Category Archives: В мире

Еврейский раскол: господа против товарищей

Первый век Голливуда: 1947 год часть вторая

Валерий Рокотов, 11 марта 2017, 01:46 — REGNUM

«ДЖЕНТЛЬМЕНСКОЕ СОГЛАШЕНИЕ» /

GENTLEMAN’S AGREEMENT

В 1947 году киномагнаты показали, что готовы выполнить любое указание власти и терпеть её бесцеремонное вмешательство в свои дела, но есть черта, которую государевы люди переступать не должны. Эту черту провел фильм «Джентльменское соглашение», вышедший за две недели до оглашения приговора «голливудской десятке» и слёта ведущих продюсеров. Киномагнаты хотели донести до властей, что «красная истерия» не должна превратиться в еврейский погром. А то, что она превращалась, было уже очевидно.

Ещё во время первой атаки на «красных», остановленной Рузвельтом, конгрессмен Джон Ранкин обозвал «жидком» известного журналиста и сорвал аплодисменты коллег. После войны антисемитизм резко усилился. Слова «коммунист» и «еврей» становились синонимичны.

Евреи, ведущие крупный бизнес, не могли не понимать, что антикоммунизм — это флаг, под которым к ним приближается нечто родственное нацизму. Оно сначала разберётся с товарищами, а потом возьмётся и за господ. И ясным указанием на это стало нежелание власти действовать по прецеденту. То есть позволить голливудской верхушке разобраться со своими «красными» самостоятельно. Они бы с этим отлично справились — очистились от коммунистов так, как в своё время очистились от безнравственности. Но их поставили перед фактом грядущих зачисток силами государства.

3 / 9 Сцена в ресторане, куда пришёл пьяный антисемит

Цитата из к/ф «Джентльменское соглашение». реж Элиа Казан. 1947. США

Сцена в ресторане, куда пришёл пьяный антисемит

Магнаты провели черту, при этом (что довольно забавно) прячась за спину Дэррила Занука, имевшего швейцарские корни. Был распространён слух, объясняющий появление фильма и отводящий подозрение от других руководителей кинофабрики, не имевших швейцарских корней. Якобы Дэррил Занук попытался вступить в элитный «Кантри клаб» Лос-Анджелеса, чтобы поиграть в гольф на его лужайках, но в нём заподозрили еврея и не обрадовались. Продюсер, оскорблённый отказом, рассвирепел и посчитался с обидчиками. Он купил права на роман Лоры Хобсон «Джентльменское соглашение», громящий антисемитизм, и оперативно спродюсировал фильм с огромным бюджетом и суперзвездой в главной роли. Занука не смогли отговорить даже вышестоящие боссы. Горячего швейцарца убеждали не трогать опасную тему, просто держали за руки, но он был так зол, что никого не послушал.

История критики не выдерживает. Во-первых, у киномагнатов имелся свой закрытый роскошный гольф-клуб — «Хиллкрест». Его создали в пику «джентльменским», снобистским клубам. Здесь сразу вспоминается эпизод из фильма «Проект 281», где газетный магнат Уильям Хёрст издевательски предлагает Луису Майеру: «Может, съездим в загородный клуб и сыграем в гольф? Может, нам составят компанию мистер Уорнэр, мистер Кон, мистер Сэлзник и мистер Голдвин?» «Это закрытый клуб», — нехотя признаётся Майер.

Зачем было Зануку соваться по другому адресу, да ещё создавая себе проблемы? Если бы его приняли, он бы неизбежно испортил отношения с коллегами-миллионерами. Он бы мало что приобрёл в чужом сообществе и многое утратил в своём. Значит, Занук мог ломиться туда, зная о результате на сто процентов. Если, конечно, этот факт вообще имел место.

Во-вторых, Занук не мог перечить нью-йоркским боссам и не мог действовать, не получив санкцию. В-третьих, под сомнительный проект не выделялся бюджет, в четыре раза превышающий средний.

5 / 9 Энн Ривер в роли матери

Цитата из к/ф «Джентльменское соглашение». реж Элиа Казан. 1947. США

Энн Ривер в роли матери

И наконец, сам роман подоспел очень вовремя — перед самым началом «охоты на ведьм». Его пять месяцев печатали в «Космополитене», делая суперсобытием, а по окончании публикации, в феврале 1947-го, выпустили отдельным изданием и стали активно распространять. За считаные месяцы было продано за миллион копий. Роман был частью компании противодействия антисемитизму. Он был обречён на экранизацию.

Целью киномагнатов было стереть знак равенства между коммунистами и евреями и, скормив крокодилу товарищей, заставить его отползти. А поэтому и кино вышло соответствующее — приторно-пафосное и лицемерное.

По сюжету, журналист-англосакс, получивший задание написать цикл статей об антисемитизме, два месяца выдавал себя за еврея. Прямолинейный парень не думал, что проблема настолько остра. Он хлебнул унижения и стал свидетелем отвратительных сцен. Его ребёнок стал изгоем — его задразнили мальчишки. Журналист чуть не распрощался со своей невестой, которая по иронии судьбы подкинула идею этих статей. Оказалось, что девушка не борется с проявлениями антисемитизма, не негодует, а ограничивается тихими вздохами. Она не желает усложнять себе жизнь.

Герой Грегори Пэка старался вести себя образцово. Он защищал свою секретаршу, изменившую имя, чтобы получить работу, а потом строго выговаривал ей за то, что она сама подвержена предрассудкам. Жалуясь на дискриминацию, дама не ожидала, что её начальник добьётся равноправия при приёме на работу в редакцию. Она представила, как отовсюду набежали её соплеменники, и пришла от этого в ужас. Она заявила, что не желает становиться «козлом отпущения среди жидов», и услышала гневную отповедь.

6 / 9 Джон Гарфилд в роли лучшего друга

Цитата из к/ф «Джентльменское соглашение». реж Элиа Казан. 1947. США

Джон Гарфилд в роли лучшего друга

В финале герой сдал в печать свои сенсационные очерки, а его друг-еврей соединил рассорившихся влюблённых.

Картина напоминала американцам об идеалах. Она изливала в мир свет гуманизма и взывала к переменам и обновлениям. Она показывала, что антисемитизм — это мерзость, которая должна быть устранена, что было благородно и правильно. Только вот рядом творилась мерзость во сто крат большая, и ни герой, ни создатели фильма этого почему-то не замечали. Можно представить, какие чувства испытывали, к примеру, чернокожие зрители. У них не возникало проблем с получением работы в известном журнале или с поселением в элитной гостинице, потому что не возникало мысли туда сунуть нос. Они были просто людьми второго сорта, не имевшими шансов ни продвинуться в бизнесе, ни поступить в вуз, ни участвовать в выборах. Даже перед тем, как сесть на скамеечку в парке, им следовало убедиться в отсутствии таблички «Только для белых». И при этом в благородной картине ни один афроамериканец не попал в кадр.

Сам Голливуд был местом, где процветала такая милая штучка, как этнический протекционизм. И главы студий от него совершенно не собирались отказываться в угоду американским идеалам. Как ни собирались и волком выгрызать свой расизм. Нил Гэблер в книге «Собственная империя» пишет о том, что у Гарри Кона были дружеские отношения с его чёрным водителем. Но это было удивительным исключением, свидетельством эксцентричности Кона. А правила были иными. Голливуд был городом расовой чистоты, и это неприятно поражало его чернокожих гостей. «Что делает этот ниггер на моей студии?» — однажды, стоя у окна, проорал Джэк Уорнэр.

Поэтому считать, что фильм лечил социальный недуг, наивно. Он отбивал нападение и отбивал его осторожно, прикрываясь пафосными речами. Слово «англосакс» не произносилось, хотя именно об англосаксонском антисемитизме шла речь. Об этом говорило само название — «Джентльменское соглашение». Неудобное слово заменили словом более подходящим и общим — «христианин».

9 / 9 Комиссия Конгресса, судьи сонно ломают жизни

Цитата из к/ф «Джентльменское соглашение». реж Элиа Казан. 1947. США

Комиссия Конгресса, судьи сонно ломают жизни

Элиа Казан, грек, назначенный постановщиком, не любил этот фильм. Он говорил, что не сработался с Грегори Пэком. Но, скорее всего, причина была в том, что он чувствовал фальшь — разрыв между тем, что проповедовалось в картине, и тем, что имелось в реальности.

Он получил «Оскар» за «Джентльменское соглашение» как лучший режиссёр года, но награда не уберегла его от вызова на судилище.

Фильм взбесил многих в Конгрессе. В нём назывались имена конкретных антисемитов, включая республиканца Джона Ранкина. В 1952 году Казан получил повестку от Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и был демонстративно растоптан. Его заставили донести на своих коллег. Оправдываясь за своё былое членство в компартии и выпрашивая снисхождение, он донёс на своих коллег — назвал восемь имён. Как сказал Орсон Уэллс, «Казан променял свою совесть на плавательный бассейн».

Тогда же были допрошены Энн Ривер, сыгравшая мать журналиста, и Джон Гарфилд, сыгравший его друга-еврея. Оба отказались сотрудничать с комиссией и угодили в чёрные списки. Энн Ривер перебралась в Нью-Йорк и устроилась в театр на Бродвее. По настоянию конгрессменов из фильма «Место под солнцем», вышедшего в 1951 году, были вырезаны все эпизоды с её участием. А Джон Гарфилд скончался от инфаркта, получив очередной вызов на слушания.

Оригинал

Читайте ранее в этом сюжете: Чисто американское безумие: как начиналась «красная истерия»

Читайте развитие сюжета: Чарли Чаплин между тюрьмой и гильотиной
Опубликовано 21.03.2017  12:20

А. Браточкин. Куропатские хроники

Пишет 34mag.net: «Мы попросили историка и преподавателя Европейского колледжа Liberal Arts в Беларуси (ECLAB) Алексея Браточкина проанализировать, как говорят о проблеме Куропат в медиа и в официальных кругах. Получился вдумчивый критический обзор, из которого понятно, что не все так однозначно» (28.02.2017).

Cуществует несколько причин резкой актуализации в 2017 году споров о прошлом, настоящем и будущем такого места памяти, как Куропаты.

Во-первых, речь идет о «праве на город»: после некоторого затишья 1990-х, в 2000-е Минск начал меняться более интенсивно, чем раньше, решения об этих переменах были непрозрачными, и все это привело к сносу ряда памятников архитектуры и появлению построек, уродующих городской ландшафт.

Протесты городских активистов и разных сообществ в основном ничем не заканчивались. Споры о строительстве на территории охранной зоны Куропат уже периодически возникали в публичном пространстве, это не первый случай нарушения властями «права на город».

Курапаты: што згубіў і прыдбаў нацыянальны некропаль?

Куропаты: могилы, “дорога смерти” и охранная зона. Как менялись границы

Во-вторых, географическое место Куропаты имеет огромное символическое значение для новейшей истории Беларуси. Речь идет о политике памяти в Беларуси, о том, какую версию историю надо считать важной для всего общества, а о каких исторических событиях лучше забыть.

Версии памяти

В конце 1980-х, в период советской перестройки, первые публикации о Куропатах можно было четко разделить на две группы.

В одних публикациях создавался образ Куропат как радикально нового, национального и сакрального, места памяти беларусов, связанного с травмой коммунистического правления и трагедией периода сталинизма. Демонстрации и митинги в Куропатах были одними из первых публичных и протестных выступлений в БССР в конце 1980-х. Статья, с которой все началось:

Курапаты – дарога смерці

В других публикациях этот травматический образ Куропат отрицался, репрессии фактически оправдывались «духом времени» и общей необходимостью, а советское прошлое конструировалось в качестве эпохи сочетания «плохих и хороших» эпизодов, иерархию которых определить невозможно.

Первый образ Куропат создавался участниками национального движения в позднесоветской Беларуси, часть из которых входила в состав БНФ. Он был доминирующим в публичном пространстве Беларуси с конца 80-х до середины 90-х.

Второй образ Куропат, созданный коммунистами и советскими ортодоксами, защищавшими существование Советского Союза, сыграл свою роль в политическом противостоянии конца 80-х, а после 1991 года утратил свою актуальность и видоизменился.

После выборов 1994 года БНФ становится оппозицией, а новый политический режим начинает бороться со всем тем, что являлось частью символического капитала БНФ. И Куропаты из места памяти, связанного с историей коммунизма и сталинизма, превращается еще и в место борьбы против нового политического режима, для которого тема репрессий и сталинизма была невыгодной по ряду причин.

Какие исторические ассоциации сегодня вызывает образ Куропат в общественном сознании?

Первый образ Куропат как национального места памяти беларусов до сих пор присутствует в публичном пространстве благодаря тем активистам и сообществам памяти, которые стихийно сформировались на протяжении конца 1980-х – 1990-х гг. К ним добавились и новые участники. Именно они организовывали здесь шествия в память о жертвах, следили за порядком и боролись с вандалами.

Веб-архив публикаций о Куропатах

Эти сообщества и активисты (КХП-БНФ, «Малады фронт», БХД, инициатива «Эксперты в защиту Куропат», «Мемарыял» и др.) формально принадлежат к одной части политического поля и вроде бы следуют одной цели, однако между ними не всегда есть согласие.

Например, в конце октября – начале ноября 2012 года возник спор между Зеноном Позняком и другими представителями КХП-БНФ с одной стороны и историком Игорем Кузнецовым – с другой о том, имеют ли отношение убийства в Куропатах к убийствам польских офицеров в Катыни и могут ли быть Куропаты местом погребения участников «катынского списка»?

Возможна ли беларусская память о Катыни?

Фактически встал вопрос о том, насколько жертвы в Куропатах являются чисто «беларусскими» в этническом смысле. Можно ли говорить о практиках геноцида по этническому принципу в период сталинизма или надо менять подход и признавать право на память за разными сообществами и рассматривать сталинизм иначе?

Также мы сегодня спорим о том, насколько, как пишет антрополог Сергей Ушакин, «зло – всегда дело чужих рук». Являются ли убийства в Куропатах всего лишь «внешним» явлением, результатом «оккупации» и почти колониальной зависимости в рамках СССР или же мы имеем дело с гораздо более сложными объяснениями и историями жертв Куропат?

В этом смысле тот образ Куропат, который сложился с конца 80-х, также может измениться и подвергнуться эрозии. Насколько готовы сегодняшние защитники памяти о Куропатах настаивать на каноничности этого образа и не мешать его эволюции, появлению других версий памяти?

В поисках места между Сталиным и Гитлером: о постколониальных историях социализма

Поставить крест

Следы отказа от признания Куропат в качестве общенационального места памяти (как в конце 1980-х) можно обнаружить и во многих публикациях официальных СМИ и идеологов режима Александра Лукашенко. Это уже не прямой отказ, а очень специфический: нынешняя власть не хочет брать на себя свою часть политической и моральной ответственности за прошлое и настоящее Беларуси, но и не отрицает факт преступлений 1930-х годах.

Одна из центральных проблем официального признания такого места памяти, как Куропаты, – это проблема обсуждения пределов государственного насилия и уважения прав человека. Если мы признаем эти проблемы, значит, мы должны и сегодня следовать принципам ограничения государственного насилия и следования концепции прав человека, чтобы не повторилась ситуация 1930-х гг. Но это было бы слишком сильным обещанием.

Именно поэтому официальные идеологи уже дважды за новейший период истории Беларуси, в 2009 и 2017 году, собирали «круглые столы», чтобы обсудить проблему памяти о Куропатах и проблему советского прошлого. Задача этих круглых столов – сведение памяти о массовых убийствах в Куропатах к локальному, хотя и трагическому, эпизоду сталинской успешной «модернизации» 1930-х и семидесятилетней советской истории. В этой риторике «власть» и «государство» не должны оказаться на скамье подсудимых ни при каких условиях.

Вместо разговора о недопустимости государственного насилия и правах человека, вместо обсуждения системных причин того, почему случились убийства в Куропатах, предлагаются несколько тезисов.

Нам говорят о том, что все жертвы уже давно реабилитированы, однако никто не говорит, что сам процесс «реабилитации», начатый после ХХ съезда КПСС и формально завершенный в конце 1980-х – 1990-х гг. является изобретением советского же государства и далеко не полностью соответствует тому, что мы можем назвать «должной памятью» о Куропатах и жертвах.

Также нам предлагают прямое оправдание государственного насилия и говорят, что вся борьба вокруг Куропат «политизирована», хотя само государство ничего не сделало для достойного увековечивания памяти и автоматически само создает образ врага из защитников Куропат.

В качестве новой модели памяти о Куропатах обществу предлагаются санкционированные государством вахты членов БРСМ, а также запрет на обсуждение темы национальной самоидентификации жертв преступления и ее связи с тем, что произошло, как и запрет на обсуждение других вопросов.

Фактически власть сегодня не столько хочет поставить в Куропатах мемориал, наконец, сколько похоронить/контролировать все дискуссии и отсылки к прошлому и современной истории Беларуси.

Круглый стол в газете «СБ», 25.02.2017

Пока идет эта борьба, мы мало продвинулись в исследованиях собственного прошлого. Последняя крупная монография о сталинизме вышла в Беларуси в начале 2000-х, мы пользуемся статистикой 1990-х, которая сегодня оспаривается, мы до сих пор не имеем списка жертв Куропат и более точных цифр этих жертв, это настоящая проблема.

Алексей Браточкин

Статья перепечатана с согласия автора

Фото В. Рубинчика (декабрь 2001 г.) и В. Воложинского (05.12.2009)

От ред. belisrael.info: Мы рассчитываем, что статья минского историка с еврейскими корнями вызовет некоторый спор – собственно, ради этого мы её и перепечатываем. Например, трудно согласиться с тем, что «образ Куропат, который сложился в конце 1980-х», до 2010-х не претерпевал эволюции. Так, осенью 2004 г. по инициативе Марата Горевого и ряда иных активистов, евреев и неевреев, в Куропатском лесу появился памятник c надписью, продублированной и на идише: «Нашым адзiнаверцам-iудзеям, братам па Кнiзе – хрысцiянам i мусульманам – ахвярам сталiнiзму ад беларускiх габрэяў» (фото см. выше). Не совсем точна и фраза «мы до сих пор не имеем списка жертв Куропат». Разумеется, полного списка нет и, наверное, не будет (хотелось бы ошибиться), но начало было положено много лет назад. Как можно прочесть здесь, «Достоверно установлены только два имени погребенных в Куропатах – Мовша Крамер и Мордыхай Шулескес. Их тюремные квитанции об аресте ценностей, выданные в 1940 году, нашлись в захоронениях». И это не какие-то домыслы энтузиастов, а факт, подтверждённый (хотя и не прямо) белорусской прокуратурой в 2001 г., уже при Лукашенко… Вообще же проблема засекречивания имён и судеб жертв действительно существует в Беларуси, что доказывает и недавний материал Александра Розенблюма.

Опубликовано 05.03.2017  15:56

***

Из обсуждения на моей стр. в фейсбуке:

Алена Ждановіч 5 марта в 22:09
А какой спор может вызвать эта статья. Учитывая, что на территории нашей страны проживали рядом с беларусами, евреи, поляки, русские и татары, то и под репресии попадали все без исключения. Так что и в Курапатах лежат представители всех этих, да возможно и других национальностей. Ну знала я, кстати давно, што идентифицированы именно только два погребенных, и те 100% евреи. Неужели это дает повод теперь утверждать, что Куропаты место уничтожения только евреев.
Ида Шендерович 5 марта в 23:04
Замечательная статья
Ида Шендерович в 23:07
Но какое значение имеет этническое происхождение ее автора?
Mischa Gamburg 5 марта 23:29
Представляется, что в статье вполне адекватно описана обстановка по этому вопросу в Беларуси, отношение и изворотливая политика ватной прорашистской власти. Мнение редакции сайта (вполне обоснованное) дополняет и уточняет статью и содержит важную информацию. Очень понравился материал Александра Розенблюма. Хочу только уточнить. В статье есть такой кусок: “К тому же недавно принятый несовершенный закон о защите частной жизни граждан ограничил доступ к архивным документам, что, по сути, дало возможность государству стать на страже беспамятства”. Этот закон неправильно называть несовершенным. Он как раз совершенный в смысле жульничества и мракобесия. Для этого он и создавался и принимался, о чем свидетельствует дальнейший текст статьи. Такая же ситуация в рашке, там аналогичные законодательные акты приняты несколько раньше, напр. закон “О персональных данных” в 2006 году  
***
и прислано на адрес сайта Вольф Рубiнчык  6 марта 13:02
в ответ на Алена Ждановіч 5 марта в 22:09
Хіба ж нехта сцвярджаў, што “Куропаты место уничтожения только евреев”? Гаворка пра іншае: паважаны Аляксей крыху абстрактна разважае пра ахвяры, спісы… Асабіста мне хацелася больш канкрэтыкі. Так, калі б аўтар згадаў помнік 2004 г., які ў нечым змяніў “вобраз Курапатаў”, складзены ў канцы 1980-х, гэта пайшло б толькі на карысць… Ёсць звесткі і пра тое, як да гэтага помніка паставіліся прадстаўнікі КХП-БНФ – сам некалі публікаваў у “Мы яшчэ тут!”
Вольф Рубiнчык для Іды.
Матэрыял рыхтаваў да публікацыі на belisrael.info я, таму паспрабую адказаць на Ваша пытанне. Калі б гэта быўнавуковы артыкул, то, вядома, згадваць паходжанне аўтара было б залішнім, аднак ідзецца пра публіцыстыку, дзе этнічны фактар грае пэўную ролю. Па-мойму, у выпадках, калі абмяркоўваецца тэма “нацыянальнай самаідэнтыфікацыі ахвяр злачынства”, мае значэнне не толькі “што напісана”, але і “хто піша”. Да таго ж Аляксей не хавае свайго паходжання, тут www.svaboda.org/a/28118850.html ён падкрэсліў: “имею и белорусские и еврейские корни”.

 

***

И свежее

Павел Севярынец, 8.03.2017 19:35

Артыкул і камэнтары чытаў. Пошук праўды заўсёды няпросты, але той, хто шукае – знаходзіць.”

ПРОСТО, ВИКТОР ЮЩЕНКО (ч. 6)

УКРАИНСКИЙ БОРИС ЕЛЬЦИН ИЛИ, ПРОСТО, ВИКТОР ЮЩЕНКО (Продолжение)

Изначально о реальных масштабах и глубине народной трагедии 1932-1933 годов мировое сообщество не знало. Чтобы изучить ситуацию, требовались время и свободный доступ в страну.

Однако Сталин, разумеется, не был заинтересован в широкой международной огласке этой беды. Единственное, что уже тогда устраивало «Виссарионыча», – это славословия в его адрес. Поэтому попасть в СССР было непросто задолго до опускания Москвой «железного занавеса».

И в то далёкое время к нам кого попало не пускали. Приглашали лишь тех, кто верил, что Советский Союз прокладывает человечеству путь в будущее. А умело руководит этим созидательным процессом «товарищ Сталин».

Угоден был, например, социалист по политическим взглядам Бернард Шоу. Ему организовали встречу со Сталиным, показали некоторые места, выгодные большевистской власти. И отзыв не заставил себя ждать:

«Я уезжаю из государства надежды и возвращаюсь в наши западные страны – страны отчаяния… Для меня, старого человека, составляет глубокое утешение, сходя в могилу, знать, что мировая цивилизация будет спасена… Здесь, в России, я убедился, что новая коммунистическая система способна вывести человечество из современного кризиса и спасти его от полной анархии и гибели».

Или вот такое умозаключение: «В России нет парламента или другой ерунды в этом роде. Русские не так глупы, как мы; им было бы даже трудно представить, что могут быть дураки, подобные нам. Разумеется, и государственные люди советской России имеют не только огромное моральное превосходство над нашими, но и значительное умственное превосходство».

Был отпущен комплимент и «Виссарионычу»: «Сталин – очень приятный человек и действительно руководитель рабочего класса… Сталин – гигант, а все западные деятели – пигмеи».
Вот это лизнул! Прямо-таки учебное пособие для отечественных (и не только) «лизунов». Как видим, «Депардье», «Сигалы» и прочие «Джойсы» были и в те времена. И чего можно было ожидать от такого визитёра?

Бернард Шоу одобрял репрессии ОГПУ против «врагов народа» и даже подвёл под это «теоретическую базу».
В ответ на появившиеся в прессе сообщения о голоде в СССР 1932-1933 годов он обратился в редакцию газеты «
ManchesterGuardian» с открытым письмом, в котором назвал их (сведения) фальшивкой.

Разумеется, такого рода поддержка воспринималась официальной Москвой с восторгом и активно использовалась и используется до сих пор в попытках дезориентировать мировое сообщество в оценке тогдашней народной трагедии, а также смягчить воспоминания о ней внутри страны. 

Со временем всё более распространённым становится мнение о принципиальных отличиях между голодом и голодомором. И не только в профессиональной среде. Слово «голодомор» стали употреблять даже некоторые украинские политики промосковской ориентации.

На сессии ПАСЕ в апреле 2010 года только что «победивший» с помощью Москвы на президентских выборах В.Ф. Янукович сказал:
«Признавать голод как факт геноцида к какому-то народу неправильно и несправедливо. Это была общая трагедия народов, государств, входящих в СССР.
Сегодня мы знаем о том, что голодомор был и на Украине, и в России, и в Ставропольском и Краснодарском крае, в Поволжье, в Белоруссии, в Казахстане».
Всего в двух предложениях тогдашний Президент Украины, «доктор наук» и «профессор» нагородил изрядно.

Во-первых, ему, видно, приснилось наличие «государств, входящих в СССР». Суверенность союзных республик – это наглая обманка «Ильича», рассчитанная на маскировку реставрации Российской империи под большевистским СКИПЕТРОМ.

Во-вторых, если следовать «логике», – вернее, особенностям стиля изложения, – Виктора Фёдоровича, получается, что голодомор как средство геноцида следует отнести и к населению других регионов тогдашнего СССР. 

В-третьих, за три с половиной года до выступления Януковича на сессии ПАСЕ Верховная Рада Украины приняла Закон «О Голодоморе 1932-1933 годов в Украине», в первой статье которого сказано: «Голодомор 1932-1933 годов в Украине является геноцидом украинского народа».

Здесь также подчёркивается, что публичное отрицание Голодомора 1932-1933 годов является надругательством над памятью миллионов его жертв и унижением достоинства украинского народа.

Выступление В.Ф. Януковича на сессии Парламентской ассамблеи Совета Европы не просто публичное, но ещё и на международном уровне. 
Так что же, неужели лучший друг Москвы в Украине внезапно преобразился из русофила в русофоба? Нет, всё на месте! Похоже, речь то ли экспромтом «толкнул», то ли референты с консультантами не доглядели, то ли не успел прибавить к диплому «доктора экономики» диплом «доктора филологии».
 

А ведь он хотел, несмотря на очевидный «ляп», продемонстрировать Первопрестольной свою безусловную преданность. Да, представители его партии в Верховной Раде вместе с коммунистами голосовали против принятия Закона «О Голодоморе 1932-1933 годов в Украине». Да, как частное лицо и член этой партии, он мог высказать своё мнение.
Но в апреле 2010 года он выступал на сессии ПАСЕ как Президент Украины и по своему статусу уже не мог игнорировать упомянутый закон. Однако сделал это и тем отчётливо дал понять, что в его русофильстве нет оснований сомневаться.
 

Не успев занять президентское кресло, Янукович, фактически, сделал попытку торпедировать то, к чему Украина так долго и с таким трудом шла. 
На переломном историческом этапе Украине было настоятельно необходимо не только провозгласить национальную независимость, но и наполнить её реальным и убедительным содержанием.
 

Предстояло в массе проблем выделить безотлагательные, главные, определяющие проблемы общенационального характера. И при этом быть готовым к тому, что их реализация не только трудоёмка и долговременна, но и может вызвать острый отрицательный резонанс, как внутренний, так и международный. 
В первую очередь надлежало оценить политику соседних государств в отношении Украины, возродить национальные ценности, включая, прежде всего, героику и героев, определить долговременный вектор развития страны.

Не так давно ознакомился с содержанием беседы главного редактора украинской газеты «День» Ившины Ларисы Алексеевны (она мой друг на Фейсбуке) на канале «UKRLIFE.TV». В плоскости рассматриваемой темы обращают на себя внимание, по меньшей мере, два момента. Цитирую.

Первый: «Немає гіршого ворога, ніж еліта, вирощена колонізатором» (нет хуже врага, чем элита, выращенная колонизатором – перевод мой В.К.).
Второй: «Необхідність цілющої правди історії» (необходимость целительной правды истории – перевод мой В.К.).

Это было сказано в Украине и об Украине, хотя имеет принципиальное, методологическое значение для любой страны, образовавшейся на развалинах СССР, а также для любой бывшей колонии в её отношениях с экс-метрополией. 
Полностью согласен с мнением шеф-редактора «Дня», но хочу в дополнение высказать свои соображения.
Да, безусловно, элита, взращённая колонизатором, – злейший враг Украины. Но не меньшее, если не большее, зло то, что колонизаторы оказали пагубное влияние на целые поколения украинского народа, и далеко не все сумели устоять перед ним (влиянием).
Взращённая колонизаторами в Украине элита является опорой и боевым отрядом Москвы в её стремлении восстановить здесь своё колониальное господство в полном объёме.
 

К моменту избрания Виктора Андреевича Ющенко Президентом Украины она (промосковская часть украинской элиты), – есть основания полагать, – доминировала в органах власти всех уровней, а также во всех структурах общественного организма, где продолжала активно воспроизводить себе подобных.
Вот почему была так актуальна «необхідність цілющої правди історії» (необходимость целительной правды истории). Но правдивую историю Украины ещё предстояло написать. Дело это трудоёмкое и длительное по времени.

Прежде всего, надлежало расчистить завалы лжи, нагромождённые за сотни лет московскими правителями и лжеисториками, а также их промосковски настроенными украинскими коллегами, затем разыскать нити истины, разложить их на очищенном от мусора поле и соткать истинное историческое полотно Украины.
И цари, и, особенно, большевики делали всё, включая кровавое насилие, для необратимого раскола украинского народа. И Москве даже казалось, что поставленная цель достигнута. Но это только казалось.

Да, Украина была расколота на Левобережье (Восточная Украина) и Правобережье (Западная Украина). Да, украинский народ разделили на русофилов, то есть сторонников дружбы с «русскими братьями», и приверженцев украинских национальных ценностей.
Да, в Москве стали громко рукоплескать, особенно в последние годы, что украинцев, их языка, культуры, других национальных приобретений нет и никогда не было, что русские и украинцы – один народ, да и Украина – вымысел.
Но умники из Белокаменной не учли самой «малости» – всей глубины и прочности исторических корней украинцев и Украины. Они не учли, что их история прослеживается совершенно чётко и определённо, как минимум, последние две с половиной тысячи лет.
 

Когда уже были заложены основы украинского этноса и Украины, не одно столетие прародители русских – мокша, эрзя, меря и прочие бродили в звериных шкурах в тех местах, где как результат их этногенеза появятся «русские», огранку которых завершат кочевники из монгольских и других азиатских степей. 
Пребывание Московии в течение двух с половиной веков в составе Золотой Орды в статусе её улуса оставило глубокий и неизгладимый след.
 

Именно далёкие-далёкие предки братского монгольского народа изваяли Великое княжество Московское, которое со временем трансформировалось в Московское царство, Российскую империю, СССР, Российскую Федерацию. 
При всех изменениях, происходивших со страной в ходе исторического развития, суть её в определяющих параметрах оставалась ордынской.

Верховный правитель, независимо от того, как он назывался, – князь, великий князь, царь, император, генсек, президент, – абсолютный, неподконтрольный владыка, реальный хозяин страны, у которого, как говорят в народе, все в кармане: от вельможи ли, высокопоставленного чиновника ли, любого сильного мира сего до дворника.
На всех этапах истории, не исключая и нынешний, простые люди, рядовые труженики лишены права частной собственности на средства производства, что ставит их в рабскую зависимость от государства и других владельцев предприятий.
Все жители страны лишены, – откровенно, как, скажем, при Сталине, или под покровом демагогии, псевдодемократической риторики, – общецивилизационных демократических прав и свобод.
 

Из-за экономического и политического бесправия в стране нет народа, нет и не было нации. Громогласное заявление генсека Брежнева о наличии в СССР новой исторической общности «советский народ» оказалось блефом. Тем же завершится и недавно публично продекларированное намерение создать «российскую нацию». 

В Московии всегда было и есть по сей день в массе своей безликое, рабски покорное, безынициативное население, которое легко держать в покорности с помощью бутылки водки и куска колбасы, чтобы «загрызть», а то и без оного – «сукном» закусит. 
Правда, время от времени именно выходцы из этой среды устраивают «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», как определил его А.С. Пушкин. Но бунт подавляется, гайки ещё сильнее закручиваются, и вчерашние бунтари вместе с теми, кто в бунте не участвовал, ещё покорнее, чем вчера, влачат рабское существование.

Исторически сложилось так, что это население не может жить без «вождя», безотносительно к тому, в какой маске он выступает. «Одобрям-с!» любое его слово, решение, действие, указание во внутренней и внешней политике.

Когда слышу утверждение о миролюбии русских и России, у меня, и, видимо, не только, сразу же возникает вопрос: а как это крохотное Московское княжество разрослось до 22 млн. кв. километров, то есть до одной шестой части суши планеты Земля?

Население России безропотно переносит перлы внутренней политики своих вождей. Так же покорно русские и подчинённые ими иноплеменники по приказу очередного вождя берут в руки оружие и идут выполнять его веление, не задумываясь над необходимостью, разумностью, законностью, соответствием нормам международного права оного и т.п.

Так было всегда, так есть и в наши дни, сколько бы ни уверяли нас, что Россия везде и всегда ангельски чиста. Чтобы убедиться в реальном положении дел, достаточно обратить внимание на Украину и её народ, которые почти три года страдают от военной авантюры Белокаменной. И никакие отговорки в стиле «я не я, и хата не моя» здесь не помогут. 

Российские правители всегда признавали весомость Украины в составе своей империи. Не составляет исключения и нынешний режим. Он не мыслит восстановления СССР, которое негласно запланировал, без Украины.

Когда Киев завил о многовекторности украинской внешней политики и намерении вступить в НАТО, Москва ускорила принятие ответных мер, среди которых обеспечение своему ставленнику президентского кресла в Украине было приоритетным. Надлежало найти подходящую кандидатуру. И её нашли. Это был Виктор Фёдорович Янукович.
Правда, за ним тянулся шлейф реальных и предполагаемых прегрешений: две судимости, мутная история с шапками на этапе первоначального накопления в бизнесе, ну, и тому подобное.

В Белокаменной это биографическое обрамление сочли вполне «пацанским», тем более что избранник, будь у него фамильный герб, мог бы содрать девиз с аракчеевского – «Без лести предан». Да, он был предан Москве, как говорят, телом, душой и сердцем. То есть у нас знали, на кого ставить. Этот парень ни в коем разе не должен был подвести.
Поначалу всё шло, как и задумали в высоких московских кабинетах. Президентский срок Кучмы шёл к завершению. Леонид Данилович, по сути, определил Виктора Фёдоровича своим преемником на посту Президента Украины. Это обеспечивало Януковичу в избирательную кампанию всю мощь административного ресурса.
 

Он без осложнений прошёл во второй тур. По завершении второго тура Центральная Избирательная Комиссия (разумеется, проправительственная) поспешила отрапортовать, что, по предварительным данным, третьим Президентом Украины избран Виктор Фёдорович Янукович.

Вот тут-то и началась чёрная полоса в политической карьере «победителя». Обнаружились нарушения в ходе второго тура выборов в пользу Януковича. По решению суда был проведён третий тур, в результате которого победу одержал Виктор Андреевич Ющенко. Он и стал третьим Президентом Украины.
Нужно ли говорить, какую ярость в Москве вызвал провал Януковича и победа его соперника?
 

У нового главы Украины было два пути: 1) остаться, как его предшественники по статусу, на коротком поводке у «старшей сестры» и строго следовать её командам; 2) стать суверенным главой суверенной страны, подлинно независимого государства. 
Виктор Андреевич Ющенко избрал второй путь. И сделать это было, ох, как нелегко. Здесь красивый жест был бы подобен по последствиям выстрелу из пушки по воробьям. А вот «пушечная» отдача дорого обошлась бы Украине и украинскому народу.
 

В исторически сложившейся ситуации, о которой уже говорилось, требовались вера в праведность, реальность и достижимость намеченной цели, политическая воля, гражданское мужество, целеустремлённость, отвественность, желание и умение доводить начатое дело до конца.

Желательно, чтобы всеми этими качествами обладали все участники борьбы за достижение означенной цели, но в первую очередь их (качеств) носителем надлежало быть тому, кто стал Президентом Украины в столь драматическом противостоянии даже не с Януковичем, а с поддерживавшей оного Первопрестольной. 
«Історія завжди складається зі сторінок здобуття національної свободи, іншої історії немає («История всегда слагается из страниц приобретения национальной свободы, другой истории нет» – перевод мой, В.К.). Это сказал Виктор Андреевич Ющенко, кажется, в одном из своих интервью.

Могут сказать, что в этом определении чрезмерно узкий предмет научной дисциплины. И будут правы, но… лишь абстрактно.

Во-первых, определение, конкретно, относится к истории Украины, для которой освобождение от колониального гнёта Москвы сверхактуально.
Во-вторых, национальная свобода – явление многогранное. Она имеет, кроме политических, экономические, элементарно хозяйственные, юридические, международно-правовые, духовные, гуманитарные и прочие проявления.
 
Так что третий Президент Украины имел право на такую формулировку сути истории. Но его заслуга в том, – и это главное, – что он поставил установление исторической истины на уровень общегосударственной политики и положил ей начало личными действиями.
 

По инициативе и при активном участии Президента Украины Виктора Андреевича Ющенко был разработан проект и осенью 2006 года принят Закон «О Голодоморе 1932-1933 годов в Украине».

Добиться этого было непросто. Усилиями «старшей сестры», особенно в период коммунистической диктатуры, украинское общество оказалось расколотым во всех своих проявлениях снизу доверху.

Об украинской элите, выращенной колонизатором, уже говорилось. Говорилось и о том, что это враг из врагов для Украины и украинского народа. А теперь посмотрим, как это проявилось в процессе принятия Верховной Радой Закона о Голодоморе. 

Обращаясь к народу Украины 25 ноября 2006 года, в День памяти жертв политических репрессий и голодоморов, Президент В.А. Ющенко сказал «Те, кто сегодня отрицает Голодомор, глубоко и убежденно ненавидят Украину. Ненавидят нас, наш дух, наше будущее. Они отрицают не историю. Они отрицают украинскую государственность».
На обсуждение были представлены два проекта закона: президентский и партии регионов. Уже одно это свидетельствует о том, что в верховном депутатском корпусе не было единства в оценке народной трагедии 1932-1933 годов.
 

Если в проекте Ющенко Голодомор однозначно называется геноцидом украинского народа, то регионалы так его не оценивали. Об этом, как уже сказано, открыто заявил Янукович, став Президентом Украины. 

Президентский проект поддержали 198 депутатов, а проект регионалов получил 193 голоса при необходимых 226. 

В порядке выхода из ситуааии поправки в текст проекта Президента Украины В.А. Ющенко внёс председатель Верховной Рады Александр Мороз. Вот эти поправки.
1. В президентском тексте было записано, что Голодомор 1932-1933 годов «является геноцидом украинской нации». Мороз предложил заменить слово «нация» на слово «народ».
2. «Публичное отрицание Голодомора 1932-1933 годов в Украине, – сказано в президентском проекте, – является надругательством над памятью миллионов жертв Голодомора, унижением достоинства Украинского народа и запрещается».
Мороз предложил сформулировать эту статью так: Публичное «отрицание Голодомора 1932-1933 годов в Украине запрещается и определяется надругательством над памятью миллионов жертв Голодомора, унижением достоинства украинского народа».
3. По предложению Мороза изъята норма об административной ответственности за публичное отрицание Голодомора 1932-1933 годов в Украине.
4. Также было предложено считать Украинский институт национальной памяти уполномоченным центральным органом исполнительной власти по изучению проблем Голодомора, который (институт) будет финансироваться за счёт средств госбюджета.
 
Поправки, как видим, не носят принципиального характера. За исключением, пожалуй, первой из них.
 

В проекте президентского закона имелся в виду геноцид украинской нации, то есть украинцев. 

Замена слова «нация» словом «народ» являлась уступкой украинским русофилам и вилянием хвостом перед Первопрестольной. Да, Голодомор был. Да, это геноцид, но не только украинцев, но и представителей других национальностей, которые составляли украинский народ.

И вообще, может, и прав нынешний северный правитель, что украинцев как этноса нет и никогда не было, и то, что называют украинцами, вместе с русскими составляют один народ.

Хотя нет сомнений в злонамеренной организации сталинским режимом геноцида украинцев, что подтверждается уже приведёнными здесь данными, считаю уместным дополнить их.

Во всех регионах СССР, где украинцы составляли 2/3 и более населения, принудительно изымалось не только зерно через хлебозаготовки, но и всё продовольствие, имевшееся в семьях.

Среди умерших от Голодомора 1932-1933 годов в Украине украинцы составляли около 81, русские – 4,5, евреи – 1,4, поляки – 1,1 процента.

Больше всего украинцев умерло в Харьковской, Киевской, Полтавской, Сумской, Черкасской, Днепропетровской, Житомирской, Винницкой, Черниговской, Одесской областях, а также в Молдове, входившей тогда в статусе автономии в состав УССР.
Тотчас после Голодомора началась активная русификация, прежде всего Юга и Юго-Востока Украины.
 

Могут ли быть более убедительные доказательства, подтверждающие злой умысел Сталина против украинцев?

Президент Украины вынужден был согласиться и с прокомментированной поправкой, ибо без этого закон не был бы принят Верховной Радой. 

За подправленный А. Морозом проект 28 ноября 2006 года проголосовали 233 депутата при необходимых 226. Так появился закон «О Голодоморе 1932-1933 годов в Украине».
В тот день на заседании Верховной Рады были зарегистрированы 435 депутатов из 450, то есть принятый президентский закон не поддержали 202 парламентария или почти половина из зарегистрированных на заседании. Так что говорить о каком-то единении и отсутствии принципиальных противоречий было бы нелепо.
 

И, тем не менее, закон был принят. По мнению В.А. Ющенко, это событие доказало что Рада прислушалась к голосу народа. Это главное. А теперь коротко о содержании документа. 

В первом же пункте закона сказано: «Голодомор 1932-1933 годов в Украине является геноцидом украинского народа». Коротко и однозначно.

Принятие закона дало старт поиску исторической истины, написанию подлинной истории украинского народа, Украины в противовес лживым лубянским мифам, на основе которых десятилетиями создавались псевдоисторические «труды», заполонившие все профессиональные «научные» журналы и другие издания, полки книжных магазинов и т.д.

Этот закон является вместе с тем напоминанием о жертвах украинского народа в результате, в частности, Голодомора 1932-1933 годов и о тех, кто повинен в трагедии. 
Только Голодомор 1932-1933 годов поглотил, по разным данным, от 7 до 10 миллионов человек, называется даже цифра 12 миллионов человек.

Это были преимущественно украинцы – основные жители сёл, которые, главным образом, и накрыло невиданное в истории преступление сталинской банды. 
По подсчётам учёных, в то страшное время ужасной смертью умирали в день 25 тысяч, в час одна тысяча, в минуту 17 человек.
 

Если бы не Голодоморы, – а их было три за неполные 30 лет большевистской деспотии (ленинский 1920-1921, сталинский 1032-1933 и сталинский же 1946-1947 годов), – свирепые массовые депортации украинцев в отдалённые регионы СССР, другие репрессии, сейчас в Украине проживали бы не менее 100 миллионов человек.
Рассматриваемый закон получил широкий резонанс в Украине и за её пределами. Через год социологи провёли исследования.
 

Почти две трети опрошенных украинцев признали Голодомор 1932-1933 годов геноцидом украинского народа. Это означало, что закон лёг на достаточно прочную почву национального самосознания и здорового национального самолюбия. 
Люди, признавшие Голодомор геноцидом украинского народа, надо полагать, прекрасно понимали, кто есть кто из соседей Украины. В частности, у них, безусловно, было определённо ясное отношение к Первопрестольной как в ретроспективе, так и на современном этапе.

Они прекрасно понимали (понимают), что Москва не была, не является сейчас и никогда не будет другом Украины, что бескорыстие «старшей сестры» – лубянский миф для поимки на крючок ротозеев.

Кстати, там, в Белокаменной, настолько уверены в колоссальности тиражирования украинских ротозеев пророссийской ориентации, что налево-направо, на всех уровнях державной лестницы, начиная с самой высокой ступеньки, заявляют, что Украины и украинцев, а также всего, что с ними связано, нет. А раз нет, то никогда и не было.
Закон, определивший Голодомор 1932-1933 годов как геноцид украинского народа, – фактически, украинской нации, – вызвал неистовую ярость Москвы, а его разработчик, третий Президент Украины Виктор Андреевич Ющенко, патологическую ненависть в лубянской «конторе» и под кремлёвскими звёздами. Ещё бы!

Эта правда истории поставила жирный крест на московском мифе о «вечной» и «нерушимой» русско-украинской дружбе, на котором (мифе) держалась, пока не рухнула, Российская империя царских времён, была сооружена ленинско-сталинская большевистская империя.

Да и международного авторитета России не прибавляет. Напротив всё больше стран считают, что Голодомор 1932-1933 годов искусственно организован Сталиным и его подручными с целью геноцида украинцев.

Если на момент принятия Закона, то есть на конец ноября 2006 года, таких стран было 10, то вскоре их число увеличилось почти в два с половиной раза и продолжает расти. 
Украина уплыла из рук Белокаменной, а потому имперские амбиции лубянско-кремлёвского режима, как говаривали встарь, – пустое сотрясение воздухов. Можно сколько угодно кричать о политизированности украинского закона о Голодоморе, но от исторической правды никуда не уйдёшь.
 

В действительности, Закон о Голодоморе положил на государственном уровне начало написанию подлинной истории Украины в противовес московскому мифотворчеству. А писать было и есть о чём. Но об этом в следующий раз… 

Южно-Сахалинск, январь-февраль 2017 года.
В. КРАВЦОВ, кандидат исторических наук, доцент

Опубликовано 03.03.2017  02:34 

ПРОСТО, ВИКТОР ЮЩЕНКО (ч. 5)

УКРАИНСКИЙ БОРИС ЕЛЬЦИН ИЛИ, ПРОСТО, ВИКТОР ЮЩЕНКО

В 2003 году была опубликована книга «Украина – не Россия». Её автор – тогдашний украинский Президент Леонид Данилович Кучма. Актуальность такой работы очевидна, ибо к тому времени усилиями самых высокопоставленных политиков РФ в мире распространялись невероятные измышления об Украине. О них уже говорилось ранее в очерке.

Не вижу необходимости в комментировании этой книги. Отмечу лишь: её автор оповестил мир о том, что нельзя ставить знак равенства между Украиной и Россией. И в то же время подчеркнул в предисловии, что заголовок книги – «Це не назва-виклик (тут навіть нема знаку оклику), це назва-констатація. Якщо спробувати визначити її жанр, то це книга-пояснення».

А вот перевод этой цитаты на русский язык: «Это не название-вызов (здесь даже нет восклицательного знака), это название-констатация. Если попробовать определить её жанр, то это книга-пояснение» (перевод мой – В.К.).

В этом же предисловии говорится: «…Я краще за будь-кого знаю, які надзвичайно серйозні проблеми може породити нерозуміння цієї істини (Украина – не Россия – В..К.) деякими російськими політиками, навіть якщо воно не має злого наміру… На щастя, мені доводилось спостерігати й те, як таке нерозуміння проходило. Поки що воно пройшло далеко не у всіх, але ж це ще не кінець історії».

А это та же цитата на русском языке: «…Я лучше кого-либо знаю, какие чрезвычайно серьёзные проблемы может породить непонимание этой истины (Украина – не Россия – В. К.) некоторыми российскими политиками, даже если оно не имеет злого намерения… К счастью, мне приходилось наблюдать и то, как такое непонимание проходило. Пока что оно прошло далеко не у всех, однако же это ещё не конец истории» (перевод мой – В.К.).

Свою книгу экс-президент Украины, по его словам, адресует, прежде всего, массовому российскому и украинскому читателю, но очень хочет, чтобы её прочли и «некоторые российские политики» («деякі російські політики»).

Процитированное требует небольшого комментария. По моему ощущению, главный адресат автора – не массовый отечественный и зарубежный читатель, а московские политики высокого ранга.

Это к ним, прежде всего, к самому главному из них, обращено уверение автора, что его книга – не вызов, а всего лишь собрание пояснений, чтобы, не дай Бог, не подумали чего и не обиделись. Цель просвещения политиков Белокаменной, считает он – излечить их от «непонимания», что Украина – не Россия.

Но, во-первых, это то же самое, что убеждать волков не «резать» отару и не есть овец. Во-вторых, никакого непонимания, что Украина – не Россия, у них никогда не было и нет. Они в поколениях смотрели на Неньку, как колонизаторы.

Ещё одна цитата: «Українську національну свідомість останні 350-400 років витравлювали окупанти, саме тому ми отримали проблему Схід-Захід. Ця тема сформована не нами, вона привнесена, але, на жаль, ми стали жертвами моделі, за якої Української держави не було на карті світу сотні років. Одну частину ділили одні імперії, другу частину – інші, привносили свою мову, пам’ять, героїв, церкву, культуру. Не думаю, що в світі є багато націй, які за 400 років такої круговерті ще знайшли в собі сили випливти на рівень розбудови власної держави».

Перевод на русский язык: «Украинское национальное сознание последние 350-400 лет вытравливали оккупанты, именно поэтому мы получили проблему Восток-Запад. Эта тема сформирована не нами, она привнесена, но, к сожалению, мы стали жертвами модели, согласно которой Украинской державы не было на карте мира сотни лет. Одну часть делили одни империи, другую часть – другие, привносили свой язык, память, героев, церковь, культуру. Не думаю, что в мире есть много наций, которые за 400 лет такой круговерти ещё нашли в себе силы выплыть на уровень развития собственной державы» (перевод мой – В.К.).

Надеюсь на снисходительность всех посетителей моей Хроники и читателей предложенного материала за то, что привёл такую большую цитату.

Во-первых, я процитировал извлечение из интервью Виктора Андреевича Ющенко от 24 августа 2016 года в День Независимости Украины. А именно он является главным персонажем моего очерка.

Во-вторых, в этом изречении третий украинский президент сумел кратко, но ёмко, точно и предметно показать драматизм истории своего народа и страны. В то же время определил единственно возможный и надёжный источник движения украинского народа и Украины к национальной независимости и государственному суверенитету.

Это обобщение – не экспромт от 24 августа 2016 года. Мне кажется, к таким выводам Виктор Андреевич пришёл давно. Во всяком случае, ещё до вступления в должность Президента Украины.

Думаю, формирование такого взгляда на национальную историю стало возможным потому, что В.А. Ющенко превращался в заметную фигуру украинской политической элиты в посткоммунистическое, постсоветское время.

Говоря об оккупантах во множественном числе, он следует реалиям истории. Да, какое-то время Украину делили между собой несколько империй: Речь Посполитая, Османская Турция, Россия, Австро-Венгрия.

В конце XVIII века Речь Посполитая была разделена между Россией, Пруссией и Австрией и прекратила своё существование. К тому же времени и Османская империя утратила реальные возможности для вмешательства в украинские дела. Австро-Венгерская империя развалилась в результате Первой мировой войны.

После октября 1917-го в России поляки на короткий срок восстановили свою государственность. Через двадцать с небольшим «хвостиком» лет Польша пала жертвой сталинско-гитлеровской агрессии, которая и положила начало Второй мировой войне.

Захватив Северную Буковину, Сталин установил контроль почти над всей Западной Украиной. Кстати, и до полного захвата страны в руках Москвы находилось 85 процентов её территории, и колонизаторы вытворяли здесь, что хотели.

Следовательно, проблему «Схід-Захід» создала в первую очередь и главным образом Московия на всём протяжении своего колониального господства. Разумеется, это не исключает какого-то вклада и других оккупантов, но он не был решающим.

Приоритет России в формировании названной проблемы подтверждает, – не прямо, так косвенно, – и сам Виктор Андреевич в том же интервью от 24 августа 2016 года.

Он тогда сказал: «…У нас на очах чужинцями розтоптується український визвольний рух під гаслами «у вас немає національних героїв». Вулиці названі на честь Павліка Морозова, Щорса, Чапаєва, чи бандита Котовського, які ніколи тут не були й ніякого внеску в наше становлення не внесли. Що нам кажуть? Мазепа? Так він зрадник. Шевченко? То це волоцюга. Петлюра? Так це буржуазний націоналіст, про що ви кажете? Степан Бандера? Так це вбивця-націоналіст».

А это по-русски: «…У нас на глазах чужаками растаптывается украинское освободительное движение под лозунгами «у вас нет национальных героев». Улицы названы в честь Павлика Морозова, Щорса, Чапаева, или бандита Котовского, которые никогда здесь не были и никакого вклада в наше становление не внесли. Что нам говорят? Мазепа? Так он изменник. Шевченко? Так это бродяга. Петлюра? Так это буржуазный националист, о чём вы говорите? Степан Бандера? Так это убийца-националист» (перевод мой – В.К.).

В процитированном фрагменте интервью его автор назвал лишь несколько персонажей, в честь которых в Украине были названы улицы. В действительности, «Первопрестольная» сакрализовала их множество и обязала все свои колонии, в том числе Украину, все города и веси свято почитать под страхом самых жестоких наказаний.

Подлинных национальных героев, государственных и общественных деятелей, представителей культуры и т.д. Москва демонизировала, ошельмовала и под угрозой репрессий запретила давать им положительные оценки, а иных даже упоминать.

Виктору Андреевичу ясно, что противопоставить такому положению вещей. Он говорит:

«Наша відповідь повинна починатися з усвідомлення того, з чого складається наша історія. Історія завжди складається зі сторінок здобуття національної свободи, іншої історії немає. А її пише тільки власна нація – ні Москва, ні Варшава, ні Берлін. Досить писати нашу історію в якійсь метрополії. Як жили, боролися й досягали успіхів наші діди – може сказати тільки власна нація. Чому ми не маємо розповідати про велич таких людей, як Мазепа, Бандера й Петлюра? Всі вони мали сміливість проголосити головну й для метрополій дуже небезпечну політичну ідею – незалежну українську державу».

В русском переводе это выглядит так: «Наш ответ должен начинаться с осознания (понимания) того, из чего складывается история. История всегда складывается из страниц обретения национальной свободы, другой истории нет. А её пишет только собственная нация – ни Москва, ни Варшава, ни Берлин. Довольно писать нашу историю в какой-то метрополии. Как жили, боролись и достигали успехов наши деды – может сказать только собственная нация. Почему мы не можем рассказывать о величии таких людей, как Мазепа, Бандера и Петлюра? Все они имели смелость провозласить главную и для метрополий очень небезопасную политическую идею – независимую украинскую державу».

Такие глубокие высказывания, как процитированное, не могут быть экспромтом, случайным набором слов. Это результат длительных и глубоких раздумий, устоявшейся убеждённости, которая начинает формироваться, как говорится, с младых ногтей.

Думаю, что ко времени своего президентства В.А. Ющенко уже был полон решимости воплощать в жизнь концепцию подлинной истории Украины.

Призыв «довольно писать нашу историю в какой-то метрополии», отражённый в интервью 24 августа 2016 года, давно стал руководством к действию в его собственной работе на этом поприще.

Уверенность Виктора Андреевича в том, что нация должна писать свою историю и никто иной, заставляет по-новому взглянуть на состояние и перспективы украинской исторической науки.

Впрочем, не только украинской, но и всей постсоветской, ибо историческая область знаний во всех республиках СССР пребывала в одинаковых условиях, то есть исторической науки не было. Она только начинает зарождаться.

А в России пока и этого нет. Продолжается пробуксовка на мифах, сочинённых в ЦК КПСС. Одновременно Москва продолжает навязывать историкам стран СНГ своё намеренно «кривозеркальное» видение тамошних исторических процессов.

Ющенко назвал здесь вещи своими именами: «Українська історична наука – слабка й закомплексована на московських догмах. Часто-густо у нас не просто сторінки, а цілі глави буття писалися не в Києві, не українськими істориками».

В русском переводе это звучит так: «Украинская историческая наука – слаба и закомплексована на московских догмах. Сплошь и рядом у нас не просто страницы, а целые главы событий писались не в Киеве, не украинскими историками».

От себя добавлю: не только писались в прошлом, но и сейчас пишутся. Компартийные диктаторы зорко следили за тем, чтобы «учёные»-историки, не дай Бог, не вышли за установленные рамки.

Они могли лишь фиксировать факты, события, прочие реалии жизни и подтасовывать под выводы, сформулированные в верхах к собственной выгоде.

Лишь отдельные, действительные учёные-историки занимались настоящими научными исследованиями, но работали, за редчайшим исключением, как говорят в таких случаях, в стол. Если такие подлинно научные труды и доходили до читателей, то чаще всего через западных издателей.

Придумать что-либо парадоксальнее трудно, если вообще возможно. У страны, где не хотят знать о себе правду, нет перспектив.

Третий украинский президент считает принципиально важным «…усвідомлення того, з чого складається наша історія» (осознание того, с чего складывается наша история) – перевод мой, В.К.

Нельзя не согласиться с тем, что сообщество людей, претендующее на статус народа, а тем более нации, должно, обязано, более того, вправе знать свою историю, при этом не в метропольном, а в национальном написании.

Виктор Андреевич, став Президентом Украины, не только декларировал эти принципы, но и действовал в соответствии с ними, используя свои должностные возможности.

1932-1933 и отчасти 1934 годы – самый страшный период в истории украинского народа, Украины. Его долго называли голодом. Я родился через три года после этой народной трагедии и застал второй голод – 1946-1947 годов.

Ровно через неделю после 22 июня 1941 года мне исполнилось пять лет, то есть я ещё оставался «почемучкой», и от моего внимания мало что ускользало из действий взрослых.

Как-то бабушка нарезала хлеб, затем тщательно собрала крошки, истово перекрестилась (она была очень набожной) и съела.

Тётя Таня (младшая сестра моей мамы и бабушкина дочь) с укоризной сказала: ну, что вы, мама (в Украине дети всегда называли родителей на «вы»), крошки подбираете, разве хлеба нет? Бабушка тихо ответила: «Не можу 33-й забути».

Вот тут-то и включилась моя «почемучка». Что такое 33-й и почему бабушка не может забыть? Старшие объяснили, что в этом 33-м был голод. Тогда возникли другие вопросы: что такое голод, почему, если не было хлеба, его не покупали в магазине, если не было в магазине, почему не пекла бабушка (я видел, как она это делала)? Ну, и т.д. и т.п.

Мне в то время трудно было объяснить всю глубину этой трагедии. Но и в том розовом возрасте я уже понимал, что голод – это очень плохо. Глубину постигшей народ трагедии знали в Украине все – от мала до велика. Тридцать третий стал эталоном всенародного бедствия.

По мере взросления, стал внимательно прислушиваться к рассказам старших о том трагическом времени. Среди прочего от старых людей можно было слышать рассуждения, что голод был не от недорода, а его кто-то сотворил умышленно. Но говорить в то время об этом открыто было крайне опасно.

И лишь с наступлением горбачёвской гласности завеса лжи вокруг трагедии 1932-1933 годов стала развеиваться, хотя до её полного исчезновения было и остаётся далеко.

Только в Украине голод 1932-1933 годов стали открыто называть голодомором, умышленно организованным Сталиным с целью геноцида украинского народа. Да и то лишь на приватном уровне. Официальный Киев не преследовал за такие умонастроения, но и не заявлял об их поддержке.

Все эшелоны украинской власти не освободились ещё от страха перед метрополией, которая продолжала нависать над ними и после распада советской империи. Вот и боялись, чтобы там, в «Первопрестольной», любое слово, сказанное вразрез с предписанными мифами, не было, не дай Бог, воспринято как вызов.

Любые, даже частные, разговоры о намеренной организации голодомора в Украине с целью геноцида украинского народа вызывали и продолжают вызывать ярость Москвы.

И ничего необычного в этом нет. Всё в рамках ордынской традиции: только Москва изрекает истины в последней инстанции, а удел быдла – с радостной улыбкой их поглощать и раболепно падать ниц, демонстрируя тем благодарность и покорное ожидание новой порции «духовных скреп».

Оценка Москвой 1932-1933 годов в Украине проводилась по тщательно отработанному сценарию. Да, голод в Украине был, – признают в Белокаменной. Но вовсе не из-за злонамеренного отношения. Помыслы Москвы здесь были всегда, говоря словами Михаила Юрьевича Лермонтова, «чисты, как поцелуй ребёнка».

Какие же чистые помыслы, если голод был рукотворным? Ничего подобного – отвечают из Кремля, голодали и в других регионах страны. Причина – недород.

Но ведь в Украине в это время недорода не было. Да от голода её население в досоветский период никогда не страдало.

Просто, Сталин приказал вывезти отсюда почти всё зерно на внешний рынок для решения проблем индустриализации СССР и осуществления геноцида украинцев. В результате для прокормления людей осталось менее десятой части требуемого по нормам.

Тут же следует ответ: Сталин – успешный менеджер, осуществивший индустриализацию технически отсталой страны за счёт, прежде сего, экспорта продукции сельского хозяйства. Конечно, Иосиф Виссарионович, – не ангел, но никакой неприязни к украинцам и Украине у него не было. А вывоз хлеба сверх меры – дело рук руководителей украинских большевиков, которые перестарались. Вот так!

Эти объяснения не лезут ни в какие ворота. К данному времени Сталин уже стал диктатором как в своей партии, так и в стране, и никаким харьковским (Харьков тогда – столица Украины) большевикам даже в голову не пришло бы своевольничать. Они, бесспорно, выполняли указания «Виссарионыча».

Неприязненное отношение «отца народов» к украинцам проявлялось неоднократно. Я же сошлюсь лишь на одну трагедию, выпавшую на долю этого народа, вдохновителем которой (трагедии) был Сталин.

Речь о том, как освобождали осенью 1943 года Киев от нацистской оккупации. В советских руководящих военных кругах бытовало в то время мнение, что поскольку немцы захватили всю Украину, то мобилизованные на фронт украинцы должны своей кровью смыть позор пребывания на оккупированной территории.

Специально созданные так называемые полевые военкоматы (в каждом – взвод солдат и несколько офицеров) выметали, как под метлу, из освобождённых районов всех, кто в штанах, в том числе и тех, кто ещё не мог, и тех, кто уже не мог воевать.

Такой порядок мобилизации был применён только в Украине, хотя Белоруссия полностью, а РСФСР частично тоже были оккупированы.

Особый порядок мобилизации для Украины не мог быть «самодеятельностью» генералов. Его мог учредить только «САМ».

У Виссарионыча уже был польский опыт. В 1920 году он и Ильич пытались загнать силой Польшу под большевистский «скипетр». При этом рассчитывали, что как только польские рабочие увидят успехи Красной Армии, тотчас свергнут у себя буржуазный режим и перейдут на сторону Москвы.

Однако призванные на защиту своего Отечества поляки, в абсолютном большинстве рабочие, задали такую трёпку «непобедимой и легендарной», что конница Будённого едва копыта унесла из-под Варшавы с большими потерями. За свой позор Сталин как компартийный надзиратель в ту войну позже отомстил полякам кровавой Катынью.

Сталину было органически присуще сваливать свою вину на других и их же жестоко наказывать за собственные провалы. За катастрофические поражения СССР в начале войны 1941-1945 годов, в том числе за быструю вражескую оккупацию Украины, ответственность полностью лежит на нём.

Но по людоедской «логике» Сталина, крайним оказался украинский народ, в первую очередь, украинцы. Вот почему были созданы эти полевые военкоматы, которые отправляли на фронт и подростков, и стариков. Всего из сёл Украины было тогда мобилизовано и отправлено на фронт 900 тысяч необученных бойцов.

Около 300 тысяч таких фронтовиков набралось к моменту битвы за Днепр. Г.К. Жуков запретил выдавать им автоматическое оружие из боязни, что они перестреляют находящиеся за их спинами заградотряды и уйдут к немцам. Он предложил вооружить их винтовками Мосина образца 1891//30 года, но на 300 тысяч человек их (винтовок) было всего 100 тысяч штук.

И вот таких «воинов» Г.К. Жуков предложил бросать в бой. Во время обсуждения столь острого вопроса он заявил: «Зачем мы, друзья, здесь головы морочим? Нах… обмундировывать и вооружать этих хохлов? Все они предатели! Чем больше в Днепре потопим, тем меньше придётся в Сибирь после войны ссылать».

Возмущённый К.К. Рокоссовский назвал это геноцидом, предложил поставить в известность Сталина о сложившейся ситуации и попросить помощи. Однако Н.Ф. Ватутин, не желая портить отношения с Жуковым как заместителем Верховного Главнокомандующего, делать этого не стал.

И всё же Рокоссовский проинформировал Ставку о тяжёлом положении неподготовленных бойцов. Что, Сталин его поддержал? Нет, он встал на сторону «товарища Жюкова», то есть, фактически, согласился с намерением утопить в Днепре как можно больше «хохлов».

И утопили множество людей, прежде всего украинцев. В операции по овладению Киевом полегло более полумиллиона человек, преимущественно мобилизованных на фронт в освобождённых от оккупации областях Украины.

Можно ли было обойтись меньшими потерями? Специалисты отвечают утвердительно. Ко времени битвы за Днепр Киевом с минимальными потерями могли овладеть бойцы 60-й армии под командованием генерала И.Д. Черняховского. Здесь же были 60 тысяч партизан С.А. Ковпака, вернувшихся из рейда в Западную Украину и изнывавших от безделья.

Не могли Верховный Главнокомандующий и его единственный заместитель допустить, чтобы столицу Украины освобождали войска во главе с «хохлом» Черняховским и партизаны «хохла» Ковпака.

Вот только знал ли Сталин, что, родившийся в той части Воронежской губернии, которая вошла в Белгородскую область, где украинец – через одного, если не чаще, Ватутин носил фамилию Ватутя, которую слегка подправил ради быстрого продвижения по службе?

Скорее всего, не знал, а «обслуга» не доложила, полагаясь, возможно, на то, что там, у Киева, ситуацию зорко контролировал Жуков, которому в «русскости» не откажешь.

То есть Сталин в очередной раз подтвердил, что является и сторонником и бесспорным организатором геноцида украинцев и в 1932-1933 годах, и в период битвы за Днепр. Да и мало ещё где? А впереди – голодомор 1946-1947 годов.

Сейчас, как и при «дорогом Леониде Ильиче», Иосифа Виссарионовича в Москве почитают.

Но тогда, при зрелом (он же развитой) социализме и сформировавшейся новой исторической общности «советский народ», шла ползучая (тихой сапой) реабилитация «отца народов». Теперь же его восхваляют открыто, не стесняясь.

Он и «успешный (эффектиный) менеджер», и преобразователь Советского Союза в великую индустриальную и сельскохозяйственную державу, и творец культурной революции в некогда безграмотной и отсталой стране, и «Великий Полководец», спасший СССР и Мир от порабощения гитлероским нацизмом, ну, и т.д. и т.п.

Эту более чем очевидную чушь, или, по-народному, бред сивого мерина (сивой кобылы), в Белокаменной защищают самоотверженно, готовы, как говорится, лечь на амбразуру.

Если же доказательства оппонентов опровергнуть невозможно, используют методику типа «Да – Но», «С одной стороны – С другой стороны», то есть пробавляются банальным словоблудием.

Фальсификация истории, тупое отрицание очевидного, словоблудие и прочие уловки – это самые либеральные приёмы Москвы в «дискуссиях».

Если же оппонент, решительно отвергая московские мифы, вырабатывает собственную концепцию исторического процесса и твёрдо следует ей, а тем паче вырабатывает и реализует самостоятельный внешнеполитический курс, то получает жёсткий ответ.

Украина, например, испытывает это на себе не первый день в полной мере. И не любой политик отважится последовательно противостоять такому натиску…

В. КРАВЦОВ, кандидат исторических наук, доцент (г. Южно-Сахалинск, Россия)

Части 1-2 и 3-4 публиковались в прошлом году здесь и здесь.

Размещено 02.03.2017  11:50

Вышинский нашего времени: памяти Виталия Чуркина

21 февраля, 16:40

У Чуркина будет некролог и торжественные похороны. А через несколько лет о нем с презрением будут отзываться даже бывшие коллеги.

Российский дипломат Виталий Чуркин оказался вторым представителем Кремля в ООН, скончавшимся в Нью-Йорке при исполнении служебных обязанностей. Первым был Андрей Вышинский, кровавый сталинский генеральный прокурор, который умер 22 ноября 1954. Тогда в ООН тоже скорбели по поводу смерти опытного советского дипломата, хотя прекрасно знали: никаким дипломатом он не был. Он был чудовищем. И этот факт не сможет скрыть никакой несомненный ораторский и дипломатический талант.

Как биография Чуркина делится на две части — до и после Путина — и человека в этой биографии как бы тоже два, так и биография Вышинского делится на две части — до и после Сталина. До Сталина Вышинский был социал-демократ из меньшевиков, преданный сторонник свободной России, одаренный юрист, который даже (после февральской революции 1917 года) подписал в качестве комиссара милиции Якиманского района Москвы распоряжение об аресте немецкого шпиона Ленина, если того обнаружат на Якиманке.

А после Октября, после Сталина это уже было чудовище. Чудовище, которое жило в страхе. В совершенно объяснимом страхе — потому что одного этого приказа об аресте Ленина было достаточно для “вышки”. Поэтому чудовище решило стать палачом. То, что вытворял Вышинский-прокурор на судебных процессах, не поддается описанию. Это нужно просто читать — как для понимания нравственной катастрофы, которая произошла с путинской Россией, нужно было просто слышать речи Чуркина. Ничего отвратительнее, страшнее и лживее речей Вышинского я не читал — пока не дожил до путинской эпохи. Впрочем, я не читал речи современных Вышинскому нацистских “юристов”. Но Роланд Фрейслер, главный гитлеровский обвинитель, считал Вышинского своим учителем. И страх у них был общим: национал-социалист Фрейслер больше всего на свете боялся, что ему вспомнят его большевистское прошлое — в Рейхе этого было вполне достаточно для расстрела.

Виталий Чуркин 02

Вышинский умер через полтора года после смерти Сталина. К вечному страху жизни при Сталине прибавился страх быть объявленным сталинским палачом и наказанным за излишнее рвение. Благо, бумажка об аресте Ленина могла стать прекрасным доказательством того, что “нарушитель ленинских норм” изначально хотел вредить большевизму. В конце концов сердце не выдержало.

Предчувствия не обманули Вышинского: еще через два года его объявили одним из организаторов и активных участников сталинских репрессий. Но в ноябре 1954 года у него был некролог с подписями членов президиума ЦК КПСС и торжественные похороны в Кремлевской стене. Прах этого вурдалака до сих пор там лежит.

Чуркин прожил жизнь, схожую с жизнью Вышинского. До середины 90-х это был молодой современный дипломат, соратник Андрея Козырева, любимец журналистов. Мы тогда не знали истории о том, что именно молодой Чуркин в 1983-м “отмывал” в Вашингтоне уничтоженный южнокорейский “Боинг” — хотя сам он всегда это отрицал. Но если бы даже и знали, то восприняли бы Виталия Ивановича как человека, вынужденного следовать правилам системы — какие еще заявления мог тогда делать советский дипломат? Зато в перестройку он был живым символом перемен. И не только потому, что был готов интересно и содержательно общаться с прессой — причем без привычного нам чиновничьего гонора. Но и потому, что поражал своей человечностью, вообще не свойственной политикам и дипломатам. Я помню, как мы встречали его после возвращения из Боснии, когда его в очередной раз “кинули” лидеры боснийских сербов Караджич и Младич, два упыря. И как Чуркин сокрушался, что они лгут, когда дело идет о человеческих жизнях. О детях! Он чуть не плакал, а я гордился, что знаком с дипломатом, который отличается такими удивительными качествами, что буду потом делиться воспоминаниями о встречах и разговорах.

По мере усиления в МИДе гвардии старого чекистского оборотня Евгения Примакова он все больше отходил на второй план — должность посла в Канаде явно была для него, бывшего заместителя министра и претендента на министерское кресло, не вершиной карьеры. А в 2003 году его и вовсе отправили в резерв — что логично для судьбы бывшего сокурсника первого ельцинского министра Андрея Козырева.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ: Ученики дракона: почему Путин скорбит по Примакову, а россияне уверены, что страну ведут в пропасть

Когда новый министр Сергей Лавров отправил его на собственное место в ООН, это уже был совсем другой Чуркин. Это уже был почти Вышинский. Ну что там, давайте начистоту — это было чудовище. Чудовище, которое не смогло справиться с собственным страхом — что опять припомнят учебу с Козыревым, чрезмерную демократичность в 90-е, то, что в Боснии не сумел понять, кто нам настоящие друзья настоящей России. И опять отправят в нафталин — его, “дипломата от бога”. 

Виталий Чуркин 04, Лавров

Сергей Лавров и Виталий Чуркин

Никаким дипломатом он, конечно же, уже не был. То, что он говорил во время войны в Грузии, аннексии Крыма, войны на Донбассе, уничтожения Алеппо, лучше просто не вспоминать. Это не было за гранью дипломатии, это было за гранью добра и зла. Это был ад. Сбережение карьеры превратило его в шута и палача. Я вообще уже не знаю, был ли тот прежний Чуркин, и кто из Чуркиных был настоящим.

Сейчас все пройдет по схеме Вышинского. У Чуркина будет некролог, будут торжественные похороны. А через несколько лет о нем с презрением будут отзываться даже бывшие коллеги. Он тоже будет соучастником — соучастником путинских преступлений против человечности.

Получается, что Вышинский и Чуркин всю свою жизнь работали и спасались только ради этих торжественных похорон. Но вывод — не в этом. Вывод — в чудовищной нравственной пластичности российской элиты, интеллигенции и народа. Пластичности, которая стала синонимом деградации.

Если бы Вышинский арестовал Ленина, а тот заложил бы Сталина с Троцким — и всех троих расстреляли бы где-нибудь на Якиманке, возможно, Андрей Януарьевич вошел бы в энциклопедии в качестве преуспевающего юриста или ректора Московского университета — кузницы кадров демократической Российской республики.

Если бы Ельцин передал власть не Путину, а Черномырдину, возможно, Чуркин был бы сейчас уважаемым дипломатом и писал бы мемуары о том, как старался предотвратить бойню в Боснии.

Страх и приспособленчество превратили обоих в чудищ — как и многих их соотечественников. И, как и многие их соотечественники, они никогда не делали ничего, чтобы изменить страшную систему, винтиками которой были.

Они просто под нее подстраивались наилучшим образом.

Опубликовано 24.02.2017  07:13

Марк Моисеевич Шапиро. Воспоминания (окончание)

(Предыдущая часть)

Примерно в феврале 1942 года Холокост пришел и в наши края. По воскресеньям Маша иногда ходила на базар в Борзну. Как-то ранним воскресным утром она отправилась туда с двумя-тремя знакомыми женщинами. Пройдя примерно половину пути (5 км), они заметили впереди на дороге какое-то движение. Там виднелось несколько саней, выпряженные лошади, а в стороне, в поле, двигались какие-то люди и время от времени слышались выстрелы.

«Наверно, у полицаев учения, или же они охотятся на зайцев», — решили женщины и продолжали идти. Когда они подошли к стоявшим на краю дороги саням, им навстречу бросился человек с винтовкой наперевес.

— Стой! Ложись! — закричал он.

Женщины решили, что он шутит, и продолжали идти, посмеиваясь. Но человек — это был полицай — остановился в нескольких шагах от них, наставил на них винтовку и с перекошенным злобой лицом заорал:

— Ложись… твою мать!

Женщины поняли, что он не шутит. Они остановились, в нерешительности, поглядывая на снег под ногами — в самом деле, ложиться, что ли?

— А ну, давай, проходи скорей! — крикнул им полицай.

Женщины торопливо, рысцой прошли мимо него. Маша обратила внимание на его ошалелые глаза.

— Быстрей! Бегом! — подгонял их полицай.

Женщины сначала побежали, затем перешли на быстрый шаг. Рядом на обочине стояли сани с выпряженными лошадьми, на санях лежали узлы, тряпки или какая-то одежда, на дороге валялись какие-то бумаги, документы… Маша оглянулась и, видя, что полицай не смотрит в их сторону, быстро наклонилась и подняла с дороги оказавшийся у неё под ногами паспорт. Не разглядывая, сунула его за пазуху.

В Борзне на базаре только и было разговоров о том, что ночью увезли куда-то всех евреев. Их было свыше ста человек — женщин, детей, стариков. Говорили, что их увезли «на переселение». Никакого беспокойства ни у кого это не вызывало. Люди говорили об этом лишь как о несколько необычной новости.

Маша и её спутницы сразу догадались, что за «учения» полицаев они видели. Справив свои дела, они пошли обратно. К «тому» месту цепочкой тянулись любопытные. Маша и женщины тоже пошли посмотреть.

То, что они увидели, сильно потрясло Машу. Она потом много раз рассказывала об этом. Из этих рассказов у меня сложилась такая яркая картина, как будто я сам всё это видел.

… На некотором удалении от дороги кучками и поодиночке лежали трупы убитых людей. Блестели остекленелые глаза, торчали скрюченные руки, бурела на снегу замёрзшая кровь. Маша обратила внимание на старика и старуху, которые лежали, обнявшись, и между ними — двое детей, мальчик и девочка.

Наверно, в последний миг старик обнял свою старуху. Они прижали к себе внуков, и так приняли смерть. Но самое сильное впечатление на Машу произвели трупики грудничков. Несколько голеньких синих куколок лежали в одном месте на снегу. Их, очевидно, вытряхнули из пелёнок и не застрелили, а просто бросили в снег, стукнув по головёнкам прикладом, чтобы не пищали. В стороне от всех лежал труп мальчишки-подростка. Наверно, он рванулся к чернеющему на горизонте лесу, но пуля догнала его.

Да, — «чтобы убежать от пули, надо бежать очень быстро»…

Люди лежали мёртвые и безучастные. А скоты в человеческом обличье ходили среди них, переворачивали ногами ипалками, искали знакомых. Кто-то стучал палкой по голове трупа и злорадствовал:

— Га! Попойилы курочок! Попанувалы! Тэпэр мы попануемо!

Маша поняла, что утром она и её спутницы проходили здесь как раз в тот момент, когда полицаи достреливали тех, кто ещё шевелился.

Дома она рассказывала об увиденном, срываясь на нервные всхлипывания. Паспорт, который она принесла домой, был на имя женщины-еврейки. В паспорт была заложена фотография девочки лет пяти с большим бантом на голове. Все рассмотрели паспорт и фотографию и бросили их в горящую печь. На обратном пути, на том месте, где стояли сани, никаких бумаг и документов уже не было. 

На другой день — это было воскресенье, то есть расстрел евреев борзенские полицаи приурочили к шабату — дед Лободён запряг в санки нашу серую кобылу, посадил в них меня и брата, чего он не делал ни до, ни после этого, и повёз нас «смотреть», как он сам сказал. Но по пути он, очевидно, раздумал, развернулся, и мы поехали домой.

Когда я ехал в санках, у меня было лишь одно чувство — мне совсем не хотелось смотреть на мертвецов. Некоторое время спустя, наблюдая за поведением деда по отношению ко мне и брату, я понял, какими чувствами руководствовался он, устроив нам поездку, будто бы на «смотрины». Слушая красочные рассказы Маши, он подумал, что за мной и Тёмой тоже скоро придут. И, чтобы не быть в ответе за укрывательство евреев, он решил свезти нас на место экзекуции и сдать полицаям, если они там будут, или, по крайней мере, показать всем, что он к этому готов.

По селу пошел слух, что меня и брата уже забрали. Несколько подростков пришли даже, чтобы убедиться в том, что это правда. Один из них зашел в хату, будто бы попить воды. Остальные остались снаружи на крыльце. Настя случайно подслушала, как тот, что заходил в хату, выйдя, разочарованно говорил дружкам:

— Говорили, что их забрали. Как же — сидят, отставив задницы! 

Не думаю, что они хотели нам зла. Просто, если бы нас забрали, это было бы гораздо интереснее. Никто не сомневался в том, что нас должны забрать и убить. Все относились к этому, как к естественному событию, не испытывая к нам ни ненависти, ни сострадания.

Так же и дед Лободён. К этому времени мы ему порядком надоели. И хотя мы помогали по хозяйству, всё равно мы для него были дармоедами и нахлебниками. А теперь к этому ещё добавлялась угроза пострадать за укрывательство. Местных полицаев дед ни во что не ставил, презирал их и считал ниже своего достоинства привлекать их к решению своих проблем. Но, как мы потом узнали, для полицаев мы тоже были проблемой, которую им пришлось решать.

В первые дни после освобождения к нам зашел один из полицаев, знакомый Маше ещё с детства. Он рассказал, что накануне расстрела борзенских евреев в шаповаловскую полицию позвонили из Борзны. Велели в назначенное для ликвидации время подвезти своих евреев в указанное место. В Шаповаловке было всего четыре семьи, которые в той или иной степени имели отношение к еврейству. Три из них были местными, давно ассимилированными, которых за евреев никто не считал.

Маша с Долей и Белкой относились к той же категории. О них вопрос не стоял. Маша была своя, знакомая с детства не только пришедшему к нам полицаю. О нашей — моей и Тёминой матери, было известно, что она погибла. Кто она была по национальности, никто толком не знал. Маша говорила, что она была «белоруска из Литвы». Ей не очень верили, особенно люди, «любители пожаров», настроенные на уничтожение чего и кого угодно.

Таким образом, наиболее подходящими кандидатами для ликвидации оказались я и брат Тёма. Но, на наше счастье, среди шаповаловских полицаев не оказалось ни одного любителя пострелять в живых людей, и они сообщили в Борзну, что «приказ выполнен». По крайней мере, так говорил пришедший к нам, уже бывший, полицай.

То, что он говорил, было похоже на правду. И в Борзне, и у нас ликвидация евреев была возложена на местную полицию. В Борзне полицаи решили это дело самым зверским образом. У нас же подошли к этому более гуманно. Очевидно, была такая возможность.

Расстрелянные люди пролежали на месте экзекуции до лета. Бабы-мародёрши и из Борзны, и из Шаповаловки снимали с них одежду. К нам как-то зашла одна известная в селе дурочка и хвасталась новыми стёгаными валенками с галошами, сделанными из автомобильных камер. Производство таких галош было распространено повсеместно. Дурочка, ухмыляясь, рассказывала, как она снимала эти валенки с убитой еврейки:

— Я тягну, тягну — нияк! Прымэрзло! Достала ниж, розризала, та й зняла. Потим зашила, и ось яки гарни валянкы! И она гордо показывала свои ноги.

Мародёрством, наверно, занимались не только дурочки, но другие не хвастались награбленным «жидовским барахлом»…

Вскоре после освобождения села возле «сильрады» (сельсовета) стали вывешивать районную газету, выходившую в Борзне. Я каждый день бегал туда читать новости, главным образом, сводки Совинформбюро о положении на фронте. Однажды я прочёл в этой газете статью о том, как во время немецкой оккупации, в июне 42 года, на место расстрела «советских граждан» возле противотанкового рва пригнали группу заключённых, среди которых был и автор статьи. Их заставили закопать расстрелянных, от которых исходил ужасный запах.

Сейчас на том месте стоит памятный знак в виде надгробной пирамиды с пятиконечной звездой сверху. 

 

И. Г. Эренбург в мемуарах «Люди, годы, жизнь», в книге 5-ой, в главе 21-ой, пишет: «Вот письмо учительницы посёлка Борзна (Черниговская область) В. С. Семёновой Я. М. Росновскому: «… 18 июня 1942 года глубокой ночью, когда все спали, пришли в еврейские дома, забрали всех 104 человека и повезли к селу Шаповаловка, где был противотанковый ров. Глубокого старика Уркина спросили перед тем, как застрелить:

«Хочешь жить, старик?».

Он ответил: «Хотел бы увидеть, чем всё это кончится». Двадцатидвухлетняя Нина Кренгауз умерла с годовалой девочкой на руках. Учительница Раиса Белая (дочь переплётчика) видела, как расстреляли её шестнадцатилетнего сына Мишу, сестру Маню с детьми (младшему было несколько месяцев), она уже не понимала ничего и только волновалась, что потеряла очки…».

Откуда у В. С. Семёновой такое хорошее знание деталей экзекуции? Неужели она присутствовала при этом? Но, я думаю, что всё это восходит к рассказам полицаев, которые производили расстрел.

Дата 18 июня 1942 года не соответствует действительности. Это я могу свидетельствовать по моим собственным воспоминаниям. Это было зимой. В июне же, наверно, пригнанные на место расстрела заключённые из Борзенской тюрьмы закапывали полуразло жившиеся, полураздетые трупы, о чём поведал в газетной заметке один из «закапывателей».

Я, конечно, ничего не знал о решении нашей судьбы, и с ужасом ждал, что за нами вот-вот придут. Я внимательно следил за поведением деда Лободёна, думая, что он ищет возможность от нас избавиться, ожидая, что за нами придут. Маша своим поведением и отношением к нам — ко мне и Тёме — всячески демонстрировала, что мы ей чужие, и она готова отдать нас на заклание, лишь бы не тронули её детей.

Она запретила нам читать, громко разговаривать, смеяться, выходить на улицу. За малейшую провинность она нещадно била нас. И Тёме, и мне довелось испытать, что значит порка на конюшне чересседельником, когда голову зажимают между ног и лупят по голой заднице этим ремнём из конской сбруи. Потом кровавые красно-синие полосы не сходили целый месяц.

Куда подевались Машины установки — нельзя бить сирот? У деда в Борзне был хороший знакомый, который в то время служил в городской управе. Иногда он бывал по делам в Шаповаловке, заходил к нам. Это был видный мужчина лет пятидесяти, выглядевший, как потомственный украинский местечковый интеллигент. Он, очевидно, был неглуп, и вёл себя просто, не демонстрируя ни свою интеллигентность, ни, тем более, национализм. Бывала у нас и его жена, под стать ему, у которой, однако, простота основывалась не на уме, а на некоторой недалёкости. Бывала и их дочь, взрослая девица, собиравшаяся, как говорили, замуж за немецкого офицера.

Этот чиновник вскоре стал бургомистром — главой администрации Борзны. Дед говорил, что он очень не хотел занимать эту должность. Но у него не было выбора. Он уже настолько увяз в службе немцам, что отказ от повышения был бы расценён, как предательство, со всеми вытекающими в условиях военного времени последствиями.

Не помню, он стал бургомистром до или после решения в Борзне «еврейского вопроса». Дед Лободён, которого беспокоил этот вопрос в собственной хате, не видя никаких сдвигов в его решении, надумал обратиться к своему знакомому чиновнику в Борзну.

Тем временем наступила весна, весна 1942 года. Мы с Тёмкой включились в обычные весенние дела. Нам это давало хоть какое-то отвлечение и оправдание нашего существования. Дед по-прежнему не замечал нас, весь поглощённый, как я думал, мыслью, как бы от нас избавиться.

Наступило лето, когда дед, наконец, собрался к своему знакомому в Борзну. Я с ужасом ждал его возвращения. Он вернулся весёлый, у него будто гора свалилась с плеч. Наверно, бургомистр успокоил его, не видя в его положении ничего опасного. Сам же он, как человек разумный, не имел ничего против евреев и лишь «выполнял приказы» немецкого начальства.

Мы с братом никогда не делились друг с другом своими внутренними переживаниями. Но, наверно, и Тёма чувствовал, что мы всем чужие, ненужные и даже опасные. Нашу работу никто не ценил. Получалось так, что нам делают одолжение, давая работать и жить.

Но за стол мы садились все вместе и ели из одной большой глиняной миски. Малых детей кормили отдельно и не всегда тем же, что и взрослых. Вообще же все взрослые были заняты своими делами. Бабушка занималась хозяйством, а остальные работали в колхозе. Тем самым мы с братом были предоставлены сами себе, жили и работали, не думая непрестанно, как нам тяжело живётся и что с нами будет. Мы были заняты порой целыми днями, но трудились не до изнеможения.

Мы смеялись над смешным, дрались, поссорившись. Мы жили среди чудесной природы Черниговщины, жили возле земли, среди растений и животных, объедались тем, что было под ногами — вишнями, чёрной смородиной, маком и проч. Мы играли с нашей молодой кобылкой, которую после выбраковки запретили использовать для езды и работы. Она проводила дни и ночи в стойле, и, наверно, скучала, поэтому охотно воспринимала наши с ней игры.

Ранней весной бабушка под «пол» — дощатый настил, на котором спала вся семья, кроме деда, посадила двух-трёх квочек — наседок. Мы с Тёмкой с нетерпением ждали, когда, наконец, вылупятся цыплята. И вот, в положенное время, послышалось: «тук-тук-тук»… Мы достали надколотое яйцо и попытались помочь цыплёнку, расширяя отверстие в яйце. Бабушка, увидев это, отругала нас, сказав, что этим мы вредим, а не помогаем цыплёнку, что он погибнет, если не вылезет из яйца самостоятельно. Вскоре «тук-тук» сменилось писком «цив-цив», и из-под ужасно озабоченной мамы-квочки появились восхитительные желтые комочки…

Оккупация продолжалась ещё полтора года. За это время умерла бабушка Евдоха, за ней, через сорок дней, Настя. В селе появился немец-комендант. Он деятельно занялся преобразованием колхоза в помещичье хозяйство. Говорили, что одним из элементов преобразования будет тщательная «зачистка» села по расовым и политическим признакам.

Через село проходило много войск. Проходили не только немцы, но были и румыны, венгры, итальянцы и даже русские — власовцы. Остановился как-то на отдых рабочий батальон венгерских евреев. Однажды был отряд русин — закарпатских украинцев. А рабочий батальон словаков, переделывавших железнодорожные пути на европейский размер, зимой 1942-43-го простоял у нас целый месяц. 

Однажды немцы остановились на длительный отдых, и у нас в хате пять дней жили с десяток солдат с унтер-офицером. Спали они на земляном полу, постелив солому и накрыв её плащ-палатками. Ели свою пищу. Нас обычно не замечали. Даже с дедом Лободёном, пытавшимся говорить с ними по-немецки, не стали общаться. Вообще, это были простые малокультурные люди. Некоторые их действия вызывали отвращение. Например, они сидели за столом под иконами в трусах и пилотках (это было летом 1942 года), ели, громко испускали газы и гоготали при этом.

Никто в селе уже не ждал от немцев ничего хорошего. Совершенно явственно вырисовывалась перспектива помещичьего хозяйства во главе с помещиком-немцем. Сами немцы вызывали неприязнь и даже гадливость. Забрали и посадили в тюрьму где-то поблизости всех бывших «активистов» — тех, кто имел хоть какое-то отношение к Советской власти. Через некоторое время, ночью, их расстреляли.

Начали проявлять себя партизаны. Постепенно, по некоторым признакам стало ясно, что к нам движется фронт. Начались регулярные ночные бомбёжки Бахмача, теперь уже нашими самолётами. А в конце лета 43-го года стал слышен сплошной гул фронта, и по ночам видно было зарево на востоке… Скорей бы! Скорей!.. Может быть, фронт раздавит нас мимоходом, но, может быть, мы уцелеем…

Нас освободили в первых числах сентября 1943 года. Дней десять после освобождения на село налетали немецкие самолёты, бомбили и обстреливали нас. На пятый день, под вечер, когда «немец» улетел, у ворот нашего двора остановилась крытая полуторка. Из неё вы шел солидный офицер в очках. Я стоял над лазом в погреб, в котором мы прятались во время налётов. Тёмка ещё оставался в погребе.

— Тёмка, смотри — к нам какой-то генерал приехал! — сказал я брату.

Но в этот момент «генерал» сверкнул на меня очками, и я вдруг понял, что это — отец…

Его госпиталь был развёрнут в сорока километрах «по фронту» от Шаповаловки. В госпиталь непрерывным потоком поступали сотни раненых. Отец из армейской газеты узнал, что Шаповаловка освобождена. Он отпросился у начальства и поехал к нам, не надеясь застать нас живыми.

Ещё через две недели начала работать школа. При немцах, два года назад, меня и Тёму попросили не ходить в школу, теперь нас пригласили…Впереди были ещё почти два года войны. Но мы учились в школе, с тревогой и надеждой ждали писем от отца.

Работали, как свободные люди, и над нами не висела угроза уничтожения. Отец заехал к нам ещё на один час, когда его госпиталь снялся с места и вместе с армией устремился к Днепру. Отец оставил нам пачку книг. И я мог читать эти книги при колеблющемся свете каганца, став коленями на лавку и опершись локтями на стол.

Опубликовано 20.02.2017  22:53

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (42)

Усім шалому з алэйхемам! Зласлівасць ды ідыятызм крочаць па Расіі, даючы метастазы ў заканадаўчых органах. Не паспеў сціхнуць скандал з Пятром Т., як вылез яшчэ адзін «прыгажун», дэпутат Віталь М. (у 1990-х памочнік разважлівай даследчыцы-палітыкіні Галіны Старавойтавай, якая заўжды агітавала за мірнае вырашэнне міжэтнічных канфліктаў; на жаль, сваё атачэнне пераканаць не здолела). М. выказаўся ў тым сэнсе, што актывісты (для ілюстрацыі выбраў акурат яўрэяў Барыса Вішнеўскага і Максіма Рэзніка), якія выступаюць супраць перадачы Ісакіеўскага сабора праваслаўнай царкве, – нашчадкі тых, хто варыў у катлах і аддаваў на ежу звярам першых хрысціян, etc. Потым, як і Т., прынёс прабачэнне, ухілістае і непераканаўчае.

У 2004 г., паназіраўшы за тым, як разгортваўся суд па справе «Обозревателя» (раённы суддзя пастанавіў, што гэтая мінская газета не абразіла дэпутата Валерыя Фралова, беспадстаўна запісаўшы яго ў антысеміты; здаецца, Фралоў, цяпер ужо нябожчык, не аспрэчыў рашэнне ў вышэйшых інстанцыях), я пакпіў у артыкуле для амерыканскага выдання: маўляў, быць антысемітам у Беларусі не ганебна. І меў падставы: на пачатку 2000-х нямала такога дабра, як Віталь М., сядзела сярод «лепшых людзей краіны». Найчасцей выступаў Сяргей К. з палаты прадстаўнікоў, чаго вартыя яго словы 2002 г.: «у нас славянская страна, а не еврейская и жидомасонская. Америка полностью сионо-фашистское государство, теперь это надо сделать с Беларусью?.. Поэтому плевал я на все эти синагоги…».

Аднак трэба прызнаць, што шчырых юдафобаў хітруны з адміністрацыі прэзідэнта паступова павыціскалі з першых пазіцый, пазамянялі на «пластылін», людзей, гатовых сябраваць хоць з Ізраілем, хоць з Іранам, хоць з Суданам, абы грошы капалі. У Расіі ж, выглядае, тэндэнцыя процілеглая… Напэўна, у ліпені 2016 г. пераацаніў я памяркоўнасць расійцаў, калі пісаў пра «нястрашную Маскву». У 2017 г. нешта мнагавата сярод іх прыхільнікаў Сталіна, Івана Жахлівага, увогуле такіх, што кладуцца ў характарыстыку Леаніда Філатава з казкі пра Фядота-стральца: «Может, он и безопасный, но пущай за ним следят!». Калі верыць Аляксею Навальнаму – а ў гэтым выпадку яму няма прычын не верыць – то і хлуслівая лалітыка на ўсходзе квітнее.

Расійцам расійскае, а мне тут дагэтуль брыдка ад паводзін калісьці рэспектабельнай «Нашай Нівы» на фоне міжнароднага кніжнага кірмашу. Газетчыкі ўбачылі кнігі са «страшнымі» назвамі («Шырока прадстаўленыя кнігі ўжо нябожчыка Алеся Бузіны – «Вурдалак Тарас Шаўчэнка», «Саюз плуга і трызуба: як прыдумалі Украіну». Назвы гавораць самі за сябе»), прычапілі ім цэтлік «антыўкраінская літаратура», паскардзіліся… Гледзячы па ўсім, на наступны дзень, 09.02.2017, арганізатары кірмашу націснулі на прадаўцоў, каб тыя знялі «кніжкі сумнеўнага зместу», бо, маўляў, «у Беларусі ёсць спіс экстрэмісцкай літаратуры, забароненай» (якім бокам ён, напрыклад, да твораў Бузіны?) Аўтары «НН» яшчэ і пахваліліся, што пасля іх публікацыі кнігі прыбралі са стэндаў.

   

«Экстрэмісцкія» кнігі А. Бузіны (19692015). Забойцы аўтара дагэтуль не знойдзены.

У заметцы для ўкраінскага сайта я «па гарачых слядах» адзначыў, што ў Беларусі прыярытэт усё ж павінна мець Канстытуцыя, дзе ў арт. 33 сказана ясна: «Кожнаму гарантуецца свабода поглядаў, перакананняў і іх свабоднае выказванне. Ніхто не можа быць прымушаны да выказвання сваіх перакананняў або адмовы ад іх. Манапалізацыя сродкаў масавай інфармацыі дзяржавай, грамадскімі аб’яднаннямі або асобнымі грамадзянамі, а таксама цэнзура не дапускаюцца». Абзываць тое, што не падабаецца, «антылітаратурай», цешыцца з пазасудовай забароны – прамы шлях у 1937-ы, або, прынамсі, у 1958-ы, калі Пастарнака не чыталі, але асуджалі. Трэба сказаць, што ў апошнія дні выставы здаровыя глузды, здаецца, перамаглі, творы Бузіны вольна прадаваліся… Праўда, 12.02.2017 я не знайшоў яго кніг на «Белэкспа»; не падказала, дзе іх знайсці, і Іна Ч., намесніца гендырэктара фірмы-арганізатаркі, якая ўзяла 3 р. 50 к. за зборнік показак ад Крыжаноўскага.

Зразумела, «НН», дзе адны адчуваюць сябе на інфармацыйнай вайне, а другія імі маніпулююць, не змяніла сваёй пазіцыі, і ўжо праз дзень зноў стала ў позу «грамадскага абвінаваўцы»: «Антыбеларускім аўтарам “Рэгнума” выстаўлена мякчэйшае абвінавачанне». Нагадаю, Алімкін, Паўлавец, Шыптэнка сядзяць за свае публікацыі трэці месяц; суда, які прызнаў бы іх вінаватымі ў распальванні і г. д., не было. Некаторыя альтэрнатыўна адораныя «патрыёты» самасцвярджаліся за кошт вязняў у снежні 2016 г.; відаць, і ў лютым 2017 г. няма спакою ***банутым. Сітуацыя ўскладняецца тым, што амаль ніхто не ведае, якія менавіта публікацыі ставяцца ў віну кожнаму з падазраваных, але, напрыклад, артыкул эканаміста Сяргея Шыптэнкі ад 02.11.2016 змяшчаў тэзісы, у якіх нямала слушнага (перакладу з рускай):

Цягам 25 год незалежнасці ў Беларусі папросту праядалі савецкую спадчыну, пачынаючы з прамысловасці і сельскай гаспадаркі, канчаючы медыцынай і адукацыяй. Сёння настаў момант, калі ўжо немагчыма схаваць фатальнае адрахленне беларускай прамысловасці… Вядомыя ва ўсіх краінах былога СССР маркі тэлевізараў, грузавых аўтамабіляў, матацыклаў, веласіпедаў і іншых вырабаў, якія, здавалася б, лёгка можна было ператварыць у абноўленыя брэнды запатрабаваных сучасных тавараў, бясслаўна зыходзяць у мінулае.

Я не адвакат грамадзяніна Шыптэнкі, дый далёка не з усімі яго выказваннямі згодны (не думаю, што варта паглыбляць саюз з Расіяй дзеля «ўз’яднання штучна падзеленага народа» – хутчэй патрэбен хаўрус Беларусі з Літвой і Украінай), але адчуў у аналітыка боль за беларускую прамысловасць, за краіну ўвогуле… Дакажыце, што гэтага ў яго тэксце няма, «незалежнікі», ахвочыя да бюджэтных датацый.

Катэгарычна сцвярджаць, што А., П. і Ш. ні ў чым не вінаватыя, я на сёння не маю права, аднак вельмі верагодна, што іх справа высмактана з пальца. А што, калі «рэгнумаўцаў» апраўдаюць па ўсіх пунктах, і нехта з іх у сваю чаргу падасць у суд на зласціўцаў, якія віртуальна «білі нагамі» ляжачых вязняў? Так, «антыбеларускі аўтар» – дэ-юрэ, можа, і не абраза, але замах на дзелавую рэпутацыю, кажу як былы выкладчык курсу «Асновы права».

Перастаў пісаць у «Нашу Ніву» ў 2007 г., але яшчэ гадоў сем таму ў вольны час падказваў, як пазбегнуць непрыемнасцей. Пару разоў рэдакцыя прыслухоўвалася і мяняла зусім ужо скандальныя загалоўкі, за якія яе элементарна маглі прыцягнуць да адказнасці (у адным выпадку – БРСМ, у другім – не-помню-хто). Больш раіць гэтым людзям нічога не стану; хочацца камусьці быць «вершнікамі без галавы» – на здароўе.

Праблема яшчэ ў тым, што адна з канстант беларускага жыцця – мазахізм, які ў побыце выражаецца формуламі «чым горш, тым лепш», «мышы плакалі, калоліся, але працягвалі жэрці кактус». Хто слухаў гурт «Аліса», успомніць і трапнае: «Моё поколение чувствует боль, но снова ставит себя под плеть». Ад спаткання Сярэдзіча з Лукашэнкам, згаданага ў мінулай серыі, акурат мазахізмам і патыхае; не кажу нават пра асобныя ўчынкі нобелеўскай лаўрэаткі. З апошніх забаўных казусаў – абяцанка зноў запрасіць у свой інтэлектуальны клуб «філосафа» М., які ў снежні і студзені дэманстратыўна сыходзіў.

Пашыранасць з’явы і яе аднаўляльнасць, напэўна, звязана з наяўнасцю ў сем’ях мноства «хатніх тыранаў», асабліва п’яніц, і сузалежных ад іх партнёраў. Мяркую, аналагічная песня ў Расіі (дзе, кажуць, зроблены рашучыя захады па легалізацыі сямейнага гвалту), і нездарма ж Алесь Бузіна пісаў, што «Расія – гэта краіна садамазахізму». Калі заглыбіцца ў этымалогію, то граф Захер-Мазох – ён родам з Усходняй Еўропы, са Львова… Ды мне бліжэй тое, што адбываецца ў краіне Тутэйшыі.

Лішне казаць, што ахвяра мазахізму, якая імкнецца вылезці з яго цянётаў, часцяком кідаецца ў садызм. Ці не тут крыніца паводзін хлопца з сякерай і бензапілой, якога вось-вось асудзяць у Мінску? Паводле маіх суб’ектыўных уражанняў, нармальныя чалавечыя адносіны, пабудаваныя на эмпатыі, даверы, узаемапавазе, сустракаюцца ўсё радзей. Гэта, дарэчы, адна з прычын, чаму ў мяне знікла ахвота займацца грамадскай дзейнасцю: інтарэсанты ў Беларусі або займаліся самапрыніжэннем («разжуй нам усё і вядзі, а мы мала што разумеем»), або імкнуліся падпарадкаваць і прынізіць («прыйдзі-папрацуй, а навошта – не твая справа»).

Не бяруся казаць, што ўсе ўдзельніцы скандальнага чэмпіянату свету сярод жанчын у Іране (пачаўся 10.02.2017) паехалі туды праз мазахісцкія схільнасці – заўсёды хапала і цалкам цынічных дам, якім абы грошы – аднак доля віктымнасці ў тых, хто згадзіўся гуляць у шахматы ў хіджабах, безумоўна, прысутнічае. Наколькі ведаю, толькі амерыканка Назі Паікідзэ і ўкраінка Марыя Музычук (экс-чэмпіёнка свету) рашуча адмовіліся выступаць у хустах мусульманскага стылю, а дзясяткі шахматыстак з усіх кантынентаў плюс суддзя з Беларусі паддаліся на прынаду. Калі б гэта было таварыское спаборніцтва – справа іншая, асабістая, а тут жа афіцыйны чэмпіянат пад эгідай сусветнай федэрацыі, якая быццам бы «адпрэчвае дыскрымінацыю па нацыянальных, палітычных, расавых, сацыяльных або рэлігійных прычынах»… 17 тыс. подпісаў пад пратэстам не змусілі ФІДЭ адмовіцца ад ганебнай імпрэзы.

М. Музычук (злева) і чэмпіёнка ЗША Н. Паікідзэ-Барнс.

У шахматы даўно вырашыў гуляць толькі як аматар, і сёлета яшчэ раз пераканаўся ў слушнасці свайго шляху: сёння прымушаюць жанчын закрываць валасы ў турнірнай зале (не ў мячэці!), заўтра прапануюць мужчынам замацаваць у носе кальцо, бо ў якой-небудзь афрыканскай краіне так прынята… Нават таталітарны Савецкі Саюз у 1930-х гадах, ладзячы міжнародныя турніры за свае грошы, не патрабаваў ад замежнікаў, каб яны надзявалі ў час гульні будзёнаўкі або махалі сцяжкамі з сярпом і молатам.

* * *

Апошнія два месяцы ў адміністрацыі Лукашэнкі спрэс перастаноўкі: замянілі медыка Косінца на інжынерку-вадаправодчыцу Качанаву, першым яе намеснікам паставілі Рыжанкова-малодшага, каторы ў канцы 1990-х служыў у пасольстве Беларусі ў Ізраілі, аднак мала чым запомніўся, зволілі намесніка Бузоўскага («мудры эксперт» Раман Я. за пару дзён да звальнення Б. прадказваў рост палітычнай вагі «маладога ідэолага рэжыму»…) Усё гэта cамо па сабе мяне турбуе; ліхаманкавыя, cупярэчлівыя крокі ўрадоўцаў – 11.02.2017 спярша абвясцілі пра высылку з Беларусі ўкраінскага літаратара Сяргея Жадана, праз некалькі гадзін скасавалі сваё рашэнне – пацвярджаюць, што давяраць «новым тварам» няма падстаў. Адбываецца соўганне напарсткамі перад вачыма наіўных, якія і на 23-м годзе кіравання вераць у «добрых чыноўнікаў»… Хіба для таго кіраўнікам адміністрацыі і «дэкрэт № 3», каб паказаць сваю «дабрыню» – узяць спраўкі ды вызваліць бедакоў ад збору на «дармаедства»?! (Амаль паводле Някрасава: «И – недоимку дарю!..»)

Злева направа: Р. Барадулін, Г. Рэлес, А. Карлюкевіч.

Тым не менш пабуду на хвілю наіўным і я. У снежні 2016 г. хваля вынесла наверх краязнаўцу, літаратара Алеся Карлюкевіча, экс-рэдактара «Чырвонай змены» і «Звязды» – ён стаў намеснікам міністра інфармацыі. У 2003 г. Рыгор Барадулін, светлая яму памяць, нахвальваў мне Карлюкевіча. Зважаючы на яго ранейшыя публікацыі, А. К. мае пэўны сантымент да яўрэйскага пісьменства (браў інтэрв’ю ў Гірша Рэлеса) і моваў. Не пацярпела б дзяржава сінявокая, калі б пры падтрымцы міністэрства ў ёй выйшаў, напрыклад, зборнік ідышных вершаў аўтарства кагосьці з ураджэнцаў Беларусі, таго ж Фелікса Баторына, які ў інтэрв’ю А. К. чамусь ператварыўся ў іўрытамоўнага паэта. Паведамляюць, што «ідыш вяртаецца ва Украіну», а мінкультуры колькі год таму падтрымала выхад вялікага ідыш-украінскага слоўніка. Чым Беларусь горшая? 🙂

Вольф Рубінчык, г. Мінск

17.02.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 17.02.2017  22:39

 

Марк Моисеевич Шапиро. Воспоминания (продолжение)

Начало

Но события развивались очень быстро. Однажды днём немецкие самолёты стали бомбить Бахмач — узловую станцию в двадцати километрах от Шаповаловки. Слышны были взрывы, земля тряслась, в небо поднимался столб чёрного дыма. Впервые я ощутил жуть от чего-то жестокого, мощного и неумолимого. Бомбёжки вскоре стали регулярными. Они происходили по ночам. Немцы развешивали «паникадила» — так люди называли осветительные авиабомбы. Видны были веера трассирующих пуль, земля тряслась от взрывов, и над городом поднималось зарево пожарищ. 

Я быстро привык к этим бомбёжкам. В колхозе убирали урожай, который в этом году был хорошим. Всех подлежащих призыву мужчин взяли в армию. Через село угоняли на восток табуны скота. Угнали и наш колхозный скот. Дед лишился своих волов. Когда их забирали, дед не выдержал и попросил у председателя колхоза, молодого пылкого коммуниста, оставить двух самых любимых — Валька и Валета. Председатель сунул деду в зубы ствол нагана и закричал:

— А этого ты не хочешь!?

Через село шли и шли огромные стада. Но разве они могли уйти от быстро наступавших немцев? Погонщики, считавшиеся мобилизованными, несли ответственность за скот по законам военного времени, вплоть до расстрела. Но узнав, что немцы догоняют, бросали свои стада на произвол судьбы и разбегались по домам. Всю осень нам с братом Тёмой приходилось стеречь огород от голодных, одичалых коров. Брать их, по крайней мере, открыто, не решались — это была государственная собственность, за которую можно было поплатиться.

По шляху, идущему через село с запада на восток, и по параллельной ему нашей улице, непрерывным потоком шли беженцы. Некоторые ехали на телегах, запряженных лошадьми, но большинство шли пешком. Стояло жаркое лето, но на некоторых тяжело бредущих людях были тёплые зимние пальто или шубы. Попадались стайки беспризорных мальчишек.

Местные относились к беженцам недружелюбно. В них видели сторонников Советской власти, виновных в разорении крестьян, в насильственной коллективизации, в разрушении церквей. Они воспринимались виновниками «голодомора». По этим причинам все откровенно ждали немцев, надеясь, что они вернут прежнюю доколхозную жизнь.

Проходили через село и войска. Остановилась на отдых какая-то часть, очевидно, недавно мобилизованных, ещё не вооруженных бойцов. К нам в хату зашли двое — один русский, с шинелью, но без винтовки, другой азиат, с винтовкой, которую он не выпускал из рук, но без шинели. Они говорили, что уже столкнулись с немцами и бежали от них. При этом один бросил винтовку, но сберёг шинель, другой, наоборот, бросил шинель, но сберёг винтовку. Их, наверно, присоединили к формирующейся части. Понадобилась большая и жесткая работа, чтобы быстро, на ходу, сделать боеспособных солдат из этих весьма условных бойцов.

Нашу Фанаську мобилизовали на рытьё противотанкового рва. Ров должен был пройти в пяти километрах от села, в сторону районного центра посёлка Борзна. Она и другие девчата там и ночевали.

Наступил момент, когда разрешили разобрать магазин и аптеку — приходи и бери, что хочешь. Но никто не бросился грабить. С мужицкой осторожностью государственное добро не расхватывали, опасаясь, что за это придётся отвечать. Послали на это дело мальчишек, которые крушили и ломали всё: били всё бьющееся, рассыпали сыпучее, разливали льющееся.

Точно так же эти разрушители поступили и со школой. Кто-то из соседских мальчишек сказал мне, что разгромили школьную библиотеку. Я тут же, никого не известив, побежал в центр села, где была школа-десятилетка. В школе уже никого не было. В коридоре на полу валялись разбитые приборы и истерзанные портреты учёных, писателей, политических деятелей. В классах все парты были перевёрнуты. В библиотеке полки с книгами были опрокинуты, и книги грудами лежали на полу. Какой-то мальчишка, чуть постарше меня, бродил по этим грудам, разглядывая некоторые поднятые из-под ног книги. Не найдя ничего, для себя интересного, ушел.

Я остался один. Книги давно уже были для меня огромной ценностью. Отец, несмотря на кочевой образ жизни, приобретал книги, в том числе детские. Читал их мне и брату вслух. А когда у нас появилась Маша, его чтение в свободное время лучших образцов русской и мировой литературы стали для нас любимейшим занятием. В Волковыске, окончив первый класс, я начал читать книги самостоятельно.

И вот я стоял перед грудами сокровищ. Я набрал охапку, сколько мог унести, и пошел домой. Дома Маша не ругала меня, но и не пустила на второй заход, хотя я порывался это сделать. Не все принесённые мной книги оказались интересными. Но некоторые читались мной и Тёмкой с увлечением. К сожалению, в самые тёмные времена Маша запрещала нам читать. 

Судьба же остальных книг библиотеки была трагической. Немцы, проходя через село, часто останавливались на отдых и при этом занимали школьное здание. Они топили печки книгами, партами, стеллажами и проч. Но книги отсырели — началась осень с дождями, а потом зима со снегом. В помещении был сырой воздух, и книги стали плохо гореть. Их выбросили во двор. Я узнал об этом и снова пошел туда, надеясь найти хоть что-нибудь. Книги лежали разбухшими, смёрзшимися глыбами. Они были мертвы. В первых числах сентября передовая линия фронта подступила к Шаповаловке. 

Вернулась с рытья окопов Фанаська. Она рассказывала, что проснувшись утром, девчата-землекопы не обнаружили военных, которые руководили работой, и отправились по домам.

В селе остановилась какая-то часть Красной Армии. Было похоже, что она собирается держать у нас оборону. В нашем вишняке расположились две пушки-сорокапятки.

Наступил день, когда немцы подошли к селу, и началось «боестолкновение». … Было серое пасмурное утро. Трещали выстрелы, слышался поющий тугой звук пролетающих пуль. Нам с братом очень хотелось сбегать в вишняк к артиллеристам и посмотреть, как они воюют, но Маша строго-настрого запретила отходить от хаты. Навестивший артиллеристов дед, вернувшись, сказал, что они просили не мешать им.

Над головой что-то провыло и грохнуло метрах в двухстах от нас на мощённом булыжником шляху. Дед сказал, что это бьёт немецкий миномёт. Сверкнуло молнией и резко сломалось в нашем вишняке — ударила одна из наших сорокапяток.

Мы с братом возбуждённо следили за перестрелкой. Страха не было. У нас всё ещё было ощущение, что мы вернёмся домой, в Волковыск, и будем рассказывать друзьям о виденной нами настоящей войне.

В середине дня всё стихло. Говорили, что немцы, натолкнувшись на сопротивление, обошли село стороной. Ночью ушли и наши. Утром начался мелкий дождь и продолжался целых два дня. В селе было безвластие — не было ни наших, ни немцев. Село будто вымерло; все тихо сидели по хатам.

К вечеру дождь перестал. Мы вдруг обратили внимание, что по шляху двигаются мотоциклы, машины…

Немцы!

Дед взял меня, и мы пошли с ним в центр села. По дороге нам стали встречаться немецкие солдаты — молодые, ладные, весёлые парни в расстёгнутых мундирах, без оружия. У всех на одной петлице мундира были две молнии — стилизованные буквы SS. Это я узнал позже. А тогда так и подумал, что это молнии. На рукавах и на фуражках — череп со скрещёнными костями.

Совсем недавно, читая мемуары генерала Гудериана, командующего немецкой танковой группой, которой в описываемое мной время была придана моторизованная дивизия СС «Дас Райх», я прочёл:

«…11 сентября [1941 года, М. Ш.]… дивизия СС «Рейх» заняла Борзну».

Борзна — это в 10-ти километрах севернее Шаповаловки. Возможно, тогда же или на следующий день, то есть 12 сентября 1941 года, была занята Шаповаловка, и встречавшиеся нам с дедом Лободёном на пути к центру села солдаты были из дивизии СС «Дас Райх».

Солдаты заходили в близлежащие к центру дворы и жестами просили разрешения нарвать яблок, в чём, разумеется, им никто не отказывал. Некоторые уже шли обратно с фуражками, полными яблок. Это были «солдаты победы». Они весело смеялись и громко переговаривались.

Мы с дедом подошли к правлению колхоза. На крыльцо вышел офицер. Дед заговорил с ним по-немецки. Тот ответил дружелюбно-заинтересованно, как турист, неожиданно услыхавший в чужой стране родную речь. Дед объяснил ему, что научился немецкому языку, будучи в плену в Германии, работая в Мангейме на «цукерфабрик» в 1916-1918-годах.

Немец буквально простонал: «О, Мангайм, Мангайм…» и даже, как будто, хотел броситься обнимать деда, но сдержался. Оказывается, Мангейм был его родным городом. Он завёл нас в помещение, где не было никакой мебели, а лишь лавки у стен, и они с дедом начали оживлённый разговор, очевидно, делясь воспоминаниями о родном Мангейме.

Я был одет по-городскому. На мне были «морская» курточка, короткие штаны, чулки, пристёгнутые резинками к лифчику, сандалии, на голове — фуражка-«капитанка».

Я присел на скамейку и смотрел на немецкого офицера с любопытством и без страха. Тогда я ещё ничего не знал о расовой политике Германии в отношении «восточных областей». Не знал я и того, что уже погиб Борис Шапиро, наш дорогой дядя Боба, что наш отец, Моисей Шапиро, командует полевым госпиталем 13-й армии, которая, огрызаясь, отходит на восток…

В какой-то момент дед указал на меня и сказал, что мой отец, его зять, военный врач, капитан, где-то воюет.

Это он перевёл мне, так же, как и ответ немца. Тот всё так же дружелюбно сказал, что он тоже капитан («гауптман»), что война скоро закончится, и мой отец вернётся домой. Он был уверен в своей скорой победе и великодушно обещал мне скорую встречу с моим отцом, его врагом.

Я не ощущал в нём врага. Деда интересовало, скоро ли он сможет получить обратно свою землю и не помешает ли этому то, что в его хате живут дети командира Красной Армии, да ещё и еврея.

Немец и на это ответил уклончиво — вот война закончится, тогда и разберёмся. Он был офицер «ваффен СС» (боевых формирований СС), и не его дело было решать земельные и национальные проблемы. Его дело было воевать.

Солдаты стали растапливать печь в комнате, не открыв заслонку трубы. Из печи повалил густой дым. Дед закашлялся и добродушно обругал солдат, очевидно, применяя при этом немецкую нецензурную лексику. Солдаты восприняли это с добродушным похохатыванием, подчинились дедовым указаниям, и печка запылала.

Офицер попросил деда принести какой-нибудь домашней еды. Дед ушел, а я остался сидеть на лавке. В комнату входили подчинённые гауптмана, он отдавал распоряжения. На меня никто не обращал внимания. Дед принёс десяток яиц и кусок сала. Гауптман велел солдатам соорудить яичницу на взявшейся откуда-то огромной сковороде. Мы с дедом скромно удалились.

После войны деда вызывали к следователю за коллаборационизм. Последствий это не имело.

Маша сразу же осудила отца за яйца и сало. Для неё немцы были враги, от которых она не ждала ничего хорошего.  Она ещё не знала, как поведут себя немцы дальше. Не знала и того, что её отец, по существу, «сдал» меня немецкому офицеру-эсэсовцу, который, по счастливой случайности, оказался лишенным антисемитских предубеждений.

Вскоре в селе была сформирована административная власть. На сходе селян был формально избран староста. Им стал бывший лавочник. Его двор был третьим от нашего. На той же улице Иващенкивке, если идти от центра. Стали возвращаться домой мобилизованные в Красную Армию мужики и парни. Они не собирались воевать и при первой же возможности перебегали к немцам. Те их не задерживали и отпускали по домам.

Молодые неженатые парни пошли служить в местную полицию. Они ходили в красноармейской форме со споротыми петлицами, на головах у них были шапки-кубанки, вооружены они были русскими винтовками.

Староста — высокий старик с большой бородой и торчащими в стороны усами, являл собой образец сельского «глытая» («мироеда»). Номинально он обладал большой властью. В селе над ним не было никого. Он подчинялся начальству, которое было в райцентре, в Борзне. У него было несколько человек в управе, ему подчинялись десятка два полицейских. Старосту не любили и презирали, и за прежнее мироедство, и за пособничество немцам. К тому же где-то в окрестных лесах были партизаны — председатели колхозов, ельсоветов, партработники, а также, возможно, «окруженцы», по существу, дезертиры, отсиживавшиеся в лесах, пока где-то шла война.

Наверно, у партизан была заранее заготовленная лесная база. Пока они не проявляли активной деятельности, но изредка приходили в село за продуктами. 

Староста производил впечатление неумного и недоброго человека. Похоже, он пребывал в вечном страхе. Он старался выполнять требования немцев, но и легко шел навстречу просьбам сельчан, подкреплённым хорошим «хабаром» (взяткой), что не прибавляло ему авторитета. Ему давали кусок сала, пару десятков яиц, бутылку самогона, колобок масла и т. д. За это он смотрел сквозь пальцы на производство того же самогона, на забой кабана или телёнка, что было запрещено, на пропуск очереди «в подводу» (возрождённая ямская служба для перевозки чиновников, офицеров-порученцев и проч.).

Колхозы не были распущены, работа в них шла прежним ходом, но в колхозе не было скотного двора. Остались только лошади, которые были необходимы для работы. Они были розданы по дворам. Так у нас появилась крупная серая кобыла с гнедым жеребёнком, который уже успел превратиться в кобылку-подростка. У деда Лободёна с доколхозных времён сохранились сбруя, телега, сани и выездные санки. Он всё это подремонтировал и использовал для колхозных работ и для себя. Пару раз он ездил «в подводу». Один раз отвозил в Борзну немецкого офицера, в другой раз итальянского.

Пока что за работу в колхозе платили неплохо. Выдали «подушно» зерно — по числу членов семьи. У нас было десять душ, поэтому зерна мы получили много. Так же подушно выделили делянки не выкопанного ещё картофеля, сахарной свёклы, не убранных помидоров. Картошку собрали и со своего огорода. Собрали также рожь, просо, коноплю, рапс, мак, подсолнух, огурцы, капусту, тыквы, лук, чеснок, кукурузу, фасоль, свёклу, морковь. К осени закололи огромного кабана, зимой зарезали телёнка. Хотя последнее делалось глубокой ночью, всё же Маша отнесла старосте десяток яиц и «шматок» сала.

Корова давала много молока, и, хотя часть его надо было сдавать в счёт поставок, оставалось ещё достаточно много. Куры несли яйца, петушков резали на мясо. В общем, продуктов было достаточно для сносной жизни. А ещё не утерянные доколхозные навыки позволяли вести почти натуральное хозяйство. 

Поздней осенью 41 года в селе начала работать школа. Маша, не раздумывая, послала меня и Тёму учиться: меня — во второй класс, Тёму — в четвёртый, последний, — школа была четырёхлетка. Записались мы под фамилией Шапиро.

В моём классе было не более десятка учеников — мальчишек и девчонок. Учительница учила нас, разумеется, поукраински, чтению, письму, арифметике и немецкому языку. Учебников никаких не было, учительница использовала листочки, вырванные из довоенных советских учебников. 

Я не успел приглядеться ни к учительнице, ни к соученикам, как учение для нас с братом закончилось. Одна из наших учительниц пришла поздним вечером к нам и сказала Маше:

— Заберите ваших хлопцев. А то при первой же проверке заберут и их, и нас.

Я не ощутил в этом первый порыв зловещего дыхания Холокоста. Но было горько и обидно, что я не могу учиться, как все.

Впрочем, другим ученикам повезло не намного больше, чем нам с братом. Через село проходили немецкие войска, они часто останавливались на ночлег, а иногда и на постой на несколько дней. Обычно они занимали дома в центре села, в том числе и школу. Занятия часто прерывались, снова возобновлялись, пока не прекратились полностью. Говорили, что до получения новых учебников. Но они так и не появились.

Это мало утешало меня. Но что было делать? Приходилось как-то оправдывать своё существование трудом в обширном хозяйстве деда Лободёна, для которого мы давно уже превратились из «дорогих гостей» в бездельников и «дармоедов». Но главным, очевидно, было то, что он боялся пострадать за то, что держит у себя в хате еврейских детей.

Маша сосредоточилась на своих детях, и мы для неё тоже оказались лишними и опасными, поскольку из-за нас могли пострадать и другие члены семьи, так сказать, заодно с нами. Чтобы не раздражать деда Лободёна, она запретила нам читать, забрала у нас книги и спрятала их где-то на чердаке. В то же время, мы должны были как можно больше трудиться в хозяйстве.

И мы трудились, понимая, что этим хоть в какой-то мере оправдываем своё существование. Мы, например, активно участвовали в изготовлении из сахарной свёклы браги, из которой гнали самогон.

Сахарную свёклу скармливали понемногу корове. Для коровы это было лакомство, и молоко получалось жирное и сладкое. Но корова давилась свёклой, поэтому свёкла шла на самогон.

… Когда брага «созрела», дед от кого-то принёс самогонный аппарат, наладил его вместе с хозяином, и «процесс пошел».

Из печной трубы там, где работал аппарат, шел характерный дымок. Когда у нас «закурилось», в хату пожаловал полицай — тщедушный юноша в серой шинели, в красноармейских сапогах, с кубанкой на голове и с винтовкой в руках. Он поздоровался, поставил винтовку в угол к вилочникам, прошел к столу и сел. Ему предложили стакан «первача». Он был в мрачном настроении и сначала отказывался от подношения. Потом всё же дал себя уговорить, выпил стакан, не поморщившись, как воду, и не закусывая.

Его «взяло», и он разговорился. Его речь сводилась к тому, что жизнь собачья. Он хотел дать понять, что служба требует от него прекратить «процесс», забрать аппарат и, может быть, даже арестовать самогонщиков. Но он ничего этого не сделает и вовсе не из-за того, что выпил стакан «первача», а потому, что он «свой», а не немецкий, и, вообще, человек, а не собака. Посидев некоторое время, полицай ушел.

Зимой мы много занимались изготовлением крупы из зерна на ножной ступе. Весной несколько дней тёрли мороженую картошку на крахмал. Несколько дней уходило на замачивание у колодца огромных бочек под капусту и другие соления. У нас проходил полный цикл обработки конопли и изготовления полотна.

Мы с Тёмкой участвовали в этом цикле. А потом щеголяли в полотняных штанах и рубахах, сшитых Машей на ручной швейной машине «Зингер». Вместо ремня мы использовали самодельную верёвку, пуговицы сами вырезали из дерева. В наши обязанности входило, в основном, вскапывание огорода лопатами, посадка и дальнейшая обработка картошки. И т. д. и т. п.

Окончание следует.

Опубликовано 17.02.2017  21:53

«Больше, чем книга о Холокосте»

«Больше, чем книга о Холокосте» / интервью с переводчицей дневника Элен Берр

10 февраля 2017

 

В декабре вышло русское издание дневника Элен Берр – записок еврейской девушки, жившей в оккупированном нацистами Париже и погибшей в лагере Берген-Бельзен. Об удивительной книге, которую часто называют вторым дневником Анны Франк, рассказывает в своём интервью «УИ» её переводчица Наталия Мавлевич.

 

– Вы прочитали дневник Элен Берр за трое суток. В статье об этой книге вы пишете: «Не могу уйти из нее – оторваться. Поразил голос – с первых страниц – совсем живой». И Патрик Модиано в предисловии пишет об этом же. 7 апреля 1942 года в оккупированном Париже Элен начинает вести дневник и заканчивает его 15 февраля 1944 года, а в мае 1945 погибает в лагере. Вначале это записи для себя, но со временем Элен понимает: «писать – это мой долг, ибо надо, чтобы люди знали. Каждый день, каждый час творится всё то же: одни люди страдают, а другие ничего не знают и даже не представляют себе этих страданий, даже не могут вообразить, какое страшное зло человек способен причинить другому человеку». Как вам кажется, какие уроки может вынести молодой читатель дневника и уже поживший?

– Чтобы захотеть извлекать уроки, нужно вначале все это глубоко почувствовать, иначе все останется уроком в школьном понимании: прочел, пересказал, забыл. А когда «Дневник» тебя обжигает, и ты чувствуешь себя на месте этой девушки – а это неизбежно, и не зависит от пола – любовь любовью, но там много чего происходит, необязательно чисто женского – вот тогда чтение не проходит даром. Прежде всего, оно заставляет задуматься об ответственности. Об этом говорила Мариэтта Жоб, племянница Элен. В Перми к ней подошла учительница и сказала, что они собираются делать проект (модное сейчас слово), посвященный истории и личной ответственности. Тема личной ответственности идет в дневнике по нарастающей. Вначале Элен пишет для себя, а потом понимает, что должна как-то отражать и осмыслять все, что происходит вокруг.

Элен пишет не только о Холокосте и людях в этой ситуации, но о людях на перекрестке добра и зла. Вот еще одна причина, почему книга меня не отпускает. Я никогда не переводила письма и дневники, то есть не делала работы, при которой между текстом и переводчиком складываются совсем особые отношения. Это не просто документальная книга, написанная от первого лица, это живой документ. И совершенно потрясающая любовная история.

Практика показывает, что книга обладает каким-то тайным свойством – не отпускать, захватывать самых разных людей. Причем среди них много тех, кто далек от этой темы.

– От какой темы?

– Первое, что думает человек, когда читает аннотацию: это про Холокост – и правильно думает. Вначале многие мне говорят (в зависимости от воспитания): «Надоели уже эти ваши евреи и Холокост… Мы все это знаем, давайте уже жить дальше». Или: «И так тяжело, жизнь у нас тяжелая. Не хочу читать про тяжелое…». Или: «Ну ты же понимаешь, что это некоммерческая книжка. Это хорошо и благородно, но люди такое покупать не будут». А потом эти самые люди берут книгу и читают ее с увлечением. Дело тут, думаю, в каком-то удивительном слухе Элен. У нее был потрясающий музыкальный слух, а еще, наверное, слух к слову, литературный слух, но самое главное – нравственный слух и чистота, с которой она проходит через все описываемые события.

Человеческий голос – вот что для меня важно, и он меня захватил. Когда я начала читать дневник, мне показалось, что это мой голос, мое дыхание, и если бы я там была, я бы, наверное, так же писала.

В России книжка издана детским издательством, и это очень правильно. Во Франции встречи, посвященные «Дневнику Элен Берр», организуются в школах, лицеях, институтах. Вот две книжки – это пособия для учителей: что надо знать о дневнике и том времени, что рассказывать. Ее дневник, написанный не в убежище, как «Дневник Анны Франк», а в сияющем, несмотря на войну, Париже, производит сильное эмоциональное воздействие.
Первая часть писалась для себя, как многие писали и пишут в двадцать лет. Поначалу важнее всего для Элен разобраться в своих чувствах к Жерару Лион-Кану, с которым она помолвлена, но к которому не питает достаточно сильных чувств, а потом к Жану Моравецки, в которого безоглядно влюбляется. У читателей перехватывает дыхание от контраста этой ослепительной взаимной любви и сгущающегося ужаса.

Во второй части дневника стиль меняется, тут гораздо меньше личного, и это понятно – Жан уехал в армию «Свободной Франции». Элен пишет теперь для него, а вскоре начинает понимать, что ее долг – оставить свидетельство для всех, кто не увидел, не понял, но способен понять. Она очень хорошо понимает, что «мысль изреченная есть ложь», и очень боится фальши как человек целомудренный. Это почти забытое сегодня слово.

– Скажите, меняется ли стиль дневника – от фиксации личных переживаний до создания документа для других (Жана Моравецки и всех неравнодушных)?

– Да, конечно, и с этим связаны некоторые трудности. Элен, конечно, образованная девочка, и пишет она очень хорошо, но все мы, когда пишем для себя, а не для публики, не выверяем стиль, не возвращаемся к написанному. Что-то повторяется, где-то попадаются неловкие фразы. Но переводчику выправлять ее стиль нельзя. Думаешь: «Ой, если я так оставлю, подумают: „Почему переводчик перевел коряво? Почему в одном абзаце он три раза одно слово употребляет?”» Сознательной позиции к улучшению стиля у меня не было, и даже наоборот: когда я просматривала готовый текст и видела, что где-то не удержалась и так или иначе что-то сгладила, то возвращала шероховатость оригинала.

– В стилистическом плане вторую часть было, наверное, проще переводить, но в эмоциональном – сложнее.

– Да, потому что ужасный конец приближается, Элен об этом не знает, а я знаю.
И все-таки это дневник частной жизни, даже при установке, что его когда-нибудь прочтут. Мы видим не просто героические записки участника Сопротивления – об этом вообще не говорится явно, поскольку Сопротивление – вещь тайная. На фоне сгущающейся тьмы люди продолжают жить – не подло выживать (кого-то предал, на что-то закрыл глаза), а не изменяя своей человеческой сущности. Как говорила Горбаневская: «Не делайте из меня героя. Я обычный человек. Просто по-другому было нельзя». Такой урок повседневного героизма многим может пригодиться. Испытания начинаются в первой части, когда арестовывают отца Элен, Реймона Берра. Он попадает в лагерь Дранси – а это далеко не Освенцим – и пишет оттуда письма.

– От отца из Дранси приходят письма, и Элен записывает: «А ведь я его почти не знаю. И только иногда в этих письмах что-то вдруг проглянет. Так вот, сегодня утром, я вдруг почувствовала, что мы с ним связаны нерасторжимо». В этот период она ощущает эмоциональную связь с отцом.

– Думаю, то же самое относится и к матери, и к сестре, и ко всем окружающим, и к любви – в другое время она могла все переживать совершенно по-другому. Это, наверное, понимает любой, попавший в беду или, тем более, в положение отверженного. Тогда все яснее видится. Слово «поляризация» возникает тут постоянно. Да, конечно, благополучная семья, любимый и любящий папа…

– Но она его редко видит.

– Но еще и возраст у нее какой – двадцать лет!.. В детстве родители для нас как функция: уткнуться в них носом, а они тебе нос вытрут, покормить, погулять… А в возрасте Элен мы всеми силами от них отталкиваемся, и она тут не исключение, притом что семья Берр очень благополучная. Дневник начинается с того, что она идет к Полю Валери за книжкой. Сначала я решила, что он подарил ей эту книжку. Нет, она ее купила и послала ему с просьбой надписать. Мать Элен решила, что это очень неприлично, но Элен сделала по-своему. Дальше отношения с Жаном: мы видим, что мать не одобряет ни ее разрыв с Жераром, ни возникающий роман и очень боится последствий.

Тут можно сделать отступление и представить себе этих людей: 1942 год, вышли антиеврейские законы, отец Жана Моравецки – французский дипломат, фамилия у него польская, он действительно польского происхождения, но уже во многих поколениях француз. Не знаю, правда, чем он в это время занимался. Мать Жана – бретонка. Бретонцы – самые ревностные католики, а Бретань – наиболее консервативная часть Франции. И вдруг их мальчик, католик, влюбляется в еврейку. Семья Элен абсолютно нерелигиозная и глубоко интегрированная во французскую жизнь. Отец – вице-президент крупнейшего химического концерна Франции «Кюльман», там работали очень разные люди. Конечно, их ближайший круг – французская еврейская интеллигенция, но в их доме празднуют Рождество, и для еврейских детишек, которых отправляют в лагерь, Элен устраивает елку.

Наталия Мавлевич. Фото: Елена Калашникова

Еврейство для семейства Берр, скорее, на уровне традиций. Однако браки по большей части заключались все-таки внутри этой среды. А теперь посмотрите, как родители Элен и Жана ведут себя в этой ситуации. Может быть, в мирных условиях семья Жана активнее воспротивилась бы развивающемуся роману. В дневнике есть упоминание о размолвке между Жаном и его родителями, есть рассказ о том, как бестактно повела себя его мать, допытываясь, будут ли их дети католиками, и ужасно этим ранила Элен. Но именно сейчас родители Жана не могут ему сказать: «Не водись с еврейкой», они – порядочные люди. Его мать приходит к Элен, когда Жана нет в Париже, старается ее понять – хотя близости между ними не возникает. С другой стороны, не сохранились письма, которые Элен отправляла Жану (в Париже они писали друг другу) – его мать уничтожила их, чтобы ему было не так больно. Мы знаем, что родители Элен однажды спросили Жана про его намерения в отношении их дочери, он сказал, что серьезно настроен, и с того дня стал вхож в дом (помолвки не было) и начал ездить в их замечательный загородный дом в Обержанвиле.

– Если вернуться к отцу, находящемуся в Дранси: мне запомнилось, что он просит прислать ему красную смородину.

– Да, но условия там достаточно суровые, хотя передачи принимают. Элен встречается с Жаном и пишет, что иногда ей становится страшно: ее отцу так плохо, а она счастлива. Но остается искренней, нравственно чуткой и признается себе: ей не стыдно, потому что это счастье – правда. Или вот Элен с матерью и сестрой говорят о лагерях – Питивье, Дранси (это не лагеря смерти, о которых тогда, в 1942 году, никто ничего доподлинно не знает). Это страшные разговоры – и дальше: как всегда в таком случае мы начали шутить, а потом пошли на кухню и ели зеленый горошек.

– Вот эта цитата: «Речь опять зашла о концлагерях. И, как всегда в таких случаях, сбивались с серьезного на смешное, шутили, так что, в конце концов, возобладали шутки, перебивающие трагизм ситуации. Под конец перебрались на кухню, наелись там холодного зеленого горошка – я его обожаю, потом – в ванную комнату Денизы, обсуждали сравнительные достоинства Ж. М., Денизе он не нравится, и Жана Пино».

– Тут как в романе Модиано, мы не знаем толком, кто такой Жан Пино, и каковы были их отношения с Элен, нет человека, который мог бы нам об этом рассказать. Скорее всего, была какая-то взаимная симпатия. Элен оговаривает: я пишу о мелочах, но они становятся важны, потому что круг сжимается, и мы живем уже не со дня на день, а с часу на час. И вот эта искренность, непафосность помогает читателю вжиться в каждый день, который проживает Элен.

Мы все время говорим об Элен, а в дневнике есть еще одно действующее лицо – Париж. И очень хорошо видно, что в это время происходило во Франции. Геноцид евреев – это и сейчас болезненная тема для французов. Она, как ни странно, сравнительно недавно была поднята. Президент Ширак первым заговорил о вине французской полиции – была еще и милиция (добровольные помощники гестапо). Страшные облавы, концлагеря… Как случилось, что французы творили и терпели эти преступления? Ведь Петен начал издавать антиеврейские законы еще до того, как оккупационные власти его об этом попросили.

Лаваль бежал впереди паровоза и спрашивал разрешение на депортацию еврейских детей. С одной стороны, национальный позор, поражение и жизнь, так или иначе, в рабстве, а с другой – героизм, Сопротивление. Во Франции было колоссальное движение Сопротивления. Это не только партизаны, которые кого-то убивали, взрывали поезда, внутренняя армия, которая участвовала в боевых действиях вместе с армией де Голля. Так или иначе сопротивлялось огромное количество французов. Одна только маленькая подпольная организация «Временная взаимопомошь», в которую входили Элен, ее мать Антуанетта и сестра Дениза, спасла во время оккупации пятьсот детей-сирот. Элен говорит об этом вскользь, а история потрясающая. Детей не прятали где-то в подвале, они жили во французских деревнях и городках, вокруг были люди, и догадаться, что это за дети, было просто. И то, что не случилось ни одного провала, говорит не только о хорошей организации этой маленькой ячейки.

– К разговору про Париж: вот Элен впервые надевает желтую звезду и отправляется в Сорбонну.

– И это лакмусовая бумажка для окружающих. Историю со звездой печатали в предпубликациях везде, где появилась эта книга. Есть индийская сказка, я ее прочитала в детстве, о собаке, которая лежала то ли на пороге храма, то ли у входа на базар, и многие ее пинали. Ее спрашивают: «Зачем ты тут лежишь?» «Изучаю род человеческий. Плохой пнет, а хороший – обойдет».

Знаете, какой вопрос задают читатели «Дневника»: «Почему она осталась? Почему не уехала, раз могла?»

– Элен об этом пишет.

– Ее ответ, как я заметила, многих не удовлетворяет. «А какой в этом смысл?» Ну да, ты осталась и ходишь с желтой звездой, а так бы выжила.

– Выжила, но с другим самоощущением. «Согласиться уехать, как делают многие, значит пожертвовать еще и чувством собственного достоинства».

– Вот это и есть главный урок: поставить себя на место Элен в важные минуты ее жизни. В ее дневнике можно выделить несколько ключевых моментов: первый день с желтой звездой, арест отца, облава на Зимнем стадионе, отъезд Жана, а дальше – путь в пропасть.

– Как сложилась судьба героев дневника – Жерара и Жана?

– Жерар Лион-Кан стал крупным юристом. Если не ошибаюсь, специалистом по рабочему праву, одним из первых во Франции. В Википедии есть о нем статья. Семьи Лион-Кан и Берр остались в дружбе. В архиве парижского Мемориала Шоа есть интересное свидетельство – письмо внука или внучатого племянника Жерара к Мариэтте Жоб, племяннице Элен. Там написано, что незадолго до публикации дневника (во Франции он опубликован в 2008-м) Жерар захотел, чтобы ему прочитали рукопись, слушал несколько дней, был очень тронут и сказал, что любил Элен и вспоминает эту любовь как одну из самых светлых страниц своей жизни. Через две недели он умер.

Что касается Жана, то о нем известно больше, и в архиве парижского Мемориала Шоа много его писем.

– В конце войны он долго искал Элен…

– Да, а когда узнал, что ее нет, и прочитал дневник Элен, написал Денизе, ее сестре, пронзительное письмо: он еще больше убедился, что они с Элен были родственными душами, ее смерть для него – невосполнимая утрата, и вместе с ней из его жизни ушел свет. Несколько лет он переписывался с Денизой и Жаком (младшим братом Элен).

Жан был дипломатом (продолжил семейную традицию), работал он главным образом во французских представительствах в Латинской Америке. Увлекался альпинизмом, в архиве есть заметка о покорении им какой-то вершины. Он женился – по прошествии нескольких лет. По словам Жана, жена очень хорошо понимала его, и они счастливо прожили много лет. Жан овдовел в 1980-е, а в 1992-м он встретился с Мариэттой.

– Кто был инициатором встречи?

– Мариэтта его разыскала. Он называл ее «мой рождественский подарок» – они встретились на Рождество 1992-го. Публикация дневника состоялась в значительной степени благодаря ему. Он успел увидеть первое издание, а в 2008-м умер.

– Расскажите подробнее историю дневника – где он был с 1945-го до публикации?

– Элен дала дневник кухарке Андре Бардьё, чтобы та передала его Жану. Эти листочки в клеточку хранятся в Мемориале Шоа. Там же и свидетельства двух женщин о смерти Элен, которые были с ней в одном бараке. Они расходятся в датах, но за календарем там не следили, ясно, что умерла Элен за несколько дней до освобождения лагеря. Обстоятельства ее смерти довольно страшные, все это описано. Когда стало известно, что Элен нет в живых, Андре передала дневник Жаку (поскольку у нее не было связи с Жаном Моравецки), а тот – Жану. Перед этим кто-то служащих «Кюльман» перепечатал рукопись, и эти копии были в семье Берр.

– Дневник Элен до публикации не ходил по рукам?

– Рукопись лежала в шкафу у Жана Моравецки. Одно время он хотел опубликовать свои военные воспоминания и дневник Элен, но потом понял, что они совершенно не сопрягаются. Когда в 1992-м к нему пришла Мариэтта Жоб, дневник хранился у него уже 50 лет. В 15 лет Мариэтта узнала о дневнике и через несколько лет прочитала его. Он произвел на нее громадное впечатление, ее тоже тронул голос Элен. Решение о публикации было непростое, не вся семья его поддержала. Соображения, видимо, были такие: это частная, семейная история, там упоминаются люди, которые еще живы. За публикацию была Дениза – самый близкий Элен человек, но она умерла, и на этом бастионе осталась Мариэтта.

Все это как-то связано с тем, что французы долгое время с большой неохотой касались этой темы. Ну, с французами понятно – речь шла об их неблаговидной роли в истории уничтожения евреев. Но вот недавно в Тель-Авиве на встрече, посвященной «Дневнику», двое сказали, что понимают семью Элен. В семьях жертв, пострадавших, не было принято говорить об этой ране, унижении – унизительно быть жертвой. Мне все равно это трудно понять, я считаю, так же как Жан и Мариэтта, что значение дневника Элен больше, чем просто личная история и свидетельство. Это жизнь во всех ее проявлениях – с концертами, обедами, друзьями, влюбленностями, учебой… Ценны размышления Элен о добре и зле в человеке. Можно абстрагироваться от нас, французских евреев, – пишет она, – и говорить о том, почему вообще большинство преследует меньшинство. «Дневник Элен Берр» – больше, чем книга о Холокосте, это книга о человеческой природе.

– Как сейчас воспринимается «Дневник Элен Берр» во Франции?

– Имя Элен Берр широко известно. Оно открывало мне все двери, правда, я стучалась в места, с ней связанные. Консьержка дома, где она жила, – там висит мемориальная доска – показала мне книгу на столе, она как раз читала этот дневник. Она позволила мне войти, но в квартире я не была.

– А что сейчас в этой квартире?

– Та квартира не сохранилась. Там теперь соединены то ли два яруса, то ли две соседних квартиры, но это произошло еще до нынешних владельцев. После войны Берры туда не вернулись, дом в Обержанвиле им тоже больше не принадлежит – теперь это государственное здание, и там находятся муниципальные службы.

Читали «Дневник Элен Берр» многие, и многое делается для того, чтобы читали его все. Общий тираж «Дневника» во Франции немыслимый, как у бестселлеров, Гонкуровских лауреатов. Открыты две мемориальные доски, медиатека и музыкальная библиотека названы именем Элен Берр. Деньги за издания и переиздания поступают в Мемориал Шоа и основанный семьями Берр и Жоб фонд помощи одаренным детям-музыкантам.

– Скажите, а чем вообще занималась Мариэтта и какое впечатление произвела на нее Россия (она приезжала сюда на презентацию дневника)?

– Она много лет работала в издательстве «Галлимар», управляла делами самого крупного его книжного магазина. Устраивала презентации книг и была знакома с Модиано, устраивала и его презентации. Поэтому в книгоиздании она очень хорошо понимает.

После возвращения из России она дала интервью французской радиостанции. Мариэтту, как многих, кто сюда приезжает, поразила отзывчивость русской публики. И то, что люди много читают и хотят знать – не отворачиваются. Она подчеркивает, как ей важна Россия и как ей хотелось, чтобы дневник был здесь издан. Ее поразила книжная выставка Нон-фикшн, обилие народа, реакция на книгу. Мариэтта знает и любит Россию. Россия присутствует и в «Дневнике»: Элен любит Толстого, Достоевского, Чехова, Куприна, бесконечно цитирует «Воскресение» Толстого. У Мариэтты было очень мало свободного времени в Москве, но ей удалось осуществить три самых заветных желания: побывать в Музее Толстого, Музее Цветаевой и в Троице-Сергиевой лавре.

Опубликовано 15.02.2017  12:09

Марк Моисеевич Шапиро. Воспоминания (начало)

Мы трудились, понимая, что этим хоть в какой-то мере оправдываем своё существование.

Военное детство

Марк Моисеевич Шапиро окончил кораблестроительный факультет Ленинградского института инженеров водного транспорта в 1957 году. С 1960 по 2001 год работал преподавателем теоретической механики в высшем техническом учебном заведении, преобразованном в НовГУ имени Ярослава Мудрого. С 2001 года —
на пенсии.

Марк Моисеевич вспоминает:

«Мой отец, Моисей Израилевич Шапиро, и моя мать, Валентина Герасимовна Козловская, учились вместе в медицинском институте в Минске и окончили его в 1931 году.
На последнем курсе, в феврале 1931 года, у них родился сын, мой старший брат Тёма.
Свою трудовую врачебную деятельность мои родители начали в городе Турове Гомельской области.

С ноября 1931 года отец начал служить врачом в Рабочее Крестьянской Красной Армии (РККА).
Я родился в Минске 30 июля 1933 года. Отец в это время был младшим врачом 39-го Терского кавалерийского полка, стоявшего под Минском в Комаровке.
Я начал осознавать себя и окружающее примерно с начала 1937 года, когда мы жили в местечке Уречье Слуцкого района Минской области, в ста километрах южнее Минска.
Городок был в лесу, окруженный колючей проволокой, в двух километрах от Уречья. Отец имел звание «военврач 3-го ранга», соответствовавшее капитану и был старшим врачом 156-го корпусного тяжело-артиллерийского полка (КТАП). Мама работала врачом в Уреченской амбулатории. Я и брат Тёма ходили в детский сад на территории военного городка.

В декабре 1937 года маму арестовали. Она приехала в Минск из Латвии в 1927 году. Там окончила белорусскую гимназию в Двинске (Даугавпилсе), затем годичные педагогические курсы в Риге. Участвовала в белорусском национальном движении, писала стихи на белорусском языке. Некоторые из них были опубликованы в Риге
в 1926 году.
В Латвии у неё остались парализованная мать и старшая сестра-учительница, бывшая, по существу, главой семьи, поскольку отец умер в начале 20-х годов. Конечно, она
переписывалась со своими родными, с друзьями и знакомыми, оставшимися в Латвии.
В Советской стране в те времена учение в школе за границей, переписка с заграничными родственниками и знакомыми были достаточным основанием для того, чтобы человека заподозрили во враждебных намерениях по отношению
к Советской власти. За подозрением следовал арест. А чтобы подтвердить подозрения, применялись «спецсредства».

Валентину Козловскую обвинили в шпионаже в пользу латвийской разведки, заставили «признаться» в этом злодействе и «постановлением Комиссии НКВД и Генерального прокурора СССР» приговорили к расстрелу.

Приговор был приведён в исполнение 31 марта 1938 года в Минске. Мама была реабилитирована посмертно в 1960 году. Мы с Тёмой продолжали ходить в детский сад. Но скоро, сначала Тёма, а потом и я, бросили детский сад и с компанией сверстников стали вести вольную жизнь.

Осенью 1938 года у нас появилась мачеха Маша — Мария Андрияновна Орловская.

Ей было 23 года. Она родилась и выросла в селе Шаповаловка Борзенского района Черниговской области на Украине в простой крестьянской семье, которая отличалась жестокими нравами. Маша три зимы ходила в школу, и этим ограничилось её образование. Крестьянской работой она занялась очень рано. В начале 30-х годов, при коллективизации, пережила ужасы «голодомора», после чего семья Орловских (отец, мать, три дочери и сын) вступила в колхоз, а сама Маша завербовалась на стройку в Донбасс. На протяжении года работала подносчицей кирпича в Макеевке, потом за три года сменила несколько мест проживания и работы. Была уборщицей, официанткой,вышивальщицей, домработницей. Последний перед нашей встречей год работала санитаркой — по существу, уборщицей, в Уреченской амбулатории, в которой наша мама была врачом. Летом 1938 года наш полк выступил в летний лагерь на берегу Березины напротив Бобруйска. Там мы жили втроём — отец, Тёма и я, в щитовом домике, который, как писал отец брату Борису, «в дождь промокает, в ветер продувает».

Вернувшись осенью «на зимние квартиры», отец в один из тягостных октябрьских вечеров пошел в Уречье к Маше, которую давно приметил, заходя в амбулаторию к жене Вале. Взял её за руку, привёл к себе и уложил в постель. Он готов был оставить её в качестве домработницы (у нас их сменилось уже несколько). Но с Машей такой номер не прошёл. Теперь уже она за руку отвела отца в ЗАГС. И они заключили брак. Замечу, что с нашей мамой отец жил без этих формальностей. У Маши был характер тигрицы — сильной, хитрой и коварной. Отца она полюбила по-звериному. Мы же с Тёмой были для неё лишним к нему приложением. Она не пыталась стать нам матерью, воспитывать нас. Маша следила за нашим питанием, ограничиваясь простым, доступным ей меню, следила за нашей одеждой. Но в отношении свободы нашего поведения всё осталось по-прежнему. Хотя иногда у неё явно «чесались руки» применить к нам методы своего рабоче-крестьянского воспитания.

Летом 1939 года наш 156-й КТАП снова выступил в летний лагерь под Бобруйском. Мы опять поселились в щитовом домике, другом, но с теми же качествами, что и в прошлое лето. Только теперь уже с нами была Маша. И, хотя она была «на сносях», но отремонтировала крышу, заделала щели в стенах. Снаружи перед входом из кирпичей сложила плиту, на которой успешно готовила нам пищу.

21 июня 1939 года в Бобруйске Маша родила девочку, которую отец назвал Долорес. Мы звали её Долей. У Доли на одной ноге был дефект, требующий хирургического вмешательства. Эта беда и попытки излечения ребёнка во многом определили наше существование в оставшиеся до начала войны два года и привели к серьёзномуповороту в нашей судьбе.

Мы с братом в лагере проводили время на значительно расширившейся территории и в её окрестностях, на озере Кривом, на берегу Березины. Когда начинались манёвры, мы издали видели наши пушки на боевых позициях, пережили имитацию газовой атаки,как-то видели атаку целого кавалерийского полка — сверкали шашки, и земля гудела от топота сотен конских копыт.

А ещё наблюдали заключительный парад войск после окончания манёвров. Побатарейно, в пешем строю шли наши артиллеристы. Впереди шагали наши отцы.

Плохая им досталась доля, не многие вернулись с поля…

17 сентября 1939 года наш 156-й КТАП двинулся на запад — освобождать Западную Белоруссию. Остановился в 25 километрах от новой границы с Германией, в польском городе Замбрув (Замбров). Город сначала с боем был занят немцами — польская дивизия генерала Коссецкого безуспеш но попыталась противостоять танковому корпусу генерала Гудериана.

Немцы, заняв Замбров, вскоре ушли за демаркационную линию, забрав с собой всё, что можно было забрать, оставив, однако, трупы своих солдат, павших при взятии Замброва. Их могилы были напротив дома, в котором мы поселились, приехав в Замбров через месяц после прибытия туда нашего полка. На немецких могилах стояли большие свежевыструганные кресты с выжженными на них готическими буквами надписями, сверху висели немецкие боевые каски. Могил было семь. Через месяц они исчезли. Немцы приехали ночью на грузовиках, разрыли могилы и забрали своих мертвецов. Бродя по окрестностям военного городка, который был таковым и у поляков, мы с братом и несколькими мальчишками — «однополчанами» натыкались и на другие свидетельства пронёсшейся там военной грозы. Нам попадались стреляные гильзы от польских и немецких винтовок, картонные коробки из-под патронов, польские холщёвые подсумки… Кому-то посчастливилось найти польский ножевой штык. В одном месте была свалка искорёженных взрывами легковых машин — очевидно, поляки взрывали их, чтобы они не достались врагу. В лесочке неподалёку от городка мы наткнулись на кучу плотно закрытых металлических банок. Наши попытки открыть их, к счастью, не увенчались успехом. Позже мы узнали, что в банках был иприт. В Замброве мы прожили почти полтора года. В июне 1940 года отец в составе передового отряда участвовал в походе в Литву. Когда зимой этого года началась Советско-Финская война, из санчасти отца затребовали на фронт двух санитаров. Один из них вскоре погиб. Другой отморозил обе ноги, ему их ампутировали.

Младший (на полтора года) брат отца Борис Шапиро, аспирант Ленинградского технологического института имени Ленсовета, был призван в армию и участвовал в «Зимней войне» в звании лейтенанта.

В Замброве в сентябре 1940 года я начал учиться в первом классе школы, специально созданной для детей военных и служащих, присланных с востока. Тёма пошел в третий класс, первый и второй он окончил в Уречье. 

В Замброве в октябре 1940 года Маша родила вторую дочь, названную Беллой.

В январе 1941 года отец был назначен бригадным врачом 9-й пулемётно-артиллерийской бригады, стоявшей в городе Соколка Белостокской области. Соколка (Сокулка), как и Замбрув, была и осталась польским городом. В сентябре 1939 года её тоже сначала заняли немцы, которые вскоре ушли в «область своих интересов».

В январе 1941 года мы в кузове полуторки, сидя на своих вещах и отчаянно замерзая (Маша с двумя дочками на руках ехала в кабине), переехали в Соколку. Но пробыли там недолго.

В марте 1941 года отца назначили дивизионным врачом 204-й моторизованной дивизии, стоявшей в Волковыске, и мы переехали туда. Снова в кузове полуторки. Но теперь мороза не было, и мы не мёрзли.

В Соколке мы с Тёмой всего два месяца проучились в школе. 

В Волковыске мы, наконец, окончили — я первый, а Тёма третий класс. В Волковыске мы впервые на моей памяти поселились не в военном городке, а в городе. Но снова мы не задержались там надолго.

Отец через своего брата Бориса, демобилизовавшегося после войны с финнами и вернувшегося в Ленинград к своим аспирантским делам, договорился об операции Доли с известным тогда в Ленинграде детским хирургом-ортопедом профессором Кусликом.

От Куслика было получено приглашение, и мы засобирались в дорогу. Вопрос о скором начале войны с немцами давно уже не вызывал сомнений. Никому из военных никаких отпусков не давали. Но для отца сделали исключение — ему дали десять дней «для устройства личных дел».

И числа 15 июня 1941 года отец запер на ключ дверь нашей квартиры. Мы — я, Тёма и отец — сели в кузов полуторки, Маша с двухлетней Долей и восьмимесячной Белкой на руках — в кабину, и мы поехали на Волковысский вокзал.

Никаких вещей, кроме самых необходимых, с нами не было. Мы были одеты по-летнему, рассчитывая вернуться недельки через две. В Волковыск мы больше не вернулись… Через неделю после нашего отъезда началась война, а ещё через три дня немцы заняли Волковыск.

Мы не сразу поехали в Ленинград. Сначала мы заехали на родину Маши в село Шаповаловку Борзенского района Черниговской области. Там отец и Маша оставили меня, Тёму и Белку, а сами с Долей на следующий день поехали в Ленинград. В Ленинграде у отца, кроме брата Бориса, были ещё две тётки и дядя — сёстры и брат его матери.

В первый же день после приезда, 21 июня 1941 года, отец получил телеграмму: «Немедленно вернуться в часть». Подписана телеграмма была начальником штаба дивизии, в которой служил отец. Отец решил ехать в Волковыск на следующий день, оставив Машу и Долю на попечение родственников.

Но, как известно, «22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война». В Ленинграде уже в 5 часов было объявлено «угрожаемое положение».

Отец и Маша решили, что ни о какой операции Доли не может быть и речи. Они сели в поезд и вместе доехали до Гомеля. Там разделились — Маша с Долей поехали на юг, в Шаповаловку, а отец — на запад, навстречу быстро разгоравшемуся пламени войны.

Из двух ленинградских тёток одна умерла во время блокады, другая и дядя остались живы.

Брат отца, Борис, вступил добровольцем в 3-ю дивизию народного ополчения. Дивизия была послана на север, в район Олонца, и была разгромлена финнами в сентябре-октябре 1941 года. Из семи тысяч бойцов и командиров от дивизии, в конечном счёте, осталось всего триста человек. Увы, среди этих трёхсот не было лейтенанта Бориса Шапиро…

Наш отец, Моисей Шапиро, двигался к фронту сначала в товарном поезде, потом на попутных машинах и, наконец, пошел пешком по Варшавскому шоссе по направлению к Минску.

Но Минск тем временем был занят немцами. Шапиро был остановлен и направлен в штаб 4-й армии, которая отступала от западной границы. Отец получил назначение в 42-ю стрелковую дивизию на свою прежнюю должность начальника санитарной службы.

42-я дивизия в начале войны находилась в Бресте и в первые же минуты была подвергнута мощнейшим ударам немецкой артиллерии. Часть дивизии осталась в Бресте и погибла, часть ушла на восток. Теряя бойцов, пополняясь разрозненными группами, отчаянно сопротивляясь, дивизия к концу июня 1941 года, когда в ней появился Шапиро, отступала вдоль Варшавского шоссе и была в районе Рогачёва.

1 июля руководство Западного фронта было смещено. Целую группу генералов судили, приговорили к расстрелу и расстреляли. Был расстрелян и командующий 4-й армии.

4-я армия была расформирована. 28-й стрелковый корпус, в который входила 42-я дивизия, в 20-х числах июля был передан 13-й армии.

Моисей Шапиро 12-го июля был назначен начальником корпусного полевого госпиталя № 17 28-го стрелкового корпуса. После передачи корпуса 13-й армии, Шапиро был назначен начальником хирургического полевого подвижного госпиталя (ХППГ) № 2406 13-й армии.

В феврале 1942 года его назначили начальником ХППГ № 507 13-й армии. Ему было присвоено звание «подполковник медицинской службы». И с этим званием, с этим госпиталем и с этой армией отец прошел всю войну. Отступал, наступал, держал оборону, был в различных переделках и встретил Победу под Берлином, принимая огромный поток раненых.

9-го мая он расписался на стене дымящегося рейхстага. Всего за время Великой Отечественной войны госпиталем было принято 37119 больных и раненых, из них умерло 778 человек, что составляло 2%.

Маша с Долей не без приключений добрались из Гомеля до Шаповаловки и присоединились ко мне, Тёме и Белке. 

Вместо предполагавшихся пары недель нам пришлось пережить там, в хате с соломенной крышей и земляным полом, четыре военных года.

 

Хозяину хаты, отцу Маши, Андрияну Давыдовичу Орловскому, по-уличному Лободёну, в это время было 60 лет. В молодости он воевал на японской войне, затем — на германской. В 1916 году, имея чин фельд фебеля, Георгиевский крест и будучи командиром отделения, попал в плен. Два года провёл в Германии, в городе Мангейме, работая грузчиком на сахарной фабрике. По сговору с охраной, он и его друзья-грузчики, такие же военнопленные, как и он, наладили поток сахара «налево», за что, в случае обнаружения, грозил расстрел. Но они не попались. А сахар в воюющей голодной Германии был на вес золота. Очевидно, Андриян и его товарищи были расконвоированными; за сахар они имели всё, что надо здоровому мужику — хорошую жратву, шнапс, женщин…

Но в ноябре 1919 года в Германии грянула революция. Большой международный лагерь военнопленных, в котором содержался Андриян, восстал и разбежался. Андрияну пришлось возвращаться домой.

А дома в это время шла гражданская война. Власть в Шаповаловке менялась чуть ли не каждый день. И каждая когото расстреливала, кого-то пыталась мобилизовать в свою «армию». Андриян благополучно избежал и того, и другого. 

В период между войнами он женился, начал было заниматься своим хозяйством, но ударился в пьянство и дебоши. Жену Евдоху спьяну жестоко избивал, так что, когда он уходил на фронт, жена напутствовала его:

— Чтоб тебя там разорвало на куски!

Его не разорвало, а только дважды ранило. Теперь он снова начал заниматься хозяйством и снова стал пить и буянить. У него, кроме жены, были дочь Настя, родившаяся в 1912 году, и дочь Мария, зачатая перед уходом на фронт и родившаяся в 1915 году. Он бил жену смертным боем, однако, и детей ей делал. У них родились сын Иван, дочь Афанасия (Фанаська) и дочь Капитолина (Капа).

Жену Евдоху он добил до того, что повредил ей позвоночник, и она слегла, парализованная. Он бы убил её, но в это время с компанией дружков убил хорошего парня, который чем-то досадил им. За это Андриян получил 5 лет каторги.

Евдоха отлежалась, встала на ноги, но осталась горбатой на всю жизнь. Андриян вернулся домой через два года. Его будто подменили. Он перестал бражничать, избивать жену и всю свою энергию вложил в хозяйство. Было время НЭПа. На вывезенное из Германии и ещё не пропитое «сахарное» золото он стал покупать землю, скот, инвентарь.

К началу 30-х годов — к началу коллективизации — у него было 5 десятин великолепного чернозёма, участок леса, большой заливной луг перед хатой, приусадебный участок почти в гектар, на котором были огород, сад и 14 различных построек. В них размещались пара лошадей, две коровы, пара волов, овцы, свиньи, куры, гуси. Был весь необходимый инвентарь, а также прялки, ткацкий станок, большая ножная ступа для изготовления круп. Со всем этим Андриян управлялся сам со своей семьёй, что и определило его при коллективизации как середняка, а не куркуля (кулака).

Коллективизацию Андриян, как и многие его односельчане, воспринял как злую шутку, желание каких-то голодранцев и бездельников заставить его, вольного хлебопашца, работать на них.

Но Советская власть быстро дала понять, что она не шутит. Кто-то пошел по этапу в Сибирь. У других стали отнимать всё. Андриян рассказывал, как приезжали на подводах с оружием, уводили скот, забирали все запасы и инвентарь.

Когда уводили лошадей, у Андрияна перехватило горло, и он десять дней не мог говорить. Дворового цепного пса, пытавшегося отчаянным лаем защитить хозяйское добро, застрелили.

Люди всё равно не шли в колхоз, и начался голод — знаменитый «голодомор». Люди ходили опухшими от голода, падали мёртвыми на дорогах…

В конце концов, поняли, что «плетью обуха не перешибёшь», и стали записываться в колхоз, тем более что там давали зерно в счёт аванса. Затаив ненависть к Советской власти и к колхозу, Андриян с семьёй тоже записался в колхоз. Постепенно жизнь стала налаживаться.

Когда мы приехали в Шаповаловку, Андриян работал на воловне — ухаживал за шестью парами волов. Настя работала дояркой на ферме. Вышла даже в передовые и была послана на ВДНХ, откуда вернулась с серебряным знаком.

Правда, после появления на свет весной 1941 года дочки Валентины, которую родила без мужа, она стала прихварывать и не работала. Иван служил в армии на полуострове Ханко. До призыва заведовал сельским клубом. Фанаська работала в полевой бригаде. Капитолина умерла в 1939 году в 14 лет от болезни почек. Мария, как уже было сказано, завербовалась и уехала в 1933 году. Теперь она вернулась женой военного врача, капитана, с четырьмя детьми. 

Жена Андрияна, мать всех его детей, Евдокия Ивановна, Евдоха, битая-перебитая, горбатая, вела домашнее хозяйство. В хозяйстве же были большой огород, корова, кабан, десятка два кур. Евдоха была совершенно неграмотна, но очень религиозна и никуда, кроме своего села, не выходила. Только один раз, ещё в девичестве, сходила пешком в Киев на богомолье. И вся она была наполнена ненавистью, которую, правда, сдерживала в себе.

Она ненавидела своего мужа, ненавидела «панов» — всех, кто не жил трудами рук своих. Ненавидела колхозы и тех, кто их создавал и разорял церкви («партейных», как она их называла). Ненавидела жидов, которые «Христа распяли»ненавидела свои вилочники (ухваты), которыми орудовала в печи, и колотила их сухоньким кулачком, если у неё что-то не получалось…

Приусадебный участок в 75 соток давал не только овощи. На нём росли также просо, конопля, рожь (пшеница или ячмень, а то и овёс), кукуруза, подсолнухи, мак. Окружали участок вязы, вербы, кусты барбариса. Было также десятка два вишнёвых деревьев, две старые груши-спасовки, много кустов чёрной смородины и десятка два недавно посаженных привитых яблонь.

Известие о начале войны принёс с работы дед. Оно не взволновало меня — я уже давно был «возле» войны и думал, что всё обойдётся так же, как с походами в Польшу, в Литву или в Финляндию.

(по книге Ради павших и живых
ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД 2012
Сборник эссе к 67-летию Великой Победы)

Опубликовано 14.02.2017  23:38