шахматах это иногда и неплохо – отстаивание своих идей, вот и Фурман был тоже упрямый. Но в тренерском коллективе Геллер был человек тяжелый, старался вытеснить остальных, поэтому я в какой-то момент и прекратил с ним работу».


Ефим Геллер, Анатолий Карпов, Семен Фурман

Марк Тайманов полагает, что Геллер не только имел свое ярко выраженное творческое кредо и обладал большой стратегической фантазией, но всегда был настроен на максимум: «Я играл в Мемориале Алехина в Москве в 1956 году, сейчас сказали бы в супертурнире. Принимали участие в нем не только чемпион мира Ботвинник, но и Смыслов, Бронштейн, Керес, Глигорич, Найдорф, Сабо, Унцикер. Геллер в том турнире не играл.

“Ну, место пятое – было бы нормально” – ответил ему на вопрос, как думаю сыграть. Фима усмехнулся только в ответ характерно: “А я без мыслей о первом месте просто играть бы не смог…”

Всё наше поколение: Авербах, Геллер, я, в меньшей степени, быть может, Бронштейн и Петросян – было приучено к постоянной и глубокой аналитической работе, но в этом отношении Геллер выделялся среди всех нас».

Глубокая аналитическая работа Геллера всегда имела одну цель: найти лучший ход в позиции, не просто хороший, а лучший, определяющий саму сущность позиции. Он был погружен в шахматы, полностью сконцентрирован на них.

Лев Альбурт, тоже бывший одессит, отмечает в нем редкое сочетание усидчивости и изобретательности, отсутствие какой бы то ни было легковесности: «Если есть выражение “Down to earth”, то о Геллере определенно можно сказать “Down to chess”. Шахматы были для него всем».

«Каждое утро в Крыму, где мы готовились к матчу с Фишером, – вспоминает Спасский, – я видел Геллера за одной и той же позицией: сицилианская с ферзем черных на b2. Он пробовал эту позицию и так и этак, и с ладьей на b1, и по-другому, хотя я ему и говорил, что правильная идея – Кb3. Но он стоял на своем, упрямый был очень, мне потом и Карпов говорил, что упрямый, очень упрямый… Усидчивость была в нем необыкновенная. Можно сказать, что он развил свой талант попой, а попа, в свою очередь, развивалась посредством таланта…»

Сам Геллер говорил: «Вот разнервничаюсь или просто неприятности какие, посижу за шахматами часов пять-шесть – постепенно приду в себя…»

Посижу за шахматами. По свидетельству тех, кто знал его близко, он мог днями находиться в таком состоянии. Шахматы не отпускали его ни днем, ни ночью. «Иногда во сне шептал шахматные ходы, – вспоминает его вдова Оксана, – или, просыпаясь ночью, подходил к столу, чтобы записать пришедший вдруг в голову вариант».

«При чем здесь ничья? Разве в этом дело? – выговаривал мне после проигранной Янсе партии в Амстердаме в 1974 году. – У вас же лучше было! Где? Ну, покажите, покажите. Мне же за позицию обидно».

Это «за позицию обидно» слышу, как сказанное вчера.

На Олимпиаде в Люцерне (1982) говорил с ним как-то о расширении дебютного репертуара. Геллер советовал мне включить в него чигоринский вариант испанской. Помню, спросил его: «И сколько времени потребуется, чтобы освоить это?»

Он задумался ненадолго: «На вашем уровне? (Я играл тогда регулярно в Тилбурге и в Вейк-ан-Зее – сильнейших турнирах той поры.) Всё собрать, обработать, понять, наиграть? Ну, года полтора…»

Дело было, разумеется, еще в докомпьютерные времена, но характерен сам подход к вопросу.

Он рано понял старую истину, что удача ждет того, кто к ней хорошо подготовился. Знания его в дебюте были исключительно глубоки, известны слова Ботвинника, что «до Геллера мы староиндийскую защиту по-настоящему не понимали».

В дебютной теории всегда есть понятие «что носят». Так сейчас «носят» берлинский вариант, защиту Рагозина, всего «Грюнфельда»… В его время «носили» другое, но Геллер никогда не обращал на это внимания. Следуя собственным идеям и принципам, он сам был законодателем моды.

Его знаний, его монументальной постановки дебюта побаивались даже гроссмейстеры первого ряда. Давид Бронштейн, избрав на межзональном в Петрополисе (1973) тяжелый вариант защиты Алехина и проиграв Геллеру фактически без борьбы, оправдывался: «А что мне было с ним играть, ведь он же всё знает».

Превосходно ставя начало партии, сам Геллер прекрасно понимал, что дебют является только прелюдией борьбы, подчеркивал, что уметь надо играть всё – и острый миттельшпиль, и скучный эндшпиль, и пассивно защищаться, и вести темповую игру ход в ход.
Многие партии Геллера можно назвать «инструктивными», по ним и сегодня можно учиться высочайшей технике игры. Ведь техника, по определению Владимира Горовица, является не чем иным, как «совершенно ясным представлением о том, чего вы хотите, и наличием всех атрибутов для выполнения этого».

Сказанное о мастерстве пианиста-исполнителя полностью относится к шахматам, и Ефим Геллер обладал такой техникой.

Вспоминает Виктор Корчной: «Свою первую партию я сыграл с ним в первенстве общества «Наука» в 1951 году и проиграл черными гамбит Шара-Геннинга. Был он, без сомнения, блистательный игрок и внес много нового в теорию дебюта. Его трактовка, например, невзрачного хода Сe2 в сицилианской заставила по-другому взглянуть на весь комплекс этих позиций, даже если так и играли до него. В молодые годы был Геллер преимущественно тактиком, потом возмужал и начал по-своему трактовать и дебют, и шахматы вообще».

Оглядываясь назад уже в зрелом возрасте, Геллер говорил: «Важность стратегической постановки партии я понимал даже в те годы, когда выводил ладьи вперед пешек и бросался в лихие фигурные атаки. Но все же на рубеже 50–60-х годов во мне произошел, на мой взгляд, внутренний сдвиг. Неверно считать, что это переход от тактики к стратегии. Если попытаться сформулировать, в чем он заключался, речь может идти лишь о непрерывном, постоянном переходе к более глубокой игре. Лентяем я никогда не был, но именно в 1958-60 годах стал по-настоящему много заниматься».

Приведем один из наиболее известных примеров аналитической работы Геллера – красивая ничья в отложенной и казавшейся безнадежной позиции из партии Ботвинник – Фишер на Олимпиаде в Варне (1962).

47. Rxh7!! «Этот ход я просмотрел», – признался впоследствии Фишер. А Ботвинник вспоминал, что парадоксальную идею Геллер нашел глубокой ночью: две разрозненные пешки успешно борются против двух связанных проходных, вопреки, казалось бы, всем законам ладейного эндшпиля.

Но глубина замыслов Геллера, поиски лучшего, единственного хода зачастую оборачивались против него, и его недостатки являлись прямым продолжением его достоинств. Раздумья по часу и более вели к цейтнотам, и порой здание, тщательно и с любовью выстроенное, разлеталось в несколько минут.

В цейтноте на лице его появлялась полная отрешенность, а рука просто не поднималась сделать первый попавшийся ход.

Таль заметил как-то, что число одноходовых зевков у Геллера больше, чем у любого другого высококлассного гроссмейстера.  Объяснение очевидно: забираясь мыслью высоко под небеса, Геллер не замечал иногда, что лежало на поверхности.

«Не может узреть, что у него под ногами, а воображает, что разглядит что-то на небе!», – хохотала две тысячи лет назад фракиянка над провалившимся в яму философом.

«Сделав этот ход, я сразу заметил другой, лучший, – вспоминал однажды сам Геллер.  – После этого я просто уже не мог играть партию». Чувство, уверен, совершенно незнакомое, Карпову (или сегодня – Карлсену), которые продолжали бы бороться в новой изменившейся ситуации как ни в чем не бывало.

Было у него еще одно уязвимое место, по выражению Спасского – «стеклянная челюсть»: Геллер терялся при неожиданной встречной игре, особенно на короля. «Когда начиналась такая игра, ему было трудно, потому он так и не смог ко мне приспособиться» – говорит Борис Васильевич.

На претендентском матче Геллер – Корчной в 1971 году я был секундантом Корчного. Решающей оказалась седьмая партия. Она была отложена и должна была доигрываться на следующий день.

Хотя позиция белых, которыми играл Корчной, и была лучше, выигрыша, как мы ни бились, найти не удавалось. Был взят даже тайм-аут перед доигрыванием, что было возможно в те теперь кажущиеся почти библейскими времена.

Но и целый день анализа не принес ничего конкретного, и тогда был принят план, предложенный Вячеславом Осносом: вместо длительного позиционного лавирования немедленно пожертвовать фигуру, что Корчной и сделал.

При правильной защите жертва эта должна была привести к ничьей, но Геллер сразу же надолго задумался, попал в цейтнот и проиграл без борьбы. Матч был решен. Недаром, отмечая замечательный талант Геллера, Корчной как-то заметил, что иногда его можно было взять просто нахрапом.

Но не только перемена обстановки на доске была его уязвимым местом. Шахматная партия – это всплеск эмоций, очень часто невидимых публике, и Геллер не всегда мог держать эмоции под контролем.

На турнире в Лас-Пальмасе в 1980 году черными в новоиндийской, в позиции с фианкетированием обоих слонов он рокировал на 6-м ходу и предложил мне ничью. Решение это Геллер принял, очевидно, еще дома и теперь спокойно взирал на доску с высоты своего рейтинга, реноме и положительного счета, выстроенного со мной к тому времени.

Я подумал немного, сказал, что хочу играть, и ответил жертвой пешки, входившей тогда в моду. Лицо Геллера совершенно изменилось, он переводил взгляд с меня на доску, на Петросяна, стоявшего за моей спиной, снова на доску, не делая ответного хода в течение четверти часа. Наконец он совладал с собой и взял пешку.

Та партия закончилась вничью, но с Фишером на межзональном турнире на Майорке в 1970 году получилось по-другому. Геллер решил не ввязываться в сицилианские дебри и сыграл 1.Nf3. Фишер не пошел на староиндийскую, избрав академическое построение. Шестнадцать лет спустя оно часто встречалось в матче Карпова с Каспаровым, когда Карпов пытался использовать минимальное преимущество белых. Геллер же, побив пешку на 7-м ходу, предложил ничью.

Первой реакцией Фишера был смех. Засмеялся и Геллер: ситуация была ясной – три последние партии американец ему проиграл, к тому же цвет фигур, да и сам характер симметричной позиции (с лишним темпом у белых!), казалось, предопределяли результат.

Внезапно Фишер прекратил смеяться, нагнулся и что-то сказал Геллеру. Геллер не владел иностранными языками. Я не раз видел, как к нему обращались по-английски или по-немецки: широкая улыбка обычно появлялась на его лице, и он приветливо кивал головой, что бы ему ни говорили.

Неизвестно, что сказал будущий чемпион мира, один из зрителей утверждал, что явственно слышал: «Too early», но в любом случае Геллеру стало ясно, что Фишер хочет продолжать партию.

Он ужасно покраснел, уже через два хода в простой позиции задумался на целый час, а еще через несколько ходов остался без пешки. Ладейный эндшпиль, возникший вскоре на доске, носил, правда, ничейный характер. Партия была отложена, но эмоциональное равновесие Геллеру восстановить так и не удалось. После возобновления игры ничья казалась неминуемой до тех пор, пока он на 71-м ходу не совершил роковую ошибку.

Геллер прекрасно понимал, что умение держать себя в узде и постоянный самоконтроль не менее важны, чем чисто шахматная подготовка. После проигрыша матча Спасскому (1965 +0-3=5) он писал: «Поразительное хладнокровие и спокойствие помогают ему в самые трудные минуты борьбы находить лучшие практические меры. Удивительная невозмутимость и уверенность, с которыми он иногда делает даже отнюдь не хорошие ходы, бесспорно, ставят его противников в сложное положение». Самому Геллеру было далеко до невозмутимости, эмоции переполняли его, они рвались наружу.

Хооговен-турнир 1975 года получился на редкость сильным. Я шел в лидирующей группе, в 12-м туре у меня были белые против Геллера, который имел пятьдесят процентов. Я только три года назад покинул Советский Союз и наша партия, помимо спортивной, имела для Геллера и иную подоплеку. Он испепелял меня яростными взорами и оглушительно cтучал по часам. Записав ход, с грохотом ставил пешку на бланк партии, добавляя к ней ферзя или ладью.

Я не был исключением. «Было на лице у него написано: изничтожить соперника, растоптать, и я тоже втягивался в чувства аналогичные и выводило это меня из привычного состояния поисков гармонии за доской, – рассказывал мне Василий Васильевич Смыслов. – Я уже потом все понял и потому соглашался с ним порой на ничью в позициях, где еще играть можно было, лишь бы закончить все поскорее, не впасть в такое же состояние…»

Была ли эта манера вести партию составляющей его темперамента, или причину надо искать в его собственной формулировке, данной на чемпионате страны в Вильнюсе в 80-м году? Играл Геллер там очень тяжело; сильнейшие цейтноты и грубые просмотры сопутствовали ему почти в каждой партии; кровяное давление подходило к предельной черте.

«Может, вам лучше выбыть, Ефим Петрович?» – осторожно спрашивали его. «Выбыть? Как это выбыть? А стипендия? А международные турниры? А место в команде? Вам легко сказать – выбыть».

Конечно, в любом виде спорта, особенно профессиональном, разница между выигрышем и проигрышем ощутима. Но нигде она не была такой гигантской, как в Советском Союзе.

Шахматы находились в привилегированном положении по сравнению с другими видами спорта, и приличный результат на Западе означал попросту несколько годовых зарплат обычного советского человека. Поэтому от полуочка нередко зависела не только  дальнейшая карьера, но и впрямую благополучие семьи.

Многие, впервые выезжавшие на заграничный турнир, знали: другого такого шанса не будет. Огромная ответственность и нервное напряжение могли привести к самым неожиданным последствиям. Иво Ней, например, не будучи даже гроссмейстером в 1964 году в Вейк-ан-Зее поделил первое место с Паулем Кересом, опередив Портиша, Ивкова, Ларсена и многих других известных гроссмейстеров. А вот выступление Игоря Платонова в том же Вейк-ан-Зее шестью годами позже закончилось полным провалом: «минус четыре» и одно из последних мест.

Даже прославленные корифеи, находившиеся на самой вершине гигантской шахматной пирамиды в Советском Союзе, не могли поручиться за свое будущее. Карьера могла прерваться на неопределенное время в любой момент, а иногда и вообще разрушиться.

Думаю, что этим, а не только разницей в характерах и менталитетах объяснялись нередко колючие, настороженные, а зачастую и откровенно враждебные отношения, всегда отличавшие верхушку советских шахмат. С походами в Спорткомитет, телефонными звонками «наверх», письмами в партийные и прочие инстанции, покровительством всемогущих партийных бонз, имена которых давно канули в Лету.

Август 1974 года. Выходной день перед заключительным туром традиционного IВМ-турнира. Только что закончился последний сеанс в кинотеатре «Тушинский», и вот я стою вместе с Владимиром Тукмаковым на улице вечернего бурлящего Амстердама. «Ты думаешь, лучше предложить ничью прямо сейчас или сделать это во время партии?» – спрашивает Володя.

У Тукмакова прекрасное настроение, он лидировал весь турнир и, опережая конкурентов на целое очко, практически обеспечил себе первое место. Партия с Геллером не должна принести много волнений: у соперника турнир сложился не очень – только 50 процентов, ему не на что претендовать, да и вообще – оба одесситы, не говоря уже о том, что и отчитываться обоим придется в Спорткомитете СССР.


Ефим Геллер и Владимир Тукмаков

«Я не решился постучать к нему, – вспоминал Тукмаков на следующий день на закрытии турнира, – полоска света выбивалась из-под двери, на ручке которой висела табличка «Не беспокоить», и я явственно слышал стук шахматных фигур».

Хотя партия и длилась сорок ходов, из дебюта Тукмаков фактически не вышел и… поделил в итоге «только» 1–3-е места.

Как и многие представители старшего поколения во все времена, Геллер относился к молодым с настороженностью и на партии с ними выходил с особой мотивацией. Было у него что-то от дядьки, жестко учащего молодых уму-разуму.

Хотя однажды спросил его, вернувшегося из Индии, где он проиграл белыми семнадцатилетнему подростку, затратившему на всю партию около получаса: «Ну что, Ефим Петрович, мальчонке проиграли?»

«Мальчонке? – посмотрел на меня с неодобрением. – Да я, может быть, будущему чемпиону мира проиграл…»
* * *

«Играя с Фишером, особенно когда тот был совсем молод, Геллер всем своим видом и мимикой показывал: «Ну, что ты, дерьмо, претендуешь на звание гения?» – говорил Борис Спасский. – Нет сомнения, что Бобби чувствовал такое отношение соперника.


Геллер – Фишер. Кюрасао 1962

Нет, Геллер не был добряком, скорее работал под добряка. Но он очень помог мне во время матча с Петросяном в 69-м, да и в матче с Фишером. Геллер был фактически единственным, кто мне помог. Ни Ней, ни Крогиус, ни приехавший уже в самом конце Болеславский,  анализировавший так и не встретившиеся в матче дебюты, не помогли мне, а он действительно работал, переживал…


Советская делегация направляется на открытие матча Спасский-Фишер. Борис Спасский, Иво Ней, Николай Крогиус, Ефим Геллер. Рейкьявик 1972.

Но практически все, кого он тренировал, проигрывали. Была здесь, думаю, и скрытая зависть – почему? почему он, а не я? Ну, и упрямство, зачастую недоброе. Чувства эти превалировали иногда над его замечательными шахматными качествами. Нет, не думаю, чтобы он интриговал, но то, что с большой подковыркой был, – точно…

Был добродушен, но не сусален, такой внешне добродушный одессит, хотя, конечно, оппортунист, делал всё, что ему выгодно было; когда стало выгодно – ушел к Карпову…

Но и хорошо помню, как во времена своего чемпионства воспользовался одним его советом, хотя никого никогда не слушал и всегда предпочитал идти своим путем.

А сказал он мне: “Борис Васильевич, вы чемпион мира, вы стоите на вершине, не вмешивайтесь в дела претендентов, в их распри, их проблемы, не ваше это дело, не дело чемпиона”. И я послушался его и храню о нем, несмотря ни на что, хорошие воспоминания…»
* * *

Последние шахматные годы Геллера дались ему тяжело. Хотя сам он на пороге пятидесятилетия писал, что «не следует закрывать глаза на то, что все мы рано или поздно проигрываем партию суровому и непобедимому сопернику – времени», всегда хочется верить, что это относится к кому-то. К другим. Не к тебе.

«Какие тут секреты – работать с годами надо больше, вот и всё», – сказал Геллер после выигрыша чемпионата страны в 54 года. Но уже вскоре осознал, что никакой анализ и никакая работа не могут компенсировать легкости, огромного желания и волевого напора молодости.


46 чемпионат Советского Союза, Тбилиси 1978. За анализом наблюдают Ефим Геллер и Владимир Тукмаков.

Привыкший всё анализировать и во всем докапываться до истины, он сам поставил диагноз шахматисту в пору старения: «Более всего снижается стабильность расчета многочисленных мелких вариантов, составляющих ткань обычной, то есть на привычном жаргоне – «позиционной» игры. Повышается опасность просчетов, которые проходят, как правило, за кадром, так и не реализуясь в форме состоявшихся зевков. С рокового пути в последний момент удается свернуть лишь ценой большего или меньшего ухудшения позиции. А со стороны это выглядит едва ли не как непонимание».

Но все равно оставался самим собой – бескомпромиссным, отстаивающим свою шахматную правоту бойцом. Если Геллеру казалось, что нарушаются законы шахмат, что-то делается не по правилам, он снова погружался в длительные раздумья, считая своим долгом наказать, опровергнуть, доказать.

«Тот, у кого уже не хватает храбрости для осуществления своих замыслов, теряет способность борца и приближается к закату», – писал Ласкер. У Геллера до конца хватало храбрости для осуществления своих замыслов – у него не хватало сил.

Он проиграл всухую оба матча на турнире в Тилбурге: Чандлеру в 1992-м и ван Вели год спустя, но ни в одной из тех партий не поступился своими принципами, преждевременно сняв напряжение или высушив позицию. «Ну совсем не тяну», – говорил с виноватой улыбкой после одного из проигрышей, особенно  обидного.

Не думаю, чтобы Геллеру, даже его лучших лет, было бы уютно в современных шахматах. Дело здесь даже не в блиц и всякого рода рапид турнирах, поклонником которых он никогда не был. «Из меня блицер еще тот», – говорил после того, как не набрал и пятидесяти процентов очков на большом блицтурнире в Амстердаме в 1975-м.

Думаю, что новый контроль времени, еще более карающий длительные раздумья, исчезновение отложенных партий, компьютерные методы подготовки – всё это нивелировало бы его природные качества, шло бы вразрез с шахматами, в которых он вырос и в которых добился выдающихся успехов.

Но очень многое, что в шахматах сегодняшнего дня кажется очевидным и само собой разумеющимся основано на принципах, выработанных лучшими аналитиками того времени. И одним из самых значительных исследователей игры – Ефимом Геллером.
* * *

Он родился и вырос в еврейской семье в Одессе, хотя к еврейству своему никак не относился. По словам его вдовы Оксаны, «это к нему относились из-за его еврейства» – фраза, понятная каждому, кто вырос в Советском Союзе. Не думаю, впрочем, чтобы это было для него причиной каких-то конкретных проблем.

Он не был евреем со скрипочкой или рафинированным интеллигентом, скорее наоборот – евреем-мастеровым, не такой уж редкий тип на Украине или в России. Образом жизни и привычками «экономист с Дерибасовской», как называл его кое-кто из коллег, полностью вписывался в среду проживания, только мастерством его были шахматы.

В единственной его книге, вышедшей на Западе (не считая, разумеется, большого числа теоретических публикаций), выше допустимой меры повествуется о преимуществах социалистической системы и осуждается Фишер как типичный представитель системы загнивающего капитализма.

В 1972 году в Рейкьявике он уже в самом конце безнадежно проигрываемого Фишеру матча потребовал официальной проверки турнирного зала и кресла американца на предмет обнаружения секретной электронной аппаратуры или лучей, влияющих на мыслительный процесс Спасского.

Виктор Давидович Батуринский открестился позже: «Это была личная инициатива Геллера, Москва на этот счет не давала никаких распоряжений…»


Шарж из бюллетеня матча Спасский-Фишер. Ладью Спасского поддерживают секунданты – Геллер и Ней.

Сейчас над этим можно смеяться или иронизировать, но тогда Геллер просто не мог найти иных причин слабой игры Спасского. К тому же это очень хорошо вписывалось в представления, сложившиеся у него с детства, с «границей на замке», колорадским жуком, забрасываемым американцами на колхозные поля, происками империалистов всех мастей, требующими высокой бдительности и суровой отповеди. Он стоял на страже интересов империи, слугой и гордостью которой являлся  сам.

В 1970 году на «матче века» в Белграде жаловался журналистам, что победы участников сборной мира встречаются более длительными аплодисментами, чем победы советских гроссмейстеров, а в статье для «64», написанной им после того, как мы поделили с ним первое место на турнире в Вейк-ан-Зее (1977), моего имени вообще не было. Разве что в самом конце он написал: «только выиграв в последнем туре, мне удалось настичь лидера».

Не думаю, что в редакции журнала должны были прибегнуть к правке: самоцензурой Геллер обладал достаточной, чтобы на всякий случай не упоминать имени эмигранта.

Но таковы были тогда правила игры, а других он просто не знал. Когда в конце 80-х, в последние, уже конвульсивные годы Советского Союза в ЦШК обсуждался вопрос о вступлении советских шахматистов в Международную Гроссмейстерскую Ассоциацию, Геллер был категорически против: «Не случайно главный офис этой организации находится в Брюсселе, ведь там расположена и штаб-квартира НАТО…»

Обычно же бывал немногословен, поэтому в некрологах на Западе, отдавая должное его выдающимся шахматным достижениям, писали о совершенно неизвестном Геллере-человеке.

«Он не был златоуст, скорее косноязычен, – вспоминает Владимир Тукмаков, – но, будучи человеком неглупым, знал это сам и предпочитал помалкивать, особенно на людях или в малознакомых компаниях».

Марк Тайманов: «Он мог быть колючим, мог и обидеть на собрании команды. Было в нем что-то бесшабашное, что-то и от биндюжника даже, да и манеры имел соответствующие… Но были мы с ним как-то неделю вдвоем в поездке – открылся вдруг с другой стороны, теплой, душевной…»

Анатолий Карпов: «Был он очень азартный, увлекающийся человек. Знавшие его еще в студенческие времена в Одессе говорили – играть мог на бильярде днями напролет. Ну, и карты любил, особенно белот… Был он одессит, всё было в нем одесское, и говор был одесский. Как он говорил, говорят в Одессе, на Брайтон-Биче…»

Последние тридцать из отпущенных ему семидесяти трех лет Геллер прожил в Москве, но Одесса всегда оставалась для него домом, он ведь родом из одесского двора, где все знали друг друга и знали друг о друге всё.

Лев Альбурт и Владимир Тукмаков, шахматное детство которых пришлось на конец 50-х годов, вспоминают, что для одесситов Фима Геллер был свой. Он был простой человек, не интеллектуал и не философ, любил поесть, не обращая внимания на калории и холестерин, любил посидеть в компании, выпить с друзьями.

В чем-то сошедший со страниц бабелевских рассказов, он любил играть в карты, в домино, на бильярде. И этим тоже объяснилась его невероятная популярность в Одессе.

В старости, как и многие, он стал походить на карикатуру на самого себя: черты лица стали еще более крупными, склонность к полноте перешла границу допустимой, и значительных размеров живот при его небольшом росте был еще более заметен; он тяжело дышал, не расставаясь, однако, с неизменной сигаретой.

За свою шахматную жизнь Геллер десятки раз бывал за границей. «Там он расслаблялся, – вспоминает Спасский. – Он закуривал свой «Честерфилд», выпивал кока-колу и был вне времени и пространства».

Самые последние годы не были легкими. Дело было не только в пошатнувшемся здоровье – как и для многих, пошатнулись устои его мировосприятия.

Одно время семья подумывала о переезде в Америку. Не уверен, чтобы он, особенно в последние, болезненные годы чувствовал бы себя там как дома, ведь старые деревья вообще трудно поддаются пересадке. А так, почему бы и нет?

Не будь дан ему огромный шахматный талант, сделавший его тем, кем он стал, хорошо вижу его «забивающим козла» на залитой солнцем набережной Брайтон-Бича, за столиком в ресторане «Татьяна» или «Волна», или обсуждающим со сверстниками последние события в России и на Украине.

Ребенком он жил на Пушкинской, потом на Приморском. Малая Арнаутская, Греческая, Еврейская и Дерибасовская – улицы Одессы, прямые, как стрела, исхожены его юностью и молодостью, и он часто возвращался сюда, в последний раз – за три года до смерти, на свое семидесятилетие.

В город, по выражению Бабеля, десятилетиями поставлявший вундеркиндов на все концертные площадки мира. Здесь начинали Буся Гольдштейн и Яков Флиер, из Одессы вышли Давид Ойстрах и Эмиль Гилельс. Выдающийся гроссмейстер Ефим Петрович Геллер был абсолютным любимцем Одессы, ее шахматным королем.

Славе, как известно, лишь одна цена – положить к ногам тех, кого любишь. В его случае это была семья: жена Оксана и единственный сын Саша, которого он очень любил, по словам тех, кто знал семью близко, порой и чересчур. С сыном, довольно сильным шахматистом, Геллер и сыграл две свои последние партии в жизни, дав тому в обеих белые фигуры…

Все эти годы жил на даче в Переделкино под Москвой, долго и тяжело болел. Часто сидел молча, улыбаясь иногда детской, беззащитной улыбкой; происходила постепенная усадка души.


С женой и сыном на даче в Переделкино

Зима в тот год выдалась ранняя, морозная. Таким был и день похорон Геллера 20 ноября 1998 года. Могила его совсем рядом с дачей, кладбище – в четверти часа ходьбы.

В последнем слове Давид Бронштейн, знавший Геллера полвека, говорил, что всю свою жизнь он был занят поисками истины.

«Но что есть истина в шахматах? – спрашивал себя Бронштейн. – Истина неуловима и иллюзорна, но он все равно, днем и ночью был занят поисками ее».

Ефим Петрович Геллер был одним из самых ярких представителей почти ушедшего поколения, уже ставшего шахматной историей.

Пусть правила игры не изменились, историей стали и сами шахматы, в которые играли они.

Оригинал

Опубликовано на сайте 9 марта 2015