Category Archives: Россия и остальной мир

БЕСЕДА С ЕВГЕНИЕМ ГОНТМАХЕРОМ

(Любопытный диалог, некоторые наблюдения могут быть применимы и к Беларуси. – ред. belisrael.info)

«Не может быть справедливости там, где у людей нет выбора»

Почему поклонение первому лицу сочетается с ненавистью к государству?

Наталья Чернова 16.04.2018

Как тотальная несправедливость становится главным объединяющим чувством целой нации? На вопросы «Новой газеты» отвечает доктор экономических наук, профессор Высшей школы экономики, член Комитета гражданских инициатив Евгений Гонтмахер.

— Закончились президентские выборы – и сразу же на страну обрушилась трагедия в Кемерове и «свалочные» бунты. Почему люди, в общей массе голосовавшие за Путина, так резко пошли на острый конфликт с властью?

— Потому что обе трагедии обозначили самую глобальную проблему России — порушенную справедливость по всем параметрам, во всех сферах жизни.

Почему мы так обижаемся на все? Потому что хотим обязательно компенсировать чувство порушенной справедливости хоть чем-то.

— Справедливость — это соблюдение норм и законов или нечто более широкое?

— Более широкое. Некоторые экономисты подразумевают под справедливостью справедливое распределение доходов. И разговоры о справедливости сводятся к введению прогрессивного подоходного налога: богатых немножко прищучим, бедных освободим. Но это в пользу справедливости не срабатывает. Справедливость — предмет большого политического процесса, в котором люди участвуют, спорят, дискутируют.

Почему я считаю, что социальная политика большинства европейских стран справедлива?

Если вы людей там спросите, довольны ли они своими пенсиями или здравоохранением, они скажут, что недовольны. Но при этом на выборах не имеет шансов выиграть ни одна политическая партия, которая предлагает радикально что-то поменять в социальной сфере. Парадокс? Нет. Это консенсус.

То есть на поверхности идут разговоры, проявляется недовольство, но на самом деле основная часть людей пришла к выводу, что их социальное устройство по большому счету справедливо.

Справедливость — это всегда процесс. Справедливость — это когда с людьми разговаривают и когда люди сами ее устанавливают. Условно говоря, 1917 год в России. Тогда большинство людей реализовало то представление о справедливости, которое на тот момент в обществе сформировалось. На похоронах Сталина плакали, потому что считали, что то устройство, которое он создал, — справедливо.

То есть при всей кровавости революции и тоталитаризме Сталина ощущение справедливости в обществе тогда было?

— С чисто политической точки зрения справедливости может и не быть. Диссиденты советского времени, конечно, считали, что это общество несправедливо, что его надо изменять — ну хотя бы из-за того, что права человека нарушаются. Но подавляющее большинство людей были уверены, что это нормальное общество. Типа, у него куча недостатков, но лучше него придумать ничего невозможно. Это эффект отсутствия выбора.

Но сейчас при массовой поддержке избирателем Путина большинство чувствуют себя крайне обиженными. Когда это стало формироваться как явление?

— Ситуация стала меняться в 90-е годы. Все-таки Россия превратилась в часть глобального мира. Такие лакуны, как Северная Корея, когда миллионы людей можно закрыть в клетку и полностью изолировать от мира, растиражировать невозможно. Ассанжу в эквадорском посольстве в Лондоне устроили пытку — его отключили от интернета. Вы понимаете, от интернета отключили! Это высшая степень муки!

Сегодня отключить целую огромную страну от информации о глобальном мире невозможно, и это позволяет людям худо-бедно сравнивать, читать, обсуждать.

Кстати говоря, притом что, безусловно, у нас существует зажим, мы с вами понимаем, что он не тоталитарен, как это было, допустим, в сталинское и даже в брежневское время. Есть какие-то ниши, есть даже некоторые средства массовой информации, где люди могут спокойно обсуждать — и достаточно жестко — все, что происходит. В этом смысле, если у наших руководителей в голове сидит модель построения справедливости по старым образцам, — они ошибаются. Не может быть справедливости там, где у людей нет выбора. Почему так много людей голосовало за Путина? Потому что не было второго сильного конкурента, которого люди реально могли выбирать. И потому результат Путина отчасти и от безысходности.

Справедливость — это глубинное ощущение общества, которое, по сути, и есть основа стабильности.

Ощущение тотальной несправедливости в обществе для чего готовит почву?

— Для произрастания колоссальной ненависти к государству как к институту. И к законам, которые государство устанавливает.

Вообще-то наши люди плевать хотели на законы. «Левада-центр» по заказу Комитета гражданских инициатив выпустил доклад про неформальные отношения в здравоохранении и образовании, и оказывается, в этих сферах, как и во всех остальных, и народ, и государство предпочитают жить по неписаным правилам, неписаным законам. А это в итоге означает уклонение от налогов, уход в тень бизнеса, неисполнение даже властью предписаний, которые существуют. Ярчайший пример этого — Кемерово.

А на Западе — в целом иная ментальность. Граждане следуют писаным правилам и законам, которые выработались в процессе общенациональной дискуссии. Это жизнь по правилам, которые государство не диктует, а формулирует по поручению общества, и потом контролирует исполнение.

Это российского человека часто удивляет. Американец, если попадает в какую-то нестандартную ситуацию, спрашивает: «А как нужно действовать по закону?» А наш человек опирается исключительно на собственную интуицию и фантазию.

Складывается парадоксальная ситуация.

У нас, с одной стороны, воспитывается в людях поклонение государству как сакральному институту во главе с сакральной фигурой. С другой — люди государство ненавидят. Вот это, я считаю, для России просто катастрофическая ситуация.

Государство должно удовлетворять общественные интересы, которые формулируются в рамках политической жизни, политической борьбы. Этого нет. Никакие реформы не сработают, пока государство воспринимается как инородное тело, которое нами помыкает.

И люди не идут на сотрудничество с государством. Они либо от него требуют в патерналистском духе — «Дай мне денег, ты же мне обязано», либо посылают куда подальше.

Возникает впечатление, что, с одной стороны, в обществе зреет ощущение «последней капли», после которой следует протест, с другой — тотальная закапсулированность и пассивность большинства.

— Мы обязаны советскому времени тем, что наше общество стало безумно атомизированным. Это миф, что в советское время советский человек был коллективен. Нас с вами загоняли в некую капсулу, контролировали даже личную жизнь.

Ты не мог организовать какое-нибудь общество собаководов без того, чтобы не получить разрешение в вышестоящих инстанциях. Поэтому из советского времени мы вышли, не умея общаться и договариваться друг с другом. Сумма накопленного негатива у нас колоссальная. И повсеместное семейное насилие — яркий показатель этого дефекта.

Это от неумения общаться, разговаривать, слышать?

— Конечно. Входить в положение другого. Особая духовность и нравственность православной России — это миф. По Божьим законам любовь к ближнему — главное условие веры. Но у нас в быту все наоборот. У нас доминирует презумпция виновности. Мы смотрим на человека с точки зрения того, что он нам может плохого сделать. И только после этого начинаем с ним какие-то контакты. Он на нас ровно так же смотрит. И в результате это все приводит к колоссальному количеству бытового насилия.

И это не связано с уровнем жизни?

— Нет, не связано. Мы — жертвы изоляции, которую нам устроил советский строй, потому что он был заинтересован, чтобы мы друг с другом не общались, чтобы не было гражданской валентности, как в химии, когда атомы сцепляются и образуют молекулы. Я уж не говорю про навыки к самоорганизации, когда ты хочешь защитить какие-то права подъезда, дома, микрорайона. У нас люди в своей массе просто не умеют это делать. И это поддерживается нынешней властью. Большая беда, что люди начинают что-то делать вместе, только когда происходит трагедия, как в Кемерове, когда гибнут дети или когда все задыхаются от мусорных свалок. Люди катастрофически не умеют вместе ничего делать, если их не прижмет катастрофически.

Когда пару лет назад ввели платеж за капитальный ремонт, я, наивный, подумал, что это может стать триггером протеста. Но ничего не произошло.

Только в городе Асбесте Свердловской области люди отказались платить всем городом. Их в итоге сломали. И все спокойно ходят и платят этот оброк. И если сейчас подоходный налог поднимут до 15%, о чем ходят разговоры, то и это прокатит.

— Какого сценария ждете?

— Все безумно устали терпеть. И будет, как это было с Советским Союзом, когда в один день вся система рухнула под воздействием непонятно чего. Никто не придет на защиту этого строя, никто. Люди будут сидеть по домам и ждать — а кто же придет на смену?

Велики шансы, что придет на смену кошмарный популист венесуэльского типа — российский Чавес. Такого человека примут, по крайней мере, на короткий срок.

А если придет кто-то, кто скажет: «Ребята, давайте мы сами будем отвечать за себя, давайте все вместе что-то делать, будем объединяться»… Такой большинству не понравится.

Поколение 40–50-летних с родовой травмой «совка» — упущенное поколение. Но вы как-нибудь рассчитываете на молодых?

— У нынешнего молодого поколения уже сформировалось чувство порушенной справедливости. Если для их родителей это чувство как фон, с которым они живут от рождения, как с хронической болезнью, у тех, кто родился в 90-е годы и позже, другая ситуация. Эти молодые получили достаточно большие возможности. Когда мы с вами были в этом возрасте, в советское время, у нас таких возможностей не было. А эти ребята обладают колоссальной суммой информации, знаний. И их не обманешь декларациями, что наш режим справедливый.

Им говорят: «Ребята, у нас демократия, у нас рыночная экономика, у нас соблюдаются права человека, работают независимые суды…» А молодежь видит чудовищную фальшь.

Они чего хотят, молодые? Они вот такой политики, к какой мы с вами привыкли, не хотят. Они видят политических клоунов всех мастей, и им это противно. Они хотят хорошей зарплаты, они хотят продвижения по службе, они хотят, чтобы их семья, когда они ее создадут, не выживала, а нормально жила. Они хотят реализовывать понятие «счастья». А их мордой возят по асфальту. Ну да, ты закончил школу, пошел в институт, получил диплом. А хороших мест в экономике и на госслужбе нет, все заняты. Это еще связано и с характером нашей экономики, в которой вообще хороших, качественных рабочих мест мало. Но не только — есть еще протекция и коррупция. А они же по-другому воспитаны. Что, их в школе учат коррупции? Нет, им говорят, что это зло, что с этим у нас борются правоохранительные органы. А они в жизни видят, как все это происходит на самом деле.

Этот разрыв между писаными и моральными правилами и тем, что происходит на самом деле, для молодых катастрофичен. Мы с вами всю жизнь в этом живем, начиная с советского строя. А молодые не прошли эту школу, когда тебя фактически заставляют жить в этой одиночной камере. Это их трагедия, они жутко мучаются, потому что не понимают, что происходит.

На этих дрожжах может что-то вырасти?

— Это очень опасные дрожжи. Потому что всегда на сложные вопросы находятся прежде всего простые ответы. В революциях, которые делают все-таки взрослые дяденьки, пушечным мясом являются молодые.

Молодое поколение тем «опасно», что не может долго ждать, ему нужен быстрый результат, пока жизнь не пошла под откос. Неопределенность как самое депрессивное состояние для человеческой психики, особенно молодой, невыносимо.

— По-разному. Кто-то впадает в депрессию, кто-то смиряется и тоже попадает в свою одиночную камеру, а кто-то идет и действует. По сути, во всех своих действиях они пытаются найти эту справедливость для себя. Многие даже не для общества — они не такие уж альтруисты — хотя бы для себя. И чем это закончится? Вот это тоже важный вопрос. Они понимают, что за них никто не решит их проблемы, они хотят сами эти проблемы решать. Между прочим, то, что Путин сейчас начал понемногу менять свою элиту на молодых технократов, — показатель. Он, видимо, инстинктивно чувствует, что молодым надо дать возможность выйти в широкое поле.

Разрядить таким образом обстановку?

— Да. Но он не понимает того, что для этих молодых он не является божественным авторитетом, как для какой-то части нашего общества. Помните, как у «Чайфа» в песне: «Где та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли?» (Изначально это песня группы «Аквариум», вошедшая в «Синий альбом» 1981 г. – belisrael). И это поколение сотрет нас в порошок, потому что мы…

Упустили страну?

— Абсолютно. Они сквозь нас смотрят, мы для них уже не существуем. Я думаю, что и Путин тоже для них не существует. Он не может быть авторитетом для поколения, которое приходит, — это совершенно другие люди.

Что они будут делать? Тоже важный вопрос. Эти молодые люди начнут делиться на какие-то подвиды — с точки зрения своего поведения. Но из них точно сложится активное ядро, и оно уже есть. Навальный смог зацепить их 26 марта и 12 июня, когда были митинги на Тверской и по всей стране. Он невольно это сделал, он, конечно, не ожидал, но он зацепил. Есть ядро этих молодых ребят, которые хотят отвечать за страну. Они не знают, как, они не могут пока сформулировать, но они понимают, что их личные проблемы, их неудовлетворенность, порушенная справедливость могут быть как-то исправлены, только если они начнут менять устройство страны в целом.

А какие шансы у них есть реально менять политическую повестку и атмосферу? Ведь репрессивная машина у нас очень эффективно работает.

— Интернет уже нельзя отрубить. Отрубите интернет в России, сделайте это в городе Энске, и они разнесут все. Я уверен.

Они тут же самоорганизуются и придумают альтернативную историю. Эта политически активная часть и сформирует будущую Россию. Какую? Не знаю.

У нас принято считать такого рода молодежь, про которую вы говорите, — собственностью больших городов. А мне кажется, что это не вполне так. В провинции, пусть не столь массово, но люди думающие, молодые, образованные становятся активным слоем. Маргинализация глубинки уходит в прошлое.

— Есть два процесса. С одной стороны, молодежь концентрируется в больших городах, уезжает она туда хотя бы для того, чтобы поступить в более-менее приличный вуз. С другой стороны, есть те, кто уже получил образование и вернулся в свои маленькие города. Я ожидаю, что как раз в маленьких городах эти люди могут довольно быстро прийти к власти, допустим, в местном самоуправлении. В Москве это уже произошло. Посмотрите на этих 260, по-моему, человек — депутатов муниципальных, которые прошли по списку Гудкова-«Яблока». Это в основном молодые люди.

Посмотрите на географию штабов Навального, это очень интересно. Город Тара Омской области. Вы слышали про такой город? Там 28 тысяч человек живет. Они взяли сами и организовали штаб Навального. Это местные бизнесмены (думаю, не самого пожилого возраста) решили: «Правильно он говорит, Навальный, давай мы тоже штаб сделаем». И сделали.

Так что же может происходить в России? Вот это прорастание травы сквозь асфальт. В каких-то далеких местах вдруг к власти будут приходить молодые люди, которые будут озираться по сторонам и говорить: «Это несправедливо, давайте что-то менять». И они будут трясти власть… Их будут давить, но не до бесконечности. Тем более что ресурсы у нашего государства заканчиваются. Если бы у нас сейчас было нефтяное благополучие, как в 2000-х, когда мы не знали, куда деньги девать, то можно было бы сказать: «Вот, возьми на свой городок и заткнись, главное, не предъявляй никаких требований». Сейчас этот сценарий не сработает. Это нас, старшие поколения, еще можно обкрадывать. А эти ребята уже по-другому воспитаны, с ними, я думаю, этот номер не пройдет.

Помните известную историю, когда клоун Йон Гнарр стал мэром Рейкьявика? Это было 8 лет назад. Молодой парень решил провести фейковую кампанию по выборам мэра (к моменту избрания в 2010 г. Гнарру было уже хорошо за 40, он 1967 г. р. – belisrael). Причем он кричал везде, что не претендует на кресло градоначальника, что он только имитирует кампанию, что он издевается над политическими играми… В итоге его выбрали мэром Рейкьявика, он отработал свой срок и был очень успешным мэром.

Время в России наступает для молодых. Это мы с вами думаем, что они в игры играют, а на самом деле они будут определять политику, которая будет не левой и не правой. Они просто сформируют какую-то новую Россию и будут по-своему бороться за справедливость.

Опубликовано 17.04.2018  12:04

БОРИС АКУНИН В ИЗРАИЛЕ

23 марта 2018 г., 06:09

Писатель Григорий Шалвович Чхартишвили (Борис Акунин) приехал в Израиль в качестве почетного гостя на “Фестиваль детектива”, проходящий в эти дни в Тель-Авиве. Израильскому читателю Акунин известен прежде всего как автор серии книг про Эраста Фандорина, 11 из которых уже переведены на иврит и пользуются в нашей стране огромной популярностью. 

В ходе своего визита в Израиль Григорий Чхартишвили дал интервью корреспонденту NEWSru.co.il Алле Гавриловой.

На иврите серия романов про Эраста Фандорина названа “Тейват Пандорин”. “Ящик Пандорина”. Насколько это соответствует вашему замыслу?

Идея этой игры слов принадлежит переводчику моих книг на иврит Игалю Ливеранту. А поскольку я сам в прошлом литературный переводчик, то знаю, сколь многое зависит от перевода, и привык относиться к своим переводчикам с доверием. Они лучше меня знают, как следует обращаться с данной конкретной языковой аудиторией. Насколько я понимаю, игра слов получилась удачной. У меня, конечно, ящиков никаких не было, буквы “П” и “Ф” в русском языке никак не связаны. Но многие из моего поколения в детстве любили фильмы про Фантомаса, а его оппонентом был журналист Фандор, которого играл Жан Маре.

Я не припомню, чтобы кто-то еще из авторов пробовал себя в таком количестве разных жанров, как вы. Даже внутри одного детективного жанра вы перепробовали все возможные стили. Что это? Невозможность выбора? Что-то еще?

Причин несколько. Во-первых, каждый человек, и писатель не исключение, чего-то боится. А человек так устроен, что страх является его главным двигателем. Страх вообще продуктивная штука. Милорад Павич очень точно сказал: “Если ты чувствуешь, что твой страх усиливается, ты двигаешься в правильном направлении”.

Я, например, давно понял, что больше всего боюсь скуки. Боюсь, что мне станет скучно жить и скучно писать, а для писателя это невыносимо. Из-за этого я всегда стараюсь писать что-то новое, свежее, трудное для себя. Поэтому все мои книги разные.

Что касается цикла про Эраста Фандорина, то это, конечно, энциклопедия детективного жанра, в которой представлены разные поджанры – великосветский детектив, этнографический детектив, герметичный детектив и так далее. Но кроме этого, для меня это еще и игра в соционику. В серии 16 книжек, потому что каждая книга адресована одному из 16 соционических типов. Поэтому если кто-то прочел все 16 книжек, у него обязательно будет одна книга, которая ему очень нравится, и одна книга, которая ему очень не нравится. И если читатель мне эти книги назовет, я пойму, какой у этого человека соционический тип. Это игра для литературы совсем необязательная, но для меня, как для автора, любопытная и азартная.

 

А в обратном направлении это работает? То есть, означает ли это, что читателю интереснее всего, когда интересно писателю? Графоманам, наверное, никогда не скучно.

Мало, чтобы писателю самому было интересно. Мало ли что тебе интересно, если ты существуешь в монологическом режиме. (Конечно, если речь идет о массовой литературе). Давайте для ясности разделим литературу на беллетристику (массовую литературу) и на искусство. Искусство всегда противоположно культуре, потому что ломает ее границы, нарушает конвенции. Это принципиально иная вещь. Вот такая экспериментальная литература часто бывает понятна лишь небольшому кругу читателей, во всяком случае при жизни автора. Человек, который занимается искусством в литературе, часто пишет для самого себя. Он не должен думать о том, будут ли его книги читать и будут ли они продаваться. Это другой вид творчества. Поскольку я недавно начал писать и серьезную литературу тоже, а до этого писал только беллетристику, я теперь очень хорошо понимаю разницу, по крайней мере в интенциях авторов. Когда я называю что-то «серьезной литературой», я определяю этим не качество, а жанр. Серьезная литература может быть и плохой, а несерьезная беллетристика – великой («Три мушкетера», например). Разница в том, что, когда ты пишешь серьезную литературу, ты игнорируешь читателя и занимаешься проблемами, которые важно понять и решить тебе самому.

Под литературой, которую вы начали писать недавно, вы подразумеваете “Семейный альбом”?

Да. Не зря книги из этой серии подписаны двумя фамилиями – Акунин и Чхартишвили. Это синтез – самое важное из того, что я писал и в том, и в другом качестве. Своего рода личное подведение итогов. Я подчеркиваю – личное. Я не надеялся, что у этой серии книг будет много читателей, и их оказалось даже больше, чем я ожидал. Это то, что мне сейчас интересно и что меня сейчас занимает.

У меня создалось впечатление, что последняя книга из этой серии, “Счастливая Россия”, стала для вас суммированием выводов, очевидно сделанных в ходе работы над “Историей Российского государства”. Хотя я так до конца и не поняла – утопия это или антиутопия.

Конечно, утопия. Это утопия о счастливой России, потому что Россия, которую мы знаем, обычно или просто несчастная, или глубоко несчастная страна. Меня занимал вопрос, может ли Россия в принципе быть счастливой. И если может, то как это будет выглядеть и как можно этого достичь. Я взял самый страшный период новейшей российской истории, осень 37-го года, и попытался из этой черной дыры посмотреть в будущее максимально контрастным образом. Устами своих героев я и пытаюсь рассказать, какой может быть счастливая Россия. И еще для меня это история про то, что среди ужаса “Большого террора” собираются живые люди – они всегда были и есть в этой стране – и они говорят о чем-то живом и важном. И пусть со стороны это кажется какой-то ерундой, маниловщиной, а они сами – “пикейными жилетами”, но на самом деле это самое лучшее и самое важное, что происходит на данный момент в данной стране. Я не знаю, правдива эта идея или нет, но мне хочется в нее верить.

Вы действительно считаете меритократию (власть достойных – прим.ред.) оптимальной формой управления?

Я думаю, что это будущее человечества. Следующий этап общественной эволюции после демократии. На мой взгляд, демократия исторически исчерпывает свои возможности, и это происходит на наших глазах. Об этом говорит победа Трампа в США, “брекзит” в Великобритании, огромный электорат Марин Ле Пен во Франции. Западная демократия переживает кризис, она достигла своего потолка.

Вообще вся человеческая жизнь – она ведь про развитие. Человек проходит какой-то путь, чего-то добивается. И если он добивается чего-то хорошего, это должно быть оценено обществом. То есть, равенство в будущем обществе будет заключаться в том, что людям даются одинаковые стартовые возможности, а дальше, чем больше человек себя проявил, тем больший у него вес. Людей надо стимулировать. Чем больше ты сделал для общества, тем больше тебе уважения, тем слышнее твой голос. И это должно касаться не обязательно карьеры – это может быть связано с научными достижениями, с волонтерством, с количеством детей, с чем угодно хорошим и полезным. Думаю, в конечном итоге так и будет.

Конечно, общество еще не созрело для этого даже на Западе, про Россию и говорить нечего.

Давайте пофантазируем. Как может выглядеть процесс перехода к такой форме жизни?

Возьмем какую-нибудь небольшую благополучную страну. Допустим, какую-нибудь Исландию, Норвегию, не знаю. Страну, где раньше других будут решены все социальные проблемы. При высокой степени развития технологий уже сегодня ничего не стоит персонифицировать каждого человека и открыть для него личный счет, на который будут начисляться очки. Получил человек высшее образование – получает за это очки, спас утопающего – получает очки. Родил ребенка, волонтеришь, платишь налогов больше среднего – за все получаешь очки. И в зависимости от количества очков растет электоральный рейтинг человека. Согласитесь, 65-летний академик больше понимает про жизнь и про общество, чем 18-летний выпускник школы. И несправедливо уравнивать их голоса.

Мне кажется, вы сами в книге в конце концов этого испугались.

Я испугался другого. Когда-нибудь, если все будет хорошо, перед человечеством может встать опасность чрезмерной опеки, чрезмерного комфорта. Когда общество будет устроено так, что будет решать за человека все проблемы и подсказывать решения. А человек – он весь про преодоление, про трудности, про выбор. Когда же тебя со всех сторон обложили подушками безопасности и все подсказывают – это пусть в энтропию, в смерть цивилизации. Это проблемы далекого будущего, которые занимают моих героев, живущих в XXIII веке. Когда я пишу об этом из 1937-го года, у меня это с одной стороны вызывает улыбку, а с другой я начинаю этим проникаться – действительно, какой ужас: энтропия, старость цивилизации. Дожить бы до таких проблем…

Какие новые литературные эксперименты вы планируете?

Моя нынешняя рабочая жизнь устроена следующим образом. Есть основной проект, который называется “История Российского государства”. Он мне крайне интересен. Я последовательно рассказываю историю страны, узнавая ее сначала сам, прихожу к каким-то выводам и делюсь ими с читателями. Игривую часть своего воображения я вытесняю в беллетристику, в исторические романы. Потому что когда читаешь подлинные истории, возникает персональное отношение к историческим персонажам, неуместное в историческом томе. Но зато это можно выплеснуть в безответственный жанр беллетристики. И у меня еще есть необходимость делать антракты, чтобы работа была в радость. Я по опыту знаю, что мой обычный рабочий отрезок времени – две недели. Если я две недели подряд занимаюсь чем-то одним, я начинаю уставать и должен переключиться. Тогда я беру свой лэптоп и переезжаю в другую страну. Я живу в трех странах и у меня три рабочих кабинета, где меня ждет разная работа, и я с удовольствием в нее включаюсь. Для меня отдых – это переключение от одной книжки к другой.

И в каждой стране вы пишете в разных жанрах?

Да. В Лондоне я пишу документальную прозу, во Франции – серьезную литературу, в Испании – беллетристику.

Кроме того, иногда мне нужно встряхнуться и заняться чем-то совсем другим. Например, я могу написать пьесу. Пьеса – это самый легкий жанр литературы. Никаких тебе описаний, одни диалоги. А если они безграмотные, то это не твоя вина, а твоих персонажей.

Сейчас я придумываю новую пьесу, которую, быть может, впервые напишу по-английски, что само по себе интересно. Пьеса будет необычная, такой еще не было – сочетание иммерсивного и интерактивного театра, и еще всякие штуки, о которых я сейчас не буду рассказывать.

Возможно, я займусь компьютерной игрой “Фандорин”. Как раз сейчас идем обсуждение контракта. Игра тоже будет англоязычной. Я сам люблю компьютерные игры, и это мне будет интересно.

Это будет квест?

Эта игра – да, но сам я играю в стратегические игры.

А Фандорин правда умер?

Правда. Эта серия закончена. Возможно, я буду возвращаться к нему в смежных жанрах. Напишу сценарий фильма или пьесу с оригинальной историей про Эраста Фандорина, например.

К сожалению, не помню, у кого, но недавно видела в Facebook чудесное: “Читала “Империя должна умереть” Зыгаря и все время ожидала, что вот-вот появится Фандорин и все разрулит. Но потом вспомнила, что Фандорин в коме”.

Конечно, в коме. А иначе не было бы ни Первой мировой войны, ни революции, ни других бед. Мы бы сейчас все сражались только с энтропией.

У вас не было желания вывести Фандорина из комы пораньше и написать альтернативную историю?

Меня этот жанр совсем не привлекает.

Но если говорить об истории свершившейся, когда, на ваш взгляд, произошел переломный момент в постперестроечной России? Когда все повернулось в другое, совсем не демократическое, русло?

В связи с изучением истории я стал лучше понимать устройство Российского государства. Собственно, начал понимать его только сейчас. И с этой точки зрения, из глубокой исторической перспективы (а без нее в России ничего понять нельзя), я вижу, что главная ошибка была сделана в самом начале. С момента демократической революции в августе 91-го года. Новая власть совершенно не понимала, что и как делает. Она пыталась строить демократию европейского типа в стране, которая не была предусмотрена для этого по своей сути. Это как пытаться строить квадратное здание на треугольном фундаменте. А все, что произошло потом, происходило уже как следствие этого непонимания.

Итак, появляется демократическое правительство, и Ельцин говорит регионам: “Берите себе столько полномочий, сколько потянете”. И они начинают брать столько, сколько хотят. Чеченская республика, например. Потом им говорят: “Стоп, куда это вам столько полномочий? Столько вам никто не давал”. И начинается…

Или разделение властей. Долго оно у нас продержалось? Уже в 93-м стало очевидно, что реальное разделение власти в этой системе невозможно, произошел конфликт между президентом и Верховным советом.

Есть некая структура, некий фундамент, который остается в этой стране неизменным. Это жестко централизованное государство, в котором все решения принимаются в одном центре. И так в этой стране было с XV века. На этом фундаменте нельзя построить свободное демократическое государство. Оно будет превращаться в вертикаль, в авторитарное государство, потом в диктатуру, что и происходит на наших глазах прямо сейчас. Уверяю вас, Путин в самом начале не собирался строить пожизненную диктатуру, в 99-м году он пришел бы в ужас, если бы ему про это рассказали. Думаю, в 90-е он был человеком вполне демократических взглядов. Послушайте его интервью того времени – такое впечатление, что человек верит в то, что говорит. Он ведь плохо умеет прикидываться, мы всегда видим, когда он врет.

И я думаю, что если завтра Путин слетит, и к власти придет какой-нибудь демократ, тот же Навальный, пройдет десять лет и, если не изменится структура государства, даже Навальный неминуемо станет новым Путиным.

Такую страну, как Россия, – огромную, разномастную, разноукладную, – можно держать вместе двумя способами. Или насильственным, как всегда в этой стране было, или принципиально другим, который еще никто не пробовал. А именно – когда всем регионам, какими бы разными они ни были, выгодно и хочется жить вместе. Такая федерация по любви.

Вы говорите о национальной идее, как в “Счастливой России”?

Да. Россия должна стать настоящей, а не титульной федерацией. Если человек родился в провинции, ему необязательно стремиться в Москву. Где родился, там и пригодился. Основные деньги, основные интересы остаются на местах, как это происходит в успешных странах – в США, Франции, Швейцарии, Германии. Я во Франции живу в маленьком городке в Бретани, и местные жители совсем не мечтают уехать оттуда в Париж.

Естественно, потому что там в провинции качество жизни выше.

Да. Если ты честолюбив и хочешь сделать политическую карьеру, ты, конечно, поедешь покорять Париж, но таких людей немного. А большинству дома, в Бретани, лучше. Вот и Россия должна быть такой.

Россия большая.

США по населению в два раза больше, Канада тоже не маленькая, в Японии население такое же как в России. Хотя в Японии федерализма могло бы быть и побольше.

Прежде всего нужно административно и экономически правильно разделить страну, чтобы не было убыточных регионов. И найти общую идею, которая объяснит, почему всем этим людям лучше жить вместе, чем по отдельности.

Национальные идеи бывают разными. Вот Путин тоже одну нашел.

Эта не работает. Вы завтра попробуйте ввести в России свободные телеканалы, и увидите, что от этого единения останется через два месяца. Мы все наблюдали это в “перестройку”, когда от тотальной поддержки КПСС очень быстро ничего не осталось.

Мы живем в XXI веке, сейчас мощность государства определяется не размером его территории, а другими параметрами – экономической, технологической, научной мощью. И чуть ли ни в первую очередь харизмой – привлекательностью данного образа жизни для других стран.

По всем пунктам по нулям. Вы не думаете, что последний гвоздь в гроб российской демократии был забит самими демократами в 96-м, когда фактически демократия была принесена в жертву защите демократических ценностей?

Насколько я понимаю теперь из чтения новых интересных книжек, “Времени Березовского” например, в 96-м году вообще не шла речь о том, что Зюганову могут отдать власть.

Выбор был между вариантом Коржакова и вариантом Чубайса. Вариант Коржакова просто отменял выборы, а вариант Чубайса и стал тем, который мы получили. Вот, собственно говоря, та реальная развилка, на которой тогда была страна, и от демократии это уже было очень далеко.

Я думаю, что игра к тому времени была уже проиграна. В частности, потому что правительство реформаторов Гайдара, к которому я неплохо отношусь, несмотря на все его ошибки, не рассматривало себя как политическую силу и не относилось к Ельцину критически. Это была классическая интеллигентская история про еврея при губернаторе.

У вас есть прогноз по поводу будущего России?

Если не произойдет чуда, все закончится плохо, потому что пожизненная диктатура в XXI веке работать не будет, она просто экономически неэффективна. И не надо кивать на Китай. Во-первых, это другая цивилизация, а во-вторых, там назревает кризис, от которого еще весь мир содрогнется. Что касается России – я не вижу выхода из ситуации, в которую загнал страну и самого себя Путин. Он не может уйти от власти, не может власть модернизировать. Он может только укреплять вертикаль, а это означает омертвение для экономики и частной инициативы. Денег будет все меньше, социального напряжения – все больше. Чтобы его смягчать, придется делать все более сильные инъекции. Боюсь, все кончится распадом страны – Уральская республика, Дальневосточная республика и так далее.

Вы рассказывали, что уехали из России, потому что не могли больше там писать. Но вы занимались и общественной деятельностью. Как было принято это решение?

В 2014 году, после Крыма, мне стало ясно, что Рубикон перейден и надо делать выбор. В этой ситуации мне уже нельзя было жить как раньше – писателем, который в свободное от писательства время немножко занимается общественной деятельностью. Надо было или прекращать писать и всю жизнь стоять в одиночном пикете, или быть писателем, заниматься своим делом, разговаривать с людьми на доступном тебе языке. В России меня все время трясло, в этом состоянии писать нельзя. Поэтому в 2014 году я уехал, и с тех пор в России не появлялся. Когда меня начинает мучить ностальгия, мне достаточно на 10 минут включить российское телевидение – сводку новостей или ток-шоу – и ностальгию как рукой снимает.

После 2014 года тот или иной выбор пришлось делать очень многим, и этот выбор до сих пор определяет любого известного в России человека. По крайней мере, стоит ему умереть. Как вы относитесь к этому вечному “поэт в России больше, чем поэт”?

К сожалению, в политически обостренные, черно-белые времена, никуда от этого не денешься. Или надо, как Виктор Пелевин, вообще никогда не появляться на публике. По крайней мере – находить в себе достаточную степень прочности, чтобы уклоняться от участия в любых пакостях. Правда, писателю легко это говорить – ему никто не нужен, он человек независимый. А творческий человек, связанный с государством, с коллективом, часто оказывается перед жестким выбором – или остаться без профессии, без дела, составляющего для тебя весь смысл жизни, или… Это очень тяжелый выбор, и я этим людям не завидую. Тем не менее, я знаю художников, сделавших этот выбор в сторону этики. Я понимаю всю тяжесть и величину этой жертвы. И понимаю обстоятельства художников, которые повели себя иначе, но относиться к ним по-прежнему уже не могу. Всякий выбор имеет свою цену.

Относиться как к людям или как к художникам? Где для вас проходит та грань, когда вы теряете для себя возможность оценивать писателя как писателя? Вы перестанете читать условного Селина?

Наверное, это можно оценить по объему зла, которое повлек за собой тот или иной поступок. Если говорить о Селине, а тем более о Гамсуне, этого зла было много. Учитывая славу и авторитет Гамсуна, когда он попал под очарование фашизма, от этого произошло много зла для культуры, для страны, для человечества.

Есть еще одно обстоятельство. Иногда люди искренне верят в то, что мне кажется неправильным, и к этим людями я склонен относиться не так жестко, как к тем, про которых я точно знаю, что они кривят душой. И стало быть, подписывая какое-нибудь пакостное письмо в поддержку позиции президента по Украине, делают это из шкурных соображений. К таким людям лично я уважение испытывать перестаю. Особенно если понимаю, что для человека отказ подписать письмо не был таким уж ужасным риском. Больным сказаться, трубку не снимать – все эти приемы хорошо известны еще с советских времен. Но если подписал – отвечай.

Последний вопрос. Вы до этого бывали в Израиле? И не собираетесь ли заставить своих будущих героев решать какие-нибудь загадки на Святой Земле?

Действие моего романа “Пелагия и красный петух” в значительной степени происходит в Палестине. Во время моего прошлого приезда, 15 лет назад, я как раз собирал материал для этой книжки, и мне пришлось даже приезжать два раза, потому что с первого раза я не все увидел и не все понял.

Я объездил всю страну, только в Эйлате не был, потому что мне там было нечего делать – действие романа происходит в 1900 году и никакого Эйлата тогда и в помине не было. Меня интересовали библейские места и первая алия.

Это безумно интересная страна. Исторически, географически. Я нигде не видел на таком маленьком пятачке столько разных природных зон и ландшафтов.

И, конечно, кем-то придуманная и реализованная сказка – это очень сильный сюжет. Поразительно, как много упорные и мужественные люди могут сделать за такой короткий срок с недружелюбной, враждебной средой. Замечательная страна с множеством проблем, и я не понимаю, как она собирается их решать. Но с другой стороны… жизнь – она про проблемы.

Оригинал

Опубликовано 27.03.2018  12:19

В. Смирнов. Божество и его жертвы

Мое поколение с самого раннего детства росло в обстановке культа Сталина, но в послевоенные годы этот культ достиг безумных размеров. Сталина буквально обожествляли. В декабре 1949 г. с неслыханным размахом отпраздновали его 70-летие. Все члены Политбюро ЦК ВКП(б) опубликовали в «Правде» и в «Большевике» юбилейные статьи, названия которых говорили сами за себя: «Товарищ Сталин – вождь прогрессивного человечества» (Г. М. Маленков), «Великий вдохновитель и организатор побед коммунизма» (Л. П. Берия), «Гениальный полководец Великой Отечественной войны» (К. Е. Ворошилов), «Нашими успехами мы обязаны великому Сталину» (А. Н. Косыгин). Среди прочих была опубликована и статья будущего борца против культа личности Сталина, члена Политбюро Н. С. Хрущева, где автор писал: «Слава родному отцу, мудрому учителю, гениальному вождю партии, советского народа и трудящихся всего мира – товарищу Сталину».

На торжественном заседании в Большом театре Сталин, окруженный членами Политбюро и руководителями зарубежных компартий, сидел в президиуме под своим собственным огромным портретом. Он не сказал ни слова (подозревали даже, что он заболел и лишился речи), зато много говорили руководители всех союзных республик, лидеры зарубежных компартий (в том числе Мао Цзэдун и П. Тольятти), а также, в соответствии с неизменным ритуалом, – «представители» рабочего класса, науки, культуры, женщин, молодежи. Поэты, удостоенные чести выступить на этом заседании, изъяснялись стихами. Среди них были очень уважаемые люди. Известный белорусский поэт, лауреат Сталинской премии Я. Колас, обращаясь к «вождю народов», сказал: «Учитель наш мудрый! Для счастья людского / Ты солнцем взошел над землей». Еще более известный русский поэт А. Т. Твардовский, который, возглавляя в 1958–1970 гг. журнал «Новый мир», боролся против возрождения сталинских порядков, тогда не отличался от остальных. От имени советских писателей он восклицал:

Великий вождь, любимый наш отец…

С кем стали мы на свете всех счастливей,

Спасибо Вам, что Вы нас привели

Из тьмы глухой туда, где свет и счастье.

Поздравления Сталину от всех предприятий и учреждений СССР почти два года печатались в «Правде» под заголовком «Поток приветствий». Подарки, присланные Сталину со всего мира, заняли большинство залов Музея Революции. Бесчисленные портреты и скульптурные изображения Сталина заполнили несколько залов Третьяковской галереи, где была организована выставка в честь юбилея Сталина. Целую стену большого зала Третьяковской галереи занимал барельеф «Заседание Политбюро ЦК ВКП(б)», на который даже тогда нельзя было смотреть без смеха. В центре барельефа находилась аляповато сделанная фигура Сталина, а слева и справа от неё спускались вниз, как бы две лестницы, на ступенях которых, в соответствии с неписаной, но строго соблюдавшейся иерархией, размещались столь же аляповатые фигуры членов Политбюро. Лучшие места, всего одной ступенькой ниже Сталина справа и слева занимали ведавший партийными кадрами Секретарь ЦК ВКП(б), Герой Социалистического труда Г. М. Маленков и министр внутренних дел Л. П. Берия – тоже Герой Социалистического труда, да еще и Маршал Советского Союза, неизвестно, за какие военные заслуги.

В соседнем зале висела не менее несуразная картина «Грузинский народ вручает меч революции Маршалу Л. П. Берия». На картине Берия, грузин по национальности, в штатском костюме, в пенсне, при галстуке, одной рукой держал под уздцы лихого коня, а другой – принимал «меч революции», который вручал ему «грузинский народ» в образе стройного джигита в черкеске с газырями. Сейчас некоторые мои сверстники говорят, что уже в студенческие годы они критически относились к Сталину и к советскому режиму. Возможно, и даже вероятно, что такие люди были, но я их тогда не встречал. Зато собственными ушами слышал, как на дружеской студенческой пирушке первый стакан поднимали «За товарища Сталина!». Как-то вечером в нашей комнате в общежитии, кажется Малик Рагимханов задумчиво сказал: «А что, ребята, ведь и Сталин когда-нибудь умрет!» Мы в ужасе замахали руками: «Да ты что, с ума сошел? Как ты можешь так говорить! Замолчи!» И Малик смутился и замолчал. Видимо, где-то в нашем подсознании гнездилось ощущение, что такой великий вождь – не простой смертный; а может быть, просто испугались говорить на опасную тему.

Образец «поэзии» тех лет из книги Платона Воронько, лауреата Сталинской премии («Стихи», Москва, 1951; этот cтих перевёл с украинского П. Шубин)

Восторженные славословия в адрес Сталина и сообщения о небывалых успехах социализма странным образом сочетались с известиями о происках врагов Советской власти и агентов империализма, среди которых очень видное место продолжала занимать «клика Тито». В конце 40-х – начале 50-х годов почти по всем странам Народной демократии прокатилась волна фальсифицированных судебных процессов, на которых виднейших государственных и партийных деятелей обвиняли в связях с «кликой Тито», в измене и шпионаже. Первым и самым громким из них был публичный процесс Ласло Райка – бывшего министра внутренних дел, а потом министра иностранных дел Венгерской Народной Республики, члена Политбюро и заместителя Генерального секретаря Венгерской коммунистической партии.

«Правда» регулярно публиковала материалы этого процесса, из которых следовало, что Райк и еще четверо обвиняемых – это «наемные шпионы и убийцы из фашистской клики Тито». Они тайно вели борьбу против Сталина, против Советского Союза и руководителя венгерской компартии Матиаса Ракоши. Все обвиняемые признались в том, что были «инструментом в руках Тито и его американских хозяев», намеревались установить в Венгрии «кровавый фашистский террор против трудящихся масс». Все они «сотрудничали со штурмовым отрядом империалистических поджигателей войны – югославской антинародной фашистско-террористической кликой Тито», являлись югославскими, американскими и почему-то еще и французскими шпионами. Райка и еще двух обвиняемых повесили, двух остальных приговорили к пожизненному тюремному заключению. «Правда» приветствовала приговор суда в передовой статье под заглавием: «Победа лагеря мира, демократии и социализма».

Теперь известно, что Райка и других обвиняемых жестоко пытали и заставили «сознаться» в несуществующих преступлениях. В допросах участвовал один из товарищей Райка по коммунистической партии, сменивший его на посту министра внутренних дел Янош Кадар – впоследствии глава правительства Венгерской народной республики. Кадар присутствовал при казни Райка, и через несколько лет рассказал Микояну, что, идя на эшафот, Райк воскликнул: «Да здравствует Сталин! Да здравствует Ракоши!» После процесса Райка начались поиски его «сообщников» в других странах Народной демократии. Генеральный секретарь компартии Чехословакии Р. Сланский, первый заместитель Совета Министров Болгарии Т. Костов, многие министры и члены центральных комитетов компартий Венгрии, Румынии, Польши, Чехословакии, Болгарии были смещены со своих постов, арестованы и казнены за «измену» и «шпионаж».

Генерального секретаря Польской рабочей партии (т. е. компартии Польши) Владислава Гомулку тоже арестовали, без суда бросили в тюрьму, но все же не казнили. Не поздоровилось и Яношу Кадару. В 1951 г. его по приказу Ракоши арестовали, пытали и приговорили к пожизненному тюремному заключению. Только после смерти Сталина его освободили и реабилитировали. Я читал публиковавшиеся в газетах отчеты о судебных процессах с жадным любопытством, не сомневаясь в достоверности приводимых там сведений, ведь все обвиняемые признались в своих преступлениях, но все же несколько удивляясь тому, как вражеские шпионы и диверсанты смогли пробраться на высшие партийные и государственные посты.

В Советском Союзе публичных процессов, подобных процессу Райка или Московским процессам 30-х годов, больше не проводили, но репрессии против мнимых «врагов народа» не прекращались. В 1949–1950 годах были арестованы, подвергнуты пыткам и расстреляны обвиняемые по так называемому «Ленинградскому делу» заместитель председателя Совета Министров СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б) Н.А. Вознесенский, секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов, председатель Совета Министров РСФСР М. И. Родионов и другие советские и партийные руководители. Такая же страшная участь постигла руководителей Еврейского антифашистского комитета, в том числе бывшего главу Совинформбюро С. А. Лозовского, художественного руководителя государственного еврейского театра В. Л. Зускина, известных поэтов Л. М. Квитко и П. Д. Маркиша. Об этом не сообщали, просто имена осужденных больше нигде не упоминались.

В январе 1953 г. во всех газетах появилось сообщение «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Самые лучшие «кремлевские» врачи, которые лечили высших руководителей СССР, оказались агентами иностранных разведок, организовали по их заданию «террористическую группу» и «губили больных неправильным лечением. Жертвами этой банды человекообразных пали товарищи А. А. Жданов и А. С. Щербаков». Они «старались вывести из строя» виднейших военачальников: маршалов А. М. Василевского, И. С. Конева, Л. А. Говорова и других. «Все участники террористической группы врачей состояли на службе у иностранных разведок, продали им душу и тело». Они «были завербованы филиалом американской разведки – международной еврейской буржуазно-националистической организацией “Джойнт”. Грязное лицо этой шпионской сионистской организации, прикрывавшей свою подлую деятельность под маской благотворительности, полностью разоблачено», и перед всем миром теперь предстало истинное лицо её хозяев – «рабовладельцев-людоедов из США и Англии».

Так впервые в советской печати появилось ранее мало кому известное слово «сионисты», которому была суждена долгая жизнь. Газеты стали регулярно печатать сообщения о разного рода неблаговидных действиях: растратах, хищениях, злоупотреблениях, причем в каждом из них как бы случайно фигурировали еврейские фамилии. Люди отказывались лечиться у врачей с такими фамилиями. Поднялась новая волна антисемитизма. Неизвестного ранее врача Лидию Тимашук наградили орденом Ленина, «за помощь оказанную Правительству в деле разоблачения “врачей-убийц”», и мы подумали, что, видимо, она донесла на арестованных врачей. Публичное объявление об аресте «врачей-убийц» и начавшаяся вслед за тем «антисионистская», то есть антисемитская кампания в печати предвещали большой показательный судебный процесс над очередными «врагами народа», каких в СССР не видели с 1938 г. По Москве поползли слухи, что всех евреев вышлют в Сибирь.

Я до сих пор не знаю, насколько достоверны были эти слухи. Имеющиеся сведения противоречивы. Так доктор исторических наук Я. Я. Этингер, арестованный по делу Еврейского антифашистского комитета, сообщил о своих встречах с бывшим председателем Совета министров СССР Н. А. Булганиным, состоявшихся в 1970 г. Булганин рассказал Этингеру, что в марте 1953 г. должен был состояться процесс над «врачами-убийцами» по образцу довоенных процессов. Обвиняемых «предполагалось публично повесить на центральных площадях в Москве, Ленинграде, Киеве, Минске, Свердловске, других крупнейших городах». Была составлена своего рода «разнарядка», где было заранее расписано, в каком конкретно городе будет казнен тот или иной профессор. Булганин подтвердил ходившие в течение многих лет слухи о намечавшейся после процесса массовой депортации евреев в Сибирь и на Дальний Восток. В середине февраля 1953 г. ему позвонил Сталин и дал указание подогнать к Москве и другим крупным центрам страны несколько сотен военных железнодорожных составов для организации высылки евреев. При этом, по его словам, планировалось организовать крушение железнодорожных составов, «стихийные» нападения на поезда с евреями с тем, чтобы с частью их расправиться еще в пути.

Другой собеседник Этингера, бывший сотрудник аппарата ЦК ВКП(б) Н. Н. Поляков утверждал, что с этой целью создали специальную комиссию во главе с М. А. Сусловым. «Для размещения депортированных в отдаленных районах страны форсированно строились огромные комплексы по типу концлагерей, а соответствующие территории закрывались на закрытые секретные зоны. Одновременно составлялись по всей стране списки (отделами кадров – по месту работы, домоуправлениями – по месту жительства) всех лиц еврейской национальности». Есть и другие аналогичные свидетельства. В мемуарах видного деятеля сталинского руководства члена Политбюро ЦК ВКП(б) А. И. Микояна написано, что за месяц или полтора до смерти Сталина «готовилось “добровольно-принудительное” выселение евреев из Москвы. Смерть Сталина помешала исполнению этого плана». Еще один член Политбюро (но более позднего периода), А. Н. Яковлев пишет: «В феврале 1953 г. началась подготовка к массовой депортации евреев из Москвы и крупных промышленных центров в восточные районы страны».

Казалось бы, это убедительные свидетельства, но историк Г.В. Костырченко, специально занимавшийся изучением политики государственного антисемизма в СССР, справедливо указывает, что все такие свидетельства не опираются на документы. «Разнарядки» для казни «врачей-убийц» и списки предназначенных к депортации евреев не найдены. В архивах Министерства путей сообщения пока не искали сведений о том, что в феврале–марте 1953 г. к Москве и другим крупным городам стягивали военные эшелоны. Письменные распоряжения о создании комиссии Суслова и подготовке депортации евреев не обнаружили. Если о депортации немцев Поволжья и народов Кавказа сохранились многочисленные документы, то о подготовке депортации евреев документов не нашли.

Фразу о подготовке выселения евреев из Москвы вписал в мемуары Микояна редактировавший их после смерти автора его сын Серго, потому что отец не раз говорил ему об этом. В ответ на запросы Костырченко в архивы ЦК КПСС и МГБ СССР ему сообщили, что Н. Н. Поляков в конце 40-х – начале 50-х годов в этих ведомствах не работал. По всем этим соображениям Г. В. Костырченко считает слухи о готовившейся депортации евреев «мифом». Мне кажется, это слишком поспешный вывод. Документы можно уничтожить. Они могли быть составлены в зашифрованном виде, подобно приказам на военные операции. Наконец, совершенно не обязательно давать письменные приказы, они могут направляться в устной форме, и так бывало не раз в практике сталинского руководства. Я думаю, что надо продолжать поиски документов, причем не только в центральных, но и в местных и в ведомственных архивах. Гарантий успеха нет, но надежда остается, ведь, скажем, секретные советско-германские протоколы 1939 г. или документы о расстреле органами НКВД поляков в Катыни искали полвека, но, в конце концов, все же нашли.

* * *

Владислав Павлович Смирнов (род. 1929) — советский и российский историк, специалист по истории Франции. Заслуженный профессор Московского университета (2012), лауреат премии имени М.В. Ломоносова за педагогическую деятельность (2013). В 1953 году В. П. Смирнов окончил исторический факультет МГУ, затем стал аспирантом, а с 1957 г. начал работать на кафедре новой и новейшей истории исторического факультета МГУ, где прошел путь от ассистента до профессора. Выше приводится фрагмент из его книги: Смирнов В. П. ОТ СТАЛИНА ДО ЕЛЬЦИНА: автопортрет на фоне эпохи. – Москва: Новый хронограф, 2011.

Взято отсюда

Опубликовано 17.02.2018  22:56

Письма еврейской Музе

7 февраля 2018

ЖИЗНЬ ВЛАДИМИРА НАБОКОВА И ВЕРЫ СЛОНИМ КАК ЛИТЕРАТУРА И ИСТОРИЯ

текст: Максим Д. Шраер

Detailed_pictureВладимир и Вера Набоковы. Берлин, 1934. Фото Николая Набокова

 

I.

«Большинство моих произведений посвящено моей жене, и ее изображение часто воспроизводится во внутренних зеркалах моих книг путем загадочно-отраженного света», — сказал Набоков в интервью 1971 года. История любви и брака Владимира Набокова (1899—1977) и Веры Набоковой (Слоним; 1902—1991) разворачивается на двух континентах и, по крайней мере, на пяти языках. Эта история нова и не нова в зависимости от того, к каким обращаться источникам. Брайен Бойд анализирует многие страницы брака Набоковых в своей двухтомной биографии писателя. Из-под пера Стейси Шифф вышла иная версия отношений «господина Гения и его супруги». «Письма к Вере», с любовью подготовленные к публикации и прекрасно аннотированные Ольгой Ворониной и Брайеном Бойдом, — огромное событие в истории русской и американской культуры. Воронина и Бойд повесили платья, пиджаки и халаты на пустые вешалки в посмертном гардеробе четы Набоковых.

Это, прежде всего, письма о любви, любовные письма, письма о любви всему вопреки. Владимир пишет Вере с горением молодого поэта и изощренностью словесного мага. Вот двадцатичетырехлетний Владимир, пишущий почти двадцатидвухлетней Вере из Праги в Берлин в канун 1924 года: «Я тебя очень люблю. Нехорошо люблю (не сердись, мое счастье). Хорошо люблю. Зубы твои люблю». А это из письма Набокова жене, написанного в Париже 7 апреля 1937 года: «I dreamt of you this night. Я тебя видел с какой-то галлюцинационной ясностью <…> Я чувствовал твои руки, твои губы, волосы, все <…>». Наконец, вот послание Владимира к Вере от 10 апреля 1970-го, в те поздние годы их брака, когда Набоковы почти не расставались: «Золотоголосый мой ангел (не могу отвыкнуть от этих обращений)».

© КоЛибри, 2018

 

«Настоящая аристократка духа, а не имени» — так сестра Набокова Елена Сикорская назвала Веру Набокову в полном негодования письме 1979 года, адресованном Зинаиде Шаховской. Резкая, решительная и бесстрашная, с безукоризненно убранными серебряно-седыми волосами и царской осанкой, с упрятанным в ридикюль заряженным пистолетом, в другой жизни Вера Слоним могла бы стать комиссаром искусств или премьер-министром Израиля. Но она охраняла от мира — и представляла миру — только одно царство «у моря», которым управлял сам Владимир Набоков. 24 августа 1924 года, за восемь месяцев до их бракосочетания, Владимир пишет Вере: «…Ты понимаешь каждую мысль мою — и каждый час мой полон твоего присутствия, — и весь я — песнь о тебе… Видишь, я говорю с тобой, как Царь Соломон».

Вера состояла в дальнем родстве с основателем Слонимской хасидской династии и учредителем фирмы Marks & Spencer. Ее родители, Слава Фейгина и Евсей Слоним, принадлежали к поколению российских евреев, воспитанных на идеалах Хаскалы, которые успели испытать на себе действие паллиативных реформ 1860-х — 1870-х годов, а потом, в конце 1880-х, стали свидетелями того, как евреи Российской империи лишились фантомных надежд на эмансипацию. Для русских евреев поколения родителей Веры Слоним, получивших меру светского образования, русская культура была подобием святилища, но синагога оставалась — Храмом. После постановления 1889 года Евсей Слоним оставил адвокатуру, отказавшись креститься — даже pro forma — и даже отринув возможность перехода не в православие, а в лютеранство или методизм, к которой прибегали некоторые российские евреи.

Получив в Петербурге первоклассное европейское воспитание и оказавшись в Берлине в начале 1920-х, сестры Слоним ощущали себя не меньшими европейками, чем другие образованные эмигрантки из России. Иная молодая еврейка, выходящая замуж за христианина, могла бы последовать примеру Кати Манн (урожденной Принсгейм) и перенять не только фамилию, но и религию мужа. Но Вера унаследовала от отца преданность памяти, крови и духу предков. Сестры Веры Слоним тоже вышли замуж за неевреев или вступили с неевреями в гражданский брак. Старшая сестра Веры, Елена Массальская (1900—1975), обратилась в католичество, вышла замуж за русского князя польско-литовского происхождения, а позднее с огромным трудом вырвалась из нацистской Германии. В письме Веры к старшей сестре, датированном 4 декабря 1959 года и написанном по-французски, расставлены чрезвычайно важные акценты: «Знает ли Микаэль <Михаил, сын Елены>, что ты еврейка и что, соответственно, он сам — полуеврей? <…> Имей в виду, что мой вопрос не имеет никакого отношения ни к твоему католичеству, ни к религиозному воспитанию, которое ты могла дать своему сыну <…> если М. не знает, кто он, то мне незачем с тобой видеться <…>».

Познакомились бы Вера и Владимир, если бы жили не в веймарском Берлине, а в Петрограде-Ленинграде? Хотя шансы их сближения в эмиграции были выше, чем в Совдепии, вероятность того, что потомок знатного дворянского рода женится на девушке еврейского происхождения, была ниже, и при этом предполагалось, что семья жениха будет настаивать на обращении невесты в христианство. Но Владимир Набоков был человеком необыкновенным, и принципиальность его публичного поведения исходила не только от воспитания и либеральных родителей, но и от личных предпочтений. (Неизвестно, знал ли Набоков, что один из его прадедов по материнской линии, военный врач Николай Козлов, был сыном обратившегося в православие еврея.) «<Мой отец> целиком разделял резкое неприятие его отцом антисемитизма, был во многом близок еврейской культуре — что было нетипично для молодого человека его времени и окружения», — сказал мне Дмитрий Набоков в интервью 2011 года.

Уже в ноябре-декабре 1923 года Владимир посылает Вере длинные страстные письма. Из письма от 8 ноября 1923 года: «Я клянусь <…> что так как я люблю тебя мне никогда не приходилось любить, — с такою нежностью — до слез, — и с таким чувством сиянья. <…> Я люблю тебя, я хочу тебя, ты мне невыносимо нужна». Хотя глубокое взаимообогащение евреев и неевреев не было новым явлением в кругах русской интеллигенции, даже русские эмигранты, известные своими публичными проявлениями филосемитизма, приватно выражали негодование по поводу браков русских аристократов и евреек. Иван Бунин, один из кумиров юного Набокова, в годы одесской молодости был женат на полуеврейке. В эмиграции Бунина окружали еврейские знакомые, и в годы войны он укрывал евреев у себя на вилле. Но в дневниках 1920-х годов Бунин позволил себе такое высказывание: «<Князь Владимир Аргутинский-Долгоруков> проводил меня до дому, дорогой рассказал о кн<язе> Голицыне, который в Берлине женился на еврейке — за 75 т. марок <т.е. примерно 6000 долларов в пересчете на теперешнюю себестоимость>. Эти браки теперь все учащаются, еврейки становятся графинями, княгинями — добивают, докупают нас» (7 апреля 1922 года). В записи Бунина, сделанной за год до знакомства Веры и Владимира, слышно предчувствие той настороженности, с которой многие отреагируют на выбор Набоковым невесты-еврейки.

15 апреля 1925 года в Вильмерсдорфской ратуше в Берлине состоялась гражданская церемония бракосочетания Веры Слоним и Владимира Набокова. Баронесса Мария Корф, бабушка Набокова, поинтересовалась: «А какого она вероисповедания?» Линия Веры Слоним соответствовала убеждениям большинства евреев-эмигрантов из России, бывших и остававшихся одновременно иудеями и людьми русской культуры. Супруги Набоковы не были набожны в традиционном общинно-религиозном смысле этого понятия, и, судя по всему, в браке был достигнут практический компромисс.

II.

Начиная с 1920-х годов некоторые из родственников Набокова и его коллег по эмигрантскому литературному цеху вели кулуарные разговоры о влиянии еврейки-жены на жизнь и карьеру писателя. Публикация книги Зинаиды Шаховской «В поисках Набокова» (1979), по ее собственному признанию, написанной «против Веры» (в этой фразе сквозит убийственный для автора книги каламбур «против веры»), разбередила старые раны. Показательно письмо, которое Игорь Кривошеин (1899—1987) отправил Шаховской после прочтения книги. Дважды эмигрант, ровесник Набокова, петербуржец, боевой офицер, высокопоставленный масон, в годы войны Кривошеин был участником французского Сопротивления и спасал евреев. Он был задержан гестапо в 1944-м, содержался в Бухенвальде, был освобожден в 1945 году. После войны Кривошеин вместе с семьей вернулся в Россию и вскоре был арестован. Только в 1974 году Игорь Кривошеин и его жена вернулись во Францию. Я привожу эти сведения, чтобы воссоздать контекст письма Кривошеина Шаховской от 4 августа 1979 года. Кривошеин пишет о молодости Набокова: «<…> в частности, явная бездуховность Н. оказывается была не всегдашней, вернее даже не бездуховность, а антицерковность <…> Мама моя встречала Н<абокова> в Берлине, он её хвалил за чистый русский язык, и рассказывала она, как у неё на глазах Н. оказался после женитьбы совершенно enjuivé<“объевреившимся”, от французского глагола enjuiver>. Видимо это многое объясняет в отходе от себя — как бы из супружеского джентльменства». Что кроется за этим начиненным предрассудками французским причастием прошедшего времени, употребленным русским интеллигентом — дважды эмигрантом — в частном письме, которое сохранилось в архиве Амхерстского колледжа? Другой современник Набокова Юрий Иваск, поэт и профессор-русист, испытавший в послевоенной Америке горечь двойной жизни гея, высказался с особой чувствительностью в письме к Шаховской от 19 августа 1979 года: «Никакого антисемитизма, но все же Вере могло быть не по себе в кругу русских, очень русских…»

В 1990-е — 2000-е годы — первые два десятилетия после смерти матери — Дмитрий Набоков, как правило, уходил от вопроса, отвечая журналистам и исследователям, что у него и у его родителей не было «религии». Исследователям смешанных браков хорошо известно, что не разрешенные родителями вопросы и противоречия выплескиваются на поверхность при рождении детей. В декабре 2011 года в Монтрё я спросил у Дмитрия Набокова, оперного певца и переводчика: «<Г>оворили ли родители с Вами о религии?» «У нас никогда не было этой проблемы, и не было ее и у меня <…>, — отвечал Дмитрий. — Я пел по пятницам и, мне кажется, еще по субботам в замечательной… если не ошибаюсь… реформистской синагоге… в Бостоне. И мы пели из репертуара самой сложной религиозной музыки, вещи <Эрнеста> Блоха». (Речь идет об одной из старейших в Новой Англии синагог Temple Ohabei Shalom, известной своими музыкальными программами.) Тот факт, что во второй половине 1940-х годов сын Набоковых пел «Мессию» Генделя в хоре протестантской церкви и еврейскую литургическую музыку в синагогальном хоре, говорит о том, что вопросы религиозной идентичности не потеряли своего значения после рождения сына Набоковых.

Женитьба на Вере Слоним, несомненно, изменила жизнь Владимира Набокова. Мне уже доводилось высказываться о влиянии Веры Набоковой на мировоззрение и творческую эволюцию мужа. Вопрос о возможном воздействии религиозно-философских традиций иудаизма на метафизические и этические представления Набокова не может рассматриваться с точки зрения прямых причинно-следственных отношений; он сложнее и поливалентнее. Уже в ранние 1920-е годы Набоков живо интересовался еврейской религиозной культурой, чему свидетельством, к примеру, ранний рассказ «Пасхальный дождь» (1924). В этом рассказе Набоков в образе Жозефины Львовны, быть может, намекает на сестру Бориса Пастернака Жозефину Пастернак и одновременно откликается на книгу Леонида Пастернака «Рембрандт и еврейство в его творчестве», изданную в Берлине в 1923 году и восторженно воспринятую классиком новоивритской поэзии Хаимом-Нахманом Бяликом.

Если рассматривать супружество ВеН/VéN и ВН/VN в зеркалах сочинений Набокова, то замечаешь, что писатель дает своему «представителю» Федору Годунову-Чердынцеву, русскому аристократу, женатому на полуеврейке, возможность испытать переход от общих мест либерального гуманизма о равенстве всех людей к острому чувству «личн<ого> сты<да>, оттого что молча выслушивал мерзкий вздор Щеголева» — здесь речь идет о вычитанных в «Протоколах сионских мудрецов» речениях отчима Зины Мерц. Еврейские радости и страдания стали для Набокова не чужими, а его собственными. А для Годунова-Чердынцева?

Вера и Владимир стали родителями своего единственного сына в 1934 году в нацистской Германии, где вскоре были приняты Нюрнбергские расовые законы. Русские расисты называли Набокова «полужидом». Русская нацистская пресса призывала к тотальному очищению от «Сириных, Шагалов, Кнутов, Бурлюков» во имя национального искусства. В главе 14-й «Speak, Memory» и «Других берегов», контекстуально обращенной к Вере, Набоков пишет: «Какой бы ни была правда, мы никогда не забудем, ты и я, мы всегда будем защищать, на этом или на каком-то другом поле сражения, те мосты, на которых мы часами простаивали с нашим маленьким сыном (которому было от двух до шести лет) в ожидании поезда, проходящего под мостом». О каких поездах говорит Набоков? Везущих кого — и куда? Если задуматься о причастности этой книги к литературе о Шоа (Холокосте), то по-иному прочитывается и известное письмо Набокова к бывшему однокласснику-тенишевцу Самуилу Розову, израильскому архитектору, отправленное в 1967 году после Шестидневной войны: «Всей душой глубоко и тревожно был с тобой во время последних событий, а теперь ликую, приветствуя дивную победу Израиля».

Нацистские войска надвигались на Париж, когда Набоковы вместе с другими еврейскими беженцами уплыли из Франции на борту корабля, зафрахтованного Еврейским обществом содействия иммигрантам (ХИАС). Набоков говорил о своих первых американских годах как о счастливых или даже счастливейших. Последнее вызывает недоумение у некоторых читателей. Как же так? Враг стоял у ворот родины писателя, в Европе совершалось уничтожение европейского еврейства, а Набоков говорил о «счастье»? На самом деле в словах Набокова нет противоречия. Он говорил о «счастье» человека, быть может, даже о счастье христианина, спасшего двух евреев, которых он любил больше всего на свете, — жену и сына.

III.

Вера Набокова по праву принадлежит к числу самых прославленных «жен» в русской культуре. Однако, в отличие от Надежды Мандельштам (если взять самый известный на Западе пример), Вера не желала для себя литературной славы. Вокруг самых счастливых фотографий (таких, как известный снимок, сделанный на острове Рюген летом 1927 года) эпистолярный нимб отсутствует именно потому, что Владимир и Вера были вместе. Пробелы в довоенной переписке длиной в два-три года достаточно аккуратно корреспондируют периодам семейного счастья («безоблачного», каким Набоков его определит в 1937 году в письме любовнице) и относительного благополучия в веймарской Германии, потом детству Дмитрия и, наконец, трем тревожным годам, проведенным во Франции на пороге войны и Шоа. После февраля 1945 года в «Письмах к Вере» наступает перерыв почти в девять лет; это были годы обретения Набоковым неповторимого, трансъязычного, американского голоса. Письма к Вере почти прекращаются на рубеже 1960-х, после звездного взлета «Лолиты» и переезда в Монтрё. При чтении книги порой так не хватает голоса самой Веры, но нам остаются лишь отзвуки ее голоса и ее молчание. Где-то в конце 1960-х или начале 1970-х Вера Набокова уничтожила все, что смогла, из своих сохранившихся писем к мужу.

Как же читать жизнь Веры и Владимира не только сквозь призму того, что говорится в письмах Владимира, но и через молчание Веры — и сквозь пробелы исторического времени?

«Письма к Вере» можно уподобить залу ожидания еврейско-русского эпистолярного романа дальнего следования. В своем фрагментарном единстве эти письма образуют глубоко литературный текст. Для творчества Набокова в целом характерна рециркуляция мотивов и типовых персонажей. Вот письмо, отправленное из Брюсселя 22 января 1936 года: «Любовь моя обожаемая, все благополучно (правда, путешествие мое было несколько испорчено мучительной говорливостью ковенского портного, — дошедшего в своем дружелюбии до предложения мне в подарок аршинной кошерной колбасы)». В 1940 году, в «Настоящей жизни Себастьяна Найта», портной из Ковно преобразится в блуждающего по предвоенной Европе господина Зильберманна, литовского еврея, оказывающего В. неоценимые услуги. Набоков пропускает через себя, словно через легкие, дымный воздух истории.

На пожелтевших конвертах писем Набокова к еврейской музе сохранились штампы и водяные знаки, отсылающие к другим сочинителям. Особенно интригуют ежедневные письма, которые Набоков отправлял в Шварцвальд, где в санатории Вера долго поправлялась от загадочного заболевания.

Набоков. Письмо Вере Набоковой, отправлено 5 июля 1926 г.

 

Внимательное прочтение писем 1926 года, отправленных из Берлина в Санкт-Блазиен, обнажает многослойный диалог с великим романом Виктора Шкловского, который жил в Берлине одновременно с Набоковым с апреля 1922-го до июня 1923-го, после чего вернулся в Россию. 3 июня 1926 года Набоков пишет жене: «Мы встретились у Шарлоттенбургского вокзала (я в новеньких, очень широких, пепельных штанах) и пошли в зоологический сад. Ах, какой там белый павлин!» В этом письме слышно эхо «Zoo, или Писем не о любви» (1923). Шкловский написал и опубликовал «Zoo» в Берлине; его адресатом была молодая русская еврейка, выведенная в романе под именем Аля; письма самой Али — Эльзы Триоле, младшей сестры Лили Брик, — составляют около одной пятой части романа. Произведения Шкловского начала 1920-х годов и его репатриация сильно подействовали на молодого Набокова. Запрет на письма о любви нарушается им страстно, изощренно, с полемическим запалом.

При чтении «Писем к Вере» высокое напряжение творческого соревнования с современниками особенно ощутимо в беллетристически насыщенных частях переписки — летом 1926-го, осенью 1932-го, зимой 1936-го и, прежде всего, весной 1937-го. В известном письме от 30 января 1936 года Набоков описывает катастрофический ужин с Буниным. Если выделить из этого эпистолярного романа главу, в которой ткань еврейско-русского смешанного брака трещит и рвется по швам, то это, конечно же, парижская весна 1937 года. Влюбленность в Ирину Гуаданини настолько затуманила разум Набокова, что он позволил себе невероятное безрассудство по отношению к жене и сыну, которые оставались в Берлине и которым грозила реальная опасность. Как трудно читать эти письма без оскомины горькой иронии. «Какой это неприятный господин — Бунин. С музой моей он еще туда-сюда мирится, но “поклонниц” мне не прощает», — сообщает Набоков жене 1 мая 1937 года.

15 апреля 1937 года, в день двенадцатой годовщины свадьбы, Набоков пишет жене в манере, уже предчувствующей литературное междуязычие: «My lovemy love, как давно ты не стояла передо мной в халатике, — Боже мой! — и сколько нового будет в моем маленьком, и сколько рождений (слов, игр, всяких штучек) я пропустил… <…> Умер бедный Ильф — и как-то думаешь о делении сиамских близнецов. Люблю тебя, люблю тебя». Илья Ильф и Евгений Петров были литературными партнерами, соавторами потрясающе популярных сатирических романов; смерть Ильфа прервала их совместную работу. Набоков размышляет здесь о природе своего собственного партнерства с Верой Набоковой. Брак Набоковых пережил испытание изменой и разлукой; шрамы и спайки невооруженным глазом видны в прозе Набокова. Вспомним, к примеру, рассказ «Облако, озеро, башня», написанный в 1937-м по следам разлуки с женой и сыном. Супружеская дисгармония, обрамленная событиями Второй мировой войны и Шоа, проникает на страницы незавершенной второй части «Дара». (Сохранившиеся страницы продолжения опубликовал в 2015 году Андрей Бабиков.) Во второй части романа Зина и Федор живут в Париже в конце 1930-х; они бедны и бездетны. У Федора тлеет романчик с французской проституткой. Зину насмерть сбивает автомобиль, и эту урбаническую смерть можно прочитать как авторское избавление от более страшной смерти (что могло ждать русскую еврейку в оккупированной Франции — Vélodrome d’Hiver?), нежели наказание жертвы за ее собственную жертвенность.

IV.

В письме к жене от 7 июля 1926 года Набоков описал членов берлинского кружка, с которыми он часто виделся в те годы: «Было не без юмора отмечено, что в этой компании евреи и православные представлены одинаковым числом лиц». Если учесть высокий процент евреев в эмигрантской литературе и культуре, а также социальные орбиты Набокова в межвоенные годы, неудивительно, что в «Письмах к Вере» действуют десятки еврейских персонажей. Бросается в глаза тот факт, что переход евреев в христианство и неакцентирование евреями своего происхождения становятся лейтмотивом в письмах Набокова к жене. 16 мая 1930 года Набоков пишет жене из Праги: «Познакомился с лысым евреем (тщательно еврейство свое скрывающим) “известным” поэтом Ратгауз <sic>». В то же время Набоков всегда с особым умилением рассказывает жене о тех случаях, когда в общении c почитаемыми им русскими писателями открываются значимые для него еврейские перспективы. 17 октября 1932 года Набоков спрашивает: «Кстати, ты, вероятно, читала ничком или полуничком на анютином диване о Блоке в “Последних новостях”, о его письмах. Знаешь, что Блок был из евреев. Николаевский солдат Блох. Это мне страшно нравится». А вот из отчета жене об общении с Александром Куприным, который проникновенно писал не только о библейских иудеях (вспомните «Суламифь»), но и о современных ему одесских евреях («Гамбринус»). 26 ноября 1932 года Набоков так описывает встречу с Куприным: «Сели друг против друга за стол, беседовали о французской борьбе, о собаках, о clown‘ах и о многом другом. “Перед вами — ух, какой путь”. Между прочим, он как-то замечательно глубоко — ты бы оценила — трудно передать — говорил о евреях». Справедливости ради отметим, что Набоков, по-видимому, обходит стороной роман Куприна «Яма» или очерк «Жидовка».

В некоторых письмах к жене Набоков делится своими интуициями на предмет подколодных предрассудков. К примеру, 11 ноября 1932 года он пишет жене из Парижа о встрече с Борисом Зайцевым: «Оттуда поехал к Зайцевым: иконы и патриархи. <…> У них масса друзей евреев, но, вместе с тем, Зайцев любит просмаковать еврейский выговор. И вообще что-то в них не то, какой-то есть не очень приятный пунктик». Набоков откажется прав. В 1938 году в письме к Бунину, с которым Зайцев тогда близко дружил, Зайцев выскажется о внутреннем расколе в эмигрантском сообществе: «В общем, <Сирин> провел собою такую линию, “разделительную черту”: евреи все от него в восторге — “прухно” внутреннее их пленяет. Русские (а уж особенно православные) его не любят. “Русский аристократизм для Израиля”. На том и порешим».

Владимир, Дмитрий, Вера Набоковы. Солт-Лейк-Сити, 1943

 

После бегства в Америку аристократ Набоков (таких в Америке называли White Russians) и его еврейка-жена оказались на новых социальных рубежах, вкусив не только изящного по форме антисемитизма англосаксонской интеллигенции, но и нескрываемых предрассудков американского мейнстрима. Во время поездок по Югу и Среднему Западу Набоков рассматривал американский расизм сквозь призму дореволюционного антисемитизма. 2—3 октября 1942 года он пишет жене из городка Хартсвилл в Южной Каролине: «К западу — плантации хлопка… <…> Сейчас время сбора — и “darkies” (выражение, которое меня коробит, чем-то отдаленно напоминая патриархальное “жидок” западно-русских помещиков) срывают его в полях, получая по доллару за сто “bushels”». Между 11 ноября и 7 декабря 1942 года не сохранилось (или не было) писем Набокова жене. Обратимся к письму Набокова Эдмунду Уилсону, его главному американскому собеседнику, отправленному 24 ноября 1942 года: «Старик в “диванной” (на самом деле, уборной) пульмановского вагона. Многословно разглагольствует перед двумя приятными, сдержанными, неулыбчивыми солдатами-рядовыми. Главные слова в его речи: “Christ”“hell” и “fuck”, которые завершают каждую его фразу. Жуткие глаза, черные от грязи ногти. Чем-то напомнил мне воинствующий тип русского черносотенца. Точно уловив мою мимолётную мысль, пустился в яростные нападки на евреев. “Они со своим зассанным отродьем”. Потом плюнул в раковину и промазал на несколько дюймов» (наш совместный перевод с Верой Полищук).

В подобных ситуациях Набоков старался щадить жену, особенно после переезда в Америку. Набоков — американский писатель гораздо больше пишет на еврейские темы в рассказах и романах, чем в письмах жене. Набоков не знает себе равных как в послевоенной англо-американской, так и в эмигрантской литературе 1940-х — 1950-х гг. — начиная с рассказов «Что как-то раз в Алеппо…» (1943), «Образчик разговора, 1945» (1945) и «Знаки и символы» (1948) и вплоть до романа «Пнин» (1957), в котором этика и метафизика поиска спасения в искусстве измеряются неизмеримыми еврейскими потерями и взвешиваются на сломанных весах мировой истории. Конечно же, «Пнин» — это великая университетская комедия, но последнее ничуть не преуменьшает вклада Набокова в литературу о Шоа. В Мире Белочкиной, прототипом которой послужила убитая в нацистском концлагере Раиса Блох (1898—1943?), сосредоточены счастливые воспоминания Пнина о России и первой любви. Своим присутствием не только вымышленная Мира, но и ее реальные прототипы напоминают Пнину и его творцу о том, что память есть форма послесмертия.

V.

Летом 1958 года Карл Майданс, автор знаменитой фотографии подписания капитуляции Японии на борту линкора «Миссури» в Токийском заливе, приехал в Итаку по заданию журнала «Лайф». На одном из снимков, сделанных Майдансом, Вера и Владимир бегут по дорожке с сачками для ловли бабочек.

Владимир и Вера Набоковы. Итака, 1958. Фото Карла Майданса

 

На другом снимке профессор Набоков, отраженный в зеркале, диктует что-то усталой Вере, сидящей за пишущей машинкой, словно органист за органом. Эта фотография не только наводит на мысль о «Портрете четы Арнольфини» ван Эйка, одной из любимых картин Набокова, но и возвращает к мысли о постоянном присутствии Веры в вогнутых и выпуклых зеркалах Владимира. В зеркалах Владимира Набокова именно Вера Слоним была главным адресатом — персонажем — героиней вселенной Набокова, чему свидетельством — подаренная русскоязычным читателям книга «Письма к Вере».

Владимир и Вера Набоковы. Итака, 1958. Фото Карла Майданса

 

Вера спасла мужа от гоголевского самоуничтожения и суицидного отчаяния Маяковского. «Любовная лодка разбилась о быт», — писал советский «тезка» («my late namesake») Набокова в предсмертной записке. Вера, как могла, охраняла Владимира от подлости и пошлости повседневной жизни. После кризиса 1937 года — и переезда в Америку — она стала его ассистентом, литературным агентом, пресс-секретарем. Она вела литературные дела мужа с большим умением и беспощадностью к его недоброжелателям. Когда «Лолита» прославила Набокова на весь мир, Вера сделалась искусным пиарщиком, управлявшим имиджем своего мужа. После смерти Набокова она перевела на русский «Бледный огонь» и старалась, как могла, влиять на растущую индустрию набоковедения. Она стала куратором наследия Владимира Набокова, а потом передала свои обязанности Дмитрию Набокову. Теперь все трое покоятся в одной могиле на кладбище в Кларане, неподалеку от могил Сидни Чаплина и его жены Генриетты и Оскара Кокошки и его жены Ольги.

В заключение я позволю себе вернуться к встрече с Дмитрием Набоковым в Монтрё в декабре 2011 года. Невозможно было представить, что сыну Веры и Владимира оставалось всего два месяца жизни. Уже в самом конце беседы, перед тем как разговор зашел о крепком кофе, пирожных и литературных премиях, Дмитрий сказал мне: «My mother did more for my father as a person and a writer than anyone else in the world could have».

В любви Веры к Владимиру русский романтический идеализм соединялся с еврейской неоглядной преданностью и американским ноу-хау. Музы прощают поэтов, даже если они не в силах забыть их прегрешения. Иначе не было бы ни искусства, ни литературной мифологии.

2 июля 1977 года, когда Вера и Дмитрий Набоковы возвращались в Монтрё из Лозаннской больницы, где умер Владимир Набоков, Вера сначала удрученно молчала, а потом сказала сыну: «Давай возьмем напрокат самолет и разобьемся».

Еврейские музы плачут последними…

Владимир Набоков. Письма к Вере. Под ред. Ольги Ворониной и Брайена Бойда. — М., КоЛибри, 2018. 790 с.

Опубликовано 12.02.2018  00:56

 

Холокост: исполнители и пособники

22.01.2018  (00:03)

Израиль Зайдман: Разве понятия “Запад” и “Христианский мир” — это синонимы?

update: 22-01-2018 (17:56)

Игорь Яковенко в статье Евреи специального назначения пишет о евреях на службе путинского режима. Подобных Александр Галич еще полвека назад назвал “ливрейными евреями”.

Яковенко справедливо пишет о многочисленных подменах и спекуляциях на теме Холокоста, осуществляемых Владимиром Соловьевым и его гостями: Евгением Сатановским, Яковом Кедми, Авигдором Эскиным. Одна из таких подмен, по мнению Яковенко, следующая: “…в гибели 6 миллионов евреев обвиняется не нацистская Германия, а весь Запад. Как будто не было подвига праведников мира, с риском для жизни спасавших евреев от гибели”. 

Но так бывает: человек врет так много, без оглядки, что у него ненароком может проскочить правдивое слово. Это как поломанные часы: дважды в сутки они показывают точное время! Вот и Соловьев с компанией, стремясь любой ценой опорочить Запад, указали на него, как на одного из основных виновников Холокоста. И нечаянно оказались правы!

Подвиги праведников мира, которые, пренебрегая угрозой их собственным жизням, спасали евреев, заслуживают самой высокой оценки. Но существенно изменить баланс Холокоста они не могли.

Да в самой в самой нацистской Германии Яд ва-Шем зафиксировал 455 праведников мира (по данным на 1 января 2008 г.). И что же — это снимает вину за Холокост с Гитлера и нацистов?

Исследованию причин, движущих сил Холокоста посвящен мой двухтомный труд под заголовком “Две тысячи лет вместе”, изданный в 2013 г. в Киеве. (несколько российских издателей от него отказались). Данная статья представляет очень скупые выжимки из него.

Забегая несколько вперед, отмечу: как показывает скрупулезное изучение имеющихся исторических материалов, Холокост стал общехристианским проектом, продуктом почти двухтысячелетнего процесса, берущего начало в моменте отпочкования христианства от иудаизма и достигшим своего пика в первой половине ХХ века.

Шотландо-британский историк прошлого века Малкольм Хэй в книге “Кровь брата твоегоКорни христианского антисемитизма” писал о том, как в это время к евреям относились во Франции: “Ученики Дрюмона никогда не упускали возможности напомнить французскому обществу о международном еврейском заговоре. “Ла Либр Пароль” служила исключительно этой цели. Эта деятельность имела определенный успех и, возможно, сыграла свою роль в ослаблении моральной стойкости французских солдат накануне Второй мировой войны”.

Эдуард Дрюмон (1844 — 1917) — автор книги “Еврейская Франция”, выдержавшей множество изданий в самой Франции и легшей увесистой глыбой в фундамент немецкого национал-социализма. Он же был основатель газеты “Ла Либр Пароль”.

Хэй продолжает: “В 1933 году французам внушали, что евреи хотят использовать французскую армию как орудие для уничтожения Гитлера. Поэтому война с Германией будет войной в защиту евреев, войной, спровоцированной ими. Пресса всех политических партий, правых и левых, как писал Анри Костон в статье “Израиль хочет войны”, продалась евреям и возбуждает мировое общественное мнение против Рейха. Гитлер не хочет войны; но есть сила, нация, желающая войны и страстно рвущаяся к ней — еврейская нация. Война 1914 года была начата евреями, и это может повториться: “Если Германию победят, евреи отпразднуют триумф”; снова “христианские народы натравливают друг на друга для взаимного уничтожения на благо еврейства…

Еврейский депутат французского парламента, потребовавший, чтобы правительство выразило протест против еврейских погромов в Германии, был обвинен на страницах “Ла Либр Пароль” в попытке спровоцировать войну “глупым вмешательством во внутренние дела соседнего государства… Если этот преступный маневр окажется успешным, французы, по крайней мере, будут знать, за что они пойдут на смерть…””.

Картину охватившего французское общество психоза по поводу того, что евреи хотят втянуть Францию в войну с миролюбивой Германией, в своем труде “История антисемитизма” подтверждает Лев Поляков, французский историк российско-еврейского происхождения: “В подобных условиях быстро заполнялся разрыв между воображаемым и реальным. Антиеврейская агитация вышла на улицы; антисемитские митинги происходили в ответ на антигитлеровские…

“La Croix”, которая в 1927 году отреклась от антисемитизма, предложила простую трактовку войны в Испании: “У испанцев было все необходимое для счастья. Купающиеся в лазури, не имеющие особых проблем, они могли мечтать под солнцем, жить своим трудом, кормиться на своей земле и играть на мандолине…””.

Но: “Однажды из Москвы прибыли шестьдесят евреев. Им было поручено доказать этому народу, что он очень несчастен: “Если бы вы знали, насколько у нас лучше”. И вот этот народ рыцарей со связанными руками и ногами оказывается в рабстве у далекой России, которая не имеет ничего общего с ним…”.

То есть не только Первая мировая война “была начата евреями”, но и гражданскую войну в Испании тоже они спровоцировали. Ясно, что теперь они хотят снова столкнуть французов с немцами. Ну, как шаг к завоеванию мирового господства.

Хэй отдал должное и своей родине. В частности, он приводит мнение о евреях популярного в Великобритании в первой половине ХХ века писателя и историка Хилари Беллока (1870 — 1953): “Беллок никогда не переставал верить, что евреи тайно собираются, скорее всего — в банках, и решают судьбы мира.

Еврейский заговор с целью разрушения христианской цивилизации и в первую очередь Англии, казалось бы, достаточно хорошо объясняет причину конфликта. Но это объяснение, по мнению Беллока, “в высшей степени неудовлетворительно”, потому что такого рода конфликт между евреями и другими народами продолжается уже более двух тысяч лет. В нескольких сжатых фразах он указывает, что эта проблема существовала и в средние века, и еще раньше — в Римской империи. Конфликт между евреями и теми народами, среди которых они рассеяны, — утверждает он, — не просто следствие нынешних еврейских попыток установить свой контроль над Англией или Америкой. Это гораздо древнее, гораздо глубже, гораздо универсальнее”.

Ну, как можно не верить ученому человеку? Да и из школьного курса истории вспоминается: был процветающий Древний Рим. Сначала он всех завоевывал, но и просвещал. Но потом на него напали какие-то варвары и разорили его. Наверно, это и были предки нынешних евреев…

Не стоит забывать и о Хьюстоне Стюарте Чемберлене (1855 — 1927), как бы командированном Великобританией в Германию. Здесь он женился на дочери местного выдающегося антисемита — композитора Рихарда Вагнера и в 1899 г. издал (в Мюнхене) свой главный труд — двухтомник под заголовком “Бытие ХIХ века”. Почему акцент сделан на этом веке, догадаться нетрудно: в нем европейские евреи были удостоены равных прав с аборигенами, со всеми известными последствиями. А о Чемберлене достаточно сказать, что Геббельс называл этого английского джентльмена “отцом нашего духа”.

Но мы ничего еще не сказали о роли в тех событиях светоча демократии и гуманизма ХХ века — возглавляемых Великим Рузвельтом США.

В Америке до конца ХIХ — начала ХХ века антисемитизм не имел широкого распространения. Да и евреев там было не так много. Острие расизма было направлено против чернокожих. Но на рубеже веков туда хлынул поток евреев, спасавшихся от погромов в России и некоторых восточноевропейских странах. И это само по себе было бы ничего, ибо эти нищие евреи были готовы на самую черную работу.

Катастрофа разразилась спустя считанное число лет, когда дети этих нищих евреев повалили из колледжей и университетов и, как ранее в Европе, стали “захватывать все места”. Естественно, и последствия были те же, что в Европе.

Вот свидетельство Малкольма Хэя, относящееся к 30-м годам прошлого века: “В листовке “Американской нееврейской молодежной организации” содержалось логическое заключение, к которому неизбежно ведет антисемитизм, как бы он ни маскировался: “Чтобы обрести вечный мир и процветание, каждый народ должен убить своих евреев””. В Германии Юлиус Штрайхер на страницах своего “Дер Штюрмер” довел перевод этой листовки до сведения немцев: дескать, если уж в кичащейся своей демократией Америке их терпеть не могут…

Другой британский историк Пол Джонсон в своей “Популярной истории евреев” сообщает: “Как показывают опросы общественного мнения, в 30-е годы в Америке наблюдался неуклонный рост антисемитизма, пик которого пришелся на 1944 год; кроме того, опросы показали, что например, в 1938 г. 70-85% населения страны были настроены против увеличения квоты на въезд евреев-беженцев. Руководитель одной из служб общественного мнения Элмо Роупер предупреждал: “Антисемитизм захватил нацию и особенно города””.

Так называемый цивилизованный мир, правда, в начальной стадии Холокоста в Германии, изобразил попытку помочь евреям. Лакер в “Истории сионизма” сообщает: “Чтобы разобраться в крайне запутанной ситуации и скоординировать помощь еврейским беженцам из Германии, президент Рузвельт в июле 1938 года пригласил представителей 32 правительств на конференцию во французском Эвиане”.

Но ни в чем Рузвельт не собирался разбираться и ничего он не стремился координировать. Исчерпывающим образом это показано в статье Греты Ионкис, опубликованной в № 12 2009 г. российского издания “Лехаим” с бьющим не в бровь, а в глаз заголовком “О сообщниках и соучастниках Холокоста”:

“Президент Рузвельт стремился показать активистам движения за спасение евреев и всему миру, что США не будут стоять в стороне… Но президент Рузвельт, готовящийся к беспрецедентным выборам на третий срок, не стал рисковать своей хрупкой коалицией ради нравственных или гуманитарных соображений. Даже в 1942 году, когда США находились в состоянии войны с Японией и Германией, на вопрос социологов, кого они считают главной угрозой для Америки, вариант “евреи” набрал у американских граждан в три раза больше голосов, чем “японцы”, и в четыре раза больше, чем “немцы””.

Известный немецкий журналист еврейского происхождения Хенрик М. Бродер сказал о том времени: “Вся Европа стояла на стороне Германии”. Как видим, не только Европа.

Великий Рузвельт оказался великим лицемером. Пусть бы из политических соображений он не позволил собственной стране принять активное участие в спасении евреев. Но он еще позаботился о том, чтобы вообще никто не взялся их спасать.

Грета Ионкис продолжила: “Первым на конференции выступил председатель делегации США М.К. Тэйлор. В резкой безапелляционной форме он заявил, что США не будут вносить изменения в свое иммиграционное законодательство и не ожидают, что другие страны это сделают, ибо ни одна страна не должна нести финансовое бремя, вызванное иммиграцией”.

Тон конференции был задан: “Все были ошеломлены. Если из всех латиноамериканских стран лишь Доминиканская Республика поначалу говорила о готовности принять 100 тыс. евреев, то после консультаций с американцами и это предложение было снято.

Второй удар нанесла Великобритания. В Декларации Бальфура (от 1917 г.) она обязалась “приложить все усилия для создания в Палестине национального очага для еврейского народа”… Руководитель британской делегации в Эвиане лорд Винтертон ни словом не обмолвился об этой земле, которая могла бы стать законным убежищем евреев, но посетовал, что Британские острова перенаселены, а о колониях и доминионах, где свободных территорий было предостаточно, он вообще не упомянул.

Большие надежды возлагались на страны Латинской Америки. Бразилия и Аргентина обладали огромными незаселенными землями, остро нуждались в специалистах и просто в рабочей силе, но и они в ущерб собственной экономике отказались помочь евреям. В кулуарах некоторые признавались, что не имеют желания принимать у себя “человеческие отбросы” Европы.

Президенту Еврейского агентства Хаиму Вейцману, которого Лига Наций и Великобритания воспринимали как представителя еврейского народа, не только не разрешили выступить, но не дали даже поговорить с англичанами и американцами ни до, ни после конференции”.

Мероприятие проходило с 5 по 16 июля 1938 г., 12 дней государственные мужи толкли воду в ступе. Лакер добавляет к картине конференции еще один характерный штришок: “Австралийские делегаты говорили, что в их стране нет расовых проблем, и они не стремятся ввезти их к себе”. Среди нуждавшихся в убежище немецких и австрийских евреев было немало врачей, инженеров и представителей других профессий, в которых Австралия нуждалась не меньше Латинской Америки. Страна принимала китайцев, малайцев, да кого угодно, но евреев — нет, ибо с ними возникнут “расовые проблемы”.

С китайцами и малайцами не возникнут, а с евреями — обязательно. Заметим: речь тогда шла не о польских или румынских евреях, а о немецких, уровень образованности и квалификация которых был, в среднем, значительно выше, чем у самих немцев. Но — “человеческие отбросы”…

Эвианская конференция не только потерпела полное фиаско, но еще больше осложнила положение немецких и австрийских евреев… Присутствовавшие на конференции немецкие журналисты приняли “сигнал”, и уже 15 июля 1938?го газета “Данцигер форпостен” писала: “Мы видим, что евреев жалеют только до тех пор, пока это помогает вести злобную пропаганду против Германии, но при этом никто не готов бросить вызов “культурному позору Европы”, приняв у себя несколько тысяч евреев. Вот почему эта конференция оправдывает германскую политику против еврейства”. Точнее и яснее об итогах Эвианской конференции не скажешь.

Нет ничего удивительного в том, что, как сообщает Поляков, 30 января 1939 года, то есть за несколько месяцев до того, как Гитлер развязал Вторую мировою войну, он объявил на весь мир: “Сегодня наступил день, который, возможно, останется в памяти не только немцев, и я хотел бы добавить следующее: в моей жизни, во время моей борьбы за власть я часто оказывался пророком, но меня часто высмеивали, прежде всего еврейский народ. Я думаю, что этот смех немецких евреев теперь застрянет у них в горле. Сегодня я снова буду пророком. Если международное еврейство сумеет в Европе или других местах ввергнуть народы в мировую войну, то ее результатом будет отнюдь не большевизация Европы и победа иудаизма, но уничтожение еврейской расы в Европе”.

И, вы знаете, Адольф был не совсем неправ. Его с молодых лет одолевали политические амбиции. Особенно они разыгрались, когда из провинциального Лидса он попал в столичную Вену, где политическая жизнь била ключом. Он стал делиться своими взглядами и планами с окружающими. Еще в “Майн Кампф” он жаловался, что окружающие (такие же люмпены, как он сам), как правило, с ним соглашались, только евреи его высмеивали.

В общем, Адольф заболел той же болезнью, какой страдал весь христианский мир: страхом неконкурентоспособности с евреями, на который накладывался еще страх большевизации, которая и воспринималась, как шаг к установлению мирового господства евреев.

Как видим, эпидемия антисемитизма в острейшей форме охватила практически весь христианский мир — демократические страны наравне с диктаторскими и полудиктаторскими режимами. В этом бурном потоке слились все страхи христиан перед евреями: застарелый христианский страх перед иудаизмом, отрицающим божественную сущность Иисуса Христа, и тем самым ставящим под вопрос (под большой вопрос!) их надежды на жизнь после смерти; страх неконкурентоспособности с евреями, который с начала ХIХ века перекинулся с ремесленников и торговцев на интеллектуальную элиту; и, наконец, искусственно раздуваемый в двадцатилетие между двумя мировыми войнами страх перед еврейским большевизмом.

Бедные, бедные христиане: шутка ли — 20 веков жить в страхе перед иудеями! Какая психика выдержит? Вот они две тысячи лет и преследуют евреев, чтобы собственные страхи хоть немного заглушить…

* * *

До сих пор мы фактически обсуждали прелюдию к Холокосту. Она заключалась в поэтапном лишении немецких евреев гражданских прав, их ограблении и поисков мест, куда бы их можно было сплавить. Первые две задачи решались успешно, а вот третья не сдвигалась ни на йоту.

Да-да, Гитлер не с самого начала видел “окончательное решение еврейского вопроса” в уничтожении евреев. Поначалу он хотел их сплавить — куда угодно.

Он не без удовольствия констатировал, что евреи никому не нужны, и, более того, что цивилизованный (то есть, конечно, христианский) мир их судьба вообще не интересует. В этом, как мы видели, его окончательно убедила состоявшаяся в июле 1938 г. Эвианская конференция.

А год с небольшим спустя началась Вторая мировая война, а вскоре и собственно Холокост — массовое убийство еврейского народа, от младенцев до немощных стариков. Чем на это ответил цивилизованный (ну, христианский!) мир?

Читаем у Малкольма Хэя: “Весной 1943 года было принято решение о проведении официальной встречи, которая стала известна как Бермудская конференция по проблемам беженцев. С самого начала делегаты объявили, что они занимаются не только проблемой евреев, а в принципе проблемой беженцев. Они полагали, что было бы несправедливо отдавать предпочтение беженцам, исповедующим иудаизм.

Представители Всемирного еврейского конгресса обратились к конференции с просьбой вступить в переговоры с державами “Оси”, чтобы добиться освобождения европейских евреев и обеспечить доставку продуктовых посылок в гетто и концлагеря, где евреи умирали от голода. Делегаты конференции отказались обсуждать эти предложения. США отклонили предложение о смягчении американских иммиграционных законов. Великобритания не согласилась на въезд в Палестину еврейских детей. Единственным практическим результатом Бермудской конференции по проблемам беженцев было то, что Гитлер еще более уверился в безразличии мира к судьбе евреев, и его решимость уничтожить их еще более укрепилась”.

Слова о том, что делегаты конференции посчитали несправедливым как-то выделять беженцев одной этнической принадлежности, мы не случайно подчеркнули особо — они нам еще пригодятся. А в целом Бермудская конференция закончилась так же, как ранее Эвианская — полным пшиком. Зачем было собираться? А чтобы изобразить заботу о жертвах нацизма. Безграничное лицемерие…

А вот что по поводу той же конференции писал в своей книге “От Герцля до Рабина и дальше” Амнон Рубинштейн, бывший министр израильского правительства: “Поражает сила, с которой коренившийся в британском истеблишменте антисемитизм проявлялся даже в те дни, когда нацистская машина уничтожения действовала на полный ход. Бермудская конференция, начавшаяся 19 апреля 1943 года, в день, когда вспыхнуло восстание в Варшавском гетто, формально была созвана в ответ на многочисленные требования сделать хоть что-нибудь для спасения евреев. На самом деле это было очковтирательством, нечистой игрой правительств Великобритании и США. Еще до открытия конференции стороны договорились между собой не предпринимать никаких мер. Британский посол в Вашингтоне лорд Галифакс предупреждал Госдепартамент, что Германия может сменить “политику истребления на политику депортаций”…”

Как мы уже знаем, это было бы ужасно: ведь если немцы начнут депортировать евреев, их же надо будет куда-то девать. Нет, пусть уж лучше истребляют. Рубинштейн заключает: “Из этого следует абсолютно однозначный вывод: нацисты уничтожали, а западные страны не принимали евреев по одной и той же причине — потому что они были евреями”.

Давид Мельцер приводит слова лауреата Нобелевской премии мира Эли Визеля, подростком чудом уцелевшего в лагере смерти Биркенау: “Обе воюющие стороны заранее обрекли евреев на смерть. Холокост не только на совести Гитлера и нацистов, но молчаливыми его соучастниками являлись Соединенные Штаты Америки и Великобритания”.

Другими словами ту же мысль выразил Хэй: “Ответственность за эти злодеяния, позорящие человечество, лежит не только на Гитлере и людях, сидевших на скамье подсудимых в Нюрнберге. Другой трибунал будет судить свидетелей Катастрофы, в частности, некоторых англичан, которые видели, что начались убийства и отворачивались с чувством скрытого удовлетворения…” Искренне верующий католик, он имел в виду небесный трибунал…

Полностью этой теме посвящена книга Уильяма Перла (1908 — 1990) “Заговор Холокоста: международная политика геноцида”. Родился он в еврейской семье в Праге, изучал право и психологию в Венском университете. Со школьных лет был воинствующим сионистом, последователем Владимира Жаботинского. Как и последний, рано разглядел опасность гитлеровского национал-социализма, побуждал евреев покинуть Европу, как и Жаботинский, натыкаясь на скепсис евреев. Был свидетелем начальных фаз Холокоста. Только благодаря личной отваге ему удалось вырваться из захваченной нацистами Европы. Вернулся в чине подполковника армейской разведки США. Выступал на стороне обвинения на Нюрнбергском трибунале.

Перл писал: “В Холокосте обвиняют Германию и ее пособников в оккупированных странах, другим странам ставят в вину разве что равнодушие. Но имела место не просто равнодушная безучастность, но осознанное действие. Серия заговоров среди отдельных людей и правительств лишила жертв всякой возможности спастись…

Это были намеренные, согласованные действия по недопущению спасательных операций. Предпринимали эти действия как отдельные властные фигуры, так и целые правительства. Все это в совокупности де-факто означает сотрудничество, соучастие и сговор с германскими властями в осуществлении геноцида…”

В книге Перла масса конкретики, но в статье я могу привести из нее только крохи. Вот одна из них: Узнав о событиях Хрустальной ночи, сенатор от Нью-Йорка Роберт Вагнер и представитель Массачусетса Эдит Роджерс представили в Конгресс идентичные законопроекты, по которым США должны были принять десять тысяч детей-беженцев в 1939 году и еще десять тысяч в 1940-м. Речь шла о детях до 14 лет. Чтобы закон не опротестовали профсоюзы, предлагалось запретить детям работать: они просто должны были переждать неспокойные времена и затем вернуться к своим родителям… Спустя 24 часа после обнародования этого плана четыре тысячи американских семей предложили свои дома для детей-беженцев: радиостанции и газеты буквально захлебнулись в потоке писем от желающих помочь.

Однако группа изоляционистов и антисемитов решила сделать все, чтобы не допустить принятие этого законопроекта. К апрелю, когда должны были начаться слушания по законопроекту, против него выступили тридцать “патриотических организаций”… Госпожа Аньес Уотерс от организации “Вдовы ветеранов Первой мировой войны” заявила, что в случае принятия законопроекта США “не смогут гарантировать нашим детям их конституционные права на жизнь, свободу и достижение счастья… если эта страна собирается стать мусорной свалкой для преследуемых меньшинств Европы. Эти беженцы… никогда не станут лояльными американцами”. Госпожа Хугелинг, жена всемогущего комиссара по иммиграции, сказала: “Проблема с законопроектом Вагнера — Роджерс в том, что 20 тысяч детей очень скоро вырастут в 20 тысяч мерзких взрослых”…

Конгрессмен от Нью-Йорка О’Дэй написала Рузвельту письмо, в котором просила поддержать законопроект Вагнера – Роджерс. Однако президент отказался участвовать в проекте, против которого выступили не только многие республиканцы, но также, и весьма яростно, демократы южных штатов. На поле письма О’Дэй стоит пометка, сделанная лично Рузвельтом: “Архив — не реагировать””.

Поразительно, но точно так же реагировал на сообщения о еврейских погромах во время Гражданской войны в России вождь мирового пролетариата Владимир Ленин: “В архив”Видно, оба были самыми человечными человеками.

Далее следует еще один в высшей степени красноречивый эпизод: “В планы спасения было посвящено Казначейство США, управлявшее иностранными фондами. К концу 1943 года служащие Казначейства начали подозревать, что Госдепартамент препятствует планам спасения”. То есть подозрения зародились, очевидно, у секретаря казначейства (по другому — министра финансов) Генри Моргентау, еврея по происхождению. Он “попросил главного советника Рандолфа Пола прояснить ситуацию и составить по ней подробный отчет”. А тот привлек к делу еще двух высокопоставленных чиновников казначейства.

“Отчет озаглавлен следующим образом: “Отчет секретарю о согласии Правительства с убийством евреев”. Его выводы говорят сами за себя: “Эти чиновники Государственного департамента виновны в следующем:

1. Они не только не использовали находящиеся в их распоряжении средства Правительства для спасения евреев от Гитлера, но дошли до того, что использовали эти правительственные средства для предотвращения спасения этих евреев.

2. Они не только не стали сотрудничать с частными организациями в работе этих организаций над их собственными программами, но предприняли шаги, чтобы воспрепятствовать исполнению этих программ.

3. Они не только не организовали сбор информации о планах Гитлера по истреблению евреев Европы, но в своих официальных должностях дошли до того, что тайно попытались остановить сбор информации об убийстве еврейского населения Европы”.

Далее в отчете сообщается о методах, которыми чиновники Госдепартамента замазывали эти свои действия. Однако, и этот отчет, судя по всему, не имел реальных последствий.

Остается сказать, что Генри Моргентау по месту жительства был соседом Рузвельта и считался его другом, но политические соображения у Рузвельта брали верх надо всем.

Ряд ярких эпизодов из текста Перла я вынужден пропустить, но вот этот не могу: “Нам хорошо известны имена людей в Госдепартаменте и Военном ведомстве, выступавших против политики приема беженцев. Главный политический советник министерства финансов США указывает на конкретную группу, которую возглавлял помощник госсекретаря Брекинридж Лонг”. Далее Перл называет имена ряда высокопоставленных сподвижников Лонга в Госдепартаменте, включая такую важную фигуру как руководитель визового отдела Говард Трэверс, и заключает: “Рандолф Пол называет эту группу “американским подпольем по убийству евреев””.

И о другом важнейшем в той ситуации ведомстве: “В Военном ведомстве это в первую очередь военный министр Генри Стимсон”.

Но главное бремя по недопущению спасения европейских евреев ложилось все же на плечи антисемитской шайки в Госдепе, возглавляемой Лонгом. Описание всех их подвигов на этом пути потребовало бы слишком много места. Но вот один из них. “Из нескольких независимых друг от друга немецких источников доктор Герхард Ригнер, представитель Швейцарии в Американском еврейском конгрессе, узнал о роковом решении германских властей убить всех европейских евреев. В начале 1943 года он отправил через американскую дипмиссию в Швейцарии телеграмму своему начальству в США.

На телеграмму, описывающую все ужасы нацистской бойни, пришла ответная телеграмма. Это печально известная телеграмма №354 от 10 февраля 1943 года. В ней швейцарскому представительству предписывается в будущем не отправлять информацию подобного рода. Ни Госдепартамент, ни тем более общественность не желали знать о начале реализации Окончательного решения, ведь это привело бы к усилению давления на правительство по организации спасательных мер”.

Все перипетии борьбы еврейских представителей и сохранивших порядочность людей в правительственных структурах союзников за спасение хоть какой-то части европейского еврейства здесь передать невозможно. Но наконец они взмолились: разбомбите хотя бы газовни Освенцима или еще лучше — подъездные пути к ним.

Перл сообщает о реакции на это предложение одного из ответственных сотрудников военного министерства США: “Мы здесь, чтобы выиграть войну, а не заниматься беженцами… Я думаю, что наша позиция должна быть непреклонной”.

Его коллега нашел еще лучшие аргументы для отказа: “Эффективность (подобной операции) в любом случае сомнительна, так что она не оправдывает использование наших ресурсов. Существуют серьезные опасения, что даже если эта мера окажется выполнимой, она спровоцирует новые карательные акты со стороны немцев”. Ну, конечно, они начнут по второму разу убивать евреев.

Но, кроме американской, была еще британская авиация. Перл сообщает: “Как только Черчилль узнал о просьбе бомбить концлагерь и подъездные пути, он сказал Идену буквально следующее: “Выжми из ВВС все, что сможешь, и при необходимости ссылайся на меня””.

Но: “Британский министр иностранных дел Иден был ярым антисемитом. Он не просто недолюбливал евреев, он их ненавидел…. Когда мы утверждаем, что умами британских чиновников владел антисемитизм, мы ссылаемся на самого информированного человека того периода — Уинстона Черчилля. Черчилль не раз сетовал на распространенность антисемитизма среди британских чиновников, некоторых из них предостерегал от этого “недуга” персонально, но это мало помогало”.

В ходу у противников специальных мер по спасению евреев был такой аргумент“Нерационально отвлекать на это военные усилия: быстрый и полный разгром Гитлера — лучший способ помочь евреям”…

* * *

Меньше всего я хотел бы выступать в роли адвоката Гитлера и нацистов. Для них в любом случае нет оправданий. Но окончательный приговор европейскому еврейству вынесло мировое христианство, не нашедшее в своих огромных владениях даже уголка, где могли бы спастись евреи.

Перл считает, что после нацистской Германии вторым виновником за Холокост на скамью подсудимых следовало посадить Великобританию, третьим — США.

Но и другие христианские страны мало что сделали для спасения евреев. Швейцария оставалась единственной в Европе страной, не оккупированной нацистами и имеющей с Германией сухопутную границу. Эта страна ранее славилась тем, что предоставляла убежище всем гонимым и преследуемым. Перед немецкими евреями Швейцария границу закрыла.

Из стран, считавшихся в той войне союзниками Германии, не отдали своих евреев нацистам Болгария и Финляндия. Однако, болгары сдали на верную гибель искавших укрытия в их стране евреев из соседней Греции. А финны отдали нацистам несколько австрийских евреев.

Без сомнения, есть все основания сказать, что христианский мир как сплоченно двигался к Холокосту (или чему-то очень на него похожему), так и дружно его воплощал. Вина за то или иное участие разных стран в Холокосте несут правительства, высшие слои, истеблишмент христианских стран. Именно для лиц из этих слоев общества евреи в ХIХ — ХХ веках становились нестерпимыми конкурентами.

* * *

Чтобы закрыть тему, у нас остались два непроясненых вопроса. Первый: как вы уже знаете, антисемитская сволочь, весной 1943 года, то есть в самый разгар Холокоста, собравшись на Бермудах на конференцию по проблемам беженцев, вынесла решение, “что было бы несправедливо отдавать предпочтение беженцам, исповедующим иудаизм”, и на этом основании оставила гибнущих евреев без всякой помощи.

Почему та же самая, в принципе, сволочь, подвизавшаяся уже в стенах ООН, в конце 1949 г., когда в этой славной организации уже существовало Управление Верховного комиссара по делам беженцев, которое занималось беженцами из 120 стран мира, вдруг выступила за создание отдельного Ближневосточного агентства по оказанию помощи исключительно палестинским беженцам?

И эта сволочь без особых трудов добилась в ООН положительного решения по этому вопросу. Означает ли это, что, в отличие от исповедующих иудаизм, исповедующие ислам заслуживают предпочтения? Но очень скоро выяснилось, что дело не в вере. А в чем тогда?

Это и есть первый из двух оставшихся непроясненными нами в данной теме вопросов.

А второй вопрос заключается в следующем. Владимир Соловьев и Ко неустанно разоблачают предательское поведение Запада по отношению к евреям во время Холокоста. И я соглашаюсь с ними, но почему-то вместо Запада говорю о Христианском мире. И я уверен, что большинство читателей не заметило этой подмены.

В чем тут дело, разве понятия “Запад” и “Христианский мир” — это синонимы? Конечно, нет. В путинское правление вдруг выяснилось, что Россия все еще тоже часть христианского мира и даже его лучшая и, может быть, его единственно истинная часть. И тогда возникает вопрос, а почему это Соловьев и Ко, заклеймив Запад, обходят поведение России по отношении к Холокосту?

Если читатели Каспаров.Ru проявят интерес к данной тематике, мы эти вопросы рассмотрим в следующей статье.

Израиль Зайдман

***

Игорь Яковенко о «полезных евреях»

Опубликовано 23.01.2018  19:03

Юдит Аграчева. Волшебная мелодия

Если ангел, не ведающий ни боли, ни страха, ни восторга, запоет вместе с Рут Левин, он через минуту-другую, смутившись, отступит в глубь сцены и, посрамленный, исчезнет. Исчезнет совсем, ибо ему откроются боль, страх и восторг, с которыми ангел не справится.

Когда поет Рут, закрывая глаза или устремляя взор в никому, кроме нее, не видимое пространство, мерно раскачиваясь, словно тело ее – не тело, а легкий, тоненький проводок, соединяющий, трепеща и светясь, сушу и воду, небо и землю, жизнь и смерть – цепенеет и смирно укладывается у ног ветер, в полуобмороке утихает и обвисает листва, обрывая бег, обмирают ошалевшие облака.

– Еще? – осторожно спрашивает певица.

А ответить нельзя, и невозможно даже кивнуть, потому что воспаленное сердце пульсирует в горле.

Рут Левин

Моти Шмит, скрипач, дирижер, композитор, преподаватель музыкальной академии Рубина, близкий друг Рут Левин, уверяет, что она поет голосом исчезнувшей Атлантиды, голосом пепла, голосом памяти об уничтоженном европейском еврействе.

Рут Левин поет на идише. Еще – на иврите, французском, английском, русском. У тех, кто слышит Рут, смешиваются, возвращаясь к первоисточнику, языки, теряется ощущение времени, связь с реальностью. И никто, подсказывает душа, не держит нас здесь, на земле, и ничто не мешает подняться вслед за голосом Рут, и никого не жаль, и ничего не страшно. Лишь бы не потерять этот голос, лишь бы он не растаял, лишь бы дослушать. И тогда умереть, или вечно жить, или невечно, или – все одно, только бы пела Рут.

Лейбу Левин

Ни одна фотография Рут ни в малейшей степени не отражает игры красок, штрихов, теней постоянно меняющегося лица. То девическая стеснительность, то колдовское всеведенье, – она неузнаваема, неуловима, красива всегда неземной, то Богом, то дьяволом дарованной красотой.

Слово «папа» в рассказе Рут встречается чаще всех прочих слов. И в местоимении «я» тоже слышится «папа», и в имени сына, и в молчании, и в неожиданно детском безудержном всплеске смеха, и в дрожи тоненьких пальцев, и в быстро сбегающих вниз, по щекам, слезах, поспешно прячущихся под безупречно вычерченными скулами.

– Душа Лейбу Левина, – шепчет Моти, – переселилась в Рут.

Я смотрю на него вопросительно, но его не смущает мой взгляд. Он кивает, подтверждая им сказанное, и растерянно пожимает плечами, сообщая тем самым, что он лишь подчеркивает очевидно свершившийся факт, не смея его комментировать…

В феврале 1983 года Лейбу Левин ушел в мир иной. В тот же миг или несколько позже – через мгновение, растянувшееся на траур и скорбь, – нашему миру явилась певица Рут Левин, равных которой нет.

– Я думаю, папа хотел, чтобы я стала его продолжением, – говорит Рут, – чтобы я пела так, как пел он…

«Мой отец был художником слова, – писала Рут. – Чтец и певец на идише, композитор, он пользовался в тридцатых годах огромной популярностью в еврейских литературных кругах Румынии, в многочисленных городах и местечках, где выступал с гастролями, читая гениальные басни Штейнберга, прозу Переца, Надира, Шолом-Алейхема, стихи Хальперна, Магнера, Левика, Луцкого. Иногда стихи сами ложились на музыку, и он исполнял их как песни. До сих пор я встречаю в Израиле стариков, у которых светлеют глаза, едва я упоминаю папино имя. «А, Лейбу Левин? Это было да-а…»»

В 40-м Лейбу Левин оказался в СССР. В 41-м ушел на фронт. В 42-м, отозванный с фронта в числе бывших румынских граждан, оказался в трудармии на Урале. И в том же году – в ГУЛАГе, где по обвинению в шпионаже провел четырнадцать лет. Все родные Лейбу Левина погибли в Транснистрии.

Лейбу Левин

– Моего дедушку с маминой стороны расстреляли в 37-м, он был, кажется, меньшевиком, – вспоминает Рут. – А бабушка, жена врага народа, врач, оказалась, естественно, в лагере. Проходя мимо штабелей трупов, она обратила внимание на еле заметное шевеление. Кто-то еще дышал. Она вытащила несчастного, выходила и, освобождаясь в 44-м, оставила ему среди прочих своих вещей фотографию дочери. Спасенным был мой будущий папа. Приехав в Москву в 56-м, он женился на маме, дочери своей спасительницы. Подробности этой истории мне рассказала Нехама Лифшицайте, с которой я занимаюсь сейчас интерпретацией еврейской песни. Папа вместе с Нехамой выступал какое-то время. И она не догадывалась, что он был композитором. Папа не знал нотной грамоты. Он самозабвенно любил стихи, они у него обрамлялись мелодией и так обретали цельность… В лагере папа повторял свой репертуар, и потому только не умер. Дома он записывал свои песни на магнитофон, – аккомпанемент он выводил голосом…

Лейбу Левин вынужден был уйти со сцены вследствие лагерной травмы. Он поседел, потеряв возможность даже редких контактов со зрителями. Но дома песни звучали всегда. И всегда висел на стене групповой снимок расстрелянных еврейских деятелей культуры. И всегда, в каждом слове и каждом вздохе, звенела цифра шесть миллионов.

В 72-м Лейбу с семьей приехал в Израиль, полагая, что здесь зазвучит с новой силой, во всей красоте язык уничтоженной в СССР еврейской культуры. Но здесь идиш был не в чести, здесь презирали галут, стеснялись своих ашкеназских корней. За десять лет жизни в Израиле Лейбу Левин выступил всего десять раз.

Дочь Лейбу Левина

– Я не мыслила себя певицей, – говорит Рут. – Я всю жизнь рисовала и надеялась оформлять папины книги. В московском детстве я жила как бы в двух мирах: школа, подружки, пионерские сборы – все это казалось важным и интересным, но в то же время перед глазами был папа, который всегда сочинял стихи, всегда пел. Папины песни – они были живыми существами, населявшими дом, мир, вселенную. Я их знала в лицо, отличала их, каждую, по цвету, по мимике. Я чувствовала, что одна из них мне сейчас подмигнет, вторая – пустится в пляс, третья – заплачет, застонет. Я видела, как они затихали и теснились в момент появления новой песни.

Папа писал и мне лично стихи, смешные, веселые, на литературном, несколько вычурном, высоком русском, а я ему отвечала, тоже стихами, которые лились легко, поскольку были естественной формой общения с папой.

Возвращаясь из пионерского лагеря, я привозила новые песни. Папа слушал меня серьезно, хмурился, если его раздражала манера пения, принимался петь сам. Он не объяснял и не мог объяснить, как надо петь. Он показывал.

В Израиле я закончила семинар для преподавателей живописи и поняла, что по специальности работать не буду. Тут подвернулась любовь, а объект любви учился в Иерусалиме лингвистике. Я немедленно поступила в тот же университет и с отличием закончила французское отделение. Папа умер во время моих экзаменов.

Когда я осознала, что папы нет, я обнаружила себя в невесомости… Я оторвалась от земли и словно повисла, не чувствуя тела, не чувствуя ничего. Вокруг был густой туман, застилающий зрение, заглушающий слух. Не касаясь ногами земли, я пребывала в безвольном, безжизненном состоянии, не опускаясь, не поднимаясь, не ощущая себя, не понимая, что происходит.

Я запела, не осознавая процесса, не формулируя никакой цели. Просто пришла к учительнице вокала Зимре Орнат, исполнила несколько папиных песен. Она стала со мной заниматься, и через год мы с ней отправились с программой, посвященной творчеству Лейбу Левина, по Израилю.

Один из наших концертов проводил режиссер, актер, хореограф Биньямин Цемах, брат основателя «Габимы» Нахума Цемаха. После концерта он пригласил меня на курс идишской драмы, который он вел в Бар-Иланском университете.

Я отказалась. Через неделю что-то толкнуло меня, я пришла в Бар-Илан. Никого не нашла и ушла. Но меня охватило волнение, поначалу неясное, потом прояснившее картины детства, когда папа ставил спектакли с моим участием в драмкружке нашей немецкой спецшколы. Я вспомнила, как легко мне было на сцене, как просто – легче и проще, чем в жизни. Меня вновь подняло неведомой силой, привело в Бар-Илан, я нашла Биньямина Цемаха. Следующая картина, освещенная памятью, – роль Миреле в спектакле по пьесе Ицхака Мангера «Хоцмах-шпиль». Я играла девочку, которая ищет волшебную мелодию, завещанную ей отцом. Она находит ее, и эта мелодия ее спасает.

Я физически чувствовала, как рассеивается туман, как ко мне возвращается зрение, слух. И вот я уже стою на своих ногах, и я чувствую, что стою…

«Чем был для меня Мангер? – писала Рут. – Он был воплощением всего того, чем папа жил и дышал. Он связан для меня с папиными песнями, которые я исполняла на концертах. И всегда у меня было ощущение, что я дотрагиваюсь до чего-то особого, очень живого, горько-сладкого, как сам идиш, и пронизанного сиянием звезд, вишневым цветом и дорожной пылью. Самые простые слова расцветают у него под пером, и ты то смеешься, то плачешь и не можешь оторваться от этого чистого источника поэзии, завороженной полетом золотой павы – символа мечты о любви и красоте».

Прошли годы. Оставив театр, Рут посвятила себя только пению. В 90-м году она дала несколько гастрольных концертов в Москве и Черновцах – на той же сцене, где выступал когда-то Лейбу Левин.

– Что-то случилось во время этих концертов, – вспоминает Рут. – Я пела для тех, кто любил и помнил отца. Я чувствовала себя то продолжением папы, то им самим, то вдруг понимала, что я – уже не он, но что – я, понять еще не могла…

Рут Левин

– С тех пор я прорываю себе какой-то свой путь, – говорит Рут, – пою уже не только папины песни и не только на идише.

– Почему «прорываю»? Не случайно ли это слово?

– Нет, путь очень труден. Долгое время меня воспринимали исключительно как трагическую певицу. Я выступала только в дни траура и памяти о погибших. Это было непосильное бремя, но я не имела права избавиться от него. Лишь после встречи с концертмейстером Региной Дрикер произошел какой-то прорыв. Я вышла на другой уровень. Выступала в Америке, где записала диск, в Германии, Франции.

– Что дала эта встреча?

– Регина оказалась соратником, единомышленником. Я перестала чувствовать себя совершенно одной во власти безумия. Мамы больше нет. Моя сестра по маме и брат по отцу далеки от моих безумных идей…

– Почему же безумных, Рут?

– Потому, что я продлеваю жизнь после смерти! Я не хочу сейчас, вот так, к слову, говорить о реинкарнации, но я уверена: пока я пою – живет папа и не исчезает то, что создано им…

– Она разговаривает с отцом, – не выдержав чуть затянувшейся паузы, Моти вступил в беседу и выплеснул то, что представлялось ему крайне важным. – Признай, Рут поет совершенным, а значит, вложенным в нее Богом голосом. Не требуя никакого специального оформления, этот голос, – ты же почувствовала! – проникает в душу естественно, словно душа всегда искала именно этой формулы, именно этих тонов. Такие вибрации нельзя отработать, их искусственно вызвать нельзя. Все рациональные объяснения разбиваются о ее голос, о дар нездешнего происхождения. Поверь, она получает сигнал и воспроизводит его, без напряжения, без осмысления. Она не может знать, как следует управлять им, потому что здесь, на Земле, никто не может этого знать. Она подходит к портрету отца и получает ответы на все вопросы. А если не получает, то, плача, кричит: «Что ты от меня хочешь? Что я еще должна сделать?»

И снова я бросила на Моти взгляд, полный сомнения: не играет ли он словами, не пережимает ли с благоговейными чувствами, не переходит ли грань, за которой трагедия оборачивается фарсом?

Нет. В глазах Моти стояли слезы, рука, дрогнув, тянулась к платку.

– Это не так, – резко, сухо отчеканила Рут. – Последний раз я разговаривала с отцом десять лет тому назад. Папины интонации, папины песни – все вошло в кровь, но я уже не пытаюсь его заменить собой. Я начала петь от боли, это правда, но теперь я пою потому, что не петь не могу. Мне близка папина интерпретация, но я уже самостоятельна, независима, я уверена в том, что я делаю.

– Как так вышло, что дочь Лейбу Левина обрела уверенность, ощутила себя певицей Рут Левин?

– Не знаю. Но это случилось. У меня нет ответа, – отрезала Рут.

И стала рассказывать о том, как вела дневник, фиксируя не столько события, сколько свои ощущения. Потом пришел драматург, предложил сделать пьесу о Рут, и сделал. Пьеса Рут не понравилась, но привлекла идея. Текст был переписан, и родился музыкальный моноспектакль об идише, о Рут, о папе, о сыне Рут Левочке.

– Дело в том, – объясняла Рут, – что в папиных записях нашлись ноты «Либелиделе» – «Песенки о любви». Видимо, кто-то записал их по его просьбе. Но мне точно известно, что папа не писал музыку просто так, без стихов. Стихи найти не удалось. И вот, спектакль вышел о том, что идиш – это и есть та песенка о любви, слова которой потеряны…

Лева Левин

Рут позвонила на следующее утро после встречи, сообщила, что не рассказала самого важного.

– Биньямин Цемах, завершив уже курс в Бар-Илане, пригласил меня для участия в спектакле «Ойцрес» – «Сокровище», – неслось издалека, выпрямляя и крепко скручивая в проволочный проводок казавшиеся поначалу сумбурными, обрывочными, случайными воспоминания. – В тот период я научилась уже ходить по земле, но эта земля, – и я помнила об этом ежесекундно, – была кладбищем. Привычная к боли, тоске и безнадежной утрате, я, стиснув зубы, словно бродила между могил, уверенная, что это моя судьба – существовать в кошмаре, в пекле, в аду. Но вдруг один из актеров, игравших в том же спектакле, с удивлением меня выслушав, возразил.

Он был молод и он знал идиш с детства, он пел и играл на идише, он читал на идише, преподавал, – и он мог смеяться! Он жил легко, не чувствуя неразрывной, сжимающей сердце связи с погибшим еврейством, с исчезнувшей Атлантидой.

– Идиш – это не смерть, – убедил он меня, – это жизнь!

C cыном Левой

Шок от этих слов вывел меня из многолетнего оцепенения. Я как будто по тоненькой досточке, осторожно, не веря еще в иную форму существования, перебралась из края мертвых в край живых. Обернувшись, я не потеряла из виду мир идиша, – я просто его увидела с другой стороны.

Думаю, тогда я и стала не только дочерью своего отца, но собой, Рут Левин, у которой пять с половиной лет назад родился сын Левочка… У Левочки чистый голос, он прекрасно поет…

(журнал-газета «Мигnews», № 15, август 2000)

Опубликовано 04.01.2018  13:04

Памяти Арсения Рогинского

Летописец Большого террора

20.12.2017

Ученик Юрия Лотмана и сын политзэка, он сам отсидел в советской тюрьме по надуманному обвинению и потратил жизнь, чтобы собрать по крупицам всю правду о Большом терроре и его жертвах. Глава «Мемориала» Арсений Рогинский на днях умер, а наследники тех палачей празднуют сегодня 100-летний юбилей КГБ.

Родные, друзья и близкие называли его просто Сеня. Они потеряли прекрасного друга и бесконечно интересного собеседника. А мы все потеряли выдающегося историка и просветителя, который поставил своей целью сохранить память о страшных и кровавых репрессиях в СССР. Теперь понятно, что по-другому и быть не могло – ведь он сам родился в 1946 году в ссылке, которую отбывал его репрессированный отец после освобождения из лагеря. А поступив в университет Тарту, заряженный свободолюбивым духом больше, чем любой другой советский институт, 16-летний Арсений окончательно проникся диссидентским воздухом в удушливой советской атмосфере. Благо, были достойные учителя – одним из преподавателей, симпатизировавших юному студенту, был сам Юрий Лотман. Когда же руководство университета вознамерилось отчислить Арсения, то Лотман предложил ему вступить в комсомол.
– Зачем? – удивился Арсений.
– Тогда им придётся сначала исключать тебя из комсомола! – пошутил в ответ Лотман.
По этому ответу понятно, с каким юмором уже в 1960-х годах фрондирующая интеллигенция относилась ко всей советской идеологической машине.

Университет в результате Рогинский всё же закончил и устроился на работу сначала в Ленинградскую публичную библиотеку имени Салтыкова-Щедрина, а потом – в школу, в которой трудился почти 10 лет учителем русского языка и литературы. Но уже в тот период его основным научным интересом стала история России конца XIX – начала XX веков. А в истории его волновали главным образом люди. «Единицей истории является человек, а не страна, не государство, не власть и не народ, – рассказал Арсений Рогинский в интервью Ивану Урганту несколько лет назад и как всегда не забыл пошутить нам самим собой. – Возможно, я просто перечитал Толстого в свое время».

И тогда, в середине 60-х, Рогинский стал записывать «устную историю». Он ездил по городам и деревням и находил бывших сидельцев и по цепочке от одного к другому собирал живые свидетельства о сталинских репрессиях, лагерях и преступлениях советской карательной системы. Он отыскивал людей, о которых никто не осмеливался говорить вслух, слушал и записывал их истории, фиксировал документы и фотографии, но понимал, что в СССР нет шансов на их публикацию.

Постепенно в окружении Рогинского оказывалось всё больше диссидентов, сначала ленинградских, а потом и московских. В диссидентское движение он вошёл, похоже, совершенно не задумываясь об опасностях. Наконец, в 1973 году был арестован его друг Гарик Суперфин – тоже историк и архивариус, один из редакторов «Хроник текущих событий», издававшихся подпольно в самиздате, а самого Рогинского стали вызывать на допросы.

Вероятно, тогда мир для него окончательно разделился надвое. «Так или иначе, были мы и они», – скажет он спустя годы. Они – это карательная советская система от первого до последнего своего представителя. А мы – не только диссидентское движение, но и все народы СССР, оказавшиеся у этой системы в безмолвном подчинении. Впрочем, он никогда не ставил перед собой задачу победить эту систему, а только – зафиксировать для истории ее преступления.

Вскоре у Рогинского дома начались обыски, он получил по Указу Президиума Верховного Совета СССР персональное предупреждение «за антисоветскую деятельность», а потом под давлением КГБ его уволили из школы. Тогда же он стал замечать прослушку и слежку за собой.

Было ли самому Рогинскому страшно? Было, но не за себя, а за уже собранный к тому времени и даже каталогизированный гигантский архив документов, фотографий и воспоминаний, который мог попасть в руки сотрудников КГБ и бесследно исчезнуть. Он решил спрятать архив подальше и передал его своему другу – писателю и критику Андрею Арьеву. Документы вернулись к Рогинскому уже в начале 90-х годов, когда образовался «Мемориал», и стали основой его архивного собрания.

Характеризуя вышедшие на сегодняшний день пять томов исторического сборника «Память», коллеги Рогинского по «Мемориалу» считают, что подготовка такого издания академического уровня в условиях подполья – настоящий подвиг для ученого. И как заметил Андрей Черкасов: «Подвиг был по достоинству оценен КГБ» – в 1981 году Рогинского посадили.

Он был осужден на четыре года по ложному обвинению в подделке документов – разрешения о допуске в архив. Примечательно, что за десять дней до ареста его вызвали в ОВИР, где вручили приглашение от «дяди из Израиля» – таким образом ему настойчиво предложили эмигрировать. Для Рогинского эта игра была очевидна – ведь никакого дяди в Израиле у него не было. И уезжать он никуда не хотел, так что от предложения – отказался. Но повторно советская власть таких предложений не делает, и в результате Рогинский получил срок – зато на родине.

Он больше всех в СССР прочёл лагерной мемуаристики, но войдя в тюремную камеру, поначалу не понял, куда попал. Оказалось, его отправили не в политическую зону, а в криминальную – «преступление» ведь было уголовным! Впрочем, вскоре он получил предложение перевестись к «политическим», да еще и с сокращением срока. Для этого требовалось «всего ничего» – признаться в подготовке подпольного сборника «Память». Предложение выглядело соблазнительно, но Рогинский к тому времени был уже опытным диссидентом и отказался, поскольку прекрасно понимал, что согласие означает новое уголовное дело, а значит – из него будут выбивать показания на друзей.

Рогинский не стал выбирать себе судьбу, а принял ту, которая дана – он остался среди уголовников и попробовал влиться в их быт. Похоже, ему это удалось. Однажды его за плохое поведение поместили в одиночку, и отчаянный курильщик Рогинский решил, что тут он бросит эту пагубную привычку: но вмешалась зэковская солидарность. «Стена камеры вдруг зашевелилась, в ней образовалась дырка приличных размеров, и через нее в камеру вплыли кружка чифиря, спички и пачка “Примы”. Так я и не бросил курить», – вспоминал потом Рогинский.

Он отбыл свой срок полностью и освободился только в 1985 году, но уже в 1989-м, в эпоху гласности и перестройки, стал одним из основателей историко-просветительского и правозащитного общества «Мемориал», а в 1998-м – его возглавил. И все свои усилия направил на то, чтобы такой страшный отрезок нашей истории, как сталинский террор, не оказался забыт, чтобы как можно больше наших соотечественников узнало о масштабах тех репрессий и, главное, судьбах их конкретных жертв. Арсений Борисович считал, что только помня о чудовищных жертвах и изучая их жизни, можно излечиться от травм, нанесенных сталинизмом, и заручиться от возврата к практике массовых репрессий. Поэтому «Мемориал» так сконцентрирован на просветительской работе, а сам Рогинский без устали ездил по стране, читал лекции и рассказывал о том страшном времени и его жертвах.

Поэтому же Рогинский стал идейным вдохновителем и одним из организаторов акции «Возвращение имен», которая проводится, начиная с 2007 года, и имеет теперь статус всероссийской, проходя одновременно в 30 городах страны. И даже международной – её поддерживают в Минске и Лондоне, в Риге и Вашингтоне, в Вильнюсе и Миннеаполисе, в Варшаве и Онтарио. Ежегодно 29 октября люди собираются для того, чтобы зачитать вслух имена тех, кто стал жертвами сталинских репрессий.

«В нашей стране есть Соловецкий камень – памятник, установленный жертвам террора. Однако его установило общество. Но у нас нет памятника, который бы установило государство», – говорил Рогинский еще в начале 2010-х годов. В октябре 2017 года такой памятник появился в Москве на пересечении проспекта Сахарова и Садового кольца. Мемориал «Стена скорби» открывал президент России Владимир Путин. Сколько же было споров накануне в правозащитной среде: многие отказывались идти на открытие и писали публичные письма, в которых называли памятник символом лицемерия власти и напоминали о нынешних репрессиях против несистемной оппозиции.

Рогинский, со свойственной ему рассудительностью, предпочёл в данном случае пойти навстречу властям, не нарушая, однако, положенной дистанции: «Власть публично и недвусмысленно провозгласит, что террор – это плохо! Это уже достижение. А уж от души или сквозь зубы – не столь существенно». Этот памятник – достижение многолетней работы общества «Мемориал». А может быть, даже и победа. Уж какая есть. На неё Арсений Рогинский всё равно не рассчитывал.

Алена Городецкая

Алена Городецкая

Оригинал

Опубликовано 22.12.2017  23:16

***

О Рогинском вспоминает Сергей Пархоменко 

Трагедия семьи Бронштейн, подвергнутой сталинскому террору

«Я писала стихи Сталину, и не знала, что он стоит за убийством моего отца»

История семьи Бронштейн, которая прошла через жернова сталинских репрессий.

Через Акмолинский лагерь жен изменников родины (АЛЖИР) прошли десятки супруг и близких родственниц представителей белорусской интеллигенции и номенклатуры, попавших в жернова сталинских репрессий. Оказалась в этом страшном месте и Мария Минкина — жена литературного критика Якова Бронштейна, убитого в ночь на 30 октября 1937 году, в ту кровавую ночь, когда чекисты расстреляли более ста представителей белорусской культуры и науки.

Naviny.by встретились с Инной Бронштейн — дочерью Якова Бронштейна и Марии Минкиной. Трагедия ее семьи стала для Инны Яковлевны фактически первым воспоминанием из детства.

«Самая страшная трагедия в нашей семье была у отца, — говорит Инна Бронштейн. — Он так верил в коммунизм, он жил этим! Он ведь был секретарем парторганизации Союза писателей».

Инна Яковлевна приглашает в комнату, где хранятся книги и семейный фотоархив. На полке стоит бюст ее отца, это работа Заира Азгура, который дружил с семьей Бронштейнов.

 «Каждый день сижу здесь, напротив бюста папы, и думаю: Боже мой, какая участь! Если бы на фронте, если бы немецкая пуля. А это же свои убили, до чего ужасно!»

 

«Не хочу знать, какие показания выбили из моего отца»

Яков Бронштейн родился в 1897 году в Бельске, сейчас это территория Польши. В 1919-м записался добровольцем в Красную Армию, участвовал в Гражданской войне. После демобилизации работал в газете «Орловская правда». Окончил литературный факультет Московского университета, потом учился в Коммунистической академии. С 1930 года и до ареста в 1937-м был научным работником Литинститута в Академии наук БССР, профессором в Пединституте и ответственным секретарем в Союзе писателей. В 1936 году стал членом-корреспондентом АН БССР.

По словам дочери, Яков Бронштейн с 15 лет был в революционном движении: «Он был пламенным революционером, беспредельно преданным партии».

Критики отмечают, что Бронштейн напрямую связывал литературу и политику: развитие художественной литературы, по его мнению, зависело от политического сознания автора.

«В конце 20-х литературное «доносительство» стало профессией, — пишет литературный критик Петр Васюченко. — Действовал отряд критиков, рецензии и статьи которых можно было бы приобщить к судебным делам. Делалось это достаточно профессионально, за хорошую оплату. Специальный отряд оформился в 1928 году и объявил себя Белорусской ассоциацией пролетарских писателей. Имена «профессионалов» приобрели печальную известность».

Среди них, по мнению Васюченко, был и Бронштейн.

Яков Бронштейн познакомился с Марией Минкиной в Минске, где она училась в пединституте

«Есть гипотеза, что Изи Харик, еврейский писатель и друг Бронштейна, остался в истории как персонаж с положительным знаком, а Бронштейн — с отрицательным, — отмечает публицист Вольф Рубинчик, который исследовал творчество еврейских авторов. — Действительно, есть люди, которые прямо называли Якова Бронштейна доносчиком. Но я не считаю эти источники авторитетными, поскольку их автор неоднократно ошибался. Если я собственными глазами увижу эти доносы или авторитетные свидетельства об этом, может быть, изменю свое мнение».

Вольф Рубинчик считает, что в оценке писателей 1920-1930 годов нужно исходить из того, какой реальный ущерб принесли их тексты, какие у них были мотивы (верили ли они в то, что делали), и что ожидало их самих в сталинские времена.

«Многие вопросы снимает сам факт ужасной смерти и нескольких месяцев пыток перед ней, — пишет Рубинчик. — Насчет веры, дочь Бронштейна подтверждает, что отец был преданным коммунистом. А вот что касается ущерба, оценить это непросто. Я знаком далеко не со всем литературно-критическим наследием Бронштейна. Впрочем, хотел бы я видеть человека, который прочел бы все его тексты — и на идише, и на белорусском, и на русском. Памяти, а не панегириков и не запоздавших пинков, этот человек явно заслуживает»

Инна Яковлевна говорит, что дело своего отца не видела. «Я в КГБ не ходила, хотя могла бы это сделать и сейчас. Моя знакомая, отца которой тоже репрессировали, запрашивала его дело. Потом показывала мне, там было указано, что он и себя признает врагом народа, и своих соратников. Я не знаю, что там под пытками можно было сказать. И не хочу знать, какие показания выбили из моего отца».

Несколько фотографий в семейном архиве — всё, что осталось на память об отце. Дело своей матери Инна Яковлевна тоже не видела. Марию Минкину арестовали в 1937-м и этапом отправили в Акмолинск, в лагерь жен изменников родины. Детей увезли в интернат.

Детей разлучили сразу

«Воспоминания о детстве начинаются с того, что я оказалась одна, — говорит Инна Яковлевна. — Мне было пять лет, братику — два года. Папу, видимо, арестовали на работе. Как забирали маму, я тоже не видела, потому что была с папиным отцом. Поздно вечером к нам пришли двое в военной форме. Сказали, что папа просил меня забрать и что мы поедем все вместе в кино. Я очень обрадовалась, не понимала только, почему дедушка стоит молча в углу. В машину зашла с удовольствием, это тогда была такая необычная вещь. Дяденьки эти мне улыбались, болтали со мной. И вот мы едем-едем, я спрашиваю, почему так долго, а они уже ничего не отвечают. И тогда я расплакалась. Очень хорошо помню то чувство: вдруг какие-то чужие люди, мамы нет, папы нет, дома нет. Вот этот момент хорошо врезался в память».

Инна и Ромен в 1937 году, на обороте фото надпись «Дети здоровые и очень хорошие», семейный архив

Инну с братом привезли в дом, «полный детей». Интернат Инна Бронштейн хорошо помнит:

«Над нами стояли женщины в косынках. Я крепко держала братика за руку. Уже поняла, что-то случилось, боялась его потерять. Нас выстроили в очередь, спросили имя и фамилию. Потом какая-то женщина взяла меня за руку и сказала, что я буду в доме для больших детей, мол, здесь мало игрушек, а брата завезут в дом, где игрушек много. Дали в руки башенку, вырвали руку брата и куда-то увели. Я, конечно, горько плакала».

Родственники начали искать детей сразу после ареста матери. Сначала объехали близлежащие интернаты, потом ездили всё дальше и дальше, но безрезультатно. Задача у органов была — безвозвратно разлучить семьи.

«Старший брат Марии Яков Минкин смог попать на прием к Калинину, — говорит двоюродный брат Инны Бронштейн Александр Косарев. — У дяди был один шанс из миллиона попасть в кабинет к Калинину, чтобы изложить свою просьбу, и 999 999 шансов быть арестованным и расстрелянным за родственные связи с «изменником Родины». Войдя в кабинет, он положил на стол свою книжку ударника, книжку стахановца, другие награды и сказал, что не понимает, почему советская власть забирает детей в детдом, когда есть родственники, готовые взять их к себе. Калинин стал двигать все эти книжки указательным пальцем назад к дяде и быстро шепотом говорить: «Заберите, быстрее заберите. Приходите завтра, у вас будут адреса детей». На следующий день дядя действительно получил адреса: маленькая Инночка оказалась в Беларуси, а Ромен — в Одесской области».

Бронштейны до сих пор считают это большой удачей, ведь часто родственником не удавалось найти детей, которых силой увозили из дома.

«Трудно сказать, почему этот эпизод из жизни нашей семьи закончился именно таким образом, — говорит Александр Косарев. — Калинин не был столь добрым и отзывчивым человеком. Он подписывал все сталинские указы и законы, включая закон в день убийства Кирова, по которому судили Якова Бронштейна и тысячи других. Этот закон не допускал ни кассационного обжалования приговоров, ни подачи ходатайств о помиловании. Смертные приговоры исполнялись немедленно. Возможно, Калинин как-то предчувствовал, какая судьба ожидает его жену, она была арестована и находилась в лагерях с 1938 по 1945 год».

Екатерина Калинина отбывала свой срок в том же лагере, что и Мария Минкина, в АЛЖИРе.

«Дядю сразу исключили из партии — за то, что взял на воспитание дочь врага народа»

Детей забрали родственники Якова и Марии. Брат и сестра жили в разных городах, им долго не рассказывали правду о родителях, и до войны они ничего не знали друг о друге.

«Слава Богу, тогда были большие семьи», — говорит Инна Яковлевна. На фото — она с тетей Рахиль и дядей Марком, семейный архив

«Меня спасли святые люди. Каждое утро подхожу и целую портрет дяди и тети, — продолжает рассказ Инна Бронштейн. — Папина сестра тетя Рахиль и ее муж дядя Марк стали для меня самыми родными. О родителях мне не рассказывали. В командировке — и точка. Я, конечно, подозревала, что здесь что-то не так. Для себя придумала, что мои родители в Испании, там шла Гражданская война, и было много наших, хотя об этом никто открыто не говорил. И вот я думала, мои папа и мама борются за испанский народ, и очень этим гордилась».

Своих спасителей Инна называла сначала «дядя» и «тетя», а во время войны спросила: «Можно я буду называть вас мама и папа?»

И они разрешили. Своих детей у них не было.

Дядю Марка исключили из партии за то, что взял себе дочь врага народа. «Партбилет ему вернули только после реабилитации мамы. Он, кстати, всю жизнь был предан коммунизму», — поясняет Инна Бронштейн.

С братом удалось связаться только в войну, когда обе семьи оказались в эвакуации.

«Это был счастливейший день моей жизни! Мы смогли поговорить по телефону. Когда шла домой, все телеграфные столбы на пути обнимала».

«Твоя мама жива и готовится к радостной встрече»

Первое время заключенные в АЛЖИРе были на строгом режиме — за двойной проволокой, без права переписки. Первое письмо от мамы Инна получила уже после войны, в 1946-м.

«Мне уже сказали, что мама за колючкой. Да я и сама стала понимать, все-таки уже выросла, — говорит Инна Яковлевна. — Мама писала мне с 1946 года. Одно письмо было даже в стихах. Она не говорила, что случилось и почему. Я считала, и мне так говорили родные, что это судебная ошибка. Масштабы этой трагедии я узнала гораздо позже, в 1956 году, когда Хрущев выступил с докладом против культа личности. И тогда выяснилось, что многие мои знакомые были точно в таком положении, что и я».

Письмо из лагеря, от мамы — дочке: «Неоглядная снежная ширь, вьется легкий снежок по дорожке, Под карнизом кружит снегирь и стучит своим клювом в окошко. … Ты придумай нежнее слова, сядь на теплые детские плечи И скажи: твоя мама жива и готовится к радостной встрече».

В лагере Мария Минкина, которая до ареста писала книги по дошкольному воспитанию, пасла скот. Климат в Казахстане суровый: зимой до минус сорока, летом стоит знойная жара, и все время ветер — степь кругом. Работа тяжелая: не дай бог потерять хоть одну голову, могли расстрелять — это называлось вредительством.

«Условия в лагере были ужасными, — рассказывает Инна Бронштейн. — Мама об этом не любила вспоминать. И вообще она считала, что не это самое страшное. Трагедия была в том, что ее разлучили с детьми и что она не знает, где наш отец. Вот что приносило больше всего боли».

Во время войны работали изо всех сил, буквально падали, чтобы доказать, что они всё сделают для этой страны. «Так, как они работали, не работал никто, тем более, учитывая, как их кормили», — говорит Инна Бронштейн.

По ночам Мария Вульфовна писала стихи и вышивала. Рубашку с надписью «Светленькой Иннушке от мамы» удалось прислать родственникам.

Инна никогда эту рубашку не носила, ей разрешали на нее только смотреть — слишком дорогая память. Сейчас она хранится в Казахском музее.

«Помню по минутам возвращение мамы. Мне рассказывали, что мама очень красивая. И вот я увидела женщину изможденную, замученную. Конечно, назвать ее красивой уже было невозможно. Страшно представить, что она испытала, — говорит Инна Яковлевна. — Она вернулась в 1947-м, когда мне было 15 лет. Для меня это было очень важно. И не потому что мне было без мамы плохо. А потому что я представила, что же она пережила. С мамой мы очень быстро сошлись. С братиком было сложнее».

Младшего сына Яков Бронштейн назвал в честь Ромена Роллана, который в 1935 году приезжал в Советский союз. Маленькому Ромену не рассказывали, где его родители. И со временем он начал называть мамой свою тетю.

«Мы с мамой были заодно — нам нужно было вернуть братика маме. Думаю, их сблизило то, что Ромен любил меня, а я любила маму. И вот эта связь передалась. Мама у меня очень умная и добрая. Она не пыталась плакать и навязываться. Хотя мамочка рассказывала, что, бывало, дети не хотели переходить от своих новых родителей к вернувшимся из лагерей. Мы сумели преодолеть этот период благополучно. Нам с братиком повезло, что мы не потеряли друг друга. И что встретились с мамой. Это было чудо. Задача была разъединить семьи, чтобы родители и дети ничего не знали друг о друге. Сталин хотел превратить людей в массу — без истории, без памяти, без голоса и собственного мнения».

«Братик маму полюбил, и мы стали жить очень дружно».

После лагеря Мария Минкина не могла вернуться ни в Минск, ни в Москву — это было запрещено. Сначала жила в поселке в Калининской области. Потом перебралась в Калугу, где устроилась счетоводом в ЖЭС.

«Мама никогда не жаловалась, не давила на психику, — говорит Инна Яковлевна. — Вернуться в Минск удалось после разоблачительной речи Хрущева о преступлениях Сталина. В 1956-м были реабилитированы мои родители. Маме дали квартиру, какие-то деньги, можно было получить работу по специальности. К нам в гости часто приходили женщины, которые были с мамой в лагере. Они не любили говорить про АЛЖИР, все хотели забыть этот ужас, но помнили до конца жизни».

«Когда в НКВД сказали, что отец жив, не знала, куда деться от счастья»

В 1947 году Инна Бронштейн, которой на тот момент было 15 лет, решила выяснить судьбу своих родителей. Она записалась на прием в Главное управление НКВД.

«Волновалась, конечно, сильно. До сих пор помню, как шла по тем длинным коридорам. В кабинете меня стали расспрашивать о маме. Я все рассказала и говорю им: «У вас же есть сведения о моем отце. Скажите, он жив?» И они ответили: «Да, он жив» Когда я это услышала, не знала, куда деться от счастья. Боже мой, как я радовалась! Он жив! А на самом деле его расстреляли в 1937 году, в ту страшную ночь, когда убили больше ста деятелей культуры. Среди них был и мой отец. Почему мне солгали? Ну, а зачем им были мои слезы? Помню, пришла счастливая, папа жив. А потом всё…»

Инна Яковлевна говорит, что ее мама, пока была в лагере, тоже думала, что Яков жив. «Но потом стало понятно, его убили. Потому что переписку спустя некоторое время разрешили. И он бы сделал всё возможное, чтобы сообщить родственникам, где он и что с ним. Так что это было всё ясно».

До ХХ съезда никто эту тему не обсуждал, говорит Инна Бронштейн. «Все молчали. Когда выступил Хрущев, всё стало ясно, и посыпалось то, что люди держали в себе 20 лет. О репрессиях стали писать в газетах, говорить на радио. Это была трагедия миллионов».

Инна Яковлевна подчеркивает, что она коммунистка. И до сих пор хранит дома портрет Ленина.

«Самое прекрасное, что было в нашей истории, это революция, — говорит она. — Хотя Сталин эту революцию загубил, как и самих революционеров. Они были уничтожены, и революция как явление превратилась в свою противоположность. Я считаю, это чудовищное искажение идеи. Это самое страшное, что могло произойти с партией, но все-таки смогли тогда в 50-е годы через это пройти и вернуться к ленинской идее».

Инна Бронштейн всю жизнь работала учителем истории. Но не рассказывала своим ученикам всю правду о Сталине.

«Боялась, что дети подумают, будто мое отношение к Сталину определяется личной судьбой. Наверное, я была неправа. Но мне казалось, что если я это расскажу, они будут думать: вот у тебя отца забрали, поэтому ты такое говоришь, — говорит она. — Когда умер Сталин, я не плакала, но плакала моя мама. «Мамочка, — говорила я ей. — А ты-то что плачешь? Что хорошего он тебе сделал?» «Не в том дело, — отвечала мама. — Теперь, когда его не стало, на нас снова нападут, опять будет война. В то время Сталин для всех был символом победы и непобедимости. Люди считали: пока он есть, нас никто не тронет. Отношение к нему было совершенно религиозным».

 

Люди запуганы — были и есть

До разоблачения на ХХ съезде Инна, как и миллионы других советских граждан, не понимала, каков масштаб репрессий в стране и что за всем этим стоит лично Сталин.

В детском дневнике хранится стихотворение «Песня о Сталине». 1942 год, Инне Бронштейн 10 лет

Когда пехотинец в атаку встает
Пред грозной лавиною стали,
С ним вместе в шеренге почетной идет,
Вдыхая бесстрашие, Сталин…

Он солнца народов немеркнущий свет,
Он счастье воздвиг из развалин.
Прими же страны долгожданный привет,
Отец и учитель наш, Сталин…
Отношение изменилось после выступления Хрущева:

«Черная туча, в которой я жила, вдруг разорвалась, и я увидела свет. До этого я не понимала, что за этим стоит Сталин. Я писала ему стихи и не знала, что он стоит за убийством моего отца. Считала, он не при чем, это в НКВД допустили ошибку. И вообще, мы были так воспитаны, что самостоятельно не думали. Что написано в газете, в учебнике, то и правда».

По ее словам, страх в обществе был ужасным. «Помню, когда по радио объявили про разоблачения на ХХ съезде, я позвонила маме, сказать об этом. А она мне: «Не говори по телефону, не говори по телефону!» Вдруг завтра всё изменится и за это жизнью нужно будет отвечать? «Не говори по телефону», хотя это только что сказали по радио! Вот какой был страх!»

Самое страшное сейчас, по словам Инны Яковлевны, видеть, как некоторые пытаются оправдать действия Сталина.

«Я умираю, когда вижу людей с его портретами! Это для меня самое страшное. Даже не потому, что они прославляют Сталина. Рабство, понимаете? Ужас. 30-е годы посеяли такой страх в душах людей, что он, по-моему, даже сейчас не ушел. Он передался следующим поколениям. Страх. Собственно, это и было целью государственного террора».

 

«Хочу послать деньги на памятник в Куропатах»

Инна Бронштейн часто сидит на диване напротив бюста отца и думает о его тяжелой судьбе: «Вскоре после папы задержали его друга, еврейского поэта Изи Харика. После пыток он сошел с ума, метался по камере и кричал Far vos? (за что?) У всех был только один вопрос: за что? Они жизнь отдали за эту власть, а их обвинили в измене. Причем вышло так, что отдали жизнь в прямом смысле. Слишком большая жертва. И самое страшное — масштабы. Никто и нигде не осмелился так уничтожить собственный народ».

Письмо белорусских писателей к Сталину, многие из них были расстреляны

Инна Яковлевна была в Куропатах, куда вывезли расстрелянных поэтов. «Я слышала, там хотели построить бизнес-центр, — говорит она. — Это, конечно, кощунство, надругательство над памятью людей. Там должен быть мемориал. Хочу записать номер, куда можно послать деньги».

В Беларуси деньги на мемориал собирают всем миром, в Казахстане музей и мемориал на месте лагеря, куда сослали мать Инны Яковлевны, построило государство.

Мария Минкина прожила 90 лет. После реабилитации она смогла вернуться к научной работе, ее книги по дошкольному воспитанию до сих пор востребованы специалистами. Кстати, официально она не была расписана с Яковом Бронштейном, в то время многие коммунисты считали брак буржуазным предрассудком.

После реабилитации Марии Вольфовне полагалась компенсация — деньги и квартира. «Маму попросили предоставить свидетельство о браке. «Мы не были расписаны», — пояснила она. «Тогда вы не жена», — ответили ей. «А за что же меня посадили? Когда пришли брать меня как жену врага народа, свидетельство о браке не спрашивали». Так что пришлось еще доказывать, что мама жила с отцом, что у них были дети», — рассказала Инна Бронштейн.

Инне Яковлевне — 85, Ромену Яковлевичу — 82. Несмотря на это, иначе как «братик» она его не называет.

«Это самый близкий и родной мне человек, — поясняет она. — У него детей нет. Мой сыночек умер, когда ему было 32 года, во сне. Так что злосчастная история нашей семьи кончается. Дай бог, чтобы ничего подобного не было с вами и с вашими детьми».

Опубликовано 21.12.2017  00:12

Игорь Яковенко о «полезных евреях»

Игорь ЯКОВЕНКО

Евреи специального назначения

В 2010 году фондом «Общественная экспертиза» под руководством автора этих строк было проведено комплексное социологическое исследование российского еврейства, в ходе которого было опрошено свыше тысячи российских евреев. В одном из вопросов респондентам было предложено вспомнить, как они голосовали на выборах в Государственную думу в 2007 году. В результате мы получили данные, позволяющие сравнить политическую ориентацию российских евреев с политическим выбором россиян в целом.

Все россияне Российские евреи
Единая Россия 64,3% 22,1%
Справедливая Россия 7,7% 2,9%
КПРФ 11,6% 1,2%
Яблоко 1,6% 14,4%
ЛДПР 8,1% 1,3%
СПС 0,9% 8,3%
Другие партии 4,2% 1,0%
Не участвовал в выборах 41%  36,2%
Не помню  12,6%

На основании этих данных можно сравнить гипотетический российский парламент, избранный только российскими евреями, с реальной Госдумой, избранной россиянами в 2007 году.

Избрали евреи Избрали все россияне
Единая Россия 221 315
Яблоко 146
СПС 83
КПРФ 57
ЛДПР 40
Справедливая Россия 38

То есть, в гипотетическом российском парламенте, избранном еврейским электоратом, «Яблоко» и СПС имели бы простое большинство в 229 мандатов, в то время как в реальной Госдуме, избранной россиянами, партии либеральной и демократической направленности не получили ни одного мандата. Это исследование подтвердило ту интуитивно ощущаемую версию, что среди российских евреев больше, чем среди россиян в целом распространены демократические ценности, что они более критично настроены к власти, чем общая масса населения России. И это несмотря на то, что значительная часть наиболее свободолюбивых и критично настроенных евреев к 2010 году уехала в Израиль или на Запад.

На этом фоне выделяются те, кто олицетворяет собой современную российскую версию «полезного еврея». В СССР это были члены Антисионистского комитета советской общественности (АКСО), провозгласившие тезис «сионизм – это фашизм», который из уст представителей народа, ставшего жертвой Холокоста, должен был, по замыслу кукловодов из ЦК и КГБ, звучать наиболее убедительно.

«Полезные евреи» торгуют своей национальной принадлежностью в интересах антидемократических режимов и против интересов своего народа. В путинской России наиболее ярким представителем этой группы является телеведущий Владимир Соловьев, который почти в каждой передаче сообщает многомиллионной аудитории, что он еврей. Других примеров подобного навязчивого выпячивания своей национальной принадлежности в российском медиа пространстве я не знаю.

До 2014 года Соловьев своего еврейства не скрывал, но и не напоминал о нем всякий раз, когда появлялся в эфире. В 2014 — прорвало. Цель — та же, что и у лидера АКСО, генерала-танкиста Давида Драгунского, который обвинял сионизм (а, значит, и Израиль, возникший в результате сионизма как политического движения) в фашизме. Цель Соловьева — обвинить в фашизме Украину, чему посвящено от 30 до 50 процентов всего бесконечного эфирного времени, которое Соловьев имеет на главном государственном телеканале страны. Оба — что генерал Драгунский, что телеведущий Соловьев, — «полезные евреи» на службе диктатур: в первом случае — советской, во втором — путинской.

Выпячивание своего еврейства необходимо Соловьеву для того, чтобы придать убедительность тому пафосному бешенству, в которое вполне расчетливо вводит себя телеведущий всякий раз, когда заводит разговор о том, что в Украине, якобы, власть принадлежит нацистам-бандеровцам. При этом Соловьев абсолютно сознательно совершает несколько лживых подмен. Во-первых, выдает небольшой сегмент политического поля Украины, занятого националистами, за все поле. Во-вторых, лжет, что в современной Украине господствуют антисемитские нацистские настроения, хотя не может не знать, что в этой стране во главе правительства стоит человек, которого зовут Владимир Гройсман, а на президентских выборах кандидат, которого зовут Рабинович, получает больше голосов, чем все националисты вместе взятые. В третьих, лжет, что Бандера является национальным героем Украины, хотя не может не знать, что решение о присвоении ему этого звания отменено.

Постоянными участниками концертов ненависти в театре Соловьева бывают такие люди как Евгений Сатановский, Яков Кедми и Авигдор Эскин, которые вместе с ведущим любят, спекулируя на теме Холокоста, изобразить сегодняшний мир как борьбу Добра, то есть путинской России, со Злом, который олицетворяет Запад. Лица этих артистов пылают праведным гневом, но лучше следить за их руками, совершающими подмены. Вот как это делается. Первым делом в гибели 6 миллионов евреев обвиняется не нацистская Германия, а весь Запад. Как будто не было подвига праведников мира, с риском для жизни спасавших евреев от гибели. Кстати, из всех республик бывшего СССР наибольшее число праведников мира — 2272 — приходится на Украину, о чем в концертах ненависти Соловьева никогда не упоминается. Вторая подмена – утверждение, что победа во второй мировой — это исключительно СССР и лично Сталин, которому евреи должны быть вечно благодарны. И третья, самая чудовищная подмена: что сегодняшнее противостояние путинской России и Запада — это продолжение борьбы с нацизмом, которую теперь, оказывается, ведет Путин.

То, что в союзниках у Путина Иран, «Хизбалла», ХАМАС, режим Асада, то есть организации и страны, в которых уничтожение Израиля, антисемитизм и терроризм возведены в ранг официальной политики, на все это «полезные евреи» предпочитают закрывать глаза. То, что путинская Россия всё больше приобретает черты диктаторского режима фашистского типа, в студии Соловьева обсуждать не принято.

Владимир Соловьев — жертва тяжелейшего отравления эфиром, чудовищные дозы которого он принимает ежедневно на протяжении многих лет. «Я глубоко убежден, что я — гений!» — сообщает телеведущий в интервью по поводу своей книги с любопытным названием: «Евангелие от Соловьева». В этой книге Соловьев становится апостолом нового мессии, приход которого он готовит вместе с Биллом Гейтсом, папой Римским, а также с президентом Путиным, Волошиным и Сурковым. О том, что это не просто художественный прием, а близкое к реальному представление Соловьева о своем месте в мире, свидетельствует тот факт, что Соловьев в своих программах постоянно сетует, что к нему в программу не приходит весь состав правительства России, с которым он бы обсудил судьбы страны.

Соловьев искренне убежден, что он лучше всех разбирается во всех сферах человеческой деятельности, от бизнеса до мировой истории. В невероятно путаной и невероятно дилетантской книжке под названием: «Мы русские! С нами Бог!» — Соловьев развивает свою любимую идею о русских как евреях современности. «Мы (русские) являемся евреями современности. Именно поэтому у русского народа существует такая колоссальная ревность к евреям: им почему-то кажется, что евреи лучше их. Да не лучше! Такие же. Просто сейчас великий народ принял эстафету». Конец цитаты.

Мегаломания Соловьева как результат тяжелого отравления телеэфиром — это его личная беда и проблема его окружения. Но вся его деятельность, направленная на производство ненависти к Западу, Украине, оппозиции внутри России, это преступление. Отягчающим обстоятельством этого преступления является то, что это преступление совершается со спекулятивным использованием величайшей трагедии еврейского народа.

Оригинал

Перепечатано также здесь

Из комментов на kasparov.ru:

Mikhail Dvorkin «Владимир Соловьев – жертва тяжелейшего отравления эфиром, чудовищные дозы которого он принимает ежедневно на протяжении многих лет». Чудовищная ваша ошибка, Игорь Александрович!.. Эта [censored] – никакая НЕ ЖЕРТВА!.. Ну, разве что «жертва аборта»… Зачем вы его изображаете каким-то идейным борцом?.. Ну, может, он и действительно, идейный борец, но, уверяю вас, ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО «за денежные знаки»…

Oleg Gavrilitsa TashPI Mikhail Dvorkin, Вы глубоко заблуждаетесь, а Яковенко нагло лицемерит. Соловьёв, Сатановский и прочие киселёвы – это не «полезные евреи» (термин «полезные» предполагает работу на кого-то другого), а нормальные евреи, хозяйничающие в своём собственном еврейском государстве, созданном ими на месте России. В государстве, где ими захвачено всё, включая РПЦ…

Gregory Kalaijian Oleg Gavrilitsa Ничто не меняется под луной. Враги внешние, враги внутренние, а затем, когда вспоминают о евреях, – обычно после этого трубец наступает власти.

Alex Negansky Филадельфия Уважаемый Игорь Александрович, на Ваше утверждение «Во-вторых, лжет, что в современной Украине господствуют антисемитские нацистские настроения» вынужден возразить: нет, не нацистские настроения (нацизма у украинцев нет, не было и ,уверен, никогда не будет), НО антисемитские настроения, к сожалению, есть и достаточно: как в Украине (как и в рашке), так и у украинцев за рубежом. (Например, проследите за великим исходом евреев из Одессы и поговорите с эмигрантами. А также проследите за судьбой Савика Шустера и его канала 3S.TV) И Владимир Гройсман – не показатель, а скорее исключение (а может, и просто показная ширма порошенко для запада).

Sergiy Anisimov КТИЛП, Киев, Украина Не могу с вами согласиться. Исход евреев из Одессы состоялся задолго до конца советской власти. К девяностым их там, к сожалению, осталось очень мало. Судьба Савика и его канала вовсе не связана с национальностью. Их траектория была определена зангажированностью самого Савика. Это было откровенная реклама Тимошенко и, кстати, Саакашвили. Использовать ресурсы гос. ТВ ему в связи с этим не позволили, а организацию собственного канала они не потянули. Ширмой для Запада в свое время можно было назвать путинского ручного Медведева (пардон за каламбур), а Гройсман вполне действующий и достаточно небезуспешный премьер. Что касается бытового антисемитизма, то он есть, но не думаю, что больше, чем в любой европейской стране.

От belisrael.info. Мы не испытываем симпатий к телеведущему Соловьеву, но нам представляется, что называть его (да и чью бы то ни было) деятельность «преступлением» до решения суда всё же поспешно… Самое ценное в статье И. Яковенко, на наш взгляд, – результаты исследования 2010 г. Увы, в Беларуси комплексное социологическое исследование, затрагивающее политические предпочтения евреев, в последние годы не проводилось, а если и проводилось, то в большой секретности. Возможно, реальная информация о «еврейской общине» и ее настроениях умерила бы пыл некоторых доморощенных пропагандистов.

Опубликовано 20.12.2017  23:45

В Беларуси заблокирован “Белорусский партизан”

Блокировка “Белорусского партизана” – плевок на могилу Павла Шеремета. Реакция на цензуру

Вечером 14 декабря появились первые звоночки: сайт “Белорусского партизана” начали блокировать. Официально информация появилась на сайте Министерства информации только 15 декабря. Известный юрист Михаил Пастухов называет блокировщиков преступниками.

 

Блокировка "Белорусского партизана" - плевок на могилу Павла Шеремета. Реакция на цензуру

Редакция “Белорусского партизана” не получала никаких официальных предупреждений и уведомлений о блокировке. В Министерстве информации не удалось выяснить причины ограничения доступа к сайту: там фактически разводят руками. Есть только формулировка “запрещенные материалы”.

Ситуацию прокомментировал нам известный юрист, профессор, экс-судья Конституционного суда Михаил Пастухов.
– В данном случае речь идет о противодействии (незаконном или законном) деятельности средства массовой информации, что является существенным нарушением закона о СМИ. Можно говорить о составе преступления, когда не позволяют действовать тому или иному СМИ.
Другое дело, что сайт “Белорусский партизан” официально не зарегистрирован в Беларуси, поэтому говорить об официальной ответственности блокировщиков не получается. И жаловаться в соответствующие органы власти, в том числе в суд, прокуратуру, Министерство информации бессмысленно.
В этом случае возможным средством реагирования может стать заявление международных организаций, которые содействуют развитию свободных СМИ. Самой важной из международных организаций является офис уполномоченного по свободе средств массовой информации ОБСЕ, который до последнего времени возглавляла Дуня Миятович.
Она не так давно приезжала в Беларусь и проводила встречи на высшем уровне. Думаю, что претезнии прежде всего следует адресовать именно этой организации.
Существуют еще “Репортеры без границ”, которые следят за свободой СМИ, есть Human Rights Watch. Остается только  говорить о противодействии устоявшемуся, зарекомендовавшему себя СМИ, и апеллировать к международным инстанциям.
Можно, конечно, обратиться и к белорусским властям: провести пресс-конференцию и узнать блокировщика, и установить кто, но и на каком основании заблокирован сайт, на каком основании чинятся препятствия деятельности СМИ.
Думаю, следовало бы собрать пресс-конференцию и высказать возмущение действиями тех структур, которые блокируют распространение информации через интернет.  Хотя и так нетрудно догадаться, что это представители белорусских спецслужб.
– Можно ли связать блокировку “Белорусского партизана” с недавними кадровыми перестановками?
– Действительно, новое руководство проявляет такую ретивость, возможно, блокировка связана с новыми назначениями в спецслужбах.
– Получается, любое не зарегистрированное в Беларуси СМИ можно блокировать на территории Беларуси без объяснения причин и без последствий?
 
– Получается, что действительно блокировку можно осуществлять без юридических последствий. Но это антиправовые, аморальные действия, которые должны вызывать возмущение национальной и международной общественности.
“Белорусский партизан” получает десятки сообщения от наших читателей со словами поддержки и советами, как обойти блокировку.
“Белорусский партизан” благодарен за солидарность и публикует мнения известных белорусов о ситуации с блокировкой.
 
Журналист Дмитрий Растаев в Фейсбуке написал, что блокировка “Белорусского партизана” – это плевок на могилу Павла Шеремета. Напомним, Павел Шеремет – один из основателей сайта. Павла убили в Киеве 20 июля 2016 года. Убийцы не найдены до сих пор.
 
Андрей Дынько, шеф-редактор “Нашей Нивы”: Белорусский партизан должен быть доступным. Это общественно-политический, а не экстремистский ресурс. В свободной стране такой блокировки не может быть. Вот и все.
Кампания “Говори правду” призвала Министерство информации отменить решение о блокировке.
– Мы уверены, блокировка известного общественно-политического сайта ограничивает свободу слова и возможность граждан Беларуси получать информацию из разных источников, наносит удар по имиджу Республики Беларусь и делает информационное поле еще более уязвимым для внешних атак. 
 
В случае, если на сайте размещены материалы, которые противоречат законодательству Республики Беларусь, сотрудники Министерства информации могут указать на них редакции сайта для того, чтобы они были сняты в соответсвии с правовыми нормами, – говорится в заявлении.
Один из лидеров кампании Андрей Дмитриев также отметил, что “основатель сайта Паша Шеремет всегда давал право высказаться на нем всем желающим”.
– Не важно, ты против власть или за. За это его много критиковали.  Он был уверен, что сила в том, чтобы разные мнения сталкивались, люди учились слышать других и отстаивать свои позиции. Теперь, когда информационная война – это уже факт и, независимо от нашего желания, мы ее участники, очевидно, насколько он был прав! 
 
На информационном фронте союзниками часто, становится те, кто является оппонентами в политике. Как это было недавно в связи с жиром на НТВ. 
 
Стерилизованное и кастрированное информационное пространство гораздо легче атаковать и побеждать. Поэтому принимая решение о блокировке того или иного СМИ нужно всегда думать, а кто будет вместо них? 
 
Уверяю вас, ответ вам не понравится, – написал Дмитриев в Фейсбуке.
Лидер предпринимательского движения, председатель республиканского общественного объединения «Перспектива», Анатолий Шумченко опубликовал вот такой текст в Фейсбуке:

 

“А НТВ заблокировать слабо?” – написал политтехнолог Игорь Драко в блоге на “Белорусском партизане”.
– Это же надо, какие у нас чиновники в Министерстве информации принципиальные!..
 
Нельзя говорить про государство Беларусь то и то и так-то и так-то, нельзя и все тут. Будете продолжать говорить не так и не то, заблокируем доступ к ресурсу, а еще… А еще – помните, что было с “пророссийскими блогерами”? Они разжигали даже не межнациональную, а межгосударственную рознь. Мининформ указал на этот факт, “беспристрастные” эксперты его подтвердили – и где блогеры? В тюрьме. Мотайте на ус, ответственные за сайт “Партизан” и пишущие для него.  
 
А чего тогда с НТВ так мягко обошлись, только передачу, где Беларусь “полоскали”, из белорусского эфира выкинули? Почему бы не закрыть доступ на Беларусь всему НТВ?
 
Боязно потому что. Из Москвы большие начальники как крикнут, так штукатурка посыплется не только с потолка в кабинетах Мининформа, но даже в Администрации президента.
 
И ладно бы только боязнь  услышать окрик “оттуда”. Так ведь еще и глупость. Ну что блокировка даст? Люди по-другому про IT-державу имени Лукашенко-Прокопени думать будут? Ага, пойдут в фейсбук и твиттер или через всякие торы. Я вот Psiphon 3 себе поставил и пишу этот блог.
 
Эх вы, бойцы информационного фронта!.. Чего вы стоите, если без карательных мер не можете победить какой-то сайт. А может, это ученые, с которыми недавно говорил ваш начальник, вас научили так биться с врагом? Президент просил вступит в бой – они вступили. 
 
Ой, какой позор, какой позор!.. Нельзя же так открыто в своей трусости и глупости признаваться.
 
Юрий Воскресенский, бывший депутат Мингорсовета, пишет в Фейсбуке.
Блокировка “Партизана” – что делать гражданскому обществу?
В Беларуси нет ни одного сайта, содержание которого нам импонирует на 100%. Тем не менее, свобода слова – высшая ценность человечества и я лично всегда осуждаю преследование и закрытие любых сайтов и телепрограмм, кроме экстремистских (даже “Место встречи” на НТВ). Если на сайте “Регнума” (к примеру), или “Белорусского партизана” (к примеру) есть какой-то материал, нарушающий законодательство – надо обратиться в суд и доказать это. Применить меры в части этого конкретного материала.
Мы, гражданское общество, за счет которого содержатся в том числе неадекваты из Мининформа, имеем право знать такую информацию. А коллективы блокируемых сайтов имеют право на юридическую защиту и право оспаривать такие решения вплоть до международных судов, например ЕСПЧ.
Конечно, незаконное внесудебное решение неадекватов из Мининформа в отношении сайта “Белорусский партизан” никого из нас не напугало. Во-первых, у всех есть ТОР и ВПН, у кого нет – скачают. Во-вторых, материалы сайта дублируются в соцсетях (в этой связи очень важно всем независимым ресурсам поддерживать свои страницы в “одноклассниках” и во “вконтакте”, как обладающими большим охватом и долей рынка – редактора, задумайтесь прямо сегодня!). В-третьих, статьи и материалы можно присылать по подписке, поэтому очень важно рекомендовать читателям подписываться на независимые ресурсы.
ТЕПЕРЬ К ВОПРОСУ ЧТО ДЕЛАТЬ С ДАННОЙ СИТУАЦИЕЙ
Безусловно, оставлять подобные методы работы с информационным пространством со стороны государства недопустимо. Уверен, что Светлана Калинкина не нуждается в советах и приложит все усилия, чтобы работа сайта на территории страны была восстановлена. Тем не менее, хочется рекомендовать коллективу сайта предпринять ряд определенных шагов и высказать с ними свою солидарность.
КАКИЕ ШАГИ НАДО СДЕЛАТЬ
1. Организовать коллективное обращение коллег по цеху к президенту с просьбой об отмене решения Мининформа.
2. Написать от имени редакции сайта письма в посольства европейских стран и европейские структуры.
3. Обратиться в демократические партии и общественные организации страны с просьбой принятия соответствующего заявления, касающегося данной ситуации.
4. Подать в суд на Мининформ, организовать гражданскую кампанию солидарности граждан с коллективом журналистов (звонки, письма по электронке, факсы).
5. Обратиться от имени коллектива журналистов к каждому иностранному инвестору, кто собирается стать (или уже стал) резидентом ПВТ и описать ситуацию со свободой слова в стране.
Ну в общем для начала как-то так.
***
 
Как обойти блокировку сайта? 
Друзья, если доступ к сайту “Белорусского партизана” ограничил ваш провайдер, подписывайтесь на нас в социальных сетях и будьте в курсе последних новостей. Оставайтесь с нами! 
Самое время освоить методы обхождения блокировки сайтов в интернете. Прочитайте инструкцию инструкцию, как обходить блокировку сайта – это просто и вы легко это сделаете.

Мы готовы предложить вам еще альтернативные способы получения информации в случае недоступности сайта.

Специально для читателей БП наши друзья из Канады сделали специальную версию Псифона. Установив эту программу один раз, вы забудете о том, что кто-то может ограничить ваш доступ к информации.

1. Что такое Псифон? Псифон – это программный клиент с открытым кодом, который обеспечивает защищенный туннель в сети Интернет и позволяет пользователям просматривать блокированные сайты. У Псифона есть версии для Windows и Android. На нынешний день им пользуется более чем шесть миллионов человек по всему миру, чтобы получить доступ к заблокированным ресурсам в сети Интернет.

Как скачать и запустить Псифон? Пользование Псифоном бесплатно. Пусковой файл клиента всего 3MB и в установке не нуждается. Скачать Псифон можно с сайта его канадских разработчиков https://psiphon.ca/ru/download.html где вы найдёте версии клиента для Windows и Android, а также инструкции https://psiphon.ca/ru/user-guide.html по его использованию на разных языках, включая русский. Псифон можно получить и по электронной почте. Отправьте нам сообщение по адресу bp@psiphon3.com (ваш имейл может быть без заголовка и текста), после чего автоответчики Псифона отправят вам два сообщения. В первом будет ссылка на сайт Псифона где вы сможете узнать подробнее о его способностях, а ко второму будут прикреплены обе версии Псифона вместе с инструкциями по его установке. Обратите внимание, что вам нужно будет сохранить прикрепленный файл “psiphon3.ex_” с расширением “.exe” (замените последний символ подчеркивания на латинскую букву “e”). Кликните на иконку Псифона и у вас загрузится сайт Белорусского Партизана, откуда вы сможете перейти на любые другие блокированные ресурсы. Ответы на часто задаваемые вопросы вы сможете найти здесь.
2. Использовать Tor и его аналоги. Tor – это сеть виртуальных туннелей, которые позволяют отдельным пользователям и группам людей улучшить свою приватность и безопасность в Сети.

3. Предлагаем вам вариант работы с популярным браузером Firefox (аналог Internet Explorer).

– Если не установлен браузер FireFox, то зайдите на www.mozilla.ru, скачайте и установите FireFox.

– Зайдите на http://www orproject.org/index.html, скачайте и установите TOR. В системном трее должен появиться значок луковицы.

15:28 15/12/2017
Опубликовано 16.12.2017  18:08
***
Вольф Рубінчык, палітолаг, г. Мінск: Рэдакцыйная палітыка “Беларускага партызана” ніколі не была мне блізкая, але многія матэрыялы на сайце пададзены хвацка. Часам спасылаўся на “БП” у сваіх аглядах. Незалежна ад эмоцый (“пляўком на магілу Шарамета” назваў бы хутчэй паводзіны кіраўнікоў сілавых структур Украіны, якія не раскрылі ні гэтае забойства, ні многія іншыя, а робяць выгляд, што ўсё ў парадку), такі “альтэрнатыўны” сайт патрэбен, і блакіроўка яго ў Беларусі – неразумны крок. Безумоўна, наяўнасць “забароненых матэрыялаў” трэба давесці праз суд, іначай парушаецца права аўтараў на распаўсюд, а чытачоў – на атрыманне інфармацыі. Між тым гэтыя правы гарантаваныя ў тым ліку і Канстытуцыяй РБ.  16.12.  23:09