Category Archives: Еврейская Беларусь

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (70d)

Люты 2018 г. у Беларусі – месяц выбараў, што само па сабе смешна. Таму спецыяльна весяліць нікога намераў не маю… «Как мы тут живём / Великая тайна / Все кричат: “вира” / А выходит “майна”» (БГ).

…Справа «рэгнумаўцаў» 02.02.2018 завяршылася абвінаваўчым прысудам. Амбівалентным – усім публіцыстам выпісалі адтэрміноўку (тры гады) і выпусцілі на волю, як бы распісаўшыся ў непамыснасці ўтрымання іх пад вартай цягам 14 мес. З другога боку, за новыя «экстрэмісцкія» матэрыялы кожны з няшчаснай тройкі можа зноў надоўга адправіцца ў турму.

Шмат у чым не згодзен з асуджаным Cяргеем Шыптэнкам, аднак ён слушна пракаментаваў вырак: «Наша справа ўскрыла ўсю заганнасць сістэмы і асобных яе элементаў». Насамрэч, мінінфармацыі з яго «кішэннай» экспертнай камісіяй наскардзілася ў праваахоўныя органы, якія даверыліся «спецыялістам»… Беларускія выданні, як урадавыя, так і не, даверыліся «зліву» ад сілавікоў і пачалі «мачыць» арыштаваных задоўга да суда. Пракурор і суддзя не спрабавалі разабрацца ў справе, хоць фармальна і заслухалі «экспертаў» (цётачак няпэўнай кваліфікацыі, далёкіх ад праблематыкі міжнацыянальнай варожасці). Грамадства атрымала чарговы пасыл ад «сістэмы»: «менш думайце; калі думаеце – не запісвайце, калі запісваеце – не публікуйце».

У цэлым удумліва прааналізаваў сітуацыю перад прысудам калумніст tut.by Арцём Шрайбман, хаця мяне засмуцілі наступныя яго развагі: «Калі ўлада спадзявалася знайсці новых хаўруснікаў у дэмакратычным лагеры, то дарэмна. Усе разумеюць, што арсенал крымінальных захадаў, пад якія сёння трапілі трое прарасійскіх публіцыстаў, заўтра можа быць разгорнуты назад у бок празаходніх». Не варта вязаць у адзін вузел дэмакратычныя і «празаходнія» погляды, дый не ўсё «дэмакраты» разумеюць небяспеку прысуду. Многа ў іх «лагеры» было злой радасці, яна не зусім згасла. Праўда, пястун д-д-дэмакратычных сайтаў, «дарадца па нацбяспецы» Андрэй П. змяніў рыторыку; калі ў снежні 2016 г. ён падтрымліваў улады, толькі што нагамі не лупячы затрыманых і тых, хто сумняваўся ў іхняй віне, то цяпер, атрымаўшы новую «ўводную», заявіў 05.02.2018: «яны сядзелі год, хаця відавочна, што ніякай неабходнасці ў гэтым не было… думаю, што ад самага пачатку гэтая справа была не прававой з’явай, а выключна палітычнай». Але шквал інсінуацый у канцы 2016 – пачатку 2017 гг. не мог не пакінуць следу на мазгах жыхароў года 2018-га, і вось у каментах да артыкула пра вырак чытаю: «Позор предателям Беларуси!!! Надеюсь недолго будут на свободе» (+116-47), «Если всех таких писак отпускать завтра Беларусь станет опять частью России...» (+91-26), «Теперь у этих колумнистов один путь на Восток. Ибо отсрочку заменить как два пальца. Пусть прут в Ростов и оттуда пишут свои душещипательные тексты» (+35-13). З красавіка 1995 г., калі пабітыя дэпутаты дэманстравалі траўмы калегам па Вярхоўным Савеце, а Мікалай Дземянцей (кіраўнік Беларусі ў 1989-1991 гг., by the way) і яго паплечнікі сыкалі: «Мала далі!», ахвоты вырашаць канфлікты шляхам перамоў у палітызаванай публікі не пабольшала.

Cтарая сістэма, асабліва ідэалагічная, паціху ідзе ўразнос, а нічога новага з яе не вылупліваецца. Тыя «эксперты», якія заўважаюць у звальненнях міністраў, рэдактараў etc. пабудову «новай медыйнай вертыкалі», яўна кагосьці падманваюць (пачынаючы з сябе?) Хутчэй трэба чакаць закаснення старых мадэляў. Былыя кіраўнікі «Сов. Белоруссии» ды БТ рабілі свае адыёзныя справункі не без фанатызму, з прыцэлам на папулярнасць, і часам маглі кагосьці-там-мабілізаваць шляхам «паветрана-кропельнага заражэння» (ужо гучала прапанова ўзяць Якубовіча ў газету «Берега» спецкарам, гл. камент ад Iossi Schkr :)). «Новыя» ж твары больш выдаюць на ардынарных чыноўнікаў-прыставанцаў. Той жа Іван Эйсмант, пастаўлены кіраваць Белтэлерадыё, муж лукашэнкаўскай прэс-сакратаркі, – хіба ён, знітаваны са сваёй суджанай, наважыцца на нестандартныя, пагатоў рызыкоўныя крокі? Ну, а Дзмітрый Жук, які, прыйшоўшы на пасаду галоўнага ў «СБ», адразу абмежаваў магчымасць каментаў на сайце сваёй газеткі? «Новая вертыкаль», наадварот, па ідэі мусіла б стымуляваць зваротную сувязь. Сам я ніколі нічога на sb.by не пісаў – мне за дзяржаву тэндэнцыю крыўдна.

Адно цешыць – у беларускай цэнзурнай сетцы (і ў інтэрнэт-сеціве таксама) не бракуе прарэхаў – іх, бадай, нават больш, чым у расійскім аналагу. Вось зыркі прыклад – дазволілі ў тутэйшых сінематэках «Смерць Сталіна» (2017), і свет не перакуліўся. Водгукі ад гледачоў Мінска збольшага прыязныя.

Паглядзеў «крамольнае», са званіцы мінкульта РФ & РПЦ, кіно і я – не выходзячы з дома… Фільм як фільм; сатыра на Сталіна лепшая ў Салжаніцына («У крузе першым»), а гумар з удзелам Язэпа Вісарыёныча, бадай, не горшы ў Сяргея Салаўёва («Чорная ружа…», 1989). Мне цяжка згадзіцца ca Станіславам Бялкоўскім, маўляў, «першы раз, калі Сталіна ўдалося зрабіць смешным, гэта быў фільм “Смерць Сталіна”». Для камедыі твор Арманда Іянучы занадта сур’ёзны, для экскурсу ў мінулае – занадта павярхоўны і мітуслівы. Безумоўна, такія кіны маюць права на існаванне, але мне ўспомнілася, як да нас у ЕГУ (канец 1990-х) прыязджаў французскі лектар, спец па гісторыі СССР. Перад студэнтамі ён вымаўляў прозвішчы Ejov і Joukov так: «Еёў», «Юкаў». Небараку ніхто ў Францыі не расказаў, як называліся не апошнія па значнасці асобы ХХ ст.; зрабіць гэта выпала ў Мінску мне… Я к чаму: калі разглядаць замежны прадукт як спробу падштурхнуць нас, тубыльцаў постсавецкай прасторы, «смеючыся, развітацца з мінулым», то не, дзякуй. Калі ж «звышзадача» проста ў тым, каб дэсакралізаваць уладу і яе носьбітаў (на манер «Yes, Minister» Ліна & Джэя або ранейшыx фільмаў Іянучы, згаданых тут), то яна збольшага ўдалася. А дэсакралізацыя ўладных дачыненняў зараз насамрэч патрэбная; ужо дзеля яе тутэйшым пракатчыкам варта было, насупор меркаванню калумніста «Белгазеты», закупляць «вульгарны» фільм.

Дэсакралізацыя – не самамэта; я выступаю яшчэ і за «шахматызацыю» палітыкі ў РБ (мімаходзь расшыфрую – хочацца рацыянальнасці, мерытакратыі…) Дзе на ўсё набрацца кадраў-пасіянарыяў ва ўмовах «патрыярхальна-падданіцкай» палітычнай культуры, пытанне ледзь не касмічнага маштабу.

14 лютага з дапамогай рэдактара belisrael.info я запусціў у фортку у мордакнігу абяцанне з’есці ўласны гадзіннік, калі намстаршыні АГП Мікалай Казлоў 18.02.2018 праб’ецца ў Мінгарсавет. Гадзіннік застаўся цэлы. Абяцаў патлумачыць свой «песімістычны» прагноз – тлумачу.

Кейс М. Казлова, яшчэ 10 гадоў таму дзейнага падпалкоўніка міліцыі, у нечым унікальны – і ўадначас тыповы. Здаралася, што былыя прадстаўнікі «сістэмы» пераходзілі ў «апазіцыю»; аднак сярод старшых афіцэраў міліцыі такія трансферы ўсё ж рэдкасць. Ясна, адміністрацыя апрыёры не гарыць жаданнем пускаць у дэпутаты чалавека з досведам следчай дзейнасці, да таго ж такога, які ўспрымаецца ёй як «здраднік» (у 2008 г. сп. Казлоў намагаўся прадухіліць фальсіфікацыі на ўчастку, давераным яму для аховы, і атрымаў прачуханку ад начальства; у 2009-м зволіўся з «органаў»). Агулам, з сярэдзіны 1990-х выбары ў РБ ладзяцца не для таго, каб ставіць пад пагрозу «стабільнасць», г. зн. уладу лукашэнцаў. Гэта больш-менш аб’ектыўныя перашкоды, але існавалі і суб’ектыўныя.

М. Казлоў – адзін з кіраўнікоў партыі, якая разглядае сталічны гарсавет як трамплін для чагосьці больш сур’ёзнага… Але ж выбарцы – пераважная частка – трактуюць гарсавет усё ж як прыладу для вырашэння лакальных праблем. Ва ўлётцы Казлова, закінутай мне ў паштовую скрыню на Кахоўскай (дзён за пяць да 18-га), пра тыя праблемы амаль нічога не сказана – бракуе «зазямлення».

 

Здымак, на якім кандыдат нагадвае Пятра Машэрава, мелаваная папера – усё гэта няблага, але некаторыя з 4000 атрымальнікаў улёткі – сюрпрыз! – цікавяцца і кантэнтам… Цытаваць крэатыў не стану; паверце, ад яго няма ўражання, што кандыдат прагне перамогі. Асобныя чытачы, патэнцыйны электарат М. К. – я ў тым ліку – зусім не пайшлі на ўчасткі для галасавання.

Сёлета М. Казлоў разам з партыйным «шэфам» зноў абвясціў пра парушэнні ў акрузе; на іхнюю думку, ля гімназіі № 34 круцілася «карусель». Пераканаўчых доказаў таго, што жанчынкі на лябедзькавым відэа галасавалі па колькі разоў і/або на чужым участку, прадстаўлена, аднак, не было. Таптанне ўдзень 14.02.2018 ля гімназіі групы асоб («куратарка» трымала ў руках спіс) можа тлумачыцца «добраахвотна-прымусовым» датэрміновым галасаваннем, якое нярэдка практыкуецца ў дзяржаўных арганізацыях разам з навязлівымі рэкамендацыямі, каго выбіраць. З’ява таксама агідная (мякка кажучы, не робіць гонару «Белтэлекаму», калі ён гэтым займаецца), але ўсё ж не «карусель», не прамая фальсіфікацыя народнага волевыяўлення.

Cумна, але факт: АГП за апошнія …ццаць гадоў паказала сваю няздатнасць даваць адпор выбарчай машынерыі (як было ў 2004 г., пісаў тут). Зрэшты, не толькі АГП… Штораз прымаюцца гучныя заявы пра несумленныя выбары, «а Васька слушает, да ест».

Цяжка разлічваць на прагрэс у такой далікатнай сферы, як выбары, калі гражданы павязаны па руках-нагах на працоўных месцах. Многім актывістам, як мне здаецца, ямчэй паказваць дулю якой-небудзь Ярмошынай (не кажучы пра знакамітыя турнэ па Брусэлях і прочых Страсбургах), чым бараніць правы работнікаў у сябе пад носам.

Яшчэ многа дзе ў Беларусі заключаюцца калектыўныя дагаворы; амаль ва ўсіх выпадках яны не выконваюцца напоўніцу. Партыя, што абапіралася б на ячэйкі незалежных прафсаюзаў (або проста суполкі незадаволеных работнікаў), стала б рэальна масавай. Лідару такой партыі не прыйшлося б гойсаць з дыктафонам па Кіеўскім скверы ды крычаць «Воўкі!» «Злачынцы!»

Карціць азірнуцца на 4-5 гадоў… Тады актыўна форсілася ідэя «Народнага рэферэндуму». Aрганізатары – БНФ, pyx «За свабоду», «Гавары праўду» і інш. – збіралі подпісы за шэсць пытанняў: «кампанія “Народны реферэндум” мае намер сабраць 500 тысяч подпісаў грамадзян, ад якіх улада “адмахнуцца ўжо не зможа”» (дэкларацыя ад 29.01.2014). І не сабралі нават чвэрці ад заяўленай колькасці, і ўлада адмахнулася, і фінішавала кампанія ў снежні 2015 г. не без скандалу… Калі ўжо «альтэрнатыўныя сілы» ў Беларусі паразумнеюць, га?

А крыху вышэй можаце бачыць абяцанку ад Нацыянальнага агенцтва па турызму, арганізацыі мінспорту РБ. Звыш года таму з’явіўся ролік НАТ для патэнцыйных турыстаў. Тады ж, у канцы студзеня 2017 г., нехта з НАТ напісаў, абы напісаць: «відэа на англійскай… з’явіцца ў найбліжэйшы час, зараз працуем над перакладам 🙂» Падобна, года не хапіла, каб пераагучыць пяцімінутны ролік; прынамсі ён і цяпер на сайце Беларусі ў Вялікабрытаніі падаецца ў арыгінальным выглядзе, нават без субтытраў. Затое, напэўна, стымул для брытанцаў і «розных прочых шведаў» вучыць белмову!

Тым часам Вялікі тэатр Беларусі 25.02.2018 абяцае вечар яўрэйскай музыкі «Шалом», пра канцэпцыю чытайце на сайце тэатра. Маю спадзеў, што там-то ўсё будзе чык-чак.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

19.02.2018

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 19.02.2018  18:53

Ирина Халип. Люди Шредингера

16.02.2018  08:10

Что происходит c нашим обществом?

В последние недели стало казаться, что наша страна состоит исключительно из отставных пропагандистов. Больше в информационном пространстве будто бы и нет никого и ничего. Причем все вокруг довольны: независимые журналисты охотно задают им вопросы из серии «расскажите, пожалуйста, с чего начиналась ваша трудовая биография» или «чем вы особенно гордитесь после долгих лет государственных трудов», а они – охотно рассказывают, как все эти годы трудились без продыху во имя белорусской независимости и воевали с агрессивной российской пропагандой. Ради нас жизнью рисковали, в общем.Вот Якубович на всех белорусских сайтах – и даже в одной заграничной газете – рассказывает, как вел информационную войну с Киселевым и Соловьевым, а в свободное от войны время, спрятав пулемет в погреб с картошкой, защищал Куропаты. Вот уволенный следом за Якубовичем Владимир Бережков сравнивает его то ли с Ахматовой, то ли с Зощенко, рассуждает о скрепах и вспоминает о том, как мечтал вместе со всей «Совбелией» обойти Хартию по посещаемости (ну да, скрепы в этом деле очень помогают), и радуется блокировке: «Но в итоге мы это сделали, потому что «Хартию» закрыли. Получилась плохая шутка». Ах да, это шутка была. Наверное, нужно посмеяться. Да вот не получается.А раньше мы не просто смеялись – ухохатывались от шуток Вовки Бережкова, однокурсника. Талантище и острослов, умница и лидер – до тех пор, пока не припал к скрепам и чужим башмакам. Впрочем, дело не в нем.

Вся эта история с заполонившими медиапространство пропагандистами – вообще не о них, а об обществе. О нашем обществе с утерянными пространственными координатами, погасшими маяками, выключенными фонарями. Не могло прежде такого быть, чтобы, к примеру, русская служба Радио «Свобода» в 1964 году просила интервью у советского идеолога Суслова, чтобы он мог рассказать, как сажал Бродского. Сейчас – запросто. Вот вам эфиры, полосы, сайты – говорите. А что такого? Нет-нет, не комментарий по делу, а просто рассказывайте о своем творческом пути и о том, как хорошо быть пропагандистом. А рядышком, в соседнем тексте, можно порассуждать, к примеру, о том, правильно ли заблокировали Хартию – она ведь так раздражает, может, и поделом ей?.. И пусть еще пропагандисты пошутят – у них ведь так хорошо получается.

Общество стало похоже на кота Шредингера. Если забыли, что это за зверь такой, – напомню. Физик Эрвин Шредингер еще в тридцатые годы прошлого века описывал свой мысленный эксперимент так. В коробку помещается кот, емкость с синильной кислотой и счетчик Гейгера с небольшим количеством радиоактивного вещества, подобранного так, что в течение часа может распасться только одно атомное ядро – с вероятностью 50 процентов. Если распадется, сработает счетчик Гейгера, емкость разобьется, и кот погибнет. А если не распадется – кот будет жив. Так вот, в течение этого часа по законам квантового мира кот внутри коробки будет одновременно считаться и живым, и мертвым.

А сейчас мы все в той коробке. То ли живые, то ли мертвые. Пятьдесят на пятьдесят. Смотришь на довольные лица отставных пропагандистов и такие же довольные лица тех, кто радуется блокировке Хартии, и понимаешь: это люди Шредингера. Никто в точности не знает, живые они или мертвые. Пока не распадется радиоактивный атом – никто так и не поймет этого. Впрочем, мы и сами не всегда понимаем, живы мы – или давно уже умерли и попали в ад. Мы разучились дышать, различать запахи и вкусы, и потому вся эта публика, отринутая башмаком вождя, стала чувствовать себя вполне уверенно среди нас. То ли живые, то ли мертвые – совсем как они.

Солдат Коржич провисел в петле, как сказал министр обороны, семь дней. А мы уже двадцать лет висим в петле и думаем, что живем. Висим на площадях наших городов, на бельевых веревках старых дворов, на наспех сколоченных летних сценах и давних пыльных танцплощадках. Я болтаюсь четвертой слева. Ты – третий в пятом ряду. Ну что, спрыгиваем на землю?..

Ирина Халип, специально для Charter97.org

***

От редактора belisrael.info

Мне, живущему в Израиле, далеко не безразлично, написанное Ириной. Ведь благодаря нашим бесстыжим политикам, начиная от Либермана, давно приблизившегося к белорусскому диктатору, а далее последовали Ландвер, да и не только она из либермановской прогнившей партейки, а также ряду беспринципных русскоязычных журналистов, в Израиле с пониманием принимали Якубовича, посланника “солнцеподобного”, после его известных скандальных бобруйских высказываний в адрес евреев. А вспомните, позорного израильского посла Шагала, ставшего любимцем  хозяина синеокой. Недавно в Рамле заговорил с 80-летним, услышав, что тот приехал из Беларуси. Решил поспрашивать где жил и сколько лет в стране. Оказалось, из Гомеля, в стране 10 лет, здесь один, получил комнату в хостеле, ходит в благотворительную столовую, спонсируемую из Америки, где неплохой обед стоит 2 шек, т.е. практически бесплатно. Решил пошутить, сказав, что вместо того, чтоб бороться с творимым там беспределом, он сбежал в Израиль. В ответ услышал: “Лукашенко, мужик во!!!”. А на мое замечание, чего же он тогда уехал,  посыпались маты. И за это тоже несут ответ израильские дружки главного по Беларуси, коих называл выше. А к ним могу добавить и ряд др. продажных, трущихся возле белпосольства в Тель-Авиве, вроде Михаила Альшанского, многолетнего председателя, так называемого, объединения выходцев из Беларуси. Того самого, кто не постеснялся поздравлять диктатора с уверенной победой после трагических выборов декабря 2010. И телеграмку посылал не от своего имени, а от всех выходцев его конторы, которая интересна в основном руководителям городских отделений, получающим печенюжки от государственного финансирования, а немалая часть уходит, фактически, на оболванивание и так уже мало соображающих его членов, вроде того, кто мне повстречался. Вот в такое циничное время живем, хотя и ему предшествующее тоже было не менее интересно. А потому стоит познакомиться с НАУМ АЛЬШАНСКИЙ – ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ ПОРТРЕТ (речь об отце Михаила)

 Опубликовано 16.02.2018  19:19

Илья Леонов. Страшные страницы жизни (3 – 4)

(продолжение; предыдущая часть)

  1. ДОМ НА ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ.

      Наш дом был построен моим дедушкой, отцом нашей  мамы, в конце XIX века на окраине Минска. Эта окраина города в те времена называлась Юбилейной  площадью. Место Юбилейной площади, одно из самых высоких мест Минска.  Существует несколько версий, почему площадь называют Юбилейной. Одна из них гласит следующее. Папа римский Лев XII объявил 1825 год юбилейным в честь 1500-летия Никейского (Первого Вселенского) собора, состоявшегося в 325 году.  Этот собор утвердил догмы и символы христианской веры. Католики Беларуси с размахом отпраздновали этот юбилей. В честь этой даты в 1826  был установлен памятник (фото 4) в виде  квадратной тумбы с круглой колонной, увенчанной крестом. Этот год был объявлен Ватиканом как юбилейный.   Площадь, на которой был установлен памятник, в народе стали называть Юбилейной.

Фото 4. Памятник в честь 1500-летия Никейского собора, который стоял на Юбилейной площади.

 

  В дальнейшем это название площади стало не только народным, но и официальным.

  Возле памятника со временем стали собираться торговцы  и таким образом там   образовался рынок, который тоже назывался Юбилейным.

  В конце 20-х годов прошлого века на достаточно большой части Юбилейной площади был заложен сквер. Этот памятник находился при входе в сквер со стороны Республиканской  улицы или улицы Островского. В начале пятидесятых годов прошлого столетия  этот памятник был снесен. Несмотря на то, что памятник снесли, эта площадь по сей день именуется  Юбилейной.

           Построенный деревянный сруб с четырьмя окнами, три из которых смотрели на улицу,  а четвертое во двор,  размером 6х6 м2  гордо возвышался на достаточно высоком фундаменте  (фото 5).

Вокруг дома был небольшой дворик, на территории которого  росло одно дерево липы и   несколько кустов крыжовника. Весь двор, включая дом, был огорожен высоким дощатым забором. Первоначально двор был значительно бОльшим, так как во дворе находилась кУзница, в которой  работал мамин отец. После смерти дедушки,  кУзницу отделили от двора. Рядом, на  расстоянии в один метр, стоял дом из четырех квартир.  Все четыре семьи соседнего дома и наша семья жили очень дружно, как одна большая семья. За соседним  с нашим домом,  начиналась Юбилейная площадь.

  Фото 5. Мой  дом на Юбилейной площади.  Первомайский праздник в 1950 году. К сожалению, качество фотографии не очень высокое

 

 Четная сторона улицы Республиканской (фото 6) заканчивалась нашими  двумя домами, которые стояли дуг от друга на расстоянии 75 см. Дом, рядом с которым стоит человек на фото 6, и есть наш дом.

 Фото 6. Улица Республиканская. (Фото Иванова Н.А., 1957 г).

 

 В 1962 году наши дома на Юбилейной площади снесли и через несколько лет почти на этом месте был построен кинотеатр «Беларусь». Авторы этого проекта   были не дальнозоркими, их детище  просуществовало очень короткую жизнь. Вскоре  это здание кинотеатра полностью было разрушено, и на его месте вновь построен замечательный пятизальный кинотеатр «Беларусь» (фото 7).

За свою «жизнь», порядка 75 лет, улица, на  которой был построен  и простоял дом до его сноса, меняла свое название 6 раз. Улица называлась – переулок Романовский, Старо – Романовская улица, Ново-Романовская улица, Республиканская улица. Во времена немецкой оккупации улицу переименовали и называлась  она Миттельштрассе. После освобождения города название улицы снова – Республиканская.  В настоящее время моя родная улица называется  – Романовская Слобода.

Фото 7.  Кинотеатр Беларусь на Юбилейной площади.

 

Находясь на этой улице, дом за свою более чем семидесятилетнюю жизнь пережил не только  разные названия улицы, но и много различных событий.  Это голодные 1891-1892 и 1932-1933 года, это революция 1905 года, февральская и октябрьская революции 1917 г., первая мировая и гражданская войны.   Дом с февраля по декабрь 1918 года пережил оккупацию немецкими войсками кайзера Вильгельма II, а с августа 1919 по июль 1920 годов оккупацию польскими войсками. Он гордо выстоял в сложные времена различных политических и экономических перестроек, которые  проходили в  17-30 годах прошлого века. Стены  одной из его комнат были выклеены керенками, обесценившейся денежной купюрой Временного правительства и госбанка РСФСР.  Был свидетелем сталинских репрессий.  Видел, как  забирали «врага народа» осенью 1938 года  (нашего дальнего родственника, который некоторое время жил у нас  и работал на минском радио).

Дом «видел», как дорожники укладывали трамвайные рельсы и булыжники на проезжей части Республиканской улицы. Он был «рад», как и первые пассажиры, которые проезжали мимо дома на трамвае № 2, в 1933 году.

Однако то, что натворили фашистские изверги за 1100 дней оккупации во времена Отечественной войны, он не только не «видел» и не «слышал», но ему даже и не  «снилось». Количество погибших из-за чудовищного садизма  и жестокости фашизма во многом превзошли все  вместе взятые события.

Страшная миссия досталось Юбилейной площади и нашему дому в том числе, во времена  фашистской оккупации  гитлеровцами. Юбилейная  площадь в период с 20 июля 1941 года до 21 октября 1943 года  была центром Минского гетто.

История гетто начинается  с 1084 г.  Евреи германского города Шпейера направили правящему монарху петицию, прося устроить гетто. Только в 1412 г., по ходатайству евреев, гетто были утверждены законом во всей Португалии. Возведение стен гетто в Вероне и Мантуе столетиями праздновалось во время ежегодных еврейских праздников Пурим.

   В 1555 году Папа Римский Павел IV издал специальный документ, в котором утверждалось, что евреи должны жить отдельно от христиан, в гетто.

 Когда по распоряжению Муссолини в начале 30-х годов ХХ века было уничтожено римское гетто, еврейская печать оплакивала это событие в следующих словах: «Исчез один из самых замечательных памятников еврейской жизни. Там, где лишь несколько месяцев назад бился пульс активной еврейской жизни, остались только немногие полуразрушенные здания, как последняя память об исчезнувшем гетто. Оно пало жертвой фашистской любви к красоте, и по приказу Муссолини гетто было стерто с лица земли». Так уничтожение гетто объявляется актом “фашизма”.

Нацистское гетто было предназначена не для разделения христиан и евреев, а для уничтожения евреев с лица земли как нации.

Через неделю после начала войны мимо нашего дома уже двигалась колонна железных страшилищ  с черно-белыми фашистскими крестами на бортах –  вражеские танки (фото 8).

 Они еще были в районе улицы Немига, а страшный гул и  дрожь земли хорошо ощущал наш дом.  Танки шли уверенно один за другим, как на параде,  в люках стояли довольные рожи фашистов, которые оглядывались по сторонам. Двигались они достаточно быстро, оставляя за собой изуродованную своими гусеницами проезжую часть Республиканской  улицы.

 Дом был свидетелем всех тех ужасов и зверств, которые творили гитлеровские головорезы и вампиры, а так же черные полицаи в гетто. Он может «рассказать» о тех невыносимых человеческих страданиях и шокового и обморочного состояния родителей, в присутствии которых зверствовали стаи палачей  и живодеров.  Эти  поддонки человечества брали грудных детей за ножки и с размаха ударяли их головку об угол дома и бросали безжизненное тело на землю.

  Если бы камни могли говорить, то камни, где стоял наш дом, могли рассказать очень и очень много о зверствах, бесчеловечности, и истязательствах, которые совершили фашисты всех мастей.

  Уже в самом начале войны горели дома, в том числе и наших соседей, которые много – много лет смотрели друг на друга через дорогу  (фото 8). Бывали случаи, когда фашисты загоняли людей в дом и поджигали его.

         Все бесчинства, которые творили фашисты на оккупированных территориях, постоянно подпитывались их идейными вождями. Рядом с главным фашистом Адольфом Гитлером были не менее чудовищные представители фашизма. Одним из них был жесточайший деспот и организатор массовых убийств в истории человечества Гиммлер. Его не удовлетворяли ни методы, ни средства и слишком медленные скорости и темпы уничтожения всех плененных, коммунистов, партизан, евреев и цыган.

Фото  8. 24 июля   от зажигательных бомб горели дома.    

 

Это он, Гиммлер (фото 9), после посещения Минска остался недоволен выполнением послания всем правителям оккупированных территорий. Его просто бесило от невыполнения послания – радиограмма, которая гласила: «Приказ рейхсфюрера СС всех евреев – под расстрел»

               На Нюренбергском процессе комендант концлагеря в Освенциме, Р. Хесса, которым им был он до 1 декабря 1943, показывал, что «Психопат и садист Гиммлер наверняка делал все без ведома Гитлера». По указанию Гиммлера, и  при его строгом контроле, за время пребывания Хесса в этом лагере смерти, число жертв казненных и уничтоженных в камерах и печах крематориев составляло не менее 2 500 000, кроме того не менее 500 000 погибло от голода и холода.

Фото 9. Гиммлер, второй слева, знакомится с условиями жизни лагеря       военнопленных по Лагойскому тракту в Минске.

 

Вскоре этот жрец смерти Гиммлер и назначенный Главный правитель оккупированной Белоруссии,  гауляйтер – Вильгельм Кубе выработали план и методы более быстрого уничтожения всех евреев, коммунистов и военнопленных.  Одним из таких   ускоренных методов, по их усмотрению, должен стать газовый метод уничтожения. Несмотря на то, что эти непревзойденные фашистские изверги сами не убивали и не умертвляли  людей, они  пропитаны с ног до головы кровью ни чем не повинных людей.

 Гиммлер, по  возвращению в Берлин, как обещал Кубе, тут же выслал в

  Минск несколько  машин-душегубок (Gaswagen), для ускорения и упрощения   процедуры уничтожения населения, без применения огнестрельного оружия. 4 октября 1943 года Гиммлер, выступая перед офицерами СС в Познани  в своей речи сказал: «Я  хочу с предельной откровенностью обсудить с вами один тяжелый вопрос. Я имею в виду выдворение евреев,  уничтожение еврейского народа.  «Еврейский народ будет уничтожен» – так говорит каждый член партии, – это ясно написано в нашей теории: ликвидация евреев, уничтожение их – и мы это исполним».

 

Этот  садист и изверг, Гиммлер, выступая перед начальствующим составом СС, воодушевлял своих руководителей армии карателей,  показывая хорошие  результаты своей работы  (фото 10).

Фото  10. Массовая могила, которой  гордился  изверг  и главный  палач  человечества ХХ века Гиммлер.   

 

 

              Мимо нашего дома многократно проезжала эта передвижная фабрика смерти машина-душегубка  – страшное изобретение ХХ века (фото 11). В этот фургон смерти без окон, как правило, заталкивали 60 и более человек и плотно закрывали дверь. Отъезжая с Юбилейной площади по дороге водитель переключал выход отработанного выхлопного газа во внутрь фургона.

              Все находящиеся в машине люди дыша этими выхлопными газами отравлялись и при подъезде к деревне Тростенец были мертвыми. Там  трупы сбрасывали в яму. Была специальная команда, которая снимала с трупов золотые кольца, извлекала золото из зубов   и после этого трупы сжигались. Всего в Тростенце гитлеровцами было замучено, расстреляно, сожжено военнопленных, узников концлагерей и  гетто, партизан, свыше 206 500 граждан. На месте, где изверги уничтожили огромнейшее количество людей, в настоящее время стоит  памятник (фото13).  Надпись на обелиске:

Фото 11. Страшная фашистская машина смерти – душегубка.  

 

            Дом был свидетелем организованной фашистами  «праздничной» демонстрации, по случаю 24 годовщины Октября.  Утром 7 ноября 1941 г отряды СС  вместе с    литовскими полицаями пришли  в гетто и приостановились на Юбилейной площади.  Эсесовцы и полицаи пошли по улицам Островского и Немига.  Они хватали всех, кто попадался на глаза и  гнали на Юбилейную площадь. Старых и немощных узников расстреливали на месте, где они находились.
На Юбилейной  площади всех людей, кого пригнали, построили в шеренги по 8 человек. Многим людям  дали красные флаги с советской символикой. Тем, кто стоял в первой шеренге дали в руки огромный плакат с лозунгом: «Да здравствует 24-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!». Вскоре появились люди в гражданском с кинокамерами. С разных сторон они стали снимать лживую демонстрацию. Несчастным демонстрантам  было приказано улыбаться и выглядеть счастливыми. Эту  «демонстрацию» погнали  на улицу Опанского. Там всех «демонстрантов»  погрузли в черные машины и их жизненный путь закончился на Тучинке. Там заранее были приготовлены ямы. Людей подгоняли к краю выкопанных ям и тут же стреляли по ним.  Убитые,  раненые падали в ямы. Некоторые живыми сами бросались в яму. Вечером и ночью некоторые, оставшиеся живыми взрослые и дети, которые могли двигаться, вылезали из ям.  Идти  можно было только в гетто, так как население города в дома не пускало, а некоторые даже выдавали евреев.
Самый массовый погром был проведен в конце июля 1942 г. Он длился четверо суток. Он начался 26 июля после того, как колонны рабочих ушли на работы. В гетто началось сплошное уничтожение оставшихся. Эти кошмары длились четверо суток. Рабочих, которых увели на работы, в эти дни не возвращали  в гетто.  Немцы и полицаи с собаками шарили везде и вся – на чердаках, подвалах, во всех закутках домов.  Людей выгоняли на улицу и  грузили в машины. Многих расстреливали на месте. Места, которые казались подозрительными, а доступ к ним был не удобен, они взрывали гранатами. Между Юбилейной площадью и Малым Тростенцом все четверо суток днем и ночью курсировали около 30 бортовых автомашин и 4 душегубки, делая ежесуточно по 5-6 рейсов. В этом погроме погибло более 20000 человек.

   Вот что рассказал один из латышских полицаев на допросе *:  «26 или 27 июля 1942 года в 4 часа утра мы на автомашинах приехали в минское гетто, расположенное в черте города.

    Помимо нашей роты, возглавляемой лейтенантом Озолсом, туда же прибыла рота СД лейтенанта Скамбергса и человек 50 немцев – сотрудников  С Д.  26-27 июля 1942 года я принимал участие в истреблении граждан, содержавшихся в Минском гетто. Мы сгоняли партиями людей, вталкивали в газовые автомобили-душегубки, число которых было примерно 5. Я лично участвовал в выдворении людей из домов, а также вталкивал евреев в душегубки. Газовые автомобили беспрерывно уходили после погрузки в лес и возвращались обратно за новыми партиями. В этот день операция производилась до захода солнца, и было умерщвлено приблизительно 10 тысяч советских граждан.

        Внутри гетто творилась ужасная картина, евреев стреляли ради забавы, грабили. Был случай, когда группа немцев привязали одному еврею на спину гранату, затем сами отбежали, а еврея разорвало».

Мимо дома проезжал начальник управления под кодовым названием «ИД-IV» главный палач, ответственный сотрудник за «окончательное решение еврейского вопроса» Адольф Эйхман. Это его уже не удовлетворяли и скорости уничтожения евреев в душегубках. Этот тиран и изувер, будучи в Освенциме, предложил, в целях экономии боеприпасов (патронов) и более эффективного и массового уничтожения узников создать в концлагерях газовые бани-камеры. Его прислужники тут же создали этот массовый крематорий.

На судебном процессе, который проходил в Израиле,  он говорил, что сам причастен  только в  уничтожении евреев порядка  4 000 000. Общее количество жертв, которые связаны с его именем,  этот палач не знает, но не менее  6 000 000. Гитлеровцы 2 марта1942 года, в день еврейского праздника – Пурим, устроили кровавую бойню.  Все жертвы этого погрома фашисты бросили в бывший песочный карьер, который находился  на Ратомской улице. В августе 1946 года  группа евреев-фронтовиков и партизан на свой страх и риск, несмотря на все препоны партийной и советской   власти, соорудила там, где покоятся невинные убитые родные и близкие, скромный памятник. Этот обелиск получил в народе название Минская Яма и он стал незабываемым символом человеческой боли и скорби. Сюда приходили люди, чтобы почтить память своих матерей и отцов, братьев и сестер, родных, друзей и знакомых, которые были расстреляны и замучены  фашистами.  Этот несанкционированный памятник, вызвавший сочувствие к еврейскому народу и пережившему Холокост не раз руководство коммунистов и советской власти пытались убрать. Однажды, в одном из выступлений секретарь Центрального комитета Коммунистической партии Белоруссии  В. Шауро заявил: «Почему эти евреи, погибшие в годы войны, заслуживают особое к себе отношение?» Он призвал, а это для тех времен означало приказ,  «пресечь происки сионистских агентов протащить гнилые идейки буржуазного национализма».
Когда в конце сороковых годов началась кампания борьбы с “безродными космополитами”, все активисты, которые участвовали  в создании памятника, были арестованы за “выпячивание исключительности еврейского народа”, а некоторые осуждены на длительные сроки каторжных лагерей. Так, один из первых, кто в 1949 г. был арестован, Х. Мальтинский.  Мальтинский всю войну провел в действующей армии. В боях под Берлином потерял ногу. Это он, 35-летний поэт Хаим Мальтинский,  для обелиска сочинил текст на идиш.  Одним из обвинений Х.Мальтинского было то, что он, сочинив текст для минского памятника, почему-то написал о гибели пяти тысяч евреев, уничтоженных гитлеровцами в марте 1942 г., в то время, как надо было писать о пяти тысячах «советских граждан». Много позже, в 1952 г, пострадал за участие в создании Черного обелиска еще один – Мордух Спришен. Он руководил всеми работами по изготовлению и установке стелы памятника.  Ему еще приписали другой компромат. Во время обыска у него дома изъяли 20 граммофонных пластинок, которые были выпущены Апрелевской фабрикой грамзаписи, т.е. не запрещенные,  с записями еврейской музыки. А еще в актив прокурора легли агентурные данные о контактах  Спришена с послом Израиля в СССР Голдой Меир во время ее официального  пребывания в Минске – он беседовал с ней как представитель еврейской религиозной общин. Для следователя это было прямым доказательством проявления «еврейского буржуазного(?) национализма» при полном отсутствии «пролетарского самосознания». Такая запись была сделана в обвинительном заключении. По совокупности всех этих «преступлений» и был вынесен несчастному каменотесу приговор: 10 лет трудовых (а на самом деле концентрационных) лагерей с высылкой в Печерский угольный бассейн, в город Воркуту. В течение чуть более чем двух лет в Минском гетто было убито 85 тысяч минских, 10 тысяч из белорусских местечек и 35 тысяч депортированных из Европы евреев. В 2000 году на этом месте под руководством Леонида Левина была создана скульптурная композиция.  Этот  мемориальный комплекс носит общее название ЯМА  (фото 14).Мемориал представляет собой глубокую яму, на дне которой находится обелиск из черного    гранита (фото 14 а). На обелиске на русском и идиш написано: ”…Светлая память на светлые времена пяти тысячам евреев, погибших от рук лютых врагов человечества – фашистско-немецких злодеев.   2.03.1942 г…”  (смотри Приложение 1). Перед обелиском – круглая площадка из черной брусчатки. Вниз оврага ведут 17 ступеней, на которых расположена композиция ”Последний путь”, представляющая группу обреченных мучеников, спускающихся на дно (фото 14 б).

      Возле мемориала заложена Аллея Праведников народов мира (фото 14 в).  Здесь увековечены имена, которые под страхом смерти спасали людей ”не той” национальности. Элементы этого мемориального комплекса приведены  на фото 12.

      Главный правитель оккупированной  Белоруссии,  гаулейтер – Кубе часто приказывал  собирать всех   жителей гетто на Юбилейной площади и устраивал их перекличку.  Наш дом «видел» эти собрания  и «слышал» те угрозы, которые сыпались на головы пришедших на площадь. Основной угрозой извергов, садистов и палачей, проводящих переклички, было – расстрел.  Собравшимся  на этих сборищах, постоянно напоминали их обязанности и за невыполнение грозили расстрелами.   Расстрелу подвергались узники гетто за любые   непослушания режиму, за связи с партизанами, за нахождение без желтых лат на спине с указанием, где живешь, за попытки покинуть гетто.

Фото 12. Мемориальный комплекс Яма (перекресток улиц  Заславской  и  Мельникайте).

 

 Евреям запрещалось ходить по центральным улицам и по тротуарам, а только по мостовой.   При встрече с немцем, еврей был обязан ещё за 15 метров снять перед фашистом головной убор. Расстрелу подлежали также узники, которые не сообщили властям, что их  соседи покинули гетто и, соответственно, не присутствовали на перекличке.

 На «глазах» у дома изверги человечества осуществляли  публичные казни через повешения на Юбилейной площади. Эти  показательные экзекуции преследовали цель на полное повиновение фашистам, в противном случае, не послушных, ожидает такой  же исход.

 Дом видел, как,  после мартовского погрома 1942 года, замученные  люди тащили коляски, на которых лежали трупы убитых, замученных и умерших от голода людей. Они тащили эти трупы на улицу Сухую, которая упиралась в еврейское кладбище.

  Дом «слышал» громкий лай  собак, которых натравливали фашистские изверги  на узников гетто,  и видел их окровавленные пасти, после этих неравных поединков.

   Мимо нашего дома проходили и проезжали не только гитлеровские убийцы и  садисты, но и не менее жестокие палачи и каратели из числа предателей белорусского, украинского, латышского и литовского народа. Среди полицаев были отпрыски и    изменники из числа евреев. От рук этих полицаев просто так, без суда и следствия погибли тысячи ничем не повинных мирных жителей города. Такое зверство, которое творили эти нелюди,  миру не приходилось видеть.

 Руки у этих довольных полицаев  по самые плечи в крови (фото 13). Они доносили немецким фашистам,  где находятся партизаны и подпольщики, а во многих случаях сами  расправлялись с ними, убивая на месте.  Это они оставались вот такими радостными и довольными после успешных выполнений карательных операций.

  Фото  13.  Полицаи, предатели советского народа.  

 

                         

Однажды по брусчатой дороге мимо дома полицаи гнали колону узников гетто на работу. Один из обессиленных узников споткнулся о камень и упал. Как только колона минула упавшего, один из полицейских, который шел за колонной,  из пистолета застрелил упавшего, и, как ни в чем не бывало, пошел за колонной. Убитого убрали только ночью.

Наш дом видел и издевательства в виде забав со стороны полицаев. Житель одного из соседних домов пошел за водой к колонке. Ближайшая действующая водяная колонка была на противоположной стороне  нашей улицы на углу с  Сухой улицей. Идя за водой, он прошел мимо группы полицаев. Набрав ведро воды, он возле полицаев начал переходить улицу.  Один из полицаев решил показать свое стрелковое мастерство своим коллегам карателям. Он выстрелил из пистолета в ведро. Полицаи все громко заржали. Бедный человек, услышав выстрел и почувствовав поток воды из ведра, обернулся и только посмотрел на эти довольные морды. С ожиданием худшего, он стал дальше переходить улицу. Домой он принес ведро с пробитой дыркой, оставшуюся часть воды и пистолетную пулю.

 За время оккупации Минска, в нашем доме жило более 40 человек. Только в гетто после каждого очередного погрома заселялись новые жильцы. Один из бывших узников гетто, будучи мальчиком в возрасте 8 лет, жил в нашем доме вместе с  бабушкой, дедушкой, мамой и тремя старшими сестрами.  В один из погромов летом 1942 года, когда каратели ходили по домам и всех выгоняли, он спрятался под печкой, которая была в нашей кухне. По счастливой случайности каратели не посмотрели в пространство под печкой, что спасло мальчика от смерти.  Только ночью он выбрался из-под печи. Дворами этот восьмилетний мальчик добрался до своего дяди, который жил на Хлебной улице. Через некоторое время Максимка, так звали этого  мальчика,  вместе со своим дядей сбежали из гетто в лес. Трое суток бродили они по лесу. На  четвертые сутки они набрели на партизанский отряд, который их нехотя, но принял в свои ряды. После окончания войны  Максим приходил к нам в дом и рассказал этот эпизод. К сожалению, после продолжительной болезни,  он рано, в 32 года,  ушел из жизни.

Наш дом был свидетелем всех погромов, которые фашисты  проводили  7- 8 ноября 1941 года (убиты 18 000), 20 ноября 1941 года (15 000), 2 марта 1942 года (8 000), 28 июля 1942 года (25 000), и слышал о погроме 21 октября 1943 года (22 000 евреев, привезённых на смерть в Минск из Европы).

  Дом был переполнен «гневом» и страшным «желанием» мести за все кровавые кошмары, которые он «видел» и  «слышал» во времена фашистской оккупации. Но, увы, он  ведь был только дом на Юбилейной….. Наш дом «слышал» и «видел»  садизм и жестокость по отношению к жителям гетто, расстрелы, крики и стоны людей, человеческую кровь. Это от таких, как эти головорезы и живодеры, и им подобные, наш дом «слышал», как один подонок  хвалился перед другими подобными, кто больше  вырвал золотых зубов и коронок у замученных и убитых узников гетто.

Избиение, голод, истязания и убийство людей были всеобщими явлениями  не только относительно узников гетто, но и во всех  других лагерях смерти.

                Как-то давно читал, не  помню ни название  рассказа, ни автора, где описывался страшный истязательный и изуверский метод  дознания, который применили нелюди  в черных мундирах. Гестаповцы где-то в Минском районе захватили в плен партизана. Этим пленным был засланный Москвой в партизаны офицер Красной армии – коммунист – еврей –  четыре  в одном.  Пожилому еврею – коммунисту – партизану – офицеру приказали снять обувь  и носки. После того, как ему связали руки, они  приказали обхватить связанными руками колени. Как только этот приказ был  выполнен, ему между сгибом колен и рук изверги вставили палку.  Пинком этот живой клубок свалили на спину. Далее, задав интересующий их вопрос  и не получив на него ответа, каждый из присутствовавших эсэсовцев, а их было человек восемь, стал прикладываться к нему кто чем: ногами, дубинкой, палкой, толстым канатом и кулаками. Несмотря на такие дикие пытки, коммунист- еврей – офицер не издал ни одного слова, и даже не стонал, а только на лбу у него через некоторое время выступил холодный пот и он потеря сознание. После того как его при помощи скипидара привели в сознание, его ноги поместили  в таз с  холодной водой, из-за его связанного состояния, самостоятельно он сделать это не мог.  Через некоторое время ноги этого несчастного бедолаги стали неопределенной формы. И тогда эти изверги задали тот же вопрос, и не получив на него никакого ответа, они  повторили свои пытки, дополнив их ударами дубинкой по ногам. Офицер  – коммунист – еврей не вымолвил ни слова и остался преданный своему народу.

 Несмотря на всякие угрозы и издевательства, расстрелы и виселицы, дом «встречался» и с людьми, истинными бесстрашными патриотами родины, которые, не глядя на постоянные угрозы, боролись с установленным режимом.  Они  организовывали побеги и выводили из гетто узников. Таких случаев спасения узников гетто было более 6000. Это они, спавшиеся узники гетто, рассказали миру о всех бесчинствах, которые  творили фашисты в годы войны.

 Если б камни могли говорить… . Вся кровь невинно погибших людей, все страдания, мучения и боль, все это впитала земля, на которой стоял не только наш дом, но  и вся земля нашей Белой Руси. Мы, живущие сегодня в новых, уютных, красивых домах всегда будем помнить весь ужас Второй Мировой войны.

 Через две недели после освобождения Минска (3 июля 1944 г) 16 июля 1944 года состоялся большой праздничный митинг  и партизанский парад с участием около 30 тысяч народных мстителей в честь освобождения Минска от немецких захватчиков.   Дом видел радостные лица участников митинга,  которые после его окончания проходили мимо дома. На лицах участников митинга  отражался удачно представленный вид фашизма на прошедшем параде.  Это был живой рогатый  козел, на голову которому  пристроили фуражку немецкого офицера, а на шею повесили трофейные фашистские награды.

Фото 14.  Элемент партизанского парада в Минске

Дом с огромной «радостью» встретил своих хозяев, которые приехали после пятилетней разлуки из далекой Сибири.

 После  «жизни» дома в таких страшных условиях войны, он имел неприглядный вид.  Оборванные обои на стенах придавали ему вид нежилого помещения. Часть дворовых пристроек и часть забора отсутствовали. Большое дерево липы, которое росло во дворе, и было его красой, было спилено. С приведения в нормальное жилое помещение началась послевоенная жизнь в родном доме на Юбилейной.

Мимо нашего дома, уже после войны, почти ежедневно  проходили колонны и  проезжали  бортовые автомобили-студебеккеры в сопровождении военной охраны с пленными немцами. Пленные немцы  работали по восстановлению разрушенного ими Минска. Так, например, ими построено здание КГБ, что на проспекте Независимости, они  восстанавливали разрушенные дома, в том числе и здание 17 школы. Эта школа была не достроена перед войной и частично недостроенная  была разрушена во время войны. Школа строилась во дворах одноэтажных домов, которые были  перед нашим  домом.  Во время  войны все эти дома были сожжены. Между школой и улицей, перед моим домом,  был пустырь, с воронками  и руинами. Ближе к школе была натянута колючая проволока, за которой работали пленные немцы. Мы  с ребятами часто у пленных немцев через колючую проволоку  выменивали за папиросы и табак губные гармошки, зажигалки, а иногда и более существенные вещи. Следует отметить и такой «маленький» факт, который  видели, мы дети войны, и конечно мой дом. В летнее время пленные немцы, которые работали в этой школе, обедали во дворе школы под навесом. Кормили их, по тем временам, очень и очень хорошо. Они иногда подкармливали и нас. Обед, как правило, состоял из 3-4 блюд – салат, суп или борщ,  каша с мясом или рыбой и кисель. И это несмотря на то, что наших пленных фашисты кормили всякой баландой, от которой многие умирали от голода. Большинство жителей города, которые работали на заводах, фабриках, на  стройках, сами не питалось так, как кормили пленных немцев,

Дом «хорошо себя чувствовал» и в послевоенные годы, когда в его пристройках нашего дома мычала корова, мэкала коза, хрюкали поросята, рано утром пел петух, а во дворе звонко периодически лаяла дворняжка.

Каждый день, начиная с 6 часов утра и до 2 часов ночи, мимо дома проезжали трамваи,   ехали на работу и с работы труженики построенных за очень короткое послевоенное время таких заводов–гигантов, как  мотоциклетного (1945 год), тракторного (1946 год), автомобильного (1947 год),  и других заводов и фабрик. Из-за проблем с городским транспортом, в пиковое время не все желающие могли втиснуться во внутрь  вагона трамвая  (фото 15).

             Дом не опустил «голову» и «пережил» денежные реформы 1947 и 1956 годов и первое послевоенное повышение цен на продукты питания в 2,5-3,5 раза, после отмены карточной системы в 1947 году.

            Во все послевоенные годы, в дни октябрьских и первомайских праздников, мимо дома проходили праздничные демонстрации. Дом был всегда аккуратен, празднично одет, покрашен забор, побелены  стены его  фундамента, он имел бравый вид, на нем всегда в дни праздников  был установлен  и развивался красный флаг, а с 1952 гола  вывешивался  белорусский флаг.  Дом,  как и все демонстранты, был «весел» и «радужный».

  Фото 15.   Первый послевоенный трамвай. Сентябрь 1945 г. (Из Книги “Мінск учора і сёння”, изд. “Минск”, 1989) 

 

Часть 4. 263 ДНЯ В ПОДЗЕМЕЛЬЕ  была опубликована в августе 2017 здесь, здесь и здесь

 

Опубликовано 13.02.2018  21:39

Владимир Лякин. Разговор деда с «балаховцем»

На исходе серого, ненастного дня 10 ноября 1920 года во двор путевой казармы при железнодорожной станции «Мозырь-Калинковичи» (ныне дом № 1 по ул. Подольской) зашли пятеро с винтовками. На барашковых папахах – эмблема в виде черепа со скрещенными костями, на рукавах шинелей нашиты белые кресты. Месяца не прошло, как семья путевого обходчика Г. П. Сергиевича перебралась из землянки в это сравнительно благоустроенное жилье – и вот, принимай «гостей»! Постояльцы заняли жилую комнату, хозяева перебрались в кухню. Это были шестидесятилетний Павел Сергиевич (отец Георгия), его жена Пелагея, их невестка тридцатилетняя Ульяна и внук Дмитрий восьми лет. Сам же путевой обходчик и другие сочувствующие советской власти железнодорожники накануне покинули Калинковичи.

Незваные гости наказали хозяйке сварить картошки (другой еды в доме не было), расселись у стола, развязали свои вещмешки, достали оттуда хлеб, сало, консервы и пару бутылок самогона. Пока варилась картошка, в разговоре солдат прозвучало название полесского местечка Янов за Пинском, где недавно формировалась их 3-я Волжская дивизия «Народно-добровольческой армии». Услышав название родных мест, откуда семья Сергиевичей отправилась летом 1915 года «в беженство», дед подошел к ним. Завязалась оживленная беседа, к которой из коридора внимательно прислушивался маленький Митя. Много лет спустя писатель Д. Г. Сергиевич (1912–2004) расскажет об этом в своей автобиографической повести «Давние годы» и стихотворении «Дзед і балаховец».

Кто же такие «балаховцы» и как они появились в Калинковичах? Станислав Никодимович Булак-Балахович (1883–1940), белорус по происхождению, воевал вначале в царской, затем в Красной армии, потом перешел со своим отрядом к «белым». Сформированная им добровольческая дивизия в составе польской армии хорошо проявила себя в боях с «красными» на белорусской земле и под Варшавой, после чего была развернута в корпус. Когда между Польшей и Россией было заключено перемирие, польские власти намеревались его расформировать, но С. Н. Булак-Балахович убедил маршала Юзефа Пилсудского предоставить ему возможность провести самостоятельный поход на Беларусь, чтобы поднять там антисоветское восстание. Маршал, человек опытный и проницательный, дал такую характеристику генерал-поручику: «Не ищите в нем признаков штабного генерала. Это типичный смутьян и партизан, но безупречный солдат, и скорее умный атаман, чем командующий в европейском стиле. Не жалеет чужой жизни и чужой крови, совершенно так же, как и своей собственной».

Корпус получил дополнительное вооружение и статус «Русской народной добровольческой армии». В ее составе к началу ноября 1920 года были три пехотные и одна кавалерийская дивизии, а также отдельные подразделения, имевшие 20 тысяч бойцов, 36 орудий, 150 пулеметов, бронепоезд и авиаэскадрилью. Кроме белорусов в этой армии было немало кавказцев и выходцев из центральных российских губерний, бывших пленных 1-й мировой войны и красноармейцев (составленная из них 3-я Волжская дивизия генерала Ярославцева более всего «прославилась» антиеврейскими погромами и грабежом мирного населения).

Находившиеся на Полесье немногочисленные подразделения Красной армии (в августе она понесла громадные потери в окружении под Варшавой) и отряды местного советского актива были вынуждены быстро отступать под натиском превосходящих сил противника. В течение двух дней добровольческая армия заняла Житковичи, Туров и Петриков. 7-го ноября на параде в местечке Туров главнокомандующий поклялся «не складывать оружия, пока не освободит родной край от узурпаторов». Два дня спустя «балаховцы» взяли Мозырь и Калинковичи. Вот тогда и заявились вооруженные «гости» к Сергиевичам и другим калинковичанам…

Стихотворение «Дзед і балаховец» было написано Д. Г. Сергиевичем по детским воспоминаниям в 1993 году. Текст, написанный его рукой, был найден в личном архиве писателя уже после его смерти (впервые опубликован в альманахе «Палац» № 4, 2016).

Спанадна слухаць: дзе і што,

І як, чаму, якім манерам –

Стаў балаховец на пастой,

Разгаварыўся за вячэрай:

 

– Жывем мы, людзі, ў страшны час,

Ліхога толькі што і чуем…

Я рады, што зайшоў да нас.

І, як відаць, што заначуе.

 

Уважна слухаў яго дзед,

Сваё ўстаўляючы ў бяседу.

– Так-так, перакруціўся свет, –

Уторыць балаховец дзеду.

 

– А што б, калі ваякі ўсе, –

Гаворыць дзед, ніяк не змоўкне, –

Ды разышліся пакрысе

Па родных, па сваіх дамоўках?

 

– Ты – несвядомы дзед зусім, –

Гаворыць важна балаховец, –

А думаў ты, што будзе ўсім,

Як пераможа свет той “новы”?

 

Той Ленін, што сядзіць ў Маскве, –

Ужо ён вам згатуе долю!

Ты тут яшчэ сяк-так жывеш,

А прыйдзе ён – дык паняволіць.

 

– А, кажуць, ён за бедакоў, –

Мой мовіць дзед.

А той – як гляне:

– Той, хто, дзядуля, ды з паноў,

За бедакоў не стане!

 

А ён з паноў, ды немалых,

Па заграніцах цешыў душу,

А зараз ён табе, ні ў чых,

Твой добры лад парушыў.

 

– А вы даруйце, – кажа дзед, –

Бо я тым розумам не мыты,

Вось пагалоска ўсюды йдзе,

Што вы – звычайныя бандыты?..

 

Як вызверыўся той бандыт,

Схапіўся за пістолю.

А потым кажа:

– Не туды

Ты вернеш, дзед, нядолю!

 

О, д’ябальскі савецкі лад

Вас, цемнату, дурачыць,

Бо толькі з гадаў подлых гад

Бандытамі нас бачыць!

 

Мы – вызваліцелі ўсіх вас

Ад зграі бальшавіцкай,

І хто гаворыць так пра нас,

Той першы ў свеце гіцаль!

 

– Ну, добра, – кажа сціху дзед, –

Шана усім вам, слава.

Хутчэй бы нам пазбыцца бед,

Скажу табе, ей-права!

 

Цялушку вось зарэзаў вам,

Для вашага атраду –

Калі йдзе гэткі тарарам,

Які ўжо там парадак!

 

– Парадак будзе! Наш атаман

Булак той Балаховіч

Гаворыць ад душы, не ў зман,

Усім ён унаровіць.

 

А то, што йдзе пра нас брыда,

Дык што ты зробіш, браце!

То не віна, а то бяда –

Ва ўсім трэ разабрацца.

 

Бывае й так – чаго грашыць,

Што куляй суд мы чынім –

Як кажуць, за ўпакой душы

З прычынай й без прычыны.

 

А мэта ў нас, дзед, – будзь здароў –

І дойдзем мы, і здзейснім:

Дачыста ўсіх бальшавікоў,

Да аднаго павесім.

 

Ачысцім мы ад хеўры той

Вялізны шмат Еўропы!..

І кажа дзед:

– А божа ж мой!

А ці вяровак хопіць?!.

 

– Ня бойся – будзе ў нас ўсяго –

Вяровак і патронаў,

І будзеш ты, дзед, ого-го! –

Як дойдзем мы да трону!

 

За тое, што прывесціў нас,

Зарэзаў нам цялушку,

Пачаставаў – не толькі квас,

Гарэлку ліў у кружку!

 

На дабрыню мы дабрынёй

Адказваем – дастаткам.

Ты, дзед, вось круціш галавой,

А гэта ж праўда-матка!

 

Калі ты хочаш – за цяля,

Што сёння парашыў ты,

Мы пяць цялят дадзім за-для,

Каб вырас твой пажытак!..

 

На абразы касіцца дзед,

Мо’ на’т вышэй – у неба:

–Канешне, дзякуй за прывет,

Ды мне цялят не трэба!

 

Адно прашу, у бойцы той,

Што будзе, пэўна, скора,

Паверх галоў палі, браток, –

Каб людзям меней гора!

 

Паслухай, што гаворыць хрыч

Стары, як хіліць голаў…

Ў дараднікі ж мяне пакліч,

Як выйдзем да прастолу!

 

І выйшаў дзед на двор, у хлеў,

К бяседзе неахвочы,

А балаховец той збляднеў

І тут як зарагоча:

– Вазьму, вазьму цябе, стары,

К тваёй жа, дзед, выгодзе!..

 

Малюнак з даўняе пары –

Было ў дваццатым годзе.

 

Между тем, С. Н. Булак-Балахович объявил в Мозыре об упразднении на Беларуси советской власти и восстановлении Белорусской Народной Республики (БНР), утвердил состав правительства, а себя назначил главнокомандующим. Однако его успех был кратковременным, а всеобщего крестьянского восстания, на которое очень рассчитывали, не произошло. Вскоре в район Домановичей с севера подошла советская 16-я армия и с ходу атаковала противника. В ночном бою 14 ноября Калинковичи были отбиты, но день спустя вновь взяты «балаховцами». Войска советской республики, перегруппировавшись на линии Замостье-Луки-Хобное, предприняли новое наступление. В ожесточенных боях 16 и 17 ноября главные силы «Русской народной добровольческой армии» были разгромлены, Калинковичи и Мозырь освобождены. Несколько сотен уцелевших «добровольцев» во главе со своим генералом смогли прорваться в районе деревни Прудок на правобережье Припяти и скрыться за польским рубежом. «Назначенный в местечке самим Булак-Булаховичем городской голова, – вспоминал Д. Г. Сергиевич, через несколько дней скрылся в неизвестном направлении. В конце ноября, рано утром выглянув в окно, я увидел, как, охватывая наш дом с двух сторон, прошла цепь красноармейцев с винтовками наперевес. Только балаховцев на станции не было». В Польше остатки добровольческих войск были интернированы и разоружены. Несмотря на требования советских властей выдать им генерала и его бойцов, поляки на это не пошли.

Фрагмент заявления в милицию от владельца одной из калинковичских лавок, ограбленного «балаховцами» (документ найден в мозырском архиве автором этой статьи)

Отношение местного населения к «балаховцам» в то время и позднее было неоднозначным: кто-то видел в них освободителей от «красного» террора и продразверстки, кто-то – обычных грабителей. Из хранящихся в Мозырском зональном архиве документов видно, что местечко Калинковичи и железнодорожная станция тогда сильно пострадали (в основном не от боевых действий, а от разбоя), было убито несколько десятков местных жителей (большинство – представители здешней еврейской общины). Притом известно, что сам С. Н. Булак-Балахович преследовал мародеров и грабителей, отдавал их под суд, лично расстрелял за учиненный погром взводного Савицкого, поручиков Смирнова и Андреева. Для какой-то части белорусской молодежи этот храбрый, с прекрасной строевой выправкой, генерал и элитный белорусский эскадрон его личной охраны надолго стали образцом для подражания. В конце 1920-х годов газета «Чырвоная змена» даже напечатала статью о действовавшей на Гомельщине конной молодежной хулиганской шайке, врывавшейся по ночам в деревни с кличем «Гей, батька Балахович!». После оккупации Польши в 1939 году немецкими войсками генерал продолжал подпольную борьбу и был убит в Варшаве 10 мая 1940 года в перестрелке с немецким патрулём.

В. А. Лякин, г. Калинковичи

* * *

Наш постоянный автор Владимир Лякин родился 16 октября 1951 года в Хойниках Гомельской области. Автор книг “Свет православия на Калинковичской земле” (в соавторстве с протоиереем о. Георгием Каминским), “Фамилии калинового края”, “Мы с берегов Каленовки”, “Калинковичи на перекрестке дорог и эпох”, “Мозырь в 1812 году” и др. Член ОО “Саюз беларускіх пісьменнікаў”.

Недавно стало известно, что за книгу “Ліцвіны ў гвардыі Напалеона”, презентация которой состоялась в Минске в ноябре 2017 г., В. А. Лякин получил премию белорусского ПЕН-центра. Сердечно поздравляем!

Опубликовано 12.02.2018  09:27

***

комменты из фейсбука:

Роман Циперштейн, Пинск, 13 февр. в 00:59

Что было в Белоруссии до революции и до I мировой и в период до II мировой и во время войны и после я знаю от дедушки и от папы. Моего прадеда убили во время Гомельского погрома в Гомеле (1903) на вокзале, когда он возвращался в Мстиславль домой. После дедушкиной свадьбы семью моего отца, троих его братьев помогли “убрать” “друзья-соседи”, а мать с его братом и сёстрами сдали тоже соседи. Их полицаи из местных привезли из леса, где они прятались, загнали в сарай и подожгли, брат выскочил из горящего сарая, его словили, привязали к двум лошадям и разорвали. Это рассказали моему отцу очевидцы-соседи, настоящие православные, которые его около недели прятали в подвале, даже когда к ним в дом пришёл немец, который предупредил, о грядущих облавах, сказал, что бы они моего отца спрятали где нибудь а лесу. Так что знаю многое, что тут было.

Прадед Леви-Ицхак, сын Шмуэля-Реувена Трегубова

Шмария (Шмерл), сын Ицхака Трегубова и его мама Хая-Рахель Трегубова

Меер, сын Якова Циперштейна. Его разорвали, привязав к двум лошадям

дедушка Романа Циперштейна – Шмария (Шмерл), сын Ицхака

Прислано Романом Циперштейном 13 февраля

Добавлено 13.02.2018 15:52

 

Илья Леонов. Страшные страницы жизни (2)

(продолжение: начало)

 С наступлением холодов появились  проблемы с одеждой. Так как мы были, как говорят, нагота и босота, у нас ни у кого не было зимней одежды. Какую-то фуфайку маме отдала местная жительница, с которой она познакомилась по работе на заводе. Нам на семью благотворительная организация выделила две пары, бывшего в употреблении, военного  обмундирования. Из этого обмундирования мама ночами смогла выкроить и перешить  ручной иглой хоть какую-то одежку для нас. При этом  на нас четырех было два военных бушлата.

 С наступлением осени необходимо было решать проблемы с отоплением. Как говорили местные жители, зимы у них всегда были холодные, и к ним необходимо было готовиться. Некоторое сельское население  тех районов приготавливало топливо путем смешивания навоза и соломы и из этой смеси делали брикеты и их высушивали.  Такая технология приготовления топлива на зиму для нас не подходила. Нас научили иному методу заготовки топлива.  В качестве топлива мы собирали в степях, где ранее пасли скот, сухие кизяки (высохший совместно с травой кал крупного рогатого скота). Кроме того  вылавливали  кустики сухих перекати-поля. Все это мы складывали возле нашего жилья.  Этой работой занималась моя сестра Нелла и я. Заготовили мы достаточно большую копну этого топлива. Этим мы  топили почти всю зиму нашу печь. В начале весны 1942 года наш запас топлива был израсходован. Мы возобновили поиск наших «брикетов».       Для растопки нашего вида топлива иногда приходилось отрывать доски от разбитых заборов. Так мы прожили в тепле достаточно холодную зиму с 1941на 1942 год. 

 С нетерпением мы ожидали  прихода  весны 1942 года. Появилась молодая крапива и лебеда. Я с сестрой собирали этот наш корм, из которого сестра варила нам борщи. Эти борщи казались нам достаточно вкусные, а главное, избавляли нас от голода. 

 Большая часть беженцев, которые прибыли в Харабали, оказались в таких условиях, как и мы, а это голод и холод, неустроенность, отсутствие одежды и обуви, нормального питания и отдыха, постоянные психологические стрессы. Все это порождало страшные нервные напряжения, болезни, а во многих случаях и летальные исходы. Кроме того такие психологические стрессы и различного рода лишения порой толкали стариков, женщин и  детей к воровству, а бывали случаи и на совершение немыслимых поступков, суициду. За воровство в условиях военного времени очень строго наказывали тюремными заключениями.

 Следует остановиться на очередной нашей семейной трагедии. После призыва нашего папы на фронт, мы, как правило, получали от него письма раз в месяц. Но вот, прошло   более 2 месяцев и ни одного письма мы не получили с фронта от папы. Наши страдания  с каждым последующим днем все росли и росли.  Мама  написала письмо на имя командира полевой почты, откуда было получено последнее письмо, в которой служил наш папа. И вот, перед самым отъездом из города Харабали, мы получаем долгожданное письмо. Письмо-извещение, которое для  нас  стало трагедией. В письме сообщалось, что Леонов Генадий Михайлович 08.08.1942 г. пропал без  вести. Мама хранила все папины письма. Сопоставили дату пропажи нашего папы, которая была указана в извещении, и дату написания последнего полученного письма  – эти  времена не сходились. Последнее письмо было написано на 12 дней позже  его пропажи без вести, которое указано было в извещении. И несмотря на все это, полученное извещение было для нас страшным горем. В те времена военных, которые пропадали без вести или попадали в плен, считали что сдавались и относили к врагам народа. Даже если через короткое время Красная Армия освобождала этих плененных бедняг, ярлык за ними сохранялся. Семьи и дети таких пропавших без вести солдат и офицеров не получали никакие пособия, а наоборот, в некоторых случаях даже преследовались.

 Эхо военных событий и линия фронта под Сталинградом к середины лета 1942 года стали  приближаться к Астраханской области, где мы проживали. В связи с этим, нас стали собирать к новой эвакуации. Снова формировались эвакуационные поезда, и уже к концу осени 1942 года снова мы в пути, в таких же теплушках с нарами  в три этажа. К большому для нас сожалению, нас посадили в разные вагоны с нашими соседями, с которыми мы покидали Минск. 

 Наш поезд направлялся  в сторону Урала. Ехали мы очень долго. Поезд очень часто останавливали на всяких полустанках и станциях.  Пути были заняты перевозкой  военной техникой и солдат. В процессе движения мы получали какие-то скромные пайки, которые выдавал нам старший по вагону.

 Вот мы проехали уже и Уральские горы. От нашего поезда на некоторых станциях начали отцеплять вагоны с эвакуированными пассажирами. Так нас разделили с нашими минскими соседями, с которыми мы бежали из Минска и жили в одной квартире в Харабали. Это для нашей семьи был очередной моральный удар и душевная потеря наших близких друзей. Наша мама, узнав об этом, очень долгопереживала и даже плакала. Не доехав несколько станций до Новосибирска, на железнодорожной станции Чик, нас высадили. Эта станция находится в Новосибирской области.  

 В этом поселке нас начали размещать по квартирам. Нашу семью поселили к одной местной жительнице. Небольшой домик, в котором было три комнаты по 10 -12 м2, находился на окраине поселка, хозяйка проживала с двумя дочками, муж был на фронте. У этой хозяйки, в одной из трех комнат, уже были квартиранты: одна семья, беженцы из Херсона –  муж, жена и их дочь, девушке было лет 16-17.  Муж был инвалид, видимо после инсульта, так как у него не действовала правая рука и правая нога. Кроме того, у него был еще один физически недуг, он очень часто, по поводу и без повода, смеялся. Окружающие не очень хорошо воспринимали этот недуг. Его жена очень переживала по поводу этого недуга и постоянно его за это ругала, а это еще больше его смешило.

 Нас поселили в бревенчатой отдельно стоящей кладовке. Кладовка была площадью  не более 15 м2 и стояла возле сарая. В кладовке не  было пола. Несмотря на  утепленную дверь, которая  открывалась сразу на улицу, особого тепла не было. Хозяйка выделила нам какие – то доски и братья,  Миша и Борис изготовили «мебель»  в виде двух нар – кроватей, стола и двух скамеек. На одной спала мама с сестрой, на другой мы – три брата. 

 С наступлением холодов, необходимо было решать вопрос с отоплением нашего жилья.   Старший брат  Миша где-то на железнодорожной станции нашел выброшенную, как ненужную,  ломанную, без дверцы и ножек,  вагонную металлическую печку. Там же нашлись и куски металлических труб. Из нее братья сделали печку-буржуйку.  Печку установили  на камнях,  недалеко от небольшого окна, через которое вывели трубу.        Верхняя крышка печки служила нам плитой для приготовления пищи.

 Осень потребовала и решение вопроса освещения нашего жилья. В качестве светильника использовали маленькую керосиновую лампу, название которой – коптилка. Открытое пламя освещало пространство над столом, а по углам комнаты таился дрожащий мрак. Эта коптилка была сделана из консервной банки, в которую наливался керосин. В верхней крыше вставлялась трубочка с фитилем. Этот фитиль поджигали и было светло, коптилкой эту лампаду называли из-за того, что она  сильно коптила.

 Нам на семью местная власть выделила, как неработающим, скудные карточки, по которым мы получали весьма скромный паек, чтобы не умереть от голода. Получали по карточкам очень ограниченное количество муки, крупы, пшена или перловки, хозяйственного мыла. Но карточное распределение постоянно давало сбои, люди стояли в больших очередях, чтобы отоварить карточки, и, зачастую, ничего на них не могли получить. Не было сахара, соли, керосина. Кое-что можно было приобрести на рынке, который работал по воскресным дням. Но рынок больше представлял собой не место продажи, а место обмена одного товара на другой. На рынке иногда приходилось менять, и без того ограниченное количество мыла на сахарин.

 Через некоторое время, мама устроилась на работу на завод. На  заводе изготавливали снаряды. Она наполняла большие и тяжелые гильзы порохом.  Этот завод, почему-то называли Артполигон, видимо, когда его создавали, основным назначением было не производство, а испытание оружия.  Завод расплогался за железной дорогой и находился от нашего дома довольно далеко, на расстоянии  3-3,5 км. Работали там в две смены, и, как правило, без выходных. Первая смена с 7 часов  утра и вторая с 19 часов вечера. Рабочий день был длительностью 12 часов, включая обеденный перерыв. В стране действовали законы военного времени, каждый трудоспособный обязан был работать. За уклонения от работы, нарушение трудовой дисциплины, опоздание на работу лица предавались суду. За опозданиена на работу, даже на 5 минут, работник мог быть осужден на срок до двух лет лишения свободы. Мама, когда работала в первую смену, вставала очень рано, в пять – начале шестого утра, и уходила на работу. Так как на станции часто стояли достаточно длинные  поезда, приходилось лазить под вагонами. Было несколько случаев  гибели людей под вагонами. Мы, дети, видели маму, когда она работала в дневной смене только поздним вечером. Одной из привелегий работы на заводе было несколько увеличенное карточное довольствие.

 Братья из-за возраста (старшему брату Мише не хватало до шестнадцати лет несколько месяцев, а Борис был на полтора года младше) не могли устроиться на работу. Чтобы как-то прожить, они ходили по домам и  предлагали свою помощь в выполнении любых  видов работ по хозяйству. Следует отметить,  что Борис из-за таких тяжелых и голодных условий жизни был ростом чуть более 140 см и очень худой, внешне выглядел на мальчишку 11-12 лет. За его малый рост, когда его сверстников призывали в армию, а это было в конце  1944 году, его даже в Красную Армию не призвали.

 В поселке, где мы жили, основными источниками воды были колодцы.  В процессе эксплуатации, во многих случаях, колодцы периодически должны подвергаться чистке, иначе прекращается их наполнение водой. Некоторые колодцы в поселке  были засорены и в них не были воды. Жителям приходилось носить воду очень далеко. Чистку колодцев до войны выполняли местные мужчины. Во время войны в поселке не было ни одного здорового мужчины. Вот моим братьям как-то и предложили взяться за эту работу – чистить колодцы. У этих городских подростков не только знаний и опыта  в такой работе не было. Они колодцы увидели только здесь, в этом поселке. 

 Чистка колодца заключалась  в углублении его до тех пор, пока водой не наполнялся колодец  до определенного уровня. Стоя на грунте и в воде в очень ограниченном пространстве, необходимо было из-под ног откапывать песок. Этот песок насыпался  в ведро. Ведро было подвешено на канате, который при подъеме накручивался на приемное устройство колодца, и оно поднималось наверх. При подъеме ведра с грунтом, с него стекала вода и капала на голову. В ряде случаев углублять колодец приходилось сантиметров на 50-60.  Работа была очень опасная. Необходимо было иметь хороший канат или трос, соответствующим образом его закрепить, чтобы обеспечить надежный спуск в колодец. На всю подготовительную работу и чистку колодца  требовалось 7 – 10 дней. Один из братьев садился в бадью, а второй спускал его в колодец на глубину  4 – 5 метров.  Часто приходилось подниматься наверх, так как работающий  внизу насквозь  промокал, и при этом  в колодце было очень холодно. Так как переодеваться не было во что, приходилось бежать домой греться возле печурки и сушить одежку.  В таких условиях они работали. Рассчитывались за работу жители, которые пользовались водой из данного колодца, как правило, продуктами, – картофелем, капустой, свеклой. Бывали случаи, когда расчет был мясом или салом. Это для нас были праздники.

 Как только брату Мише исполнилось 16 лет, он устроился работать на тот же единственный завод, где работала мама. Вначале он был учеником, а вскоре стал сборщиком снарядов. В те военные времена никто не имел никаких льгот в продолжительности рабочего дня. У всех подростков, как и у остальных рабочих, продолжительность рабочего дня была 12 часов, и работали они тоже в две смены и без выходных.

 Весной 1943 года сельсовет выделил всем эвакуированным земельные участки по 10 соток для посадки овощей. Это был участок длиной 100 м и шириной 10 м. Выделенные участки были покрыты естественной растительностью и ранее никогда не распахивались. Так как дом, в котором мы жили, находился на окраине поселка, наш  участок был не далеко от дома. Основным инструментом для освоения этой целины была лопата. У нас было две штыковые лопаты. Основными землеустроителями по поднятию выделенной нам целины были моя сестра и автор этих слов. До этого времени мы в своей жизни не занимались земледелием, тем более освоением целины. Просто перекопать это поле было невозможно. Лопата не внедрялась в грунт.  Для освоения этой целины мы срезали дерн и уносили за пределы участка. Срезать этот дерн было очень и очень тяжело. Наших силенок пробить его лопатой и врезаться  в этот грунт не хватало. Мы приловчились вбивать  в этот грунт лопату с помощью деревянной колотушки, которую спилили в лесу. Пробив с четырех сторон землю, далее подрезая ее снизу, вырезали своеобразные зеленые кирпичи размером где-то 20х20 см и толщиной 8-10 см. Мы считали каждый срезанный «кирпичик» и укладывая их в два ряда по длине нашего участка с двух сторон, получался зеленый забор. За рабочий день с раннего утра до вечера мы срезали  400-500  таких кирпичей и осваивали нашу целину площадью порядка  20  м2.  Иногда, после работы брат Борис,  если  заканчивал чуть раньше работу, помогал нам. Ни старший брат Миша, ни мама не могли нам помогать, так как их рабочий день заканчивался в 7 часов вечера, а домой они приходили около 8 часов. Только однажды, в один из  дней, мы всей семьей смогли поднять целину на нашем участке около двух соток. В общей сложности мы смогли освоить почти половину выделенного участка. На освоенном участке мы посеяли свеклу и посадили картошку.

 На рынке мы купили семена свеклы и ведро мелкой картошки для посева.  Картошку к посеву мы готовили следующим образом. У каждой  картофелины мы отрезали ту часть, у которой не было проросших глазков. Хозяйка дала нам какой-то раствор и мы отрезанную семенную часть картофелины обмакивали в этом растворе. Из оставшейся части этой мелкой картофелины,  в дальнейшем приготавливали кушанье. Летом мы  несколько раз вручную пропалывали наше поле и окучивали каждый кустик с помощь кочерги. Где-то в августе месяце путем подкопа под куст, снимали урожай молодой картошки. На сделанной грядке мы посеяли свеклу.  Уже в июле месяце мы снимали урожай свеклы  в виде  ботвы. К нашему сожалению, свекла оказалась кормовой.  Несмотря на то, что свекла была кормовой, не красной, а белой,  мы все лето варили из нее борщи. В  сентябре месяце мы собрали урожай картошки в количестве чуть больше одного мешка.

 В конце 1943 года старшего брата Мишу, которому было чуть более 17 лет, призвали  в Красную Армию. После четырех месяцев учебы их отправили на фронт. Это событие усугубило и без того тяжелое наше жизненное положение.

 Вскоре, мой второй брат Борис устроился работать в колхозе  возчиком. Иногда его посылали доставлять хлеб из пекарни в магазин.  Хлебом он нас, конечно, не обеспечивал. Но после каждой выгрузки хлеба он сметал все оставшееся в фургоне, всякие мелкие кусочки и крошки хлеба, и собирал их в мешочек.  Бывали случаи, когда он приносил этого «добра» грамм по 500 – 600. В этих случаях наша сестричка выпрашивала  у хозяйки небольшое количество очисток от картошки, которыми та кормила поросенка, тщательно их промывала и отваривала. Затем это варево она смешивала с крошками хлеба и выпекала очень вкусные лепешки. 

 Особо следует отметить наш рацион питания. В весенние и летние дни, имея уже опыт использования различных трав, на первое, второе и третье был, как правило, борщ в различной интерпретации из крапивы, лебеды или их смесей. Зимой, когда этих «овощей» не было, основным блюдом была затирка. Затирка представляет собой суп, в кипящую подсоленную воду которого вбрасывают маленькие кусочки теста. При этом густота этой затирки определялась остатком муки и временем до получения нового пойка муки по карточкам.

 С нетерпением мы ждали весны. С одной стороны она приносит тепло, а, следовательно, исчезает одна из проблем – добывание угля. С другой стороны, весной начинались работы на полях. При вспахивании полей, где в прошлое лето росла картошка, мы, идя за плугом, собирали мерзлую картошку. Иногда мы с сестрой набирали по целому ведру мерзлой картошки. Варить из нее каши-пюре не получалось, она почему – то не уваривалась. Но из этой мерзлой картошки получались очень вкусные, по тем временам, драники, правда очень сложно было тереть эту картошку, так как она была очень мягкой и водянистой.

 В трудные голодные дни жажду голода приходилось утолять жвачкой, в качестве которой использовали вар, сосновую смолу или воск. Надвигалась сибирская зима.  Здесь в Сибири зимы не принимают в свои ряды без зимней обувки. С наступлением морозов, а это уже начало октября,  необходимо было обуть всех зимней  обувью – пимами (валенками). Накопив некоторые средства, наша мама как-то отпросилась у своего начальника и в один из воскресных базарных дней ноября купила всем, кроме меня, поношенные пимы. У меня были сапоги (про историю их появления расскажу ниже).

 Немаловажным вопросом в сибирских зимних условиях было обеспечение теплом в нашем жилье. Эту сложную проблему  решали мы – дети, брат Борис, моя сестра и я. Основным топливом в те времена и для нашей печки был уголь. Ни в продаже, ни по карточкам углем не обеспечивали. Местные жители уголь приобретали легально и нелегально, где-то в другом поселке. Для обеспечения тепла в нашем жилье, несмотря на его небольшие размеры, требовалось много угля. Это было связано с тем, что двери нашей «квартиры»  открывались прямо на улицу. Несмотря на то, что нашу печурку мы иногда нагревали до красного каления, как только кто – то выходил или входил в помещение, поток холодного воздуха мгновенно охлаждал наше жилье и становилось холодно. Для поиска угля мы  почти каждый день, как на работу, ходили на железнодорожную станцию и собирали вдоль путей мелкие кусочки каменного угля, которые высыпались из груженых углем вагонов через щели во время резких остановок и при начале движений. На этой станции, останавливались  товарные поезда для заправки водой и углем паровозов. Иногда мы выпрашивали уголь у машинистов, паровозы которых заправлялись углем. Собирали мы и недогоревший уголь из выгребаемого из топок паровозов шлака.  

 Бывали случаи, когда Борис или я залезал на открытые вагоны груженые углем и сбрасывали с них уголь.  В этих случаях уголь прятали в снег, а забирали спрятанный уголь,  во избежание милицейских облав, тогда, когда на станции не было поездов, груженных углем. От такого промысла (воровства) добычи угля нам неоднократно приходилось убегать от милиционеров.  Но однажды такая добыча угля  закончилась большой трагедией для женщины, которая жила в соседнем с нами доме. Как-то я с этой женщиной пошел на станцию собирать уголь. Если в течение некоторого времени на станции не останавливались товарные поезда, то сбор угольной крошки, а тем более  мелких кусочков  угля, заканчивался  безрезультатно. Уже собираясь уходить домой,  мы увидели, что останавливается поезд груженый углем.  После его остановки долго не думая и не обращая внимания на все окружение, я забрался на один из вагонов, и скинул несколько кусков угля, которые тут же положила  в ведро эта женщина.  Вдруг из-под вагонов выскочили два милиционера. Поймали нас, когда я сбрасывал очередной кусок угля. Привели нас в милицию. Составили в милиции какие-то  протоколы. Меня продержали в милиции часов шесть, говорили, что отправят в детскую колонию. В милиции я  рассказал в каких условиях мы живем, умолял и просился, чтобы меня отпустили. Не знаю, то ли сжалились милиционеры, то ли из других соображений, но   поздним вечером меня отпустили, пригрозив, что если еще раз поймают, то посадят. А эту бедную женщину, у которой был сынишка пяти лет, осудили и послали на принудительные работы на один год. Мальчика забрали в детский дом.

 С осени 1943 года достаточно много поездов останавливались на нашей станции Чик, которые  направлялись на восток. Поезда  везли  красноармейцев и военную технику.   По имевшимся награждениям у солдат и офицеров было видно, что они прошли не только боевое крещение, но и имеют опыт фронтовых побед. Мы, несколько таких же пацанов, как я, проходили вдоль поезда и просили у солдат значки, зажигалки или что-нибудь другое. Среди этого другого, военные,  бывало, давали нам  хлеб, кусочки сахара,   консервы, а иногда солдаты  отдавали не новые гимнастерки, брюки – галифе и даже сапоги.  Как-то один сержант, на груди у которого были несколько медалей и даже один орден, спросив у меня, откуда я,  и узнав, что из Минска, стал расспрашивать, где я жил в Минске и как очутился здесь в Сибири, с кем и как здесь живу. Он сказал, что жил до войны в Минске на Сторожевке, возле базара. Уже, когда поезд начал трогаться, этот добрый дяденька подарил мне почти новые яловые сапоги. Я от этого подарка был на седьмом небе.  Эти  сапоги  носил я и мой брат Борис более трех лет. Так как они были номера на три больше моего размера, зимой это было очень кстати. Я их носил вместо валенок,  намотав на ноги пару лишних портянок.

 В декабре 1943 года нашу семью постигло очередное большое  горе,  заболела наша мама. У нее установили очень тяжелое заболевание  – менингит. Ее на санитарной машине отвезли в  районную больницу, которая находилась от нас около 60 км,  в городе Толмачево. Провожать маму в больницу поехала  моя сестра, которой было 14 лет. Бедная сестричка, без денег и питания, добиралась обратно в тамбурах на попутных поездах.  Для нас болезнь мамы была сплошным кошмаром. Этот страшный диагноз нам был известен. Наш минский сосед в возрасте около двадцати лет, перед войной в 1940 году умер от такой болезни.

 Прошло 10 дней, после того, как маму отвезли в больницу, а  мы  ни чего не знали  о состоянии ее здоровья. Брат Борис поехал навещать маму.  Добираться пришлось ему на попутных поездах. Был он у нее почти два дня, ночь пришлось ему скитаться на железнодорожном вокзале в Толмачево. Мама очень обрадовалась, увидев  сына. Когда он  возвратился, мы  были очень рады, что состоянием нашей мамы начало  улучшаться.

 Прошло еще 10 дней и  мы все: брат, сестра и я решили навестить маму. У хозяйки купили варенец, чтобы отвести маме в больницу.  На следующий день рано утром быстренько собрались и пошли на железнодорожную станцию. На станции стоял товарный поезд. Посмотрев в ту сторону, куда нам необходимо ехать, видим, прицеплен паровоз, значит  поедет в нужную сторону. Нашли вагон  с тамбуром, забрались в него. Через непродолжительное время наш поезд тронулся. К нашему большому удивлению, он двигался не в то направление, куда нам надо.  Борис предложил прыгать. Пока мы решали что делать, поезд набрал уже большую скорость, и Нелла наотрез отказалась прыгать. Доехали до первой остановки этого поезда и покинули его.  Мы хорошо перемерзли. Когда  покинули этот товарный поезд,  обратили внимание, что у него,  как  спереди, так  и сзади, были прицеплены паровозы. Так называемые толкачи, присоединялись к тяжеловесным поездам, так как один паровоз не справлялся на подъемах.

 Пошли в здание станции.  Через некоторое время согрелись. Наши намерения остались прежние, нам необходимо добраться до Толмачево, где в больнице лежит наша мама, но как? У дежурного по станции спросили, как нам добраться до Толмачево. В разговоре с ней рассказали, как мы оказались здесь на станции. Женщина, дежурная по станции, по – матерински отнеслась к нашему положению. Она сказала, что через 2 часа здесь остановится пассажирский поезд,  который следует в том направление.  При этом она сказала, что билетов на этот поезд в кассе нет. Мы честно признались, что у нас и денег нет на три билета.

 – Посидите здесь, попробую что-нибудь придумать,  сказала она,  и ушла. Через некоторое время она вновь подошла к нам и сказала:

– Попрошу бригадира поезда, чтобы он разрешил вам в тамбуре одного из вагонов доехать до Толмачево, это через одну остановку. 

 Мы поблагодарили эту весьма и весьма душевную женщину. Долгожданный поезд прибыл на станцию с опоздание почти на час.  Нам не  верилось, что бригадир поезда разрешит нам ехать в тамбуре без билетов. Бригадиром поезда тоже была не молодая женщина. Мы стояли невдалеке, когда разговаривали дежурная по станции с бригадиром поезда.  Бригадир поезда, обращаясь к нам сказала:   – Ждите меня возле 7 вагона. 

 Эта милосердная женщина сжалилась над нами и, нарушая должностные инструкции, разрешила подняться в вагон без билетов. Мы разместились в уголочке в тамбуре. Через некоторое время  наша спасительница  напоила нас сладким чаем.  Давно не пили мы такой вкусный и сладкий  чай.  Поезд остановился на станции Толмачево. Покидая вагон, каждый из нас благодарил эту женщину. Когда отправился поезд, мы махали вслед ему, пока он не скрылся. Так мы добрались до Толмачево.  Когда уже начинало темнеть, мы пришли в больницу. Это нежданная для мамы встреча была настоящим праздником и, как нам показалось, ускорило ее выздоровление. В больнице нам устроили ночлег, а утром  нас даже покормили. Попрощавшись с мамой, и пожелав ей скорейшего выздоровления, мы направились на железнодорожную станцию. К нашему счастью, на станции стоял товарный поезд, заскочив  и спрятавшись в тамбуре,  через некоторое время мы были на станции Чик.  

 В больнице мама  пролежала больше  месяца. В середине января нашу маму, исхудавшую, обессиленную, наголо обстриженную после такой болезни, выписали из больницы. Ей повезло, из больницы к нам, в  Чик, ехала санитарная машина за больной, и нашу маму на этой попутной машине привезли домой.

 В те времена болеть было некогда. Через неделю, еще не окрепшись от такой тяжелой болезни, она должна была приступить к работе.

Следует отметить, что на заводе, увидев ее состояние и внешний вид,  ее перевели на более легкую  работу.

 Борьба за выживание, чувство материнской ответственности за жизнь детей, внутренняя потребность бороться и  сопротивляться,  все это вместе позволило нашей маме выстоять, не сойти с ума, не дать погибнуть детям. 

 В то время, когда мама лежала в больнице, как-то мы с Борисом пошли  на станцию добывать основной источник тепла – уголь. И вот останавливается товарный поезд с пульмановскими вагонами. Брат залез на один из вагонов, чтобы сбросить несколько кусков угля, а там вместо угля вагон был загружен каменной солью. Соль была как россыпью, так и в виде небольших кусков.  Сбросил несколько кусков соли, она разбилась на более мелкие. Мы тогда «добыли» соли почти  4 ведра. Соль в те времена  была очень дорогая. Эта соль нас очень и очень выручила.  Мы ее почти до самого лета выменивали на картофель, капусту, молочные продукты и хлеб. По приезду мамы из больницы мы смогли  для нее покупать сливочное масло, варенец – это местный кисломолочный продукт,  другие молочные продукты. Так, например, один стакан соли мы выменивали на три мисочки молока. Молоко в зимнее время для его сохранения замораживали и продавали в замершем состоянии в виде поллитровых мисочек. Добытая соль очень помогла нашей маме окрепнуть после болезни. Правда, когда мы рассказали маме про соль, она нас строго предупредила, чтобы мы больше подобными вещами не занимались.  

 В конце января 1944 года произошло сверхъестественное, нежданное и непредсказуемое чудо. Это было часов 10 -11 вечера, мы уже  все спали. Слышим сильный стук в нашу дверь. На вопрос: кто там? – наша хозяйка отвечает: «Принимайте гостя». Мама открывает дверь и не верит глазам своим, перед  ней в открытой двери стоит наш  «погибший» и «воскресший» папа. 

 От радостного крика проснулись мы все. Описать это событие достаточно трудно. Как я ранее  указал, мы еще  в  конце 1942 года получили извещение, что он пропал без вести. Где-то, через полгода, по совету таких же женщин, которые получали аналогичные сообщения, мама написала еще один запрос относительно нашего отца в какую-то организацию города Москвы.  Через  некоторое  время пришло второе сообщение, что    он пропал без вести. При этом даты пропажи, которые были указаны в двух полученных извещениях, не совпадали.  Эти две похоронки достаточно долго хранились у нас дома.  Только в шестидесятых годах,  уже, будучи  в Минске, они были переданы в военкомат.

 В настоящее время на сайте “Память народа”,  приводится неоднозначная информация о нашем отце, Леонове Генадии Михайловиче. Так, по данным Центрального военно-морского архива Леонов Генадий Михайлович пропал без вести 28.08.1942г, а по информации Центрального архива Министерства обороны попал в плен 09.09.1942. В действительности, полк  в котором служил отец, понес большие потери при обороне Туапсе. Оставшиеся в живых краснофлотцы были присоединены к другому полку. В составе последнего полка он воевал до 17 июля 1943 г. В этот день он был ранен, получил множественные осколочные ранения  левой  ягодицы,  левого бедра и левой стопы. После пребывания в различных полевых госпиталях 3 августа 1943 г его привезли в Эвакуационный госпиталь, который  находился в городе Баку. В этом госпитале его несколько раз прооперировали. Лечился он в  этом госпитале  четыре с половиной месяца,  до 21 декабря 1943 г.  По медицинским показаниям  его признали нестроевым,  и  отправили на «гражданку» в тыл. В память о ранении  на всю оставшуюся жизнь он пронес небольшой осколок в  бедре и отсутствие почти  половины левой  ягодицы. 

 Еще находясь в госпитале, он начал разыскивать нас. На запрос, который был послан в город Харабали, ему ответили, что его семья эвакуирована  в город Копейск.  После выписки из госпиталя он поехал в город Копейск и …. нашел наших минских соседей, с которыми нас разлучили, когда мы вторично эвакуировались из Харабали. Там ему дали наш адрес. В военной комендатуре с трудом ему выписали проездные документы и он поехал дальше искать свою семью. Приехал он к нам в конце января 1944 года. Одежда на нем была не для сибирских морозов. Бушлат, на ногах ботинки и обмотки, а на голове пилотка (фото 3). Армейские обмотки – это длинные, около 3 м трикотажные двойные в виде чулка полоски, шириной порядка 10 см, которыми оборачивали ноги от ступни до колен.

Из папиных обмоток, мама сделала себе и Нелле по несколько пар чулок.

 По приезду, папа устроился  работать на тот же Артполигон. Вскоре, папе, как инвалиду – фронтовику, выделили на семью однокомнатную квартиру в полуподвале двухэтажного дома. Основным достоинством и принципиальным отличием от предыдущего жилья, было то, что в квартире был нормальный пол, два нормальных окна и дверь из квартиры открывалась  в коридор, а не на улицу.

 Условия жизни у нас несколько улучшились. Работа на Артполигоне и эти улучшенные условия жизни нашего папу не удовлетворяли.  Как-то зимой 1944 года папа поехал в Новосибирск и неожиданно в городе встретил знакомых минчан. Они жили в Новосибирске с самого начала  войны, с 1941 года. Эта встреча  решила и нашу дальнейшую судьбу. 

       

 Фото 3.  В такой форме наш отец покинул город Баку и преодолевал сибирские морозы.

 Вскоре, в начале 1945 года мы переехали жить в Новосибирск.  В Новосибирске нам выделили однокомнатную квартиру на улице Сакко и Ванцетти. Мама и папа, а также   мой брат,  сразу же утроились работать. Здесь, в двенадцатилетнем возрасте,  я в четвертой четверти стал учеником первого класса.

 Мама постоянно поддерживала связь письмами  с нашими минскими соседями, с которыми мы вместе покидали Минск. Они возвратились в Минск из города Копейск в конце 1945 года. После долгожданной Победы над фашистской Германией и,  узнав от наших минских соседей, что наш дом цел и невредим, мы начали собираться домой в Минск. 

С самых первых дней, как только мы покинули город Минск, нас ни на секунду  не покидала мысль о скорейшем возвращении на родину.  Как здесь не вспомнить нашего земляка, одного из величайших  исторических деятелей, писателя и переводчика, доктора философии и медицины  Франциска Скоринукоторый писал:  «Понеже от рождения звери, ходящие в пустыне, знают свои ямы, птицы, летающие по воздуху, ведают гнезда свои, рыбы, плавающие по морю и рекам чуют глубины свое, пчелы и тому подобные защищают ульи свои, где родились и вскормлены, к тому месту великую любовь имеют».

 Ждать возвращения домой и встречу с нашим домом нам пришлось достаточно долго. Самостоятельно поехать в Минск всей семьей у нас не было средств. В конце 1945 года нам сообщили, что в начале 1946 года будет формироваться поезд по доставке беженцев до Москвы. Мы попали в состав пассажиров этого поезда. И вот в начале мая 1946 года поезд сформировался. Я, опять недоучившись во втором классе целый месяц, закончил второй год учебы. Поезд из достаточно большого числа вагонов-теплушек, под шуточным номером «пятьсот веселый», взял путь на Москву. И вот мы снова в таких же теплушках и теже полки в три этажа. Но этот поезд принципиально отличается от предыдущих поездов. Мы едем домой. И видимо из этих соображений поезд называли пятьсот веселый. В то время проходило большое железнодорожное перемещение с дальнего востока на Европейскую территорию военных и всякого рода вооружения, возвращались из эвакуации предприятия, поэтому мы были в пути достаточно долго. Даже, несмотря на не весьма благоприятные условия жизни в пути, настроение пассажиров было счастливое, все ехали домой. Прибыв в Москву, и не имея достаточных средств на проживание, наш папа после трехдневных мытарств, как инвалид-фронтовик, и учитывая, что мама была в положении, через военную комендатуру и общество Красного Креста   смог добиться бесплатных билетов до Минска в общем вагоне пассажирского поезда. Так мы вскоре оказались в Минске, в родном любимом доме на Юбилейной площади.  

Конец 2-й части.                  

Опубликовано 10.02.2018  15: 20

Илья Леонов. Страшные страницы жизни (1)

Автобиографическая повесть. 

 Дом, в котором автор родился и прожил часть своей жизни, находился на Юбилейной площади в Минске. За время своей «жизни» на этой площади дом был свидетелем многих событий, от голода 1891-1892 годов и до его сноса в 1962 году. Самые страшные события, которые пережил дом, были годы фашистской оккупации. Он «видел» разрушения и пожары  города. Оказавшись в самом центре Минского гетто дом был свидетелем всех ужасов и зверств фашизма. По рассказам очевидцев, бывших узников гетто, и на основании других источников, описаны отдельные события, которые «видел» и «слышал» мой дом на протяжении его пребывания на Юбилейной площади.      

В книге описаны отдельные станицы жизни автора. Приводятся  достопримечательности города-героя  Минска,  которыми гордится автор.

УДК 

                                                                               ББК 

   ISBN                                               © И. Г. Леонов, 2018

 СОДЕРЖАНИЕ

  1. Пролог…………………………………………3
  1. Жизнь без детства………………………….7
  1. Дом на Юбилейной площади……………29
  1. 263 дня   в подземелье…………………..46
  1. Жизнь в послевоенном Минске…………63
  1. Мои университеты…………………………73
  1. Линкор Новороссийск …………………….81
  1. Гауптвахта ………………………………….84
  1. Вольф Мессинг …………………………….85
  1. Эпилог……………………………………….86

1. ПРОЛОГ

Прошло более семидесяти лет как начали греметь залпы Второй мировой войны. В некоторой степени, в соответствии с Пактом Молотова-Риббентропа от 23 август 1939 года, СССР вступил в войну в 1939 году на стороне Германии, т.е.  со дня подписания этого документа. Вот почему, за неделю до нападения гитлеровской Германии на СССР правительство своим сообщением ТАСС от 14 июня 1941года,  дезинформировало население в части приближения войны. В этом сообщении утверждалось, что «по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на Советский Союз, лишены всякой почвы …». Депеша ТАСС не только  дезориентировало население страны, но и притупило его бдительность. Эта была огромная ошибка нашего правительства. Высшему эшелону власти СССР было хорошо известно об отношении Гитлера к евреям. Так, в 1939 г. Гитлер и Риббентроп направили письмо советскому правительству и в нем указывалось, что их шокирует руководитель министерства иностранных дел еврей Максим Литвинов. Поэтому, в переговорах и подписание знаменитого, трагического, печального, исторического и нечеловеческого  договора между СССР и гитлеровской Германией. принял участие Молотов.  Их информировали о всегерманском еврейском погроме, который немецкие фашисты устроили  9 ноября 1938 г. В этом погроме, только за одну ночь были разрушены и сожжены 267 синагог, 7,5 тысячи предприятий, магазинов и лавок, принадлежащих евреям, а число погибших было более 90 человек. Они знали о злодеяниях и еврейских гетто, которые устраивали на захваченых территориях Чехословакии и Польше нацисты. На одно из совещаний, которое проходило в Линках, на даче Сталина в 1939 г был приглашен специальный корреспондент газеты «Известия» в Париже писатель Илья Эренбург. В своем выступлении он охарактеризовал гитлеровский фашизм. В конце выступления он сказал: «В скором времени гитлеровская Германия развяжет неслыханную войну, и вы убедитесь, что фашизм – хуже людоедов». После этого выступления Сталин сказал: «Не надо нагнетать обстановку. Не так страшен серый волк. Великий русский народ нельзя поставить на колени».

Информация о насилиях и злодеяниях фашистов, и в частности, к коммунистам, евреям и цыганам, по непонятным причинам не доводилась до советского народа. Информационный голод населения был кому-то на руку. Вот почему при неожиданном вторжении гитлеровцев на территорию Белоруссии, на произвол судьбы было брошено  все население республики.

В истории разных стран, в том числе и СССР, имеются много событий и эпизодов, о которых страны не любят вспоминать. Но забыть об этом не дают люди, судьбы которых были сломаны, искалечены и изуродованы, а в ряде случаях, и истреблены разного рода несправедливостью.

Просчеты и дезинформация населения о неуклонном соблюдении условий советско-германского пакта о ненападении нанесли не только большой вред, но стоили миллионы  жизней. Только в Белоруссии, как известно, погибло около 3 000 000 гражданского населения, т.е. треть довоенного населения.

Нападение фашистской Германии 22 июня 1941 стало для народа СССР Великой Отечественной войной.  Не смотря на то, что над Брестом, уже  рано утром гремели залпы войны, простые жители Минска узнали о начале войны только по выступлению Молотова по радио в первой половине дня. Он, напряженным голосом, сказал: «Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…..» Над Минском, как и над всем народом СССР, повисло это страшное  слово ВОЙНА.

 Сегодня все дети войны, это люди преклонного возраста, которые стали взрослыми уже в детском возрасте. В годы войны они прошли не только через бедность, холод, голод, но они потеряли свое детство, юность и здоровье. Многие из них потеряли родителей, родных и близких, а вместо букварей,  учебников и школьных парт они нищенствовали и бродяжничали. Глядя на все что творилось  вокруг,  и постоянно находясь среди горя, боли и страха, дети научились переносить все тяготы и лишения. Они, как и взрослые, научились терпеть все невзгоды и перестали плакать.

  Великая  отечественная война – величайшая трагедия нашего Отечества. Это страшная, особая страница, а точнее период, в истории каждой семьи. Эта война была самой кровавой и самой разрушительной войной. Этот период стал черной  дырой в  жизни  каждого пережившего эту Великую Отечественную войну.

Война на территории Беларуси длилась дольше, чем на территории других европейских стран. Поэтому не  является случайностью, что число погибших и самые большие материальные потери среди стран Европы понесла наша Белая Русь.  В течение очень короткого времени после оккупации Минска, гитлеровцы установили в городе жестокий оккупационный режим. Ими были  созданы фашистские лагеря смерти на улице   Широкой (ныне Куйбышева), по Логойскому тракту (ныне Я.Колоса), в пригородах Минска — Дроздах и Масюковщине, в деревне Тростенец. Лица еврейской национальности были согнаны в особый лагерь смерти – гетто.

  История возникновения гетто имеет большую историю.  В 1084 г. евреи германского города Шпейера направили правящему монарху петицию, в которой  просили  устроить гетто, т .е выделить участок для поселения евреев. Только в 1412 г., по ходатайству евреев, гетто были утверждены законом во всей Португалии. Возведение стен гетто в Вероне и Мантуе столетиями праздновалось во время ежегодных еврейских праздников Пурим. Гетто в России и Польше были существенной составной частью талмудистской организации, и любая попытка отменять их немедленно была бы объявлена «преследованием». В 1555 году Папа Римский Павел IV узаконил гетто специальным  документом, в котором утверждалось, что евреи должны жить отдельно от христиан, в гетто.

  Когда по распоряжению Муссолини в начале 30-х годов прошлого столетия было уничтожено римское гетто, еврейская печать оплакивала это событие в следующих словах: «Исчез один из самых замечательных памятников еврейской жизни. Там, где лишь несколько месяцев назад бился пульс активной еврейской жизни, остались только немногие полуразрушенные здания, как последняя память об исчезнувшем гетто. Оно пало жертвой фашистской любви к красоте, и по приказу Муссолини гетто было стерто с лица земли».  Еврейские гетто это были территории, где счастливо жили евреи,  занимались различными ремёслами, соблюдали свои традиции и вероисповедование,   развивали свою культуру, влюблялись и создавали семьи, рожали детей и довольно много, как правило, не менее пяти. Они отмечали все праздники и ходили друг к другу в гости.

 Гитлеровский фашизм изуродовал содержание гетто. Они огораживали колючей проволокой жилые кварталы и сгоняли туда евреев для их уничтожения. Эти концентрационные еврейские лагеря смерти стали они называть гетто.

За колючей проволокой концлагерей находилось более  200 000 белорусских граждан.  Так только  в Минском гетто, жертвами стали порядка 100 000 белорусских евреев.

 Только на территории Белоруссии было создано около 70 гетто. За колючей проволокой гетто,  концлагерей и других принудительных местах, люди подвергались ужасным пыткам и издевательствам, в которых было уничтожено около 800 000 евреев

  В первые дни войны в восточные районы СССР было эвакуировано более 1 500 000 гражданского населения Беларуси.  Среди эвакуированных в восточные районы СССР была и моя семья – отец, мать, два брата, сестра и я. На начало войны я был в возрасте семи с половиной  лет, и мое детство пришлось на годы Великой отечественной войны.

  Пройдут года, десятилетия, но то, что творили гитлеровские фашистские изверги, садисты и деспоты люди не забудут никогда. Они на это не имеют права. Все памятники жертвам фашизма должны служить предупреждением для всех настоящих и будущих поколений.

 

 2ЖИЗНЬ БЕЗ ДЕТСТВА

  В  1940 году из-за того, что мне на первое сентября не было еще семи лет,  меня не приняли в первый класс. Уже в начале лета 1941 года я, как и все дети, которые      собираются идти в школу, как  раньше, так  и сейчас, ожидал это событие со счастливой  гордостью. Меня должны были записать в новую школу. Школа была уже построена и находиласьточно напротив нашего дома, внутри квартала, за  одноэтажными домами. Эти дома отделяли двор школы от улицы Республиканской, по которой двигался транспорт и трамваи. Ныне это улица Романовская Слобода, В школе уже шли отделочные работы, и она должна была принять своих учеников 1 сентября 1941 года.    Но, увы, судьба распорядилась принципиально по-другому. В первом классе мне не суждено было учиться. Я начал учиться в школе только через три года в 1944 году. И  произошло это не в новой школе и не в Минске, а на расстоянии более четырех тысяч километров, в Новосибирске.

 22 июня 1941 г минчане готовились к большому гулянью, открытию большого, вновь созданного в Минске искусственного водохранилища – Комсомольского озера.  В канун этой даты я просил своего старшего брата Мишу, что бы  он взял меня с собой на открытие. Он не очень хотел меня брать, но папа ему это поручил, и ему ничего не оставалось делать,  как согласиться. К большому сожалению, этому событию не суждено было состояться.  22 июня 1941 г,  а более точное время  22 июня в 3 часа 30 минут главные силы Вермахта напали на Советский Союз.  Уже после этого, в 5:30 утра посол Германии в СССР В. Шуленбург явился к Народному комиссару иностранных дел СССР В. М. Молотову  и сделал заявление, содержание которого сводилось к тому, что советское правительство проводило подрывную политику в отношении Германии в оккупированных ею странах, направленную против Германии, и «сосредоточило на германской границе все свои войска в полной боевой готовности». Заявление заканчивалось следующими словами: «Фюрер поэтому приказал германским вооружённым силам противостоять этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами». Эта черная дата явилась началом длительных военных действий фашистской Германии против СССР, началом  больших человеческих жертв,  сильных  разрушений городов и сожжений деревень.

  Первые тревожные и совсем необычные для мирного населения Минска признаки войны появились уже  22 июня, в воскресенье  вечером.  Многие минчане увидели на своих улицах беженцев.  На Площадь Свободы,  где находилась военная  комендатура,  стали прибывать грузовые и легковые автомашины с женщинами и детьми. Люди в основном были без вещей. Это прибывали первые беженцы в Минск, семьи военнослужащих с военных гарнизонов, которые находились западнее Минска.   Прибывающие беженцы располагались прямо в сквере на Площади Свободы, некоторых посылали к Дому  Красной Армии, ныне Дома офицеров и они располагались там в сквере. Была сформирована городская комиссия по организации помощи беженцам,  этим беженцам выдавалась какая-то материальная помощь. Здесь же был открыт пересыльный пункт.

Вечером того же дня по улицам Минска курсировали машины и из них всем жителям приказывали вечером и ночью не включать в квартирах свет и всем сделать маскировку на окнах.

В понедельник, 23 июня, в городе началась мобилизация населения. Многие минчане, не ожидая повесток, добровольно приходили в военкоматы. На предприятиях, в учреждениях, учебных заведениях, при домоуправлениях были созданы группы самозащиты.  Утром 23 июня была объявлена первая воздушная тревога. Все радиопередачи прекратились, и на протяжении всего дня из громкоговорителей, больших конусных динамиков, которые была закреплены на уличных столбах,   раздавалась только одна фраза: “Городу Минску дан сигнал воздушной тревоги”.  Несмотря на такое строгое предупреждение, в первой половине дня над городом налетов немецкой авиации не было. Первые немецкие бомбардировщики появились над Минском в полдень 23 июня, они бомбили товарную станцию (ныне район Железнодорожной улицы) и аэродром (бывший аэропорт Минск-1). На аэродроме не было зенитного прикрытия, поэтому большое количество самолётов было уничтожено прямо на земле, практически полностью сгорели склады с авиационным горючим.

В первые дни войны правительство республики не организовало эвакуацию минчан. Более того: «Штаб Западного фронта, правительство республики, руководство переехали в г. Могилев. В ночь с 24 на 25 июня 1941 г. ЦК КПБ(б) и правительство оставили Минск. Эвакуация населения и материальных ценностей не состоялась…» (Из книги «Минское антифашистское подполье», Мн.: Беларусь, 1995.) Город остался без руководства, был брошен на произволе судьбы: минчане самостоятельно, кто как мог, покидали город. Многие из тех, кто покинул город 23-го и ранним утром 24 июня, смогли спастись от фашистской чумы.

 Вечером, 23 июня, наш папа договорился с одним соседом о необходимости на время бомбежки покинуть город. Поэтому с вечера мама начала готовить нас  к походу.  Все считали, что бомбежка прекратится через два-три дня и жизнь продолжится, как и раньше. Поэтому было решено брать с собой в дорогу только самое необходимое. Этим самым необходимым был ограниченный запас продуктов питания, имевшиеся деньги (достаточно скромные),  документы, некоторая одежка и подстилки.

Рано утром, 24 июня,  в городе была объявлена воздушная тревога. Вскоре послышался своеобразный прерывистый гул самолетов. Этот гул все усиливался и усиливался, и через  некоторое время над домом пролетело большое количество самолетов, а вскоре послышались взрывы.

           Глядеть на город  Минск с высоты  Юбилейной площади было не только горестно, но и очень страшно. Куда не взглянешь, везде виднелись пожары, слышались раскаты взрывов, дым, гарь и пыль закрывали небо. Тушить пожары, видимо, было некому и нечем. Город горел, дома разрушались и погибали. То, что пришлось видеть и слышать в этот день, а это взрывы, пожары, черное небо над головой, разбитый и перевернутый трамвай, разрушенные  дома, большое количество раненых и убитых, весь этот кошмар сопровождает меня всю жизнь. Даже сейчас, когда я слышу только сильный раскат грома, не видя молнии, мне становится как-то некомфортно, и где-то в ячейках памяти идет сравнение с бомбежкой в далеком детстве.

В перерывах между воздушными тревогами по радио объявляли, чтобы жители покидали город.

Наша семья: отец, мать и четверо детей и соседская семья:  муж, жена и трое детей отправились в путь в направление железнодорожного вокзала.

Уходя из города, по дороге мы встречали таких же,  как и мы, беженцев. Люди шли кто  навстречу нам, кто в сторону от нашего направления. Не доходя  до вокзала,  какие-то люди не пустили нас идти далее к вокзалу, а  направили в сторону дороги на  Могилев.       С воздуха нас сопровождали немецкие  самолеты, а  на  земле  – канонады взрывов и пожары.  Мы шли мимо горящих домов.

 

 Фото 1.  Вот  точно так  же, мы    беженцы, уходили  из Минска. (Фотография заимствована из Сборника  «Дети войны» Вестник К.  Интернет)

        Очень хорошо помню, как проходили мимо только что разрушенного дома, возле которого были убитые. Предпринимать какие либо действия по отношению к убитым, находящиеся по близости люди с повязками, не рекомендовали, и указывали нам     скорее покидать город.

Подойдя к деревне Будилово, это ныне где-то в районе пересечения улицы Ванеева и Партизанского проспекта, нас встретил военный патруль и направил лесом в сторону железной дороги, сказав, что там формируются поезд для беженцев. По дороге мы  встречали машины с военными и пешие отряды военных, которые направлялись в город.

 Поздно вечером, замученные, уставшие, голодные, добрались до железной дороги. Это было где-то в районе Уручья. Дальше идти не было сил.  В лесу решили передохнуть.  Мгновенно все уснули. Рано утром, с рассветом, в июне это было часа в четыре утра, двинусь дальше искать где формируется поезд для беженцев. Шли мы лесом, вдоль железной дороги. Только к полудню  25 июня мы  добрели до поезда. Это было в районе   железнодорожной станции Колодищи. В общей сложности, мы прошли около 30-35   километров.

 После некоторых формальностей  нас посадили в поезд, который  состоял из сплошных товарных двухосных вагонов. Вагонов в поезде было очень много. В каждый вагон поселяли человек по 30-40. В вагоне были с двух сторон сделаны трехъярусные полки. Доски полок были необтесанные, прямо из-под пилы. Нашей семье досталось по два места на трех полках. В каждый вагон были выделены по два ведра и два больших чайника. Одного из пассажиров вагона назначили старшим по вагону. Ведра и чайники на  станциях, где имелся участок  с надписью  КИПЯТОК,  наполнялись холодной и горячей водой.

На фото 2 представлен наш «пассажирский» вагон.  В таком товарном вагоне – «теплушке» мы покидали Минск. Во время войны множество таких двухосных грузовых вагонов было переоборудовано под перевозку людей.

       Импровизированные пассажирские вагоны назывались “теплушками”. Название связано с установкой в них печки. Двухосные вагоны, производства двадцатых-тридцатых годов, широко использовались во время войны для перевозки боеприпасов и военных,    эвакуации людей и имущества. Только за второе полугодие 1941 года такими вагонами были перевезены 291-я стрелковая дивизия, более полутора миллионов человек пополнения, а объемы эвакуации составили 1,5 миллиона вагонов или 30 тысяч поездов. Эти вагоны спасли огромнейшее количество жизней беженцев. Можно также утверждать, что благодаря этим вагонам и была победа Советского народа в Великой  Отечественной войне.

 

Несколько слов о своих родителях и моей семье.

    Мой папа Леонов Геннадий Михайлович родился в 1902 году в Сморгони.  В семье было пятеро детей, при этом две старшие сестры и два брата от другого отца, который умер.  Когда моему папе исполнилось 12 лет,  умер и его отец. После смерти отца, закончив три  класса,  он начал работать, и был  несколько лет подмастерьем   у  кожевника, который занимался выделкой кож. Когда ему исполнилось 15 лет, он поехал  в Минск.  В городе он устроился работать на кожевенном заводе, на котором проработал  до 18 лет и его забрали в Красную Армию. Служил он на флоте, в Кронштадте. В конце 1924 года он демобилизовался и возвратился  в Минск. После демобилизации папа работал на стройках кровельщиком

Наша мама, Рольник Рася Мовшевна, родилась в 1907 году  в городе Минске. Ее отец, вторично женился на ее маме, нашей бабушке, в возрасте 40 лет. Маму, единственную дочь у родителей, жизнь не баловала.  Уже в 15 лет она стала круглой сиротой и без средств существования. Ее мать умерла, когда ей шел 12-ый  год, а через 4 года умер отец. Единственным ее доходом были кое-какие средства, которые ей выплачивал кузнец, арендуя кузницу отца.  Кузница в те времена находилась во дворе нашего дома.

Родители поженились  в 1925 году. Через год родился мой старший брат Миша. Еще через полтора года, в конце 1927-го, родился второй брат Борис. В 1929 году наша семья пополнилась девочкой – моей сестрой Неллой. А  в 1933 году родился автор этих строк. Мама и все  дети родились в доме на Юбилейной. Вот в таком составе: отец, мать и четверо детей нас застала война.

Наша мама, очень тихая и добрая женщина, прожив от роду 34 года в Минске, ни разу в жизни не только не  пользовалась железной дорогой, но даже не была в вагоне поезда.    Знакомство с железной дорогой у нее  прошло не при очень благоприятных условиях,   при эвакуации  из родного города. Она впервые в жизни во второй половине дня 25 июня 1941 года села в вагон поезда. Раздался долгий осипший, словно очень усталый, гудок паровоза, резкий толчок и наш поезд начал свой долгий путь куда – то на восток. Мы покидали наш родной Минск. Никто из «пассажиров» не знал куда едем, и на какое время мы уезжаем. Поезд достаточно часто останавливался и в основном не на железнодорожных станциях, а среди леса или поля. По «почерку» торможения поезда, мы в дальнейшем узнавали и причину остановки. Если осуществлялось резкое торможение, в результате которого «пассажиры» даже падали, не удержавшись, то это значило, что будет объявлена воздушная тревога. Как только останавливался поезд, кто-то из руководства поезда, используя самодельный рупор в виде конусообразной металлической трубы, кричал: «Воздушная тревога. Всем покинуть вагоны». Этот сигнал произносился три-четыре раза. Следует отметить, что двери в этих вагонах открываются и закрываются только с внешней стороны. Поэтому, по  сигналу «Воздушная тревога», кто-то с внешней стороны открывал двери нашего вагона и все покидали вагон. Дети и некоторые взрослые просто выпрыгивали из вагонов. Для пожилых людей, а их было достаточно много, а также  для женщин  с детьми на руках, выйти из вагона было достаточно сложная проблема. В вагон можно было попасть по ступенькам лесенки, которую вешали на направляющие, по которым двигалась дверь. Самая нижняя ступенька этой лесенки соответствует уровню посадочных вокзальных платформ. Так как наш поезд останавливался в основном в непредсказуемых местах, то нижняя ступенька лесенки оказывалась довольно высоко от земли, на расстоянии 70-80 см, и чтобы пользоваться ею, необходимо была особая сноровка, которой не обладали многие  «пассажиры». В связи с этим, кто-то из взрослых всегда стоял у дверей и оказывал помощь, как при посадке, так и при выходе из вагона. Как только покидали вагон, все   убегали на расстоянии  80-100 метров от железной дороги и ложились  на землю.    Рекомендовано было ложиться в ямки, бороздки или другие защитные места. Через   некоторое время после объявления тревоги наплывал гул моторов, и появлялись  немецкие «стервятники». Они пролетали над поездом достаточно низко, чуть ли ни на бреющем полете, у них хорошо были видны фашистские кресты на бортах самолетов. Самолеты сбрасывали бомбы и обстреливали из пулеметов людей, бежавших от поезда.  Вспышки взрывов были видны спереди и сзади и по сторонам нашего поезда.  Среди пассажиров нашего поезда появлялись первые убитые и раненые. В одном из таких налетов, когда люди убегали от поезда, пуля настигла одного мужчину из нашего вагона. Когда воздушная тревога закончилась, его раненного принесли в вагон. К сожалению, в вагоне не было ни одного медицинского работника. У одной женщины в сумочке был йод. Обработав йодом его пулевое ранение, перевязали чем-то рану. Этот мужчина все время стонал, и особенно это хорошо было слышно ночью. Так как наш поезд в основном останавливался на полустанках и в чистом поле,  где  не было медицинского пункта, то нормальную медицинскую помощь ему не оказывали и его состояние ухудшалось.  Только на третий день поезд остановился на какой – то большой железнодорожной станции и тут же  пригласили в вагон врача с медпункта станции. Осмотрев нашего раненого мужчину, врач сказала, что ему необходима срочная хирургическая помощь. Нам показалось, что из-за него задержали наш поезд на этой станции. Через некоторое время к вагону подъехала санитарная машина его на носилках перенесли в машину. Вместе с ним сошли с вагона его жена и две маленькие девочки.

Бывали случаи, когда кто-то садился не в свой вагон или отставал от поезда.  Такой случай произошел в соседнем вагоне. Одна восьмилетняя девочка, звали ее Мая, отстала от поезда.  Ее мама на протяжении всего времени, сколько мы были в пути, рыдая  и плача, бежала вдоль поезда на всех остановках и кричала: «Мая, Маечка, где ты, где ты, где ты?». Этот крик, убитой горем женщины, кажется, звучит во мне и сегодня.

Мама по приезду в Минск, встретила эту женщину, они, когда то учились в одном классе.  Та ей рассказала, что все время, находясь в эвакуации, писала в разные места, но либо не было ответов, либо ответы были не утешительные. Приехав в Минск в 1945 году, она продолжала искать свою дочь. Только в 1946 году организация Красного Креста ее осчастливила. Ее дочь отстала от поезда. Всю войну, вплоть, до 1946 года, когда они встретились, эта девочка провела в детском доме.

После того, как фашистские самолеты улетали, воздушная тревога отменялась.      Воздушные тревоги длились порядка 30-40 минут, а иногда и более часа. После отмены воздушной тревоги на посадку отводилось очень мало времени, после чего поезд тут же   отправлялся.

В процессе движения нашего поезда остановок было достаточно много не только из-за налетов немецких самолетов. Много раз наш поезд останавливали, пропуская вперед другие поезда. Был и такой случай длительной остановки нашего поезда. То ли наш поезд бомбили, то ли другой, но к счастью в поезд бомба не попала, а разрушен был  железнодорожный путь. Мы тогда простояли добрые полдня. Когда наш поезд проезжал  этот отремонтированный участок, по сторонам дороги еще стояли военные ремонтники дороги.

Ехали мы из  Минска достаточно долго. Наконец, от нашего поезда отцепили часть вагонов, в том числе и наш вагон. Это было на станции Атяшево, Мордовской АССР.  Здесь всех высадили из вагонов и привели в какую-то школу. В этой школе нас  разместили по классам. Кроме нашей семьи, в классе, где  нас разместили, было еще четыре семьи. В одном углу были составлены парты в несколько этажей. Жители этого класса из этих парт сделали импровизированные четыре комнаты, при этом парты для нас были и столами и стульями. Здесь, в Атяшево, наконец, нас накормили. Все время, что находились в поезде, мы в принципе голодали, в лучшем случае в течение дня съедали пару кусочков хлеба с горячей водой. В школе мы пробыли около 10 дней. Часть семей, которые проживали с нами в школе, были расквартированы. Но нам, к сожалению, не повезло, и мы вынуждены были ехать дальше в тыл.

Нас снова посадили на поезд, состоящий из таких же теплушек, и мы поехали дальше. И вот снова та же  проголодь, и тот самый кипяток на станциях. Единственным отличием нашего теперешнего путешествия в неизвестном направлении было то, что наш поезд не преследовали немецкие самолеты и не объявляли воздушные тревоги. Это было радостным и утешительным моментом в тяжелой дороге. Вместе с тем, мы ехали достаточно долго, так как наш поезд часто останавливали, пропуская вперед различные товарные поезда.

И вот наш поезд остановился. От поезда отценили пять вагонов, в том числе и наш. Мы приехали  в город Харабали, что в Астраханской области. Нам предложили покинуть вагон – это  была наша конечная станция.

Всех приезжих стали распределять по квартирам. Нам, вместе с нашей минской соседкой, выделили две комнаты в двухкомнатной квартире. Комнаты были относительные небольшие, порядка 16-18 м2. Вход в каждую комнату был с большой кухни. Своеобразной особенностью квартиры было и то, что каждая комната отапливалась, обособлено, т.е. собственной печью

Папа и мама вскоре устроилась работать на консервный завод. Нам стали выдавать   карточки на продукты. Положительным для семьи было и то, что на заводе, где они работали,  их там в обед кормили, но выносить за пределы завода ничего не разрешалось.

В сентябре месяце в Харабали нас настигло первое расставание. Папа, проработав на заводе две недели, был призван в Красную Армию, и тут же был направлен на фронт в район Туапсе.

Через месяц  получили от него стандартное фронтовое письмо – треугольник.

 Мы неустроенные, четверо детей, на чужбине остались с мамой, и без главы семьи. Наша мама до начала войны не работала, была домохозяйка, растила и воспитывала детей. Можно себе представить ее моральное и психологическое состояние. Большую моральную помощь ей оказали наши соседи, с которыми мы вместе неразлучно двигались из Минска.  У них главу семьи не призвали в армию, так как ему шел пятьдесят девятый  год, и в таком возрасте мужчин в армию не брали.

Вокруг города Харабали были поля бахчи, на которых росли помидоры, дыни и арбузы.  Мои братья, а им было 15 и 14 лет, уговорили колхозного бригадира разрешить им   работать на уборке арбузов. За работу с ними расчитывались арбузами и помидорами. Это нас очень спасало от голода. Однако этот уборочный период длился не очень долго. Устроиться на постоянную работу братья из-за возраста не могли. На консервный завод, где работала мама, приезжих в таком возрасте не брали, а в колхозах вскоре закончился рабочий сезон. Кроме того, работать в колхозе было не выгодно, так как колхозники не получали  продуктовые карточки.

Карточная система снабжения, была  введена  в самом начале войны. Она обеспечивала городское население кое – какими продуктами питания. Паек, который получали по карточкам,  был,  мягко говоря, очень и очень скромным. Так, на неработающего человека полагалось 200 г хлеба в день, работающие, как правило, получали от 600 до 800 г  в день. Именно этим объясняется тот факт, что большинство подростков в эвакуации стремились устроиться на работу. Несмотря на этот скромный паек, мы жили в проголодь, но все же он не позволял умереть с голоду.

Конец 1-й части

Опубликовано 09.02.2018  02:11

Феліксу Хаймовічу (Баторыну) – 70!

Фелікс БАТОРЫН: «Я рэдка ўспамінаю, што я паэт…»

– Фелікс, мы пазнаёміліся з табой на каралішчавіцкім семінары. У ім удзельнічалі Ніна Мацяш… Падкажы, хто яшчэ.

– Анатоль Кірвель, Алесь Масарэнка, Лёня Якубовіч, Марыя Баравік…

– Ты быў тады студэнтам-першакурснікам. З цягам часу ўступіў у пісьменніцкую суполку, але – што дзіўна – я ніводнага разу не сустрэла цябе ў Доме літаратара. Ты што, прынцыпова туды не наведваешся?

– Чаму? З’езды я не прапускаю. Усё дробнае, спадзяюся, вырашаць без нас.

– Ты так і існуеш у дзвюх іпастасях – як паэт і як урач (у 2010 г. Фелікса Барысавіча адправілі на пенсію; маўляў, праца ў дзяржаўнай клініцы несумяшчальная з прыналежнасцю да «няправільнага» Саюза пісьменнікаў. – belisrael.info). Як яны адна з другой спалучаюцца?

– Я, прызнацца, рэдка ўспамінаю, што я паэт. Прыйдзе верш у галаву – запішу. А то і забуду, як не ў пару з’явіцца. Шкадую потым. Мне здаецца, калі б я ўсё запісваў, то ў мяне было б вершаў, як у Рыгора Барадуліна. А так, ссумаваўшы мае тры зборнікі, аркушаў восем набярэш.

– Наколькі я ведаю, ты ж і перакладамі стала займаешся?

– З нямецкай я перакладаў яшчэ школьнікам, самахоць. Гейнэ мне падабаўся. З ідыш – Рыгора Рэлеса. Друкаваўся ў «Даляглядах», пакуль яны выходзілі. Сучасных немцаў перакладаў, у асноўных «гэдээраўскіх». Сярод іх самы моцны, лічу, – Увэ Бергер. Не як сябру, не. Проста жэст ветлівасці.

З Рыгорам (Гіршам) Рэлесам у 1980-х; фота з кнігі Ф. Баторына «На вуліцы Максіма Багдановіча» (Мінск, 2007)

– Другі б ужо і з’ездзіў туды, перакладаючы…

– Штосьці не цягне бадзяцца па замежжы. Мабыць, я не рамантык, я па Беларусі люблю ездзіць. Як дзеці былі малыя, падарожнічаў па Палессі, у Івацэвіцкім раёне давялося адпачываць (у нас медсястра адтуль родам). Там дыялект вельмі цікавы, дзеці за два тыдні “набраліся”. Карову там, напрыклад, звалі “пэрэста”. Альбо: “Ганно, хадзі блінцэ істы!” А ў Мінскім раёне неяк давялося пачуць, як маці на малога сварылася: “Я табе пакажу, чым заяц адрозніваецца ад труса!”

– Ты, бачу, адчувальны да жывой гаворкі…

– Збіраў адзін час дыялектныя выразы, падараваў Валянціну Рабцэвічу. Такія вось запісы былі: “Пі, Яначка, пі, світкаю закусіш”; “Нашага цюцьку знаюць і ў Слуцку”; “Нашага Івана абралі на пана, сядзіць у палацы, у носе калупае”; “Быў бы Рыгорам Мішка, ды тонкая кішка”. Дарэчы, пра Рыгора. Першым рэдактарам маім быў Рыгор Барадулін. Ён мне добра-такі мазгі на месца паставіў. Мне ж здавалася, што я “геній Сусвету” (выраз А. Ставера).

– У адным з вершаў ты пра сябе так гаворыш: “яўрэй з беларускай душой”. Няма тут нейкага раздваення?

– А ў Змітрака Бядулі яно было? Гэта своеасаблівая цэласнасць.

– А як у ардынатарскай рэагуюць, калі ты па-беларуску размаўляеш?

– Нармальна рэагуюць. Адна з нашых доктарак была сярод бацькоў, якія патрабавалі аднавіць беларускі клас.

– Медыцынскія анекдоты табе падабаюцца?

– Дык на іх шмат часу не ідзе. Як вернешся з аперацыі (уся бялізна мокрая, як у доменшчыка пасля змены), то абавязкова трэба чаю папіць. Аднавіцца хоць крыху. Вось тады і “травім”.

– Мушу зазначыць, што выгляд у цябе сапраўды змарнелы. Цяжкая ў цябе ўсё ж спецыяльнасць – гінеколаг-анколаг.

– Дык я ж не зубы людзям ірву… Рамантыка – гэта тое, што было ў юнацтве, выветрылася яяна. Сённяшні дзень – усё бруднае, цяжкае, будзённае…

– Што падаецца найбольш цяжкім у тваёй рабоце?

– Дачыненні з людзьмі. Калі жанчына хворая, то яна і плача, і капрызіць, і баіцца, і спадзяеца, і сама сябе падманвае… Ёй шкада і сябе, і родных, што дома засталіся. Душа баліць, адным словам… Хваробы сур’ёзныя, лячэнне цяжкае. З кожным годам такіх захворванняў усё болей. І Чарнобыль, і ўвогуле экалогія страшная: заводы, фабрыкі хімічныя, ракетныя войскі свой след пакінулі. А што мы ядзім, што п’ём? Краіны “трэцяга свету” нам скідваюць тое, чаго яны ніколі не рэалізуюць на Захадзе. З посудам, напрыклад, можна цяжкія металы атрымаць. Пад маркай гуманітарнай дапамогі нам часта скідваюць лекі, у якіх сышоў ці сыходзіць тэрмін карыстання. Колькі мы павыкідвалі іх, Божа літасцівы! Не, я нікога не асуджаю, добрых лекаў таксама нямала атрымліваем.

– А што ты яшчэ можаш сказаць наконт спецыфікі работы? Усё ж пацыенткі – жанчыны…

– Жанчына, няхай сабе і хворая, заўсёды застаецца жанчынай. Яна і закахацца можа ў доктара.

– А доктар?

– Доктару цяжэй. Калі жанчына пацыентка, то тут пачынае дзейнічаць прафесійная этыка, а яна не дазваляе пераходзіць пэўныя межы. Акрамя таго, калі даследуеш спецыяльныя аддзелы цела, то тут не да інтыму. У сувязі з гэтым адзін фільм успамінаецца, што ішоў па 8-ым канале. Доктар, стары казёл, заляцаецца да маладой каляжанкі. Палез ёй за пазуху і абмацаў пухліну на грудзях. На гэтым усе заляцанні скончыліся, бо ў ім прачнуўся медык. Абследаванне, біяпсія і ўсё такое… І я падумаў: гэта чыстая праўда. Не ведаю, можа, сярод урачоў-мужчын ёсць і выключэнні. Многія скульптары ваялі жанчын, але ў сваё тварэнне закахаўся адзін Пігмаліён. Увогуле ж доктар – гэта больш, чым прафесія, гэта кшталт жыцця. Як і паэт – больш чым прафесія. І калі даведваюся, што нехта з паэтаў выкінуў брудны конік, непамысна робіцца.

– Ці бывалі экстрэмальныя выпадкі ў тваёй практыцы?

– Пастаянна. Падстрэлілі нядаўна мужчыну, кінулі ў ліфт. Не то яго ў рэанімацыю, не то на аперацыйны стол… Прааперыравалі, а пасля аказалася, што гэта звычайны бандзюга. А адзін збег з бальніцы ў жаночым адзенні. Кіно! Быў і такі выпадак. Прывезлі жанчыну, якая сцякала крывёю, а ліфт, як на тое, не працуе. Папёр яе на руках на 4-ты паверх, у аперацыйную. Пералілі своечасова кроў, і засталася жыць… Цікавая штука – чалавек. Люблю размаўляць з людзьмі незалежна ад іх сацыяльнага становішча. Няма нецікавых людзей, я перакананы. Чаго нам сёння не хапае? Простых чалавечых кантактаў. Загразлі ў нэндзы, у праблемах бясконцых…

– А ёсць жа яшчэ і свет мастацтва – дзівосны, неабдымны… Ці існуе ён для цябе, і калі існуе, то ў якіх праявах?

– Пры адсутнасці музычнага слыху я ўсё ж неабыякавы да старажытнага рускага раманса. Крыўдна, што такога няма ў беларускай культуры. Пры жаданні можна колькі заўгодна знайсці вершаў, здольных стаць рамансамі. У жывапісе я кансерватар, хаця рэагую на французскіх імпрэсіяністаў. Нутром адчуваю. У іх ёсць тое, чаго мне не стае ў літаратурнай творчасці. У сапраўднасці заўсёды бачыш адну дэталь, астатнія – неакрэсленыя. Вось чаму ў звычайнай фатаграфіі больш праўды, чым у мастацтве рэалістаў. Аб’ектыў – ён аб’ектыўны…

– А што ты найбольш любіш у прыродзе?

– Хіба ў ёй ёсць нешта такое, чаго можна не любіць? Бывае, камень з дарогі паднімеш, дык у ім болей паэзіі, чым у зборніку якога-небудзь… Ну, не будзем збіваецца на персаналіі.

– Чаму ж? Назаві сваіх любімых паэтаў, калі такія ёсць.

– Анатоль Вярцінскі і Уладзімір Паўлаў. А яшчэ – Міхась Стральцоў. Ён мала паспеў напісаць, мала “выдаваў прадукцыі”. Асобныя паэтычныя рэчы падабаюцца ў Караткевіча – фігура, можа, занадта буйная, каб умясціцца ў маім духоўным свеце. Любімая ў мяне – “Балада пра Паўлюка Багрыма”. Верш – па-мойму, толькі тады верш, калі ў ім ці рамантыка ёсць, ці філасофія. Ты ведаеш іншыя?

– Ведаю. У некаторых лірыка – выключна гарманальнага паходжанн.

– Во, гэта і ёсць рамантыка. Калі шчыра, то я свае вершы часам ненавіджу, дробнымі здаюцца. А іншым разам чытаю як чужыя – і знаходжу тое, чаго, здаецца, і не ўкладваў. Самы цёмны для мяне твор – “Глосы”, вялікі, грувасткі…

– Працытуй што-небудзь.

– Я ахвотней Вярцінскага працытую:

Абрастаем мохам абставін,

На душы маёй шчэць густая.

Адчуваю – ідзе абрастанне…

– А яно ўсё-так ідзе?

– Дзе ж дзенешся… Працэс натуральны. Затое ў мяне сабака ёсць дома, “двортэр’ер”, калматы і смярдзючы. Арчыбальд-другі, бо першага ўкралі. На ўсіх гыркае, але можна не баяцца: нармальная чалавечая нага ў ягонай зяпе не змесціцца. А на дачы ў мяне жыве коця, які на мне ездзіць і шапку скідае. Дача для мяне – як аддушына. Мабыць, ува мне селянін памёр. Мама з гародчыка таксама, помню, не вылазіла. Як пачне змагацца з пустазеллем, дык і абед падчас забудзе згатаваць.

– Фелікс, а чым мы закончым нашу гутарку?

– Напішы, што я жонку сваю люблю (яна ў мяне таксама ўрач). І што мой сын выкладае беларускую мову і магістарскую работу піша па методыцы. А дачка – віяланчэлістка, скончыла Інстытут культуры. Абавязкова напішы.

Размаўляла Галіна КАРЖАНЕЎСКАЯ

(“Літаратура і мастацтва”, № 23, 1999)

Яшчэ адзін цікавы расповед Фелікса Хаймовіча пра сябе (апублікаваны ў 2014 г. у газеце «Медицинский вестник» на рускай мове). Ягоны матэрыял на нашым сайце (2016). А тут – прысвечаная Ф. Хаймовічу старонка ў Вікіпедыі на ідышы.

Апублiкавана 04.02.2018  22:04

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (70с)

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (70с)

Снежнае шоу, снежная каза, снежны шалом! «И нет нам покоя ни ночью, ни днем» – гэтак хацелася падкласці свінчо аматарам пазітыву, пабурчаць, паскуголіць і пахныкаць… Але ж не, скулля – толькі насмешкі, толькі хардкор.

Светлая навіна – «Вожык», якому зрэзалі дзяржпадтрымку, будзе жыць. Прынамсі так сцвярджае вядомы карыкатурыст (і намеснік галоўнага рэдактара) Аляксандр Каршакевіч. Добра, як небяспекa мінула, то пасмяемся крыху і з самога «Вожыка», і з майстра «добрых жартаў». Такую во пярліну пра дарагое, але даступнае жыллё знайшоў у № 3, 2017.

Ну, пэўна, жыве ў выданні, заснаваным за Сталіным, невыкараняльная традыцыя – тлумачыць народу, як весела яму жывецца. Прыпамінаю выпуск напярэдадні выбараў 2006 г. са шчаслівымі тварамі беларусаў на фоне кагадзе пабудаванай Нацыянальнай бібліятэкі. Ці патрэбныя гэткія палітінфармацыі ў часопісе, які пазіцыянуе сябе як сатырычны? Мо лепей ангажаваць даследчыка Аляксандра Чубрыка, які, абмяркоўваючы «дэкрэт № 1 пра садзеянне занятасці», прыняты ў дадатак да «антыдармаедскага дэкрэта № 3», выявіўся не абы-якім дасціпнікам? Тут мяне штурхаюць пад руку… OK, начальства лепей ведае, каго кушаць што такое сатыра – куды нам, прафанам…

Калі пералічваў гумарныя СМІ, то ледзь не забыўся згадаць ліберальна-пастаральную «БелГазету» з яе зайцамі ды іншымі жывёламі ад Васіля Пачыцкага. Кампанія «Ўключы мазги» [sic] была задумана хораша, таму і прынесла тактычную перамогу. Трасянка ў назве – маркетынгавы ход накшталт «велописедов», якія вярнуліся ў Мінск пасля перыяду выгнання.

Фрунзенскі раён, 28.01.2018

Праз краўдфандынг рэдакцыя сабрала грошы на падпіску для бедных і няшчасных чыноўнікаў, і нават, кажуць, больш чым трэба. Радуе, што ёсць яшчэ порах фінансавыя рэсурсы ў краіне, ды ніхто не забароніць мне гукнуць: малая будзе аддача ад той падпіскі. Раздаючы бясплатныя асобнікі, я пачаў бы з моладзі, няхай нават «чэснай», БРСМаўскай…

Аднойчы гэтае выданнечка, тады яшчэ пад назвай «Белорусская газета», падшпіліла і нас з Якавам Гутманам. Хто не ў танку, тыя ведаюць пра гісторыю са зносам сінагогі ў Мінску (верасень 2001 г.); гэтую гісторыю ў 2013 г. нават ізраілец Барух Кра выдаў у эфір свайго каналу. Дык вось, у час зносу адбыліся: а) пратэст двух барбудас на Дзімітрава, а потым ля Мінгарвыканкама, на плошчы Незалежнасці; б) затрыманне пратэстоўцаў сіламі міміліцыі. Газета адрэагавала па-свойму – гл. апошнія два сказы:

ВЫРАШАЕМ КВАТЭРНАЕ ПЫТАННЕ

Раніцай 25 верасня рабочыя ЗАТ «Камкон» пры дапамозе тэхнікі пачалі бурыць сцены двухпавярховага цаглянага будынка, змешчанага па вуліцы Дзімітрава, 3 (пабудаваны ў 70-я гады XIX стагоддзя на сродкі яўрэйскай абшчыны Мінска пад бібліятэку, школу і сінагогу; у гады ВАВ у будынку, уключаным у тэрыторыю мінскага гета, знаходзіўся яўрэйскі дзіцячы дом). Ім паспрабавалі перашкодзіць прэзідэнт Сусветнай асацыяцыі беларускіх яўрэяў Якаў Гутман і іншыя актывісты. Ахова гвалтоўна выціснула пратэстоўцаў за агароджу. Разбурэнню пабудовы не змог перашкодзіць нават старшыня Камітэта па ахове гісторыка-культурнай спадчыны пры Мінкультуры Дзмітрый Бубноўскі, які прывёз будаўнікам прадпісанне аб спыненні работ. Бубноўскі выклікаў нарад міліцыі, які прыпыніў знос будынка. Калі чыноўнік пакінуў аб’ект, то да будынка пад’ехала група афіцэраў міліцыі. Яны адмовіліся забяспечыць выкананне прадпісання Бубноўскага. Адзін з афіцэраў, старшы лейтэнант, заявіў: «Разбірайцеся праз суд. Гэта не наша справа. Мы падпарадкоўваемся не Міністэрству культуры, а МУС, і ловім бандытаў». Відаць, такімі і з’яўляюцца ўдзельнікі пікета, якія пратэставалі супраць зносу будынка былой сінагогі. Суд над імі назначаны на 2 кастрычніка.

Вельмі смешна – амаль як у таго Чубрыка, памножанага на «Вожык» з дамешкам тутэйшага КВЗ.

Першы месяц 2018-га адзначаны шэрагам буч вакол беларускай адукацыі. Адныя выступаюць за нацыянальны ўніверсітэт з выкладаннем на белмове, іншыя агітнулі супраць. Лёс Еўрапейскага гуманітарнага ўніверсітэта ў Вільні падвіс на валаску. У сеціве шырака абмяркоўваўся, мякка кажучы, неадэкватны адказ прэс-цэнтра мінадукацыі РБ на зварот Ганны Севярынец (а чаго дзівіцца – год таму папярэджвалі мы, што Андруша Л., які цяпер працуе ў прэс-цэнтры, далёка пойдзе…)

Зноў заўважу, я не супраць універа з беларускай мовай навучання – і як магу быць супраць, калі ў сярэдзіне 2000-х чытаў у адной сталічнай ВНУ па-беларуску курс «Асновы права». Аднак усё ж не варта рабіць фетыш з мовы, дый з тэрыторыі знаходжання ўстановы. Нават калі ўдасца сабраць прыстойны калектыў беларускамоўных выкладчыкаў (пазіраючы на завадатараў справы, сумняюся, што ўдасца – яны і з сайтам сваёй арганізацыі ледзь даюць рады), то пад прыглядам такога міністэрства ўніверсітэт рызыкуе неўзабаве паўтарыць лёс гуманітарнага ліцэя імя Я. Коласа (2003), мінскага ЕГУ (2004) або, да прыкладу, «Энвілы» (2011).

Адзін добры праект важыць больш, чым два пасрэдных. Памысна было б аб’яднаць высілкі выкладчыкаў ЕГУ, які пакуль не саўсім страціў давер Еўрапейскага Саюза, «ініцыятыўнай групы Трусава», шэрагу іншых энтузязістаў – ды стварыць за межамі РБ суперустанову з прыярытэтам беларускай мовы. Неабавязкова ў Літве, якая паказала сябе ў справе Алеся Бяляцкага, – ёсць менш залежныя ад тутэйшага ўраду краіны з даволі моцнай беларускай дыяспарай (Эстонія, Чэхія…) А ў сучаснай Беларусі, з яе адменай уступных іспытаў у гімназіі, «жэстачайшым размеркаваннем выпускнікоў» ды іншымі фокусамі, на кожнага Міколу Вавілава знойдуцца свой Трафім Лысенка і купка Прэзентаў (далёка не падарункаў).

Нягоднікі вакол быццам бы не пераважаюць, але чаму ж яны апаноўваюць камандныя вышыні?.. Адна істота ўзначаліла цэлы грамадскі рух, нават квазіпартыю – мала ёй было тэлебачання, дзе 22.01.2018 яшчэ не асуджаныя «рэгнумаўцы» атаясамліваліся з забойцамі, «чорнымі рыэлтарамі» (прысуд па справе Алімкіна, Паўлаўца і Шыптэнкі будзе агучвацца толькі 2 лютага)… А потым гэтая самая істота з падначаленага ёй экрана павучае «сваіх» гледачоў, што такое добра і што такое блага ў гісторыі з «Хартыяй-97». Было б смешна, каб не сумна.

Між іншага, мяркую, што не апошнім матывам у рашэнні аб блакіроўцы «Хартыі» была банальная зайздрасць. Які б ні быў рэсурс «жаўтаваты», а прыцягваў штодзённа дзясяткі тысяч наведвальнікаў; між тым «адзіны партал дзяржаўных інтэрнэт-СМІ» belsmi.by, на які ставіла міністэрства інфармацыі РБ у 2015 г., так і не ўзляцеў. Абысці блакіроўку няцяжка, тым не менш наведванне charter97.org за тыдзень абвалілася. І ўсё адно на гэты сайт заходзяць у сотні разоў часцей, чым на казённыя «СМІ Беларусі»… (Тут не будзе лішнім павіншаваць з вяртаннем у сеціва рэсурсы евреи.бел і berega.by, пажадаць ім «хартыйнай» папулярнасці :))

Пазіраючы на БТ, «СБ» і іншыя крыніцы (дэз)інфармацыі, почасту згадваю Уладзіміра Караткевіча з яго выслоўем, цытую з памяці: «хто ў царкве хрысціцца найбольш імпэтна, той і ёсць злодзей». Ну сапраўды, пра мараль у нас разважаюць, як правіла, тыя, у каго рыльца вядома ў чым… Узяць адміністрацыю Полацкага дзяржаўнага ўніверсітэта, якая разрадзілася цэлым «кодэксам карпаратыўнай этыкі». Тое, што ён супярэчыць заканадаўству, напрыклад, тут – «любое супрацоўніцтва са СМІ, незалежна ад іх формы, павінна быць узгоднена з кіраўніком прэс-службы Універсітэта» – паўбяды: заўсёды можна адгаварыцца, што дакумент мае рэкамендацыйны характар (аднак у такім разе чаму «павінна»?) Бяда ў тым, што сама адміністрацыя ігнаруе заяўленыя нормы, прынамсі не кіравалася імі пазалетась.

Адкрываю «Вестник Полоцкого государственного университета», «серыю А», № 9, 2016 (гал. рэд. – рэктар ПДУ, доктар тэхнічных навук Лазоўскі), бачу артыкул Міхаіла Стральца, чытаю… Не, лепей самі пачытайце (с. 68, 70-71). Калі коратка, прафесар Брэсцкага дзяржаўнага тэхнічнага ўніверсітэта абвінавачвае мінскага выдаўца Льва Раманавіча Казлова ў цэнзураванні ды нявечанні манаграфіі ізраільскага гісторыка Леаніда Смілавіцкага, што выйшла на 17 год раней (!) Адкуль ён даведаўся пра «самоуправство» выдаўца, Стралец у артыкуле не кажа.

З гісторыкам, картографам Л. Р. Казловым я знаёмы шмат гадоў. 25.01.2018 адмыслова зайшоў на вул. Акадэмічную, 1, і пагутарыў з ім:

У якіх Вы адносінах з Леанідам Смілавіцкім?

– Па-мойму, у нармальных. Некалі даваў яму рэкамендацыю ў КПСС.

Прызнайцеся, цэнзуравалі яго кнігу «Евреи Беларуси. Из нашей общей истории, 1905–1953 гг.»?

– Не, мы нічога не выкрэслівалі. Ён каля месяца сядзеў тут у нас, у выдавецтве, сам праглядаў набор, рэдагаваў. Так, у ягоным рукапісе былі рэзкасці, а я лічу, што лепей трымацца «залатой сярэдзіны»… Параіў яму сёе-тое скараціць, ён згадзіўся.

У 2000, 2001 гадах ад Смілавіцкага не было прэтэнзій?

– Не было.

А Міхаіл Стралец перад сваёй публікацыяй да Вас звяртаўся, прасіў праясніць абстаноўку?

– Не звяртаўся (гутарка адбываецца ў прысутнасці намесніцы Л. Р. Казлова Галіны Аляксандраўны Кур’яновіч, яна пацвярджае: «Нічога не выкрэслівалі, прэтэнзій ад Смілавіцкага у 2000-х гадах не было, Стралец не звяртаўся»).

Даўно Вы займаецеся выдавецкай дзейнасцю?

– З канца 1980-х, а фірма існуе з 1993 г.

Хто-небудзь з аўтараў Вас папракаў за цэнзуру?

– Ніколі.

 

Выходныя звесткі той самай кнігі; Л. Казлоў і Г. Кур’яновіч, снежань 2016 (упершыню апублікавана тут).

Што казаць… Прафесійная этыка вымагае і ад масавых СМІ правяраць факты, а не тое што ад выданняў, якія прэтэндуюць на годнасць «навукова-тэарэтычных».

Брэсцкага прахвесара даймаць не збіраюся – як захоча, то сам патлумачыць свае паводзіны. Мне цікавей, ці прызнае рэктар ПДУ, што не варта было публікаваць галаслоўныя папрокі на адрас калегі, дацэнта Казлова… Калі публічна не прызнае, то шэлег цана «маральнаму кодэксу», які «улічвае як міжнародны вопыт, так і спецыфіку Універсітэта» (перакладаю праф. Лазоўскага з рускай, таму што белмоўнай версіі яго звароту не знайшоў).

Адзначу высілкі яшчэ адной «клапатлівай» публічнай асобы. Дырэктар Нацыянальнага цэнтра заканадаўства і прававых даследаванняў Вадзім І-ў (ён жа – нам. старшыні Цэнтрвыбаркама РБ) 25.01.2018 заявіў, што апошнім часам «адзначаецца рост колькасці скаргаў грамадзян па пытанні змяшчэння рэкламы ў паштовыя скрыні шматкватэрных жылых дамоў, што пагаршае санітарны стан пад’ездаў, а таксама ўскладняе выкананне аператарамі паштовай сувязі функцый па дастаўцы карэспандэнцыі». Як могуць паперкі (у сярэднім хіба 2-3 на скрыню ў дзень) пагаршаць «стан»? Дый наконт таго, што яны «ўскладняюць выкананне»… Два гады рабіў паштальёнам, падобных скаргаў не чуў – зараз звычайнай карэспандэнцыі дастаўляецца не так і шмат, і яна трапляе ў скрыню незалежна ад таго, ёсць там рэкламныя лісткі або не.

Але даслухаем І-ва: «мяркуецца, што будзе ўнесена дапаўненне ў Закон у частцы ўпарадкавання распаўсюду гэтай рэкламы». Геніяльна! Рэгламентаваць, колькі паштары ды кур’еры маюць класці паперак у скрыні (адну, відаць, яшчэ можна, а дзве-тры – ні-ні) – за такое і Шнобелеўскай прэміі не шкада. Хаця я б з большай асалодай прысуджаў такім чыноўнікам, якія праз мітульгу адводзяць увагу ад рэальных праблем краіны (гл. усе папярэднія серыі «Катлет & мух» 😉 – асабліва №№ 46, 48, 70…), прэмію Дарвіна.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

31.01.2018

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 01.02.2018  01:06

Марат Гаравы. Кобрынскія замалёўкі

Кобрынскія замалёўкі: Духоўнасці скарбы жывыя

Сайт газеты “НоВЫ ЧАС” 30-01-2018

Марат Гаравы

Для Кобрына існуе адна шчымлівая праблема, якую нельга не ўзняць. Пра больш чым 500-гадовае супольнае жыццё мясцовых габрэяў з кобрынцамі іншых этнасаў сёння ў горадзе нагадваюць толькі старадаўнія габрэйскія могілкі, мемарыял ахвярам Халакосту на паўднёвым ускрайку горада ды гмах былой сінагогі.

Наш аўтар, Марат Гаравы, са жніўня жыве ў Кобрыне над Мухаўцом — чароўным заходнебеларускім горадзе на Берасцейшчыне. У рубрыцы «Кобрынскія замалёўкі» мы будзем распавядаць пра цікавыя справы па вяртанню краю яго спрадвечнай гістарычна-культурнай спадчыны.

Кобрын і па сёння захоўвае старадаўнюю планіровачную структуру свайго гістарычнага цэнтру, асноўныя элементы гарманічнага архітэктурнага ландшафту і багатыя скарбы свайго шматвекавога духоўнага жыцця.

Вялікую працу ў зберажэнні гэтых скарбаў вядуць слухачы секцый «Універсітэта залатога ўзросту» пры Кобрынскім клубе дзелавых жанчынаў «Бона», якім кіруе Ала Сапяжынская.

Родная мова — грунт нацыі

Нядаўна з ініцыятывы кіраўнічкі літаратурна-музычнай гасцёўні ўніверсітэта, бібліёграфа Людмілы Заяц, у горадзе адбылася вечарына «Матчына мова — родная мова», пад час якой гучалі творы з фальклорных скарбаў і нацыянальнай літаратурнай спадчыны, у тым ліку класікаў беларускага прыгожага пісьменства Францішка Багушэвіча, Вінцэнта Дуніна-Марцінкевіча, Янкі Купалы, Якуба Коласа, Максіма Багдановіча, Уладзіміра Караткевіча, Рыгора Барадуліна, Ніла Гілевіча, Кандрата Крапівы, Яўгеніі Янішчыц і Дануты Бічэль-Загнетавай. Кожны з іх у свой час дадаў фарбаў да арэолу нашай мовы, каб узнесці яе на вяршыню духоўнага жыцця беларусаў.

Удзельнікі вечарыны «Матчына мова — родная мова»

Тая цеплыня, з якой ўдзельнікі гасцёўні прымалі выступоўцаў, сведчыць пра неўміручасць і магутны патэнцыял такой старадаўняй, мілагучнай і багатай роднай мовы, якая найперш вылучае беларусаў сярод іншых народаў свету і натхняе ў самых цяжкіх варунках жыцця.

Людміла Заяц

Праблемы папулярызацыі беларускай мовы абмяркоўваліся на пасяджэнні гістарычна-краязнаўчай секцыі «Кобрынскі ключ». Гаворка, між іншым, ішла пра намаганні, каб Свята горада і ўсе масавыя мерапрыемствы ў Кобрыне праводзіліся на дзяржаўнай беларускай мове — мове тытульнай нацыі Беларусі; каб падчас Свята горада працавала школа беларускага народнага танца; сярод школьнікаў распаўсюджвалася ідэя калектыўных спеваў сучасных беларускіх песень, такіх, скажам, як «Будзь разам з намі» гурта «Крама».

Каб ладзіўся гарадскі конкурс знаўцаў мясцовай гісторыі і культуры, вынікі якога будуць агучвацца на Свяце гораду: на лепшую беларускамоўную рэкламу тавараў і паслуг, на лепшы беларускамоўны дызайн, налепку, слоган, на лепшую беларускамоўную назву прадукцыі і прадпрыемства.

Каб штогод 21 лютага ў Міжнародны дзень роднай мовы, які курыруе ЮНЕСКА, праводзілася свята «Кобрын размаўляе па-беларуску» і гарадскі конкурс вышыванак. Намагацца, урэшце, правядзення ў Кобрыне Рэспубліканскага свята беларускага пісьменства і друку, якое будзе спрыяць духоўнаму адраджэнню кобрынцаў і пашырэнню ўжывання сярод іх роднай мовы.

Удзельнікі пасяджэння секцыі «Кобрынскі ключ»

Трэба мець на ўвазе, што кобрынцы рупліва шануюць скарбы сваёй народнай мовы ў выглядзе мясцовых гаворак, якія маюць шмат агульнага з гаворкамі паўночных раёнаў Валынскай і Ровенскай абласцей Украіны, а таксама рысы іншых славянскіх, балцкіх і германскіх моваў.

Спявае Любоў Асіпчук, акампаніруе на баяне Васіль Заруба

Спявае кіраўніца вакальнай групы ўніверсітэта Юзэфа Алейнік

Будзем удзячныя нашым землякам-габрэям

Для Кобрына, як і для іншых беларускіх гарадоў, існуе адна шчымлівая праблема, якую нельга не ўзняць. Пра больш чым 500-гадовае супольнае жыццё мясцовых габрэяў з кобрынцамі іншых этнасаў і веравызнанняў сёння ў горадзе нагадваюць толькі старадаўнія габрэйскія могілкі, мемарыял ахвярам Халакосту на паўднёвым ускрайку горада, а таксама гмах былой сінагогі.

Сёння пра мінулую веліч габрэйскай супольнасці месца нагадвае толькі гмах былой Кобрынскай вялікай харальнай сінагогі сярэдзіны XIX стагоддзя, якая па раскошы свайго ўбрання не мела роўных ва Усходняй Еўропе, а па сваёй велічыні была другой у Беларусі пасля Мінскай сінагогі. Габрэйская святыня Кобрына, якая перажыла разбурэнне ў гады Халакосту і знявагу пад саветамі, што выкарыстоўвалі Божы храм пад піўзавод, і па сёння сіратліва чакае выратавання…

Апроч таго, у кнізе «Памяць. Кобрынскі раён» прыведзены спіс «Мірныя жыхары яўрэйскай нацыянальнасці, што загінулі, як мяркуецца, у 1941-1942 гадах», у які ўвайшло не больш за 550 ахвяраў Халакосту, у той час як па афіцыйных дадзеных пад час акупацыі з 16 тысяч даваенных жыхароў гораду нацысты забілі 6900 чалавек, у асноўным габрэяў. Імёны, лёсы і вобразы большасці кабрынчанаў — ахвяраў Катастрофы еўрапейскага габрэйства яшчэ чакаюць свайго ўшанавання.

Вуліца Першамайская, дзе ў міжваенны час у асноўным жылі габрэі

Днямі сябры гістарычна-краязнаўчай секцыі «Кобрынскі ключ» абмеркавалі праблему вывучэння гісторыі мясцовага габрэйства і ўвекавечвання ягонай памяці.

Слухач універсітэта — былы суддзя і намеснік старшыні Кобрынскага гарвыканкама Алесь Сапяжынскі — пазнаёміў удзельнікаў вечарыны з велічнай чатырохтысячагадовай мінуўшчынай габрэяў і іхнага веравызнання — юдаізму, які быў не толькі першым у гісторыі рэлігійным культам адзінага Бога, але і духоўным падмуркам хрысціянства і ісламу.

Віктар Бордзюг і Алесь Сапяжынскі

Спадар Алесь звярнуў увагу на тое, што, паколькі габрэйскі прарок Майсей быў чалавекам пакорлівым, верным і паслухмяным Усявышняму, Ён сярод усіх народаў абраў менавіта народ Ізраіля і заключыў з ім запавет у выглядзе Дэкалогу (10 запаведзяў), якія сталі этычнымі нормамі юдэяў, а затым і сучаснай цывілізацыі. Вось чаму габрэі лічаць, што калі яны парушаюць запавет з Богам, грашаць і дэградуюць, дык самі вінаватыя ў сваіх пакутах.

Разам з тым, выкананне Дэкалогу разумеецца юдэямі, як грунт для ўнутранага развіцця сваёй асобы, а не падстава для сцвярджэння нейкай перавагі над іншымі, іхнай дыскрымінацыі альбо прыгнёту. Гэты падыход адлюстраваны ў прынцыпе жыцця верніка-габрэя: жыві сам і дай жыць іншым, падкрэсліў выступоўца.

Ён нагадаў, што ў другой палове I стагоддзя н.э. у выніку Юдэйскай вайны супраць Рыму габрэі страцілі сваю дзяржаўнасць і вымушаны былі пакінуць радзіму продкаў і сваю духоўную святыню — Другі храм у Ерусаліме, разбураны рымлянамі. Каб захаваць сваю этнічную і духоўную непаўторнасць, не стаць ахвярамі нацыянальнай і рэлігійнай асіміляцыі, габрэі ў галуце (выгнанні) жылі кагалам (абшчынай), цэнтрам якога была сінагога. Дзякуючы гэтай адасобленасці народ не толькі захаваўся, нягледзячы на абмежаванні, пагромы і здзекі, аднак амаль праз дзве тысячы гадоў зноўку адрадзіў сваю дзяржаўнасць на гістарычнай радзіме, што ўвогуле ёсць унікальная з’ява ў гісторыі чалавецтва.

Былы вайскоўца Віктар Бордзюг, апантаны ідэяй вярнуць гораду яго габрэйскае мінулае, узяўся за сур’ёзную і цяжкую працу — перакласці 407-старонкавы зборнік успамінаў «Кніга Кобрына; скрутак жыцця і знішчэння» пад рэдакцыяй Бэцалеля Шварца, выдадзены на іўрыце ў Тэль-Авіве (Ізраіль) Хаімам Білецкім у 1951 годзе.

 

Спадар Віктар распавёў, што ў час паміж Першай і Другой сусветнымі войнамі габрэі складалі большасць жыхароў Кобрынa, былі людзьмі адукаванымі, займаліся, у тым ліку, асветай, аховай здароўя, рамесніцтвам, банкаўскай справай і прадпрымальніцтвам. Мясцовым габрэям належaлі большасць гарадскіх камяніцаў, два кінатэатры, лесапільня, тры паравыя млыны, два цагельныя заводы, усе гатэлі і цырульні горадa, дзве друкарні, дзе выдаваліся мясцовыя газеты на мове ідыш «Кобрынэр штыме» («Голас Кобрына») і «Кобрынэр вохенблат» («Кобрынскі штотыднёвік»), мылаварня, маслабойня, свечачны і вяровачны заводы, фабрыка гільзаў для цыгарак. Аднак за саветамі ўся гэтая маёмасць была нацыяналізаваная.

Кобрынскія габрэі ў міжваенны час. Здымак са зборніка ўспамінаў «Кніга Кобрына; скрутак жыцця і знішчэння», Тель-Авіў, 1951

Выступоўца прывёў цікавыя факты, што тычацца нацысцкага «новага парадку» і «канчатковага вырашэння габрэйскага пытання» ў Кобрыне. Як толькі горад быў акупаваны, нацысты падпалілі габрэйскую школу, а калі мясцовыя габрэі кінуліся тушыць будынак, іх забілі і саміх кінулі ў агонь… Ужо пасля вайны, 20 траўня 1946 года, габрэйская дзяўчына цягніком дабралася да станцыі Тэўлі, а затым пешшу да Кобрына, каб паглядзець на свой дом. Аднак убачыла зруйнаваны мёртвы горад без габрэйскага жыцця, дзе яе ніхто не чакаў, а ў сваім доме знайшла вайсковую ўстанову. З дазволу ахоўніка на гарышчы абрабаванай хаты дзяўчына паспрабавала знайсці здымкі сваякоў, але безвынікова, пастаяла, нараўлася і сышла з думкай: «А знаёмыя казалі, каб не ехала. Дарма іх не паслухала…».

Паводле доктаркі Жаны Разліванавай, да вайны большасць мясцовых габрэяў жыла на вуліцах Першамайскай (былая 3 траўня), Інтэрнацыянальнай (былая Іцхака-Лейбуша Перэца) і Суворава (былая Рамуальда Траўгута), а часткова — на пляцы Волі (былы пляц Рынак).

Жана Разліванава

Як зазначыла спадарыня Жана, каля 100 мясцовых габрэяў збеглі з гарадскога гета і змагаліся супраць нацыстаў у партызанах, аднак паколькі многія загінулі, у тым ліку і ад рук саміх партызанаў, з лесу ў Кобрын вярнуліся толькі 16 чалавек.

Кіраўніца секцыі «Кобрынскі ключ», гісторык Ірына Сіманава паведаміла, што падчас акупацыі гораду нацыстамі ксяндзы Кобрынскага касцёлу Ян Вольскі і Уладзіслаў Гробэльны схавалі восем габрэйскіх дзяцей, за што былі расстраляныя разам з вязнямі мясцовага гета.

Ірына Сіманава

Паводле спадарыні Ірыны, згодна апошняга перапісу насельніцтва ў краі жывуць усяго толькі 14 габрэяў, у тым ліку 13 — у Кобрыне.

Трэба мець на ўвазе, што з гістарычнай Кобрыншчынай непасрэдна звязаныя лёсы многіх выбітных беларускіх габрэяў, у тым ліку першага прэзідэнта Дзяржавы Ізраіль Хаіма Вейцмана і амерыканскага матэматыка Оскара Зарыскага.

На вечарыне прагучалі прапановы аб падрыхтоўцы і выданні на беларускай мове «Кнігі Кобрына; скрутак жыцця і знішчэння», а таксама пра неабходнасць усталявання ў цэнтры горада сціплага сімвалу памяці гараджанаў пра тых, з кім яны паўтысячы гадоў жылі разам адной сям’ёю. Гэткім сімвалам можа стаць невялікая пластычная кампазіцыя «Удзячныя кабрынчане сваім землякам-габрэям», у якой будзе адлюстраваны больш чым 500-гадовы ўнёсак мясцовага габрэйства ў гісторыю месца, амаль поўнае знішчэнне тутэйшай габрэйскай супольнасці пад час Другой сусветнай вайны, а таксама той факт, што значная частка камяніцаў у гістарычным цэнтры Кобрыну некалі належала сем’ям габрэяў.

Фота аўтара

Крыніца

Апублiкавана 31.01.2018  00:18

БЕСЕДА С ИЛЬЕЙ СМИРИНЫМ (1)

Город Витебск известен прежде всего как родина великого художника Марка Шагала. Однако среди уроженцев Витебска немало одаренных людей, проявивших себя в разных областях. Один из них – международный гроссмейстер по шахматам Илья Смирин. Первый успех к нему пришел еще в четвертом классе, когда витебская школьная команда выиграла всесоюзный турнир «Белая ладья» в Паневежисе. Илья – чемпион Беларуси 1987 года и неоднократный чемпион Израиля, а в 2004-м, посетив родной город по приглашению Александра Сарбая, завоевал уникальный титул абсолютного чемпиона Витебской области. Почти повторил успех Михаила Ботвинника в предвоенном СССР :))

Год назад в издательстве «Quality Chess» на английском языке вышла книга Ильи Смирина «Староиндийские сражения». Она приобрела популярность и уже переведена на русский язык; ее выход оказался для нас одним из поводов, чтобы побеседовать с автором. Другим поводом стал 50-летний юбилей И. С. (12 января 2018 года). Накануне Илья согласился ответить на наши вопросы. Беседа состоялась в его уютной квартире в красивом городке Кфар-Саба, что километрах в 20 от Тель-Авива.

– Илья, расскажите, откуда пошло увлечение шахматами? Это было семейным хобби? А также немного о своих предках, о «корнях».

Юлий и Майя Смирины

– В шахматы научил играть папа, Юлий Исаакович. Он преподавал в витебском техникуме физику, электротехнику и основы электроники. Мама, Майя Израилевна, работала инженером на ковровом комбинате. Они уехали в Израиль через полгода после меня: я летом 91-го, они в конце 91-го. И живут под Хайфой, в Кирьят-Яме. Папа и привел меня в шахматно-шашечный клуб, мне было тогда семь лет.

Исаак Смирин

– Особенно же я был близок с дедушкой по линии отца. Был очень умный человек, высокой степени порядочности. Он умер в 1981 г.

– Он был религиозным евреем?

– Никто в семье не был религиозен, разве что прадедушка. У меня вообще интересная история семьи. У моего дедушки было восемь братьев. Из них шестеро уехали в Палестину в 1920-е годы. Дедушка был из тех, кто остался, он был вторым по старшинству. Его звали Исаак.

Моисей Смирин

– А его старший брат Моисей Смирин стал известным историком, лауреатом Сталинской премии, членом-корреспондентом Академии наук СССР. Он занимался сравнительно нейтральными темами: историей Германии средних веков, реформацией Томаса Мюнцера. Умер в 1975 году. Я его немного помню, когда маленьким был. Еще один брат со всей семьей погиб в Холокосте, тогда ведь часть Белоруссии относилась к Польше. Что касается тех шестерых, которые уехали в Палестину – когда я приехал в 1991-м в Израиль, еще трое были живы. Один был очень похож на моего дедушку. У меня было такое странное чувство, что я снова встретил своего дедушку. Хотя, я, естественно, никогда в жизни раньше не видел его братьев.

– Они говорили по-русски?

– Да, с акцентом, но всё же прилично. К сожалению, все они уже умерли, последний лет 10 назад в возрасте 95 лет. Один из братьев погиб в войну за Независимость 1948 года. В общем, интересная история. Они все Змирины (זמירין ). Поменяли первую букву «с» на ивритскую «заин», а я решил не менять, оставить всё как есть.

– И правильно, тем более, что вас все знали как Смирина. В 91-м году вы были уже известны.

– В принципе да, узкий круг разночинцев (смеется).

– Известно, что учились в минском институте физкультуры. А шахматной специализацией руководил Бондарь?

Леонид Бондарь и Тамара Головей

– Да, Леонид Алексеевич Бондарь. В тот год, когда я поступал, был прием на шашечную специализацию. Шахматы и шашки чередовались, поскольку Беларусь славилась своими всемирно известными шашистами. В числе шахматистов поступали и я с Гельфандом. Я окончил институт, но это была чистой воды проформа.

– Там некому было особо учить шахматам

– Это было вообще не образование, это было смешно. Вот один случай. После первого курса я пошел в армию. И после армии, если честно, я не был на занятиях ни разу. Сдавал легко, готовясь перед экзаменом и вообще не посещая лекции. Но был такой предмет – политэкономия. Тут я решил всё же пойти на собеседование перед экзаменом, узнать, о чем, собственно, этот предмет, я не совсем понимал суть дела. (Это и сейчас затруднительно сказать.) Прихожу. Сидят борцы, штангисты, боксеры, вот такой контингент, и преподаватель спрашивает у одного штангиста: «Вот рынок сбыта, производство, может ли корабль быть товаром на рынке?» «Не может», – уверенно отвечает штангист. «А почему?» Ответ меня восхитил: «Корабль же большой, на рынок не поместится» 🙂

Мне понравилось, что преподаватель даже глазом не моргнул. Было видно, что он не впервые слышит такие ответы. «Это не Комаровский рынок, молодой человек, это мировой экономический рынок».

Тогда я понял, что сдам этот предмет. И я легко сдал политэкономию на 4.

– Когда поняли, что шахматы могут быть заработком и, шире, делом жизни?

– Я понял, когда мне предложили сделать это интервью за хорошую плату 🙂 (смеемся вместе).

Шахматы – не самая благодарная профессия для заработка. Делом жизни?.. Мне было просто интересно играть, хотя папа хотел, чтобы я поступал в обычный институт, тем более что я закончил специализированный математический класс, и с математикой, физикой, да и гуманитарными предметами у меня всё было хорошо. Но я любил именно шахматы, а тогда престиж шахматистов был достаточно высокий. В середине 1980-х и мастера были в большом почете, а из международных гроссмейстеров в Беларуси был один Купрейчик.

– В Беларуси в течение нескольких лет вообще ведь никто не становился мастером…

– Да, тяжело было стать мастером спорта, а гроссмейстером вообще казалось заоблачной мечтой. Я, правда, еще был кандидатом в мастера, но верил в себя. И решил поступить в институт физкультуры, хоть и понимал, что это несерьезное учебное заведение. Но именно для того я туда и поступал – иметь больше свободного времени для игры, чтобы реализовать свой шахматный потенциал. И в какой-то степени мне это удалось. Потом два года в армии…

– Кстати, расскажите про армию. Служили в спортроте?

– В спортроте.

– В Уручье?

– Да. Сейчас это черта города, а тогда это было километрах в четырех от Минска. Там уже провели метро. Я там был в 2017 году, когда проходил чемпионат Европы в Минске. Подъехал, чтоб посмотреть место своей службы. Многое изменилось, но стоит воинская часть. Хотя, наверное, уже нет спортроты, но военная инфраструктура там осталась. (Надеюсь, что не выдаю секреты!)

– Кто из шахматистов еще тогда служил?

Дмитрий и Валерий Атласы. В центре Нелля Гельфанд. Фото Алены Климец.

– Братья Атласы, Дима и Валера. Валера стал гроссмейстером, они живут в Австрии. Ну, и Боря Гельфанд, вместе были в нарядах по кухне.

 

Евгений Агрест                         Таир Куняшев, Виорел Бологан, Илья Смирин и Валерий Мин

– А когда я только начинал службу, был Женя Агрест, который стал гроссмейстером, много лет живет в Швеции. Т.е. был определенный контингент. Вот Валера Мин, в прошлом году виделся с ним в Казахстане. Он сам из Казахстана, известный там тренер. Служил в обычных войсках в Беларуси, и его перевели в спортроту.

В армии было много по-настоящему смешных моментов. Из цензурных эпизодов приведу два навскидку. Как старшина сказал однажды: «Эй вы, трое, оба ко мне!». Также запомнилась его фраза: «После отбоя запрещены магнитофоны, радиоприемники и другие музыкальные инструменты».

– А кто-то вам помог попасть в спортроту?

Кизилов Николай Степанович, он, кстати, много хорошего сделал для шахматистов в те годы. Многих из них он туда перетаскивал, Андрея Ковалева, например. Андрей Ковалев как раз один из моих друзей с той поры.

Андрей Ковалев

– Я как раз хотел спросить о нем. Так и остался близким другом?

– Да, хотя сейчас видимся значительно реже. Мы вместе занимались шахматами, вместе ездили на турниры, он был моим секундантом и тренером в прежние времена. А когда я был подростком, Андрей был для меня уже взрослый дядя, учил «школе возмужания».

  

Иван Куль и его бронзовая команда BossaNova (Елена Заяц, Наталья Жукова, Ланита Стецко и Ольга Баделько)    Илья и Иван (Тромсе, Норвегия 2014)

– Кто еще из друзей оттуда – Ваня Куль, витебский шахматист, младше меня года на три. Мы встречаемся, когда я приезжаю в Беларусь. А недавно встретились на Крите, где был чемпионат Европы среди клубных команд. Работает программистом, живет в Минске и Витебске. Тем не менее, шахматы по-прежнему любит, создал и спонсировал женскую команду из Беларуси, назвав ее BossaNova и они заняли 3-е место на клубном кубке Европы. Такого ранее не было в истории Беларуси. Часто в последние годы виделся с Володей Полеем. С ним мы еще играли в глубоком детстве в белорусских юношеских соревнованиях.

– Что можете рассказать о витебских шахматистах, не только гроссмейстерах, кто запомнился с юных лет? 

– Действительно, в Витебске были интересные люди.

Владлен Вакуленко (род. в 1946 – ?)

– Как шахматиста могу выделить Владлена Вакуленко, которого уже давно нет.

Андрей Ковалев, Рая Эдельсон и Григорий Иссерман (15.04.1951 – 08.03.2017)

– С Гришей Иссерманом я ездил на мой первый мастерский турнир в 83-м в Калининград. Его, к сожалению, уже тоже нет с нами (умер в Германии – ред.).

Александр Сарбай 6-й слева. Рядом с ним один из авторов интервью и редактор сайта Арон Шустин. Крайний слева Феликс Флейш, второй справа Владлен Вакуленко. Еще на фото: Валерий Акопов – Мозырь, затем Калинковичи, Леонид Линдоренко – Гомель, в дальнейшем Пинск, судьи, Ефим Шейн – Бобруйск – Иерусалим, Сергей Погар – Бобруйск. Верхний ряд: после Ф. Флейша, Сергей Румянцев – Солигорск, Геннадий Нахаенко – Бобруйск, Владимир Голубев – Могилев, Сергей Березюк – Брест, а затем Фридек-Мистек, Чехия, Владимир Железняков – Гомель, и крайний справа Валерий Булгаков – Гродно. Полуфинал ч-та БССР, Пинск, 6-24 февраля 1980 г.

– Александр Сарбай был моим тренером в детстве. Вспоминается любопытный момент, связанный с ним. Мне было лет 11-12. Он предложил сыграть в игру на 3 рубля. Сказал: «Назови число». Я назвал – допустим, 14. Он и говорит: «15. У меня больше, я выиграл».

А потом я увидел знаменитый фильм «Асса», 1987 года. С Цоем, Говорухиным, Друбич. И там был такой эпизод. Герой Говорухина говорит:

– Давай сыграем в Бангладеш.

– А как играть?

– Назови число.

– Ну, 17.

– 18, я выиграл!

В фильме это была шутка, мне же она обошлась в 3 рубля (смеется)

Психиатр Михаил Кунин, в Израиле с осени 1991

Феликс Флейш еще раньше меня переехал жить в Израиль, а Михаил Кунин несколько позже.

  

Владлен Вакуленко и Феликс Флейш                                        Феликс Флейш

Феликс Флейш приехал в 1990. Работал тренером, преподавателем информатики в школе, сейчас занимается компьютерами и работает в муниципалитете Ришон ле- Циона 

– С обоими иногда встречаюсь во время игр израильской лиги

– Дружите ли с кем-то из нынешних молодых белорусских гроссмейстеров?

Геннадий Сагальчик, Борис Гельфанд, Елена Герасимович, Юлия Левитан, Елена Заяц, Илья Смирин, верхний ряд справа налево: Эдуард Райский, Евгений Мочалов, Михаил Шерешевский, Альберт Капенгут, Алексей Александров, Валерий Атлас.  Краматорск 1989. Молодежная спартакиада. 

– С молодыми гроссмейстерами у меня сейчас мало общего. Мне кажется, что Алексей Александров самый талантливый из белорусских шахматистов следующего после меня поколения. Вместе еще играли за одну юношескую сборную в 89-м на чемпионате СССР, заняли 3-е место. (как раз пару дней назад Алексей стал чемпионом Беларуси – belisrael.info)

– Что можете сказать о Купрейчике, Дыдышко, Шерешевском, само собой, о Капенгуте?

– Виктор Купрейчик, конечно, был знаковой фигурой, играл очень интересно, да и по результатам явно выделялся. Яркий человек, жалко, что он недавно умер.

– Вячеслав Дыдышко был одним из сильнейших мастеров Союза. Обыгрывал и Льва Псахиса, и Андрея Соколова, когда они были на пике. Рекордсмен по количеству побед в чемпионатах Беларуси.

– Михаил Шерешевский снова вернулся к шахматам, работает в академии шахмат Крамника в Сочи.

    Альберт Капенгут c юными Борисом и Ильей                                  Капенгут,  Гомель, 1968

– Альберт Капенгут был известным теоретиком и сильным шахматистом, играл в чемпионатах СССР, тренер мой и Бориса Гельфанда. Первым моим персональным тренером был как раз Капенгут. Потому что в Витебске у меня личного тренера не было. Я читал много книг, вот это были мои главные учителя.

Андрей Ковалев, Лев Пак, Александр Сарбай

– Но Пака Льва Рувимовича, который, к сожалению, скоропостижно умер полтора года назад, можно выделить, потому что он воспитал четырех гроссмейстеров: меня, Женю Агреста, Андрея Ковалева, Раю Эйдельсон. Для Витебска очень серьезная цифра. Хотя он не был особо сильным шахматистом, но, видимо, была у него педагогическая нотка, педагогическая изюминка. Он ездил со мной на турниры, опекал по-настоящему, искренне был привязан, и я его тоже очень любил. И для меня его смерть большая потеря. В последние годы он жил в Германии. Два года назад мы виделись в Израиле.

– А были ли знакомы с доктором Николаем Мисюком, многолетним председателем шахматной федерации БССР?

– Общался немножко, запомнил таким немного смешным профессором, потом сменился председатель федерации, и я его больше не видел. Был высокий человек с копной седых волос.

– Благодаря профессору Мисюку, его возможности напрямую обращаться к Машерову, и был построен Дворец шахмат

– Да, я тоже об этом слышал, строительство завершилось в 1985-м.

– Учились с Андреем Филатовым, известным шахматным меценатом, в последние годы – президентом Российской шахматной федерации, верно?

– Да, познакомился с ним уже после армии.

– Он был кандидатом в мастера?

– Точно, кандидатом, способным шахматистом.

– В то время не проявлял еще интерес к бизнесу?

– Тогда нет. Когда мы с ним дружили в институте, никаким бизнесом он не занимался, только незадолго до моего отъезда начал двигаться в этом направлении. Скоро, кстати, выборы в Российскую Шахматную Федерацию. Надеюсь, что он будет переизбран – Андрей сделал много хорошего на благо российских шахмат.

Леонид Бондарь, Борис Гельфанд, Илья Смирин и Андрей Филатов

– И благодаря ему в мае 2012 года в Москве состоялся матч на первенство мира между Анандом и Гельфандом…

– Я выступал там в роли комментатора, как и в других турнирах, к которым Андрей «руку приложил». Именно он подтолкнул меня попробовать себя и в этом жанре.

– Кто из белорусских шахматистов всех времен был, на ваш взгляд, «самым-самым»?

Борис Гельфанд

– Борис Гельфанд, конечно!

– Был еще Исаак Болеславский…

Исаак Болеславский, 1960

– Он играл с Давидом Бронштейном финальный матч претендентов в 50-м для определения соперника чемпиона мира Ботвинника, и при счете 6:6 проиграл в дополнительной партии. Да, действительно, Исаак Ефремович был выдающимся шахматистом, тренером и теоретиком, но он родился не в Беларуси, а в Украине, и переехал в Минск из России уже знаменитым гроссмейстером.

Поэтому я ставлю на первое место Бориса Гельфанда – он играл матч за звание чемпиона мира и был на волоске от победы. К тому же много лет он входит в мировую шахматную элиту. Я бы также отметил Виктора Купрейчика, были еще Алексей Сокольский, Гавриил Вересов.

 – Илья, это ваша книга «Староиндийские сражения» на столе?

– Да. Книга вышла на двух языках. Я ее писал на английском. Это было довольно непросто. Я владею английским хорошо, но не скажу, чтобы свободно.

– Когда начали писать?

– Я долго ее писал, года два, были большие перерывы. Это книга о староиндийской защите, моем любимом дебюте за черных на протяжении всей карьеры. Книга, кажется, удалась – по крайней мере, отзывы о ней были очень хорошие. В «New In Chess», шахматном журнале, который выходит 6 или 7 раз в год, есть постоянная рубрика, они следят за шахматной литературой, которая выходит. И мою книжку они оценили как «любимая книжка». Есть такой английский гроссмейстер Мэттью Садлер, он сказал, что это любимая его книжка 2016 года. Ну и я считаю, что книга удачная, без ложной скромности.

– Как возникла идея написать книгу? Понятно, что давно играли этот дебют, но играют многие, а пишут – нет.

 В Чикаго с Борисом Аврухом и его дочкой Софией. Апрель 2017

– Мне всегда хотелось написать книгу. А тут мой товарищ Боря Аврух, который уже несколько лет живет в Америке, а до этого в Израиле, и мы вместе много лет играли за сборную и за один клуб, выпустил свою книгу в издательстве «Quality chess».

Якоб Агард  (Jacob Aagaard) – представитель этого издательства. И вот Боря и Якоб предложили мне тоже попробовать. Я не торопился ее писать. Обычно книгу пишут полгода, я же не спешил, делал большие паузы. Во-первых, я играл в турнирах и во-вторых, я всё же писал ее по-английски.

– Кого из шахматистов (прошлого и современников) могли бы перечислить как знатоков этого дебюта за белых и за чёрных?

– Многие чемпионы мира играли староиндийскую: Таль, Фишер, Каспаров. В репертуаре двух последних староиндийская занимала одно из главных мест. Из тех, кто не стал чемпионами мира, можно выделить выдающихся гроссмейстеров: Геллера, Бронштейна, Штейна…

– Болеславского?

– Да, забыл его назвать. Вот Геллер, Бронштейн, Болеславский – те трое, которые стояли у истоков староиндийской еще в 1940-х, и играли ее здорово. Из белорусских – Купрейчик, ярко разыгрывавший этот дебют, ну и Гельфанд, новый классик, можно сказать.

Кстати, мой друг Андрей Ковалев тоже любит староиндийскую. Сейчас он реже играет в шахматы, но это по-прежнему его основной дебют.

– В книге отдается предпочтение компьютерным анализам или же логическим обьяснениям структур, типичных манёвров?

– На компьютере я проверял тактические моменты, варианты. Я старался не делать особый упор на теорию, не обходил ее, конечно, полностью стороной, но в целом обозначал пунктиром. Старался делать упор на идее и на эстетике, на красоте возникающих позиций, которые удавалось получить. Я брал свои партии, но не только. В основе книги – 49 моих прокомментированных партий, а внутри этих партий – еще почти 100 моих, записанных просто нотацией или с совсем короткими примечаниями, а также партии других шахматистов. Вот несколько дней назад мне написала из Америки мама одной шахматистки, что партия ее дочки Наринэ Каракашан попала в книгу. А дочка ее играла в полуфинале чемпионата СССР 89-го, но в финале выступать не стала, а вышла замуж. Но ее мама была очень рада, что интересный фрагмент из партии дочки оказался в книге.

(продолжение следует)

Опубликовано 30.01.2018  04:17