Category Archives: В мире

Шендерович, шахматист & сатирик

В. Шендерович. Только «Правда»…

В Рейкьявике идет матч за шахматную корону: Спасский – Фишер! Иногда мы даже разбираем с отцом партии. Я люблю шахматы, на скучных уроках играю сам с собой на тетрадном листке в клеточку. Делается это так: в тетради в клетку шариковой ручкой рисуется доска (половина клеток закрашивается той же ручкой), а карандашом, тоненько, рисуются фигуры. Ход делается в два приема: фигура стирается ластиком и рисуется на новом месте.

Но я отвлекся, а в Рейкьявике Спасский – Фишер. Какое-то время этот матч – чуть ли не главное событие в прессе: через день публикуются партии с пространными комментариями… Потом комментарии помаленьку скукоживаются, потом исчезают тексты партий. А потом однажды я читаю (петитом в уголке газеты): вчера в Рейкьявике состоялась такая-то партия матча на первенство мира. На 42-м ходу победили черные.

А кто играл черными? И кого они победили? И что там вообще происходит, в Рейкьявике?..

Так я впервые был озадачен советской прессой.

О, это умение сказать и не сказать! Уже много лет спустя, в андроповские времена, всей стране поставило мозги раком сообщение ТАСС о южнокорейском лайнере, нарушившем наше воздушное пространство: «На подаваемые сигналы и предупреждения советских истребителей не реагировал и продолжал полет в сторону Японского моря».

Как это: продолжал полет в сторону Японского моря? По горизонтали или по вертикали? Стреляли по нему или нет? Военный был самолет или все-таки пассажирский? Понимай как хочешь.

А еще лучше не понимай. Напрягись вместе со всем советским народом – и не пойми.

* * *

Как Антошкин и Колобов играли в шахматы

(рассказик 1989 г.)

Антошкин всегда играл черными и без ферзя. Когда он просился поиграть белыми и с ферзем, Колобов молча клал ему на лицо волосатую пятерню и сильно толкал.

Когда Антошкин вставал на ноги, Колобов забирал у него обе ладьи — одну правой рукой, а другую левой.

Антошкин мучительно думал и делал ход. Если ход Антошкина Колобову не нравился, он бил его кулаком в лицо и велел делать другой. Если Антошкин не хотел делать другой, Колобов заставлял его приседать и отжиматься.

Сам Колобов над ходами не думал, а ходил сразу, два раза подряд. Если Антошкин начинал протестовать, из-за кулис выходили два колобовских приятеля, брали Антошкина за руки, за ноги и били головой о стену.

На десятом ходу Колобов предлагал Антошкину сдаваться. Если Антошкин не сдавался, его уничтожали, а Колобов делал ход конем. Конь у Колобова ходил буквой «Г» и другими буквами, и снимать его с доски запрещалось: за это били ногами и унижали морально.

Иногда у Антошкина сдавали нервы, он начинал плакать и звать судью. Приходил судья, признавал Антошкина душевнобольным и сажал в психушку. В этом случае Антошкину засчитывалось поражение, потому что по переписке Колобов не играл.

Но проходили годы, Антошкин возвращался и говорил Колобову:

— Ну что, сыграем еще партейку?

—Не надоело? — спрашивал Колобов, разминаясь.

— Нет, — отвечал Антошкин, приготовивший несколько блестящих дебютов.

И они играли еще, семьдесят лет подряд. И потом еще много раз…

И никак Антошкин не хотел смириться с тем, что Колобов играет сильнее.

* * *

Виктор Шендерович: Для меня шахматисты – это, прежде всего, характеры

17.11.2011 (ruchess.ru)

В первый день Мемориала Таля партии для зрителей в режиме реального времени комментировали гроссмейстер Эмиль Сутовский и писатель Виктор Шендерович. После окончания эфира с ними побеседовала наш корреспондент Мария Фоминых.

– Виктор, Вам впервые пришлось вести шахматную трансляцию. Понравилось?

В.Ш.: Вел-то больше гроссмейстер Сутовский, я был скорее на подхвате – вторым клоуном. Коверных, их же двое: «Здравствуй, Бим! Здравствуй, Бом!» Я был вторым номером здесь и той стенкой, от которой отскакивал этот горох. Конечно, он отскакивал неплохо. Для меня самого было интересно несколько вещей. Первое – психологическое погружение. То, как закончились партии, я бы и так прочел. Но мне бы от этого было ни холодно ни горячо. А так, когда ты сюда попадаешь, то начинаешь сопереживать, чувствуешь, что это живые люди, с характерами, с фактурой, с психологией, с возрастом. Оказывается, за это можно болеть, как болеешь за футбол или за хоккей. Это одна сторона вопроса. Вторая заключается в том, что, поскольку со мной шесть часов комментировал гроссмейстер Сутовский, то, может быть, это иллюзия, но мне показалось, что я даже начал что-то понимать внутри того, что происходит. И это для меня тоже открытие, потому что лет 20, а то и 25… Когда последний раз играли Карпов с Каспаровым?

Э.С.: В Нью-Йорке, 90-й год.

В.Ш.: Да, стало быть, 20 с лишним лет я уж точно не разбирал партии и не погружался в игру. Поэтому для меня это поразительный опыт. Эмиль не даст соврать, что когда мы договаривались, я сказал, что приду на 1,5–2 часа. Я просто боялся, что больше не просижу – и мне будет дальше неинтересно, и со мной будет дальше неинтересно. Но мы в итоге просидели все шесть часов, и мне было очень интересно, я получил новый опыт.

– Эмиль, Вам, наверное, много раз приходилось комментировать, разбирать партии вместе с гроссмейстерами. А здесь был опытный соведущий, интереснейший собеседник, но при этом в шахматах ему приходилось все время что-то объяснять.

Э.С.: С интереснейшим собеседником всяко интереснее. Дело в том, что когда комментируют два гроссмейстера, и у меня такое, конечно, было, то неизбежно идет столкновение личностей, столкновение оценок, даже просто шахматных вкусов. Кто-то считает, что в позиции лучше жертвовать пешку, кто-то – что забирать. А когда такой формат, что в тандеме работают гроссмейстер плюс интересный любитель, умеющий и поговорить, и послушать, то получается все очень здорово. Мне кажется, это находка, и мне бы очень хотелось, чтобы подобный формат прижился и привлек больше зрителей, которые бы следили за партиями гроссмейстеров. И несмотря на то, что мы, особенно я, наверняка говорили немало недостоверных вариантов, мне кажется, что зрителям все-таки интереснее следить за такими рассуждениями, чем за компьютерными линиями, которые приводит большинство шахматных сайтов в поисках несуществующей шахматной правды, не утруждая себя погружением в психологизм борьбы.

– Спасибо, Эмиль. Виктор, а что для Вас вообще шахматы? И изменилось ли отношение к ним после сегодняшнего дня?

В.Ш.: Я с придыханием и невероятным пиететом отношусь к шахматам. Для меня это какой-то стык науки, спорта и искусства. И в молодости меня, как всякого еврейского мальчика, конечно, научили двигать фигуры. В 1973 году я ходил на чемпионат СССР по шахматам, там играли Таль, Спасский. Я их всех видел на сцене ЦДКЖ. Конечно, я испытывал огромный пиетет. Я следил за шахматами. И я понимаю, что это огромный мир, к которому я имею отношение, как астроном к звездам. Я на это могу смотреть и ничего в этом не понимаю. Конечно, я прекрасно отдаю себе отчет, что я понимаю лишь сотую часть того, что понимает Эмиль.

Э.С.: Вы себе льстите!

В. Шендерович и Э. Сутовский

В.Ш.: Ха-ха! Тысячную, разумеется. Про это я еще расскажу одну байку. Конечно, тысячную. Но для меня по типу моей природы, моего характера и профессии гораздо интереснее психологическая составляющая. Для меня шахматисты – это, прежде всего, характеры. Вот Василий Иванчук. Конечно, я знал это имя. И, конечно, я знал имя Карлсена, и, конечно, знал имена Ароняна, Свидлера и так далее. Но когда ты наблюдаешь за Иванчуком или за Свидлером, ты понимаешь, до какой степени это драматургически разные фигуры. И это невероятно интересно! Поведение людей, то, что называется body language.

– Да, у некоторых гроссмейстеров очень интересный язык тела…

Э.С.: Не будет об этом!

В.Ш.: Почему? Нет, ребята, гениям можно. Вы Пушкина не видели! Как он себя вел.

Э.С.: В этой связи вспомню фразу Сталина о Пастернаке…

В.Ш.: Про то, что нет других?

Э.С.: Не, не эту! У нас есть другие шахматисты. А вот про Пастернака он сказал: «Не трогайте этого небожителя!»

В.Ш.: А по поводу «Вы себе льстите» есть замечательная байка. Каспаров впервые приехал в Нью-Йорк довольно молодым человеком. Там встретился с бывшим шахматистом, из Баку, кстати, который живет давно в Нью-Йорке, но больших шахматных степеней не достиг. И вот они встретились, он водил Каспарова по Нью-Йорку, о чем-то ему рассказывал, и любознательный Каспаров все время интересовался, как устроено это, как устроено то. Тот отвечал: «Да я в этом не разбираюсь, в этом не разбираюсь». И Каспаров темпераментно спросил у него: « В чем же ты разбираешься?» Последовал гениальный ответ этого человека: «Я хотел сказать – в шахматах, но постеснялся».

– Было очень интересно слушать вас сегодня в эфире, получила огромное удовольствие. Виктор, если бы Вас пригласили еще прийти в качестве комментатора турнира, согласились бы?

В.Ш.: Если найдется время, то с удовольствием. Это не фигура речи, для меня это действительно удивительный опыт. И то, что я теперь буду следить за этим другими глазами. После того, как увидишь этих людей, их характеры, то всё это становится намного интереснее и ближе.

* * *

Виктор Шендерович (запись в фейсбуке от 21.08.2018):

Моя историческая родина (если не углубляться в библейские дела) – конечно, Белоруссия. Бабушки-дедушки все тамошние: Мозырь, Гомель, Могилев, Бобруйск. И чудесным образом, первым исполнителем главной роли в моей пьесе об этих советско-еврейских эмиграционных рефлексиях «Потерпевший Гольдинер» – в Чикаго, в 2011 году – стал минчанин Slava Kaganovich. Сейчас ее репетируют в Лондоне Олег Сидорчик и Анастасия Зиновиева, тоже белоруссы.

С Настей и не менее прекрасной Alexia Mankovskaya я работал весной над пьесой «Какого черта» – то-то было счастье!

На этих туманных берегах вообще собралась нехилая белорусская театральная компания во главе с Vladimir Shcherban (в прошлом – знаменитый «Свободный театр»). По ссылке – их последняя работа по Лермонтову, представленная в Эдинбурге: https://tickets.edfringe.com/whats-on/hero-of-our-time

А пока они покоряют Альбион, я таки, похоже, прилечу в Минск на концерт, отмененный и снова чудесно назначенный по отмашке из Вискулей, ибо воля Его переменчива, а планы непредсказуемы. Но не мое дело слюнявить палец и гадать о направлениях ветра. Мое дело, если все сложится, приехать с концертом на историческую родину…

Так что, дорогие белоруссы, милости просим: 25 октября в Минске. И может быть – еще один концерт, то ли в Гомеле, то ли в Витебске…

Обещаю держать в курсе.

* * *

Редакция belisrael.info присоединяется ко всевозможным поздравлениям в адрес Виктора Анатольевича Шендеровича (15 августа ему исполнилось 60!)

Опубликовано 22.08.2018  13:11

Эмигрант из Чехии о вторжении-1968

“Россия тоже будет меняться”. Чешский эмигрант о советском вторжении и современности

21 августа 2018
Ладислав Хорнан
Image caption Ладислав Хорнан часто ездил в Чехословакию – и в 1985 году его арестовали и обвинили в шпионаже. Но потом отпустили по требованию правительства Британии

 

У 18-летнего Ладислава Хорнана был билет из Лондона домой, в Прагу, на 25 августа. Но 21 августа он увидел по телевизору, что прямо возле его дома в центре Праги стоят танки – и остался в Британии. Оказалось, что навсегда.

Теперь Ладислав Хорнан – известный и уважаемый в финансовом мире специалист, занимает высокий пост в одной из фирм в лондонском Сити, а также является главой Британской чешско-словацкой ассоциации.

В 1985 году чехословацкие спецслужбы чуть не разрушили его карьеру и жизнь, арестовав его по обвинению в шпионаже. Но всё закончилось благополучно.

Би-би-си: Во-первых, как вы оказались в Британии в 1968 году?

Ладислав Хорнан: В 1968 году была “Пражская весна”, и очень многие чехи и словаки впервые смогли поехать в западные страны. И я был одним из них. Просто стало гораздо легче купить валюту, получить разрешение на выезд, получить визу в западную страну.

Я в колледже учил английский, и у меня были родственники в Британии, ещё с тридцатых годов, так что я подал на визу, получил её – и приехал, чтобы поработать. Работал в офисе и учил английский.

Би-би-си: Что это была за работа?

Л.Х.: Судоходная компания. У моих родственников были с ней деловые связи, и они устроили меня туда – на пару недель.

Август 1968 года в ПрагеПравообладатель иллюстрации ULLSTEIN BILD/GETTY
Image caption Август 1968 года в Праге

 

Би-би-си: Сколько времени вы успели провести в Британии до 21 августа?

Л.Х.: Я приехал в Лондон из Парижа… Наверное, это была середина июля. Потому что сначала я провел пару недель во Франции, в Париже и Гренобле. Там тоже было очень интересно – 1968-й год, Франция, вы помните…

Би-би-си: Ну да, “студенческая революция”.

Л.Х.: Ну вот, там было интересно, особенно в Гренобле – я там жил в Олимпийской деревне, которую отдали под общежития, там было много студентов…

А потом я в июле приехал в Лондон.

Би-би-си: И вот вы узнали, что произошло дома. Как именно вы пришли к решению остаться?

Л.Х.: Я сначала расскажу, как я узнал о вторжении.

Я вернулся с работы – к родственникам, у которых я жил, в Хэмпстеде – и они говорят: они вторглись в Чехословакию.

На границе ЧССР и ФРГ в 1968 годуПравообладатель иллюстрации REG LANCASTER
Image caption После подавления “пражской весны” тысячи чехов и словаков уехали из страны. На границе ЧССР и ФРГ в 1968 году

 

Мне было 18 лет. Я ответил: “Не может такого быть!” Я в тот момент еще подумал, что это какая-то пропаганда: у нас в Чехословакии была пропаганда против Запада, а это, наверное – пропаганда Запада против Востока.

Но родственники говорят: “Нет-нет, иди сюда, посмотри новости по телевизору”.

Я сел с ними смотреть новости. И – это невероятно! – понимаете, мы жили в самом центре Праги, в двух кварталах от середины Вацлавской площади, и вот я увидел в новостях танк прямо напротив нашего дома!

Такой вот “сигнал”.

Би-би-си: И что вы подумали?

Л.Х.: Мне кажется, я был попросту ошарашен. Тем, что с нами случилось вот такое.

Мне кажется, я не очень переживал, я просто понял, что это все происходит на самом деле.

Ну и следующий шаг был: понять, что делать.

Потому что это все было, как известно, 21 августа, а на 25 августа у меня был обратный билет.

Надо было принимать решение.

Родственники, у которых я жил, работали техническими сотрудниками в Би-би-си, и они, можете себе представить, при помощи Би-би-си организовали мне прямой телефонный разговор с родителями.

И родители сказали: не возвращайся!

Би-би-си: И каково это было для вас: решить остаться? Хорошо, родители велели – но вот для вас самого, еще очень молодого человека, каково это было – решить не возвращаться домой?

Л.Х.: Меня часто спрашивали, мол, каково это было, наверное, очень тяжело.

Я всегда отвечал, что, как ни удивительно, тяжело мне не было, ни в какой момент. У меня не было тяжелых времен. Я просто много работал и строил свою жизнь.

Чешские студенты с флагом возле горящего танка.Правообладатель иллюстрации BETTMANN/GETTY 

Image caption Танк горит, но вокруг – зеваки и маленькая демонстрация с флагом. Вторжение войск ОВД в Праге часто выглядело странно

 

Я быстро понял, что мне надо многому научиться, чтобы обустроить свою жизнь. Было не очень весело, все было всерьез, временами, наверное, было одиноко без ближайших родственников – но в целом все было нормально. Когда тебе восемнадцать, все воспринимаешь намного проще.

Би-би-си: Думали ли вы в тот момент, что это – надолго, что вы остаетесь здесь, в Британии, навсегда?

Л.Х.: Не знаю, прямо ли в тот момент. Было непонятно, как все будет развиваться, и так далее. Но, наверное, общее ощущение было такое, что, да – навсегда.

Примерно через год, в 1969 году, был чемпионат мира по хоккею. Чехи играли две игры с Советским Союзом – и обе выиграли. [ЧМ проходил в марте 1969 года, сборная Чехословакии выиграла у сборной СССР 2:0 в первом круге и 4:3 во втором круге – Би-би-си].

После игры было огромное шествие на Вацлавской площади. И это, мне кажется, был поворотный момент. Потому что сразу после этого начались репрессии. Густав Гусак [глава компартии Чехословакии – Би-би-си] выступил на телевидении, был очень серьезным, и стало ясно, что будут преследования.

А я в это время – вы, наверное, удивитесь – был в Праге…

Би-би-си: Это как? Людям, которые выросли при “железном занавесе”, это точно будет непонятно: это что же, вы эмигрировали, но ездили туда-обратно – уже после подавления “пражской весны”?!

Л.Х.: Да, понимаю. Дело в том, что в первый год после советского вторжения было много неразберихи. Люди, действительно, ездили туда-обратно. А власти довольно спокойно на это смотрели, потому что они знали, что многие чехи живут за границей.

Плакаты в пражской витрине, август 1968 годаПравообладатель иллюстрации ULLSTEIN BILD/GETTY
Image caption Плакаты в пражской витрине, август 1968 года

 

Не было какой-то жесткой политики в этой части, люди выезжали и въезжали, некоторые уезжали из Чехословакии насовсем. Две мои сестры выехали через несколько недель после вторжения – и не вернулись.

А в моем случае – я очень рано женился, в 1969 году, на британской девушке, после этого моя мама достала мне паспорт эмигранта. То есть, получилось, что я не нарушал закон, находясь вне страны, и это давало мне право считаться в Чехословакии законным эмигрантом.

Но после того хоккейного матча стало ясно, что будут репрессии, и я почти сразу уехал. После выступления Гусака.

Би-би-си: И когда вы вернулись в следующий раз?

Л.Х.: Я думаю, когда у меня уже был паспорт эмигранта, в 1971-м. Через два года.

Я хотел показать своей жене Чехословакию, и мы приехали на машине, с моей сестрой и ее мужем. То есть, на самом деле мы все могли приезжать в страну.

Би-би-си: Сколько примерно человек из Чехословакии остались в Британии из-за вторжения?

Л.Х.: Не знаю, но, должно быть, сотни – судя по моим разговорам с людьми, судя по тому, сколько народу решало свои проблемы в министерстве внутренних дел, сколькие обращались в посольство Чехословакии за визами и так далее. Думаю, нас были сотни. Может, и тысячи, не уверен – но сотни наверняка.

Техника и солдаты на улице в Праге, август 1968Правообладатель иллюстрации AFP
Image caption Пражане пытались объяснить солдатам из СССР и других стран соцлагеря, что никакой необходимости вторгаться в Чехословакию не было – страна всего лишь хотела строить “социализм с человеческим лицом”

 

Би-би-си: Вы ведь общались тогда с чехословацкими эмигрантами здесь, в Лондоне? К тому времени здесь уже была довольно большая община.

Л.Х.: Да, тут было несколько волн эмигрантов 30-х и 40-х годов. Были те, кто, как мои родственники, бежали в 1938-1939 от нацистов. И очень мудро сделали, потому что мои дедушка с бабушкой не уехали – два брата уехали, а один остался – и отправились в Аушвиц.

Би-би-си: Почему? Они были евреями?

Л.Х.: Да, мы евреи.

В общем, была волна эмигрантов 1938-1939 годов, в основном евреи, и потом была волна эмигрантов 1945-1948 годов, например, те, кто служил в британских вооруженных силах, – часть из них решила, что им нельзя возвращаться. И, я думаю, правильно решили, потому что у многих из тех, кто вернулись, были большие проблемы в Чехословакии.

В общем, да, были эмигранты. В Лондоне был Чешский дом – и там можно было встретить тех летчиков и других чешских ветеранов из британских вооруженных сил.

Би-би-си: И что в вашей эмигрантской общине говорили о советском вторжении?

Л.Х.: Ну ясно, что не приветствовали. Хотя – не знаю, мне кажется, мы особо это не обсуждали, в том смысле, что не было каких-то специально организованных акций, дискуссий.

А в целом было чувство беспомощности. Чувство, что мы не можем ничего сделать: гигантская организация, Варшавский договор, решила вторгнуться в одну из своих же стран-членов.

Би-би-си: Кстати, о вторжении именно нескольких стран Варшавского договора, в том числе ГДР: были ли у вас какие-то особые чувства из-за того, что в вашу страну – снова! – вторглись немцы?

Л.Х.: Да нет… Я даже не думал об этом. Нет, определенно нет.

Забавно. Хороший вопрос. Но нет, даже я со своим происхождением об этом не думал.

Би-би-си: Все это воспринималось как “русское” вторжение?

Л.Х.: Ну, было очевидно, что всем руководят именно они. Мне кажется, все чувства были направлены на россиян – как на организаторов, кем они и были.

Би-би-си: Сколько раз вы потом ездили на родину?

Л.Х.: Не очень много. Где-то раз в два или три года.

Би-би-си: В одном интервью вы говорили, что в 1985 году вас арестовали в Праге и обвинили в шпионаже. Расскажите.

Л.Х.: Это было полной неожиданностью.

Я приехал повидать отца после операции. До этого я не был в Праге три года. То есть, как я понимаю, ордер на мой арест был к тому времени уже примерно год как выдан.

Ну вот, вдруг, когда я уже возвращался, я был схвачен полицией, отправлен в Рузине, недоброй славы тюрьму, и официально обвинен в шпионаже.

Я подал апелляцию, её отклонили. Каждый день допрашивали, утром и днем.

Все это продолжалось три недели. Было много интересных моментов.

Маргарет Тэтчер. Фото 1984 годаПравообладатель иллюстрации BETTMANN/GETTY
Image caption Ладислава Хорнана отпустили после того, как за него заступилось правительство Маргарет Тэтчер. Фото 1984 года

 

Ну и в итоге меня отпустили – совершенно очевидно, что после того, как вмешалось правительство Британии. После освобождения я получил письмо, кажется, от Маргарет Тэтчер и точно – от Малькольма Рифкинда, который тогда был министром иностранных дел.

Меня отпустили на том основании, что я был “помилован” президентом Чехословакии. То есть, я вроде как был виноват, но помилован. Бред какой-то.

Меня тогда лишили чехословацкого гражданства. Это все было в марте-апреле 1985 года, перед первым за двадцать лет визитом министра иностранных дел Великобритании в три страны Варшавского договора: Польшу, ГДР и Чехословакию. И меня отпустили за пару дней до визита.

Все обвинение было сфабриковано, и после бархатной революции я потребовал, чтобы они пересмотрели мое дело и очистили мое имя от всяких обвинений. Но это заняло еще два с половиной года, пока три разных следователя закончили эту работу.

[…]

В итоге последний следователь прислал мне отчет, в котором говорилось, что все обвинения против меня были сфабрикованы, и это с их стороны документально зафиксировано.

[…]

Би-би-си: Непонятно, зачем вы вообще им понадобились.

Л.Х.: Да, верно. Ну, я был старшим партнером в фирме присяжных бухгалтеров в лондонском Сити. Это не так уж мало.

Мой старший партнер, Стюарт Янг, был председателем Совета управляющих Би-би-си. Его брат, лорд Дэвид Янг, в то время был министром в кабинете Маргарет Тэтчер.

То есть, они, наверное, не могли понять, что я за птица. А я просто был хорошим бухгалтером, который обычным для этой страны путем добился довольно-таки высокой должности.

[…]

А они думали, что я – хорошо обученный шпион.

Би-би-си: Только что была десятая годовщина войны в Грузии. Что вы чувствовали, когда узнали, что Россия снова вторглась в другую страну?

Л.Х.: Знаете, я много бывал в Грузии, в Тбилиси, в том числе недавно […]

Я бы сказал так: всякая агрессия, если она не принята, не оправдана и не одобрена в полной мере международным сообществом по соответствующим процедурам – это неправильно. Неважно, кто агрессор – США, Британия, Россия…

Иногда, надо признать, действовать просто необходимо, но я не думаю, что вторжение в Чехословакию было хоть в какой-то мире необходимо – и, мне кажется, Грузия относится к той же категории. Как и Украина.

Би-би-си: Да, тот же вопрос – об Украине. Вы, наверное, обсуждали все это с вашими соотечественниками в землячестве, то есть в Британской чешско-словацкой ассоциации. Что говорили?

Л.Х.: Если говорить о Британской чешско-словацкой ассоциации, то политика не входит в числе ее задач…

Би-би-си: Да, но просто в личных беседах вы, может быть, обсуждали?

Л.Х.: Нет, мне кажется, люди в последнее время уже не обсуждают такие вещи. Мы все знаем, что происходит, и мы ничего не можем с этим сделать.

Конечно, мы знаем разных людей, я знаю русских […], я знаю людей в Киеве, наших коллег, которых я нанимал в наше украинское подразделение. Все они милые люди…

Что можно сказать? Только то, что этого не должно было случиться. […]

Жизнь – это марафон, а не спринт. Когда произошли эти огромные, исторические перемены в странах восточного блока, будь то Россия, Чехословакия, Восточная Германия, Румыния – тогда я размышлял об этом. Не скажу, что регулярно обсуждал с коллегами, но я размышлял, и я думал так: после всех этих лет коммунизма уйдёт где-то три поколения, пока дела не придут… “В норму” – неправильное слово, что такое “норма”, кто “нормальный”. Но необходимо что-то типа гражданского общества.

Некоторые страны менялись быстрее других.

Но еще в то время я думал вот о чем: я беспокоился насчет России. Потому что это огромная страна, экономические ставки очень высоки, и я очень надеялся, что Россия перейдет к полной власти гражданского общества, но я понимал опасность того, что она может прийти к капитализму аргентинского типа 1970-х – вы знаете, перонисты, Ева Перон и так далее.

И сейчас – трудно, конечно, сравнивать, но, кажется, в России происходит что-то похожее.

Но, как я и говорю, жизнь – это марафон. Были перемены за то время, что прошло после 1968 года, будут и новые перемены.

Би-би-си: Но нескоро, да?

Л.Х.: Сколько потребовалось времени, чтобы избавиться от Мугабе? Но им в конце концов удалось от него избавиться. И, будем надеяться, ситуация в этой стране, Зимбабве, которая очень сильно пострадала, будет меняться.

И Россия тоже будет меняться.

Оригинал

Опубликовано 21.08.2018  22:24

Пётр Межурицкий. Новейший Исход

12-08-2018  (12:44)

Пётр Межурицкий: еврейский народ и мировое социалистическое движение

Какой, однако, исторический круг замкнулся!

Недавно произошло нечто как бы совершенно незаметное сейчас, однако несомненно глобальное в масштабе истории человечества.

Ведь и впрямь иные события, которые изменяют судьбы человечества, далеко не сразу обращают на себя хотя бы сколь-нибудь заинтересованное внимание сильных и слабых мира сего.

И даже непосредственные участники происходящего вовсе не обязательно отдают себе отчет в том, что принимают участие в перипетиях отнюдь не исключительно местного значения.

В самом деле, кому в Греции, Риме, Персии, Индии, Китае могло прийти в голову, что начавшийся только что поединок в мало кому за её пределами известной Иудее между отнюдь не мировыми в ту пору знаменитостями – аборигеном Давидом и пришельцем Голиафом – войдет в историю человечества?

Да и свершившаяся в той же Иудее спустя столетия казнь далекого потомка Давида, уже обретшего к тому времени некоторую, хотя и далеко не всемирную известность в качестве одного из царей Израиля, отнюдь не вошла в топ новостей Римской империи.

Не вошла по той простой причине, что ни о каком Иисусе из Назарета в Риме ни начальство, ни плебс еще и слыхом не слыхивали.

Возможно, самые проницательных из древних римлян и догадывались, что судьбы их империи решаются почему-то именно в столице провинции по названию Иудея, вечно бунтующей. Но то, что это конкретно как-то связано с казнью на Голгофе нескольких обвинённых в злых умыслах против власти Рима евреев, уверен, и они не подозревали.

Что уж говорить о предшествующем поединку Давида и казни на Голгофе, ставшем впоследствии столь знаменитым исходе евреев из Египта, который тогда еще и близко не был древним.

Как это локальное событие могло потрясти мир, если о том, что еврейский народ уже существует, нигде, кроме самого Египта, понятия не имели?

Но вот евреи действительно вышли из Египта, ставшего без малейшего своего желания колыбелью этого народа, и постепенно о них стал узнавать весь мир: то, как уже было сказано, Давид с Голиафом подерутся, то кого-нибудь на Голгофе казнят.

И вот сегодня тот из людей, кто хоть что-то слышал об истории социалистического движения и истории европейского, а в некотором отношении и американского еврейства, сможет по достоинству оценить то, что произошло в Женеве 10 июля 2018 года.

Ведь в некотором отношении именно европейские евреи волею истории сделались избранным народом мирового социалистического движения.

Не зря ведь на протяжении десятилетий победоносного распространения идей социализма одной из главных фишек образцово-показательных антисемитских наветов была та незатейливая мысль, что социалистическую заразу распространяют главным образом именно евреи.

И в самом деле, как ни крути, но из еврейской среды и впрямь просто пачками выходили многие крупнейшие деятели социалистического движения во всех его ипостасях вплоть до Коминтерна.

А уж главный антикоминтерновский вождь Адольф Гитлер всю вину за возникновение большевизма возложил на евреев, объявив действующим большевиком каждого сущего еврея, вплоть до находящегося пока в материнской утробе.

И многие взрослые люди в количествах до сотен миллионов людей с ним полностью в этом согласились.

С другой же стороны главный вождь большевиков Владимир Ильич Ленин всячески подчеркивал неоценимые услуги, которые оказывает еврейский народ делу продвижения социализма. Свою статью об идоле мирового социализма Карле Марксе он счел необходимым начать со слов о его еврейском происхождении: “Маркс Карл родился 5 мая нового стиля 1818 г. в городе Трире (прирейнская Пруссия). Отец его был адвокат, еврей, в 1824 г. принявший протестантство”.

А в ходе Гражданской войны в России Ленин посчитал себя обязанным выступить с речью “”О погромной травле евреев”, буквально заклиная во имя дела социализма не поддаваться антисемитским настроениям. Лидер русских коммунистов прекрасно отдавал себе отчет в том, что удар по евреям – это подкоп под левое движение вообще и под Коминтерн в частности.

Как показала история, в будущем немецком фюрере, тогда еще мало кому из немцев и не немцев известном, вождь мирового пролетариата действительно не ошибся.

Стоит ли удивляться тому, что борьбу евреев за национальную независимость и возрождение еврейской государственности на земле древних еврейских царств, в основном возглавили национальные лидеры левой политической ориентации.

И даже флаг будущего независимого еврейского государства его провозвестник Теодор Герцль предложил сделать носителем некоторых актуальных идей современного ему социалистического движения. В своей книге “Еврейское государство” он настаивал на том, что флаг такого государства должен состоять из семи золотых звёзд, символизирующих семичасовой рабочий день.

Флаг в конце концов избранные представители еврейских трудящихся утвердили в качестве носителя национальной символики, но факт остается фактом: в первые десятилетия возрожденного еврейского государства во главе его стояли представители социалистических партий, а левая идеология обладала подавляющим влиянием в кругах политического и культурного истеблишмента Израиля.

И вот не в один день, но что-то в мировом левом движении сильно изменилось.

Достаточно сказать, что евреи не только потеряли в этом движении статус избранного народа, но еще и благополучно заняли место едва ли не самых главных носителей мирового зла.

Правда, заявлять, что евреи и есть главные носители мирового зла – это прямо-таки буквально повторять слова фашистского фюрера, что для левых несколько не комильфо в связи с тем, что именно борцами с фашизмом они себя и позиционируют.

Но проблема решилась очень просто: главное зло это, конечно, не еврейский народ, а еврейское государство – Израиль.

Правда, сия максима очень уж напоминает то, что не устают повторять иранские аятоллы, утверждающие, что они ничего не имеют против евреев, но просто они всего лишь за то, чтобы уничтожить сионистское государство.

Трудно сказать, насколько иранские аятоллы являются носителями левой идеологии, но, скажем, большинство английских лейбористов это совершенно не смущает.

На днях стал известен такой пикантных факт: лидер лейбористов Джереми Корбин участвовал в церемонии посвященной светлой, по мнению её участников, памяти террористов-убийц израильских спортсменов на Мюнхенской Олимпиаде.

По возвращении из Туниса в 2014 году упомянутый Корбин сообщил на страницах коммунистической газеты “The Morning Star”, что им был возложен венок “на могилу мирных людей, убитых Мосадом в Париже в 1991 году”.

Какие струны задевает в душе рядового европейского обывателя речи в стиле обличения евреев-убийц, лидерам европейских левых объяснять, конечно, не надо.

А то, что как теперь установлено, Корбин на самом деле оказывал почести человеку, причастному к созданию террористической организации известной не только убийством одиннадцати израильских спортсменов в Мюнхене, думаю, репутации этого политика в глазах левых ничуть не повредит.

И в самом деле, свято место пусто не бывает, и избранным народом левых, легко заменив евреев, стали палестинцы, о существовании которых ни малейшего представления не имели не только Карл Маркс и Фридрих Энгельс, но даже Адольф Гитлер и доктор Геббельс.

Тут бы даже Ленин, видевший как известно далеко вперед, наверняка искренне удивился!

Но такова история, слухи о конце которой оказались сильно преувеличенными.

Как видим, история человечества пока еще не только не старушка, но запросто выкидывает фортеля, которые проделывала тысячелетия тому назад, что для нынешнего поколения людей – седая древность, а вот для неё, возможно, всё еще только начало её карьеры.

Во всяком случае, этим летом состоялся официальный очередной Исход евреев.

На сей раз из социалистического движения, которое таким образом сразу уподобилось Древнему Египту.

О, я не хочу сказать, что, скажем, английский товарищ Корбин – фараон.

Нет, все знают, что он лидер английских лейбористов, а кто у левых нынче истинный фараон я ни малейшего представления не имею – может быть, Обама, а может быть, и вовсе не он.

Я только хочу сказать, что на проходившем в Женеве съезде Совета Социнтерна большинством голосов была принята резолюция о поддержке антиизраильского движения, призывающего к бойкоту еврейского государства.

Узнав об этом, представители старейшей социалистической партии Израиля сообщили руководству Социалистического интернационала, что выходят из этой организации, полноправным членом которой эта партия состояла на протяжении многих десятилетий.

Исход евреев из Социалистического интернационала таким образом состоялся.

Что это значит для интернационала, евреев и всего человечества, знает пока один только Бог.

Но что-нибудь, да значит, судя потому, что и все предыдущие исходы евреев откуда бы то ни было, что-нибудь да значили.

Иногда, очень много.

Причем, как со временем выяснялось, ровно для всех и каждого.

Оригинал

Опубликовано 15.08.2018  17:16

Коллаборант – преподаватель Йеля

Неуместная «Речь». Как советский завуч из нацистского пропагандиста вырос до профессора Йеля

РЕДАКЦИОННЫЙ МАТЕРИАЛ

По просьбе «Сноба» историк Станислав Кувалдин вспоминает самых известных российских перебежчиков в западные страны. В этом выпуске речь пойдет о Владимире Самарине — школьном учителе из Орла, умершем человеком без гражданства, родины и доброго имени в Канаде после преподавания в университете из Лиги плюща

3 АВГУСТА 2018 11:55

ЗАБРАТЬ СЕБЕ

Истории тех, кто покидал Россию в середине XX века, обычно можно оценивать под разными углами, выясняя мотивы сделанного ими выбора и стоящую за ним правду. Однако разрыв связей со страной, где много лет действовал тоталитарный режим, не всегда был свидетельством моральной силы человека. Совершаемый выбор мог быть сопряжен с таким количеством неоднозначных шагов, что любое сочувствие оказывается затруднительным.

Чаще всего такое можно сказать о тех, чей уход из России оказывался связан со Второй мировой войной и оккупацией немецкими войсками советских территорий. Вторжение на территорию страны армии врага ставило перед многими дилеммы, решить которые могли далеко не все. А некоторые, возможно, и не считали их особо сложными. Такие судьбы тоже поучительны. Один из примеров — судьба Владимира Самарина — заместителя редактора газеты «Речь», выходившей в оккупированном немцами Орле, позже — профессора Йельского университета, а затем — безуспешного соискателя убежища в Канаде.

Выбор учителя

Владимир Самарин. Портрет из газеты «Новое русское слово», Нью-Йорк. 3 апреля 1970 года

 

Настоящая фамилия Владимира Самарина — Соколов. Самарин — журналистский и литературный псевдоним, который он взял себе во время войны, но сохранившийся за ним на протяжении всей жизни. О его биографии до нападения Германии на Советский Союз сложно рассказать что-то примечательное. Соколов-Самарин родился в Орле в семье юриста в 1913 году. Позже не вполне подходящее происхождение затруднило ему поступление в вуз, однако, отработав несколько лет на заводе, он стал, по нормам того времени, считаться «преодолевшим» неблагоприятную наследственность и поступил в Орловский педагогический институт. После пединститута несколько лет работал школьным учителем литературы. Сам Соколов после войны рассказывал, что в 1937 году ему грозил арест и он вынужден был бежать из Орла. Впрочем, побег был недальним и не приведшим к большим лишениям. Соколов переместился в Воронежскую область, где, судя по его воспоминаниям, работал в разных учебных заведениях — школах и техникумах, в том числе на должности завуча. В 1942 году в Воронеж пришли немцы. Соколов, оказавшись на оккупированной территории, довольно быстро возвращается в Орел, где начинается его новая карьера.

К концу 1942 года в Германии осознали, что война на Восточном фронте будет долгой и тяжелой. Это требовало принятия особых мер для сохранения лояльности населения на уже занятых территориях — в 1941 году, надеясь на скорый блицкриг, немцы ограничивались трансляцией достаточно общих лозунгов о борьбе с «жидобольшевизмом», ничего не говоря о дальнейшей судьбе конкретных территорий (особенно населенных русскими). Теперь требовалась более качественная работа, в том числе на уровне пропаганды. Соответственно, они стали уделять внимание и русскоязычной прессе. Орловская «Речь», куда устроился на работу Владимир Самарин, вскоре стала самой тиражной русской газетой, издаваемой на оккупированных территориях.

Оккупационные газеты производят странное впечатление: статьи в них написаны советским журналистским языком, с использованием привычных штампов, которыми, впрочем, теперь припечатывали большевизм и Сталина

Оккупационные службы пропаганды, курировавшие выход газет, обычно включали в состав редакции своих сотрудников, а также кого-то из лояльных представителей эмиграции, однако были заинтересованы, чтобы большая часть штата формировалась за счет советских граждан, особенно имевших опыт газетной работы: обоснованно предполагалось, что они лучше знают местные реалии и представляют, как подавать материал своим читателям. От этого многие оккупационные газеты производят странное впечатление: статьи в них написаны советским журналистским языком, с использованием привычных штампов, которыми, впрочем, теперь припечатывали большевизм и Сталина. Самарин активно включился в эту работу, уделяя особое внимание важной для немецких пропагандистов теме связи коммунизма и еврейства. В статьях, подписанных его именем или инициалами, можно найти много пассажей о том, как «на освобожденной русской земле создается новая жизнь, не похожая на то, что видел народ в годы владычества иудеев-большевиков».

Это были не единственные темы, освещаемые Самариным в «Речи», он писал и о других преступлениях (в кавычках и без) большевистского режима, но, кажется, не пытался отступать от линии, необходимой и поощряемой германскими пропагандистами. Тем более что они, по свидетельствам ряда других коллаборационистов, обычно не диктовали, как и что нужно писать, и не требовали обязательного прописывания тех или иных тезисов, включая и антисемитские, полагаясь здесь на «веление души» авторов. Душа Самарина очень четко реагировала на пожелания немцев, за что он был премирован поездкой в Рейх, после которой написал восторженный материал о жизни в нем. Но его относительно спокойной жизни в Орле вскоре подошел конец. Летом 1943 года Красная армия начала наступление на город. Самарин вместе с газетой эвакуировался в Брянск, потом еще дальше на Запад.

В конце войны он оказался на западе Германии, где сумел деятельно включиться в работу эмигрантских организаций, а затем в 1951 году получил иммиграционную визу в США. Бывшие граждане СССР, перемещенные в Германию, обязаны были подтвердить, что не сотрудничали с нацистами и не занимались деятельностью, враждебной по отношению к США. Разумеется, Самарин заявил, что никогда не занимался ничем подобным. Ему поверили и допустили в Америку.

Дорога в Йель

Газета «Речь»

 

В США Самарин, казалось, идет по пути американской мечты. Он получает работу литературного редактора в издательстве имени Чехова, финансируемом Фондом Форда и издававшем многих эмигрантских писателей. Вряд ли можно сказать что-то специальное об этой работе. Самарин, судя по всему, выполнял ее вполне профессионально. Сохранилась его переписка по издательским делам с Георгием Ивановым, Марком Алдановым, Александром Керенским и многими другими звездами русской эмиграции. Фонд Форда подключил его к работе над программой по изучению СССР, осуществлявшейся Колумбийским университетом. Здесь Самарин также проявил себя вполне профессионально: его записки, особенно касающиеся известной ему жизни в советских школах, отличаются точными наблюдениями и вполне взвешенными оценками. Кажется, Самарин всегда понимал, чего именно ждут от него разные заказчики, и его работа для американских профессоров была такой же профессиональной, как для немецких пропагандистов. Видимо, в бывшем советском завуче действительно дремал сильный публицист. Вскоре он получает место преподавателя в престижнейшем Йельском университете — едва ли не  вершина американской карьеры для русского эмигранта-литератора.

Голос «Советской Родины»

С этой вершины, впрочем, Самарину пришлось слететь с крайне болезненными последствиями: советская пресса разоблачила его как пособника нацистов. До американской стороны информация была доведена необычным и по-своему даже элегантным способом. В качестве трибуны были использованы не «Правда» или «Известия» (где в соответствии с принятыми канонами следовало писать об антисоветской деятельности Самарина), а журнал «Советиш геймланд» («Советская Родина») — единственный в СССР журнал, издававшийся на идиш.

В 1976 году там была напечатана статья Аркадия Сахнина — известного советского журналиста, занимавшего высокое место в официальной иерархии (и, как считается, настоящего автора «Малой земли» Брежнева).

Готовность подстраиваться под самые разные и малосовместимые идеологические требования — свойство, очень понятное для человека советского

В статье «Кто он?» Сахнин описывает малоправдоподобную историю о том, как случайно наткнулся на имя Самарина (вроде бы написавшего из Йельского университета какое-то письмо на адрес музея Тургенева) и вскоре установил его связь с немецкой «Речью». Издание на идиш было, наверное, одной из немногих площадок в СССР, где можно было подробно расписать именно антисемитскую сторону публикаций Самарина (еврейская тема для советской печати была слишком деликатна). Возможные авторы задумки с публикацией в «Советиш геймланд» могли предполагать, что у советского издания на идиш могут быть читатели по другую сторону океана. Вскоре материал републикуют в нью-йоркской еврейской газете Morgen Freiheit, связанной с американской коммунистической партией. Это оказывается достаточным, чтобы о прошлом Самарина узнали в Йеле.

Нахождение нацистского пропагандиста на преподавательской должности было слишком скандальным фактом для университета из Лиги плюща. Самарину пришлось уволиться. Он пытался говорить, что появление статьи — провокация КГБ, но, хотя это действительно похоже на правду, на возражение по существу это походило мало.

Литературно-художественный журнал «Советиш геймланд»

 

Дальше последовало неизбежное. В 1982 году против Самарина, сообщившего ложные сведения властям США об отсутствии связи с нацистами, начался процесс о лишении американского гражданства. Суд был Самариным проигран, и в 1986 году он был лишен гражданства. Через два года, чтобы избежать депортации (его должны были выслать в ФРГ, откуда он въехал в Америку), Самарин переехал в Канаду. Он обратился к властям страны за статусом беженца, но местные еврейские организации заявили решительный протест. Ходатайство не удовлетворяли. Ожидая возможного решения, Самарин скончался в Канаде в январе 1992 года.

Вряд ли можно говорить о том, что сотрудничество с нацистами и написание откровенно антисемитских статей составляли все существо Самарина. Он действительно проявил себя в США как хороший преподаватель и издатель литературы (занятия, непредставимые для него в советских реалиях), часть его студентов вспоминали его по-доброму и не считали оправданным его увольнение. Можно даже сказать, что лично он не причастен к преступлениям нацизма. Впрочем, готовность очень точно подстраиваться под самые разные и малосовместимые идеологические требования, то открывая, а то убирая свои взгляды по разным важным вопросам, — свойство, очень понятное для человека советского.

Несмотря на все антикоммунистические декларации, едва ли Самарин мог быть полностью независим от сформировавшей его советской среды. И его кончина в статусе человека без гражданства, не имеющего определенного положения в мире, через месяц после смерти советской родины видится в чем-то закономерной.

От ред. belisrael.infoСтатья российского кандидата исторических наук интересна, такие статьи нужны, но вывод о Самарине сделан довольно странный: “Можно даже сказать, что лично он не причастен к преступлениям нацизма“. Пропаганда юдофобии в военное время (да и в довоенное, поскольку она готовила почву для дальнейших злодеяний) – вполне себе преступление… Не зря обер-пропагандиста Юлиуса Штрейхера в 1946 г. повесили по приговору Нюрнбергского трибунала.

Оригинал

Опубликовано 06.08.2018  22:55

Владимир Войнович (1932–2018)

Из википедии: Владимир Николаевич Войнович советский и российский прозаик, поэт и сценарист, драматург. Известен также как киноактёр, автор текстов песен и художник-живописец. Лауреат Государственной премии Российской Федерации (2000). Почётный член Российской академии художеств.

Родился в семье журналиста, ответственного секретаря республиканской газеты «Коммунист Таджикистана» и редактора областной газеты «Рабочий Ходжента» Николая Павловича Войновича (1905—1987), родом из уездного городка Новозыбкова Черниговской губернии (ныне Брянской области). В 1936 году отец был репрессирован, после освобождения — в действующей армии на фронте, был ранен и остался инвалидом (1941). Мать — сотрудница редакций тех же газет (впоследствии учительница математики) — Розалия Климентьевна (Ревекка Калмановна) Гойхман (1908—1978), родом из местечка Хащеватое Гайворонского уезда Херсонской губернии (ныне Кировоградской области Украины).

Умер Владимир Войнович

Иннокентий Архипов 28.07.2018 01:56

Писатель Владимир Войнович скончался от сердечного приступа на 87-м году жизни. Об этом в фейсбуке сообщил журналист Виктор Давыдов.

Владимир Войнович родился 26 сентября 1932 года в Сталинабаде. После ареста отца в 1936 году жил с матерью, дедушкой и бабушкой в Сталинабаде. В начале 1941 года отец был освобожден, и семья переехала к его сестре в Запорожье.

В конце 1960-х годов Войнович принимал активное участие в движении за права человека, что вызвало конфликт с властями. За свою правозащитную деятельность подвергался преследованию. В 1974 году Войнович был исключен из Союза писателей СССР.

В декабре 1980 года Войнович был выслан из СССР, а в 1981 году указом Президиума Верховного совета СССР лишен советского гражданства.

Наиболее известен по роману «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» и антиутопии «Москва 2042».

Владимир Войнович: Те, кто яростно требует расправы над инакомыслящими, разрушают режим быстрее, чем его враги

Софья Адамова 28.07.2018 07:56

28 июля писатель Владимир Войнович скончался от сердечного приступа на 87-м году жизни. The Insider публикует его последнее интервью изданию от 12 января 2018 года.

Ровно полвека назад состоялся один из известнейших политических процессов против диссидентов в СССР 1960-х годов — «процесс четырех». Четверых активистов самиздата — Александра Гинзбурга, Юрия Галанскова, Алексея Добровольского и Веру Лашкову — арестовали в январе 1967 года по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде. Обвиняемых приговорили к разным срокам заключения, процесс стал поводом для акций протеста и фактически дал начало диссидентскому движению в СССР. Писатель, участник тех событий Владимир Войнович поделился с The Insider своими воспоминаниями о процессе и рассказал, чем эпоха Брежнева напоминает ему Россию Путина.

Подсудимых было четверо, дело против них называлось «процессом четырех»: Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой. Добровольский в итоге покаялся и давал показания на других, поэтому его меньше упоминают в связи с этим делом. Я был свидетелем и участником событий — одним из тех, кто протестовал против преследования Андрея Синявского и Юлия Даниэля; кроме того, я был одним из читателей «Белой книги», за которую арестовали и посадили Гинзбурга.

Эта книга, отчет о процессе Синявского и Даниэля, в первозданном виде была пухлой папкой, изданной самиздатским способом в четырех экземплярах. Это были машинописные листы, газетные вырезки и рукописные страницы.

Папку Гинзбург распространил тогда простым способом — разносил экземпляры по домам и показывал. Ко мне он тогда тоже пришел, хотя мы и не были знакомы. Его привел ко мне тоже диссидент — Павел Литвинов. Так я прочел «Белую книгу».

Осмысляя те события, могу сказать, что произошло следующее. После свержения Хрущева в 1964 году в Кремль пришла новая команда во главе с Брежневым, и она решила, что пора покончить с либерализмом прошлого десятилетия, которое называлось «оттепелью», и нужно восстановить сталинские порядки. Начали они с ареста Синявского и Даниэля. Это было очень знаковое событие, тревожное для страны, поэтому очень многие из тех, кто до этого вел себя мирно, решили протестовать.

Поначалу протест был скромный — люди просто писали петиции на имя власти, просили отпустить арестованных на поруки. И я считаю, что это, а уже потом «процесс четырех», стало началом диссидентского движения.

Дело против Синявского и Даниэля было незаконным, отвратительным — кроме того, оно наносило огромный удар по престижу Советского Союза, о котором власти очень заботились. С этого момента в стране развернулась настоящая борьба с инакомыслием. Сначала за «Белую книгу» посадили Гинзбурга, а когда люди, включая меня, выступили в защиту четверки арестованных, власти стали сажать других людей, которые за них заступались.

Самиздат тогда уже существовал в зачаточном состоянии, но именно эти события дали ему толчок к развитию. Появилась «Хроника текущих событий», подпольное издание. Началось как таковое диссидентское движение, которое сильно подорвало Советский Союз, его систему. Роль диссидентов при их относительно малой численности недооценена, ведь именно они открыли Западу глаза на тоталитарную суть советской системы. Когда в 1968 году состоялся процесс Гинзбурга и Галанскова, началась так называемая Пражская весна, когда чешские коммунисты объявили, что построят коммунизм с человеческим лицом. Советские власти начали давить инакомыслие внутри страны и вовне, в так называемых братских странах. В конце концов, в августе 68-го года были введены войска в Чехословакию.

Тогда советская власть не поняла, что не стоит действовать так топорно — давить всё на своем пути, — а нужно понять требования времени и ослабить гайки, сделать следующий после Хрущева шаг в сторону либерализации. Власть, напротив, стала закручивать гайки и подорвала себя сама; были и другие факторы, но именно этот был ключевым для крушения системы.

Если сравнивать те события с ситуацией в современной России — тогда протестующих людей было меньше, чем сейчас, и наказание за неповиновение было гораздо более жестоким. Но все же люди находили в себе смелость и выходили на акции протеста против ввода войск в августе. Люди, включая Павла Литвинова, которого я упомянул, были готовы к открытому протесту. Надо сказать, что многие испугались первых арестов и перестали протестовать, но им на смену приходили другие несогласные.

Протестующих тогда часто наказывали формально вовсе не за то, что они делали. Например, того же Гинзбурга посадили якобы за то, что он написал вступительное сочинение за кого-то другого. На самом деле истинной причиной его ареста был подпольный машинописный журнал «Синтаксис». Нынешняя власть делает то же самое, она везде ищет врагов, а всякие разумные предложения отвергает. Она совершает не только много преступлений, но и глупостей против себя самой, потому что Крым, война на Донбассе — это всё удар по России и ее стабильности, по жизнеспособности существующего режима.

Кроме всего, существует понятие «готтентотская мораль» — выгодно то, что выгодно мне. Российский режим пренебрегает даже этим правилом: он уверен, что совершает нечто выгодное для себя, но на самом деле это убийственные действия.

Например, свежая история с площадью Немцова в Вашингтоне. Власть как бы отрицает свое участие в этом преступлении, в убийстве, но, воспринимая Немцова как своего врага, борясь с народным мемориалом, выражая возмущение тем, что американцы назвали площадь его именем, она тем самым по крайней мере одобряет уничтожение Немцова. Таким образом она подрывает то, что называется престижем, которого у нее уже практически не осталось.

Власть действует грубо и при разгоне протестов. В советское время таких манифестаций, митингов, шествий, демонстраций, конечно, не было. Тогда люди были психологически гораздо меньше подготовлены к борьбе, потому что у многих оставалась вера в коммунизм, в эту химеру. Сейчас веры нет, россияне почувствовали больше свободы, они выросли более свободными, поэтому гораздо большее число людей принимает участие в открытом протестном движении, а некоторая их часть — в не совсем открытом.

И власти по существу пытаются справиться с ними, только ужесточая наказание. Они выдумали иностранных агентов и продолжают закручивать гайки — и на этом надорвутся. Все эти люди, которые яростно требуют расправы над инакомыслящими, над пятой колонной, ужесточения законов — именно они больше, чем другие, способствуют крушению этого режима, больше, чем самые яростные враги этой власти.

Протест протекает подспудно, мы недооцениваем тот факт, что огромное число людей пассивно выступает против власти, ничего не делая, никуда не выходя, сидя где-то на кухне. Однако эти люди тоже работают против режима, как это было при советской власти. Она рухнула, в одночасье оставшись без защитников, оказалась голой, и нынешняя власть идет по тому же пути. Те, кому не нравится происходящее, пусть и молчат, но тоже играют свою роль.

Эти неосознанные протесты вряд ли успеют оформиться в диссидентское движение, подобное тому, что появилось полвека назад. Я не люблю давать прогнозов, но ситуация такова, что существующий режим в нынешнем виде вряд ли просуществует еще шесть лет. Я не могу себе этого представить. Слишком много накопилось разных проблем, а власть, похоже, не собирается действовать и намерена их решать тем же дурацким способом — закручиванием гаек. И она эту резьбу в конце концов сорвет.

Белорусы о смерти писателя (на talks.by, 28.07.2018):

серый_: Спасибо за Чонкина, покойся с миром.

annever: Чонкина читал, спасибо, земля пухом.

ewtuhow: пісьменнік-прарок, які 30 гадоў таму апісаў у дэталях сённяшнюю Расію на чале з геніялісімусам і дзяржаўнай царквою ў рамане “Масква 2042”. Хай зямля будзе пухам.

neberov: Владимир Войнович останется в моей памяти как порядочный Человек и Гражданин, честный писатель.

Cергей_серегин_talks96: Жаль, что уходят такие люди. 🙁

Опубликовано 29.07.2018  15:13

Поход историка по лезвию бритвы

«Розмови про Україну. Ярослав Грицак — Іза Хруслінська». Київ, «Дух і Літера», 2018, 360 с.

В книге блестяще выдержан редкий для Украины жанр интеллектуального диалога. «Розмови про Україну» — это серия бесед между известной польской писательницей Изой Хруслинской и видным украинским историком Ярославом Грицаком.

Обсуждается всё — особенности профессии историка, национализм и вопросы идентичности, межнациональные отношения и межгосударственные конфликты. Грицак, как правило, избегает резких и категоричных формулировок…

Стиль мышления историка отчетливо проявляется в его отношении к постмодернистскому интеллектуальному тренду. Он критикует постмодернистское отрицание правды как «западного конструкта», подчеркивая, что «постмодернизм умер на Майдане», однако признает историческую роль постмодернистского подхода, носители которого «расчистили поле нашего мышления от иллюзий и мифов, выдававших себя за правду». Грицак не заявляет открыто, что объективная правда существует, однако ратует за активное правдоискательство. Насколько он последователен и непротиворечив в своих рассуждениях, — судить читателю.

«Розмови про Україну», Киев, 2018; Иза Хруслинская

Отдельная глава посвящена отношениям между украинцами и евреями. Историк анализирует, почему в историографии советской Украины эта тема не просто не поднималась, а совершенно сознательно игнорировалась. Попутно он комментирует популярные антисемитские и украинофобские стереотипы.

«Украинское национальное движение, — пишет Грицак, — создало интересную формулу. Идеологи этого движения считали, что было бы лучше, чтобы евреи оставались «чужими», но как независимая, отдельная нация… Считалось, что следует поддерживать сионизм, стремление евреев создать собственное государство». Позицию же Центральной Рады в еврейском вопросе он называет «просто образцовой».

Сто карбованцев периода УНР с текстом на идише, 1917

Грицак, привыкший к общению с разной публикой, старается говорить о сложном как можно проще. Он признаёт, что «на территории Украины существует длительная и сильная традиция ненависти к евреям и насилия, которые я определил бы как юдофобию», в то же время подчеркивая отсутствие в украинской интеллектуальной традиции антисемитизма как современной идеологии типа немецкого, польского или российского антисемитизма.

Анализируя причины антиеврейских настроений, он в одном абзаце ухитряется объяснить значительную интенсивность этих настроений в Украине огромной численностью живших тут евреев и одновременно признать, что в России, где до начала ХХ века евреев было совсем немного, тем не менее развивалась сильная антисемитская традиция. Непоследовательность или просто отсутствие столь необходимых в некоторых местах «дотошных» научных уточнений?

Поднимаются и столь непростые темы, как участие ОУН и УПА в антиеврейских акциях в годы Второй мировой. По Грицаку, ОУН воплощала агрессивный и ксенофобский тип украинского национализма, однако не была «программно антисемитской», то есть не ставила борьбу с евреями на первый план, как это случилось в Германии. В то же время в ходе советской оккупации Западной Украины НКВД «уничтожил практически всю умеренную политическую элиту — как польскую, так и украинскую, которая могла бы сыграть роль сдерживающего фактора» как минимум во время погромов 1941 года.

Львовский погром, 1941

И тут снова налицо хождение по лезвию бритвы, заслуживающее сочувственного отношения читателя, ведь темы, комментируемые историком с такой дипломатичностью, заставляют его ходить по бритве скорее опасной, чем электрической с защитными решетками. Мудрая и вдумчивая аудитория найдет точки соприкосновения с ответами интеллектуала на «горячие» вопросы современности. Во многом благодаря тому, что Грицак совершенно не стремится доминировать над читателем, а старается идти к нему навстречу, иногда ценой потери «железной» непротиворечивости высказываний.

Антон Сытор, для «Хадашот»

* * *

Ярослав Грицак: как историческая память становится проклятием

Известный историк, профессор Украинского католического университета, публичный интеллектуал Ярослав Грицак (на фото) — о разделяющих нас героях и объединяющих жертвах, преодолении истории и пользе амнезии.

— Профессор, потребность в героях — неотъемлемый атрибут становления молодого государства? Кого люди склонны возводить на национальный пьедестал?

— Без героев народ и государство немыслимы, вопрос лишь в том, в каких героях мы сегодня нуждаемся. Я спросил как-то у своего шведского коллеги-политолога, кто на сегодняшний день является национальным героем Швеции. Он надолго задумался и ответил: «Возможно, ABBA». Для нас привычнее было бы услышать имя Карла XII или другого персонажа военной истории, но на самом деле во многих европейских странах национальными героями становятся люди не кого-то убившие, а отдавшие за кого-то жизнь. К сожалению, в нашем регионе, как сказал один мой знакомый, есть лишь два способа стать героем — или ты убьешь, или тебя убьют.

Так или иначе, но у нас — украинцев — мало общих героев, наши герои, скорее, разделяют общество.

— Не кажется ли вам парадоксальной ситуация, при которой идеология национальных героев в лице тех же лидеров ОУН в корне противоречит европейскому выбору, который официально декларирует Украина? Как общественное сознание справляется с этим парадоксом?

Надо понимать, что одно дело – исторический образ, и совсем другое реальная история. Разумеется, Степан Бандера символизирует не европейскую интеграцию, а антибольшевистское, если хотите, антироссийское сопротивление. И именно так он сегодня воспринимается, вне всякой связи с преступлениями против евреев или поляков.

Два года назад я лицом к лицу столкнулся в аэропорту с известным историком, профессором Принстона, Гарварда и Стэнфорда Яном Томашем Гроссом он возвращался из Москвы и был очень взволнован. До чего дошло, говорит, я американский профессор, еврей польского происхождения, должен был защищать Бандеру перед студентами и преподавателями Высшей школы экономики в Москве. Так бывает, когда в дело вмешивается актуальная политика.

При этом Бандера не мой герой, и я не считаю его национальным героем Украины, скорее, региональным.

— Что же нас может объединить?

Объединить нас могут не герои, а жертвы. Украина как организм очень чувствительна к жертвам как объединяющему фактору, в отличие от России, где Сталин это, прежде всего, не тиран, а лидер, поднявший страну с колен. Для подавляющего большинства украинцев Сталин преступник, поскольку его имя связано с Голодомором, то есть миллионами жертв.

Украина в современных границах с 1932 по 1947 год пережила пять геноцидных волн Голодомор, Холокост, Волынскую трагедию, депортацию крымских татар и выселение украинцев из Польши (операция «Висла»). Нашу историю надо писать под лозунгом «Никогда больше», пора переформатировать дискурс с героев на жертв.

Но мы были не только жертвами, но и соучастниками преступлений разных режимов украинцы, евреи, поляки.

Историческая память всегда эксклюзивна. Эрнест Ренан сказал как-то, что неправильное понимание истории является залогом существования нации. Историческая память это искривленное и однобокое отображение истории, за что ее большинство историков и не любят. В одних пропорциях она может быть лекарством, в других ядом.

— В какой мере история может и должна становиться частью государственной политики?

Государство должно преодолеть историю это главный вызов для Украины. К сожалению, и Россия, и Украина, и Польша тяжело отравлены историей. Это отравление лечится двумя способами. Одно лекарство заключается в радикальных реформах политических, экономических, социальных, меняющих траекторию развития страны. А второе состоит в изменении исторической памяти, превращении ее из яда в лекарство это требует мудрой взвешенной политики.

Очень опасно, когда историческая память подменяет собой реформы так вел себя Виктор Ющенко. Сегодня эта опасность снова маячит на горизонте чем медленнее будут идти реформы, тем больше мы будем заниматься исторической памятью.

Кто помнит сейчас о том, что шведы были в XVIXVII веках одной из наиболее воинственных наций в мире? Никто, потому что они радикально изменили свою историческую траекторию. Изменить эту траекторию в какой-то мере удалось Польше, и то, судя по результатам последних выборов, не вполне. Это совсем не удалось России я не знаю общества, столь сильно отравленного ядом памяти. И Украина остается в этой опасной зоне отравленной памяти.

И все-таки я оптимист, поскольку в Украине нет доминирующей памяти идет состязание между различными ее версиями.

Два сапога пара

Вы считаете плюсом этот конфликт памятей?

В нашем контексте, да. Если бы не эта подушка амбивалентности, мы бы друг другу горло перегрызли. Кроме того, очень важно не только помнить, но и забывать. Амнезия это важнейшее лекарство для трансформирующейся нации, которое применял Аденауэр после Второй мировой. О Холокосте ведь заговорили только в 1960-х, когда Германия стала другой страной.

В Испании после смерти Франко тоже поняли, что, ввязавшись в исторические споры, страна пропадет, поэтому политикам было воспрещено использовать историю в качестве политического аргумента. И этот процесс занял не один год.

В эпоху Кучмы и у нас пытались проводить политику амнезии, которая не увенчалась успехом. Да и не могла увенчаться, поскольку Россия держала руку на пульсе. Испании в этом смысле было проще Франция (Германия, Британия и т.д.) не советовали ей о чем и как именно помнить, а о чем можно на время забыть.

— Насколько мы способны к модернизации? Ведь это было бы естественно — избавиться от шлейфа негатива, отрефлексировать ошибки и заблуждения прошлого…

Целый ряд украинских историков давно об этом говорят, безусловно, мы многое должны признать и за многое извиниться. Например, лет 15 назад мы перевели конфликт вокруг польского военного мемориала во Львове в другую плоскость с обеих сторон прозвучало: мы просим прощения и прощаем. И это нормально.

— Вопрос в том, отражает ли это официальную политику государства, которую представляет Институт национальной памяти во главе с Владимиром Вятровичем.

Вятрович это не всё государство, хотя часто его позицию отождествляют с официальной. В Украине никогда ничего не сводится к одной генеральной линии, и это дает надежду.

— Есть ли в украинской истории объединяющие фигуры, обладающие достаточным потенциалом, чтобы войти в новый пантеон национальных героев?

Социология четко демонстрирует, что украинцы объединяются вокруг киевских князей, казаков, литературной троицы Тарас Шевченко Иван Франко Леся Украинка, а из современников вокруг спортсменов и рок-звезд. Я хорошо помню сопротивление, которым русскоязычное население востока и юга страны встретило в начале 1990-х новые государственные символы сине-желтое знамя и тризуб. Но вскоре эти символы были приняты всеми когда в 1994-м Оксана Баюл выиграла Олимпийские игры, торжественно прозвучал гимн, и впервые наш флаг был поднят не как символ украинского национализма, а как символ спортивной победы.

Безусловно, есть фигуры, формирующие объединяющий дискурс, но в этот дискурс надо включить не только героев, но и жертв.

— Но это чревато виктимизацией украинской истории…

Необходимо показать, что ни один народ не состоит исключительно из жертв или исключительно из преступников. Были и те, и другие, а большинство всегда и везде составляют наблюдатели bystanders. В Лондоне статуи Кромвелю и Карлу I, которого он казнил, стоят практически напротив друг друга и воспринимаются как части одной истории. При этом никто не питает иллюзий в отношении того, кем был Кромвель и кем был Карл I их деяния известны. Поэтому можно быть бандеровцем, но признавать, что бандеровцы совершали преступления, равно как и придерживаться коммунистических воззрений, но понимать, что представлял собой Сталин. Гордость за «своего» героя не означает безответственность.

— Когда украинское общество созреет для признания, что ради независимости Украины совершались не только подвиги, но и преступления? Тем более, что подобные преступления можно найти в истории многих народов, которые переварили свое прошлое, дали ему адекватную оценку и продолжили строить будущее.

Общество слишком общая категория. В Украине возник новый средний класс, который живет, главным образом, в больших городах и который преимущественно двуязычен. Ценности этого класса позволяют мне оставаться оптимистом эти люди готовы брать ответственность на себя, они спокойнее относятся к истории и легче принимают новые правила игры. Я скептически отношусь к ближайшим перспективам Украины они не радужны, надежды связаны именно с этим поколением, которое должно достичь зрелости и состариться, это главный сценарий успешности Украины.

Поэтому я работаю не на абстрактный социум, а на это поколение, которое демонстрирует очень сильные горизонтальные связи и составляет костяк гражданского общества, возникшего в ходе Майдана. Эти люди нуждаются в другом типе истории, и Вятрович не отражает их устремлений. Тон и ценности этого поколения задают скорее такие фигуры, как Сергей Жадан и Святослав Вакарчук, и эти ценности очень далеки от заявленных Институтом национальной памяти. Поэтому мы не безнадежная страна…

Беседовал Михаил Гольд, «Фокус»

Источник: газета «Хадашот», №№ 3 и 7, 2018

Опубликовано 23.07.2018  20:52

Как открыть книжный в Израиле…

Открыть книжный магазин в Израиле: личный опыт

 

Три года назад супруги Евгений и Лена Коганы переехали из Москвы в Тель-Авив. В Израиле они открыли книжный магазин «Бабель». До переезда у пары не было предпринимательского опыта: Евгений работал редактором в книжном издательстве Corpus, а Лена – на телеканале «Культура». Сегодня «Бабель» – это больше, чем книжный магазин. Здесь проходят лекции писателей, музыкантов, историков, экономистов. В интервью «Инвест-Форсайту» Евгений и Лена Коган рассказали о своем переезде, бизнесе и планах.

Фото: Рина Гинзбург

– Вы помните свой первый визит в Тель-Авив?

Евгений: Впервые я оказался в Тель-Авиве, да и вообще в Израиле, в 1994 году. Честно говоря, не помню ничего – моя поездка, которая длилась три недели, слилась в какое-то бесконечное путешествие по разным городам, бесконечный осмотр достопримечательностей и бесконечное же общение с уехавшими родственниками и друзьями – в основном родительскими. Тель-Авив я впервые по-настоящему разглядел в 2013 году, когда вновь приехал в Израиль, после почти двадцатилетнего перерыва, и сразу влюбился в этот странный город. Больше всего мне здесь нравится ощущение свободы и безопасности, буквально разлитое в воздухе. И еще баухауз, который я очень люблю. И очень много собак.

Лена: Я впервые приехала в Израиль в 2010 году, в ноябре, на свой день рождения. Это оказался самый лучший подарок, который я даже не могла представить. Тогда у меня была установка: мир огромен, хочется увидеть все, отпускных дней категорически мало. Значит, надо каждый раз ездить в разные страны и города. Но в ноябре 2011 года я опять полетела в Израиль. В ноябре 2012-го снова. Потом стала приезжать сюда два раза в год, и каждый раз было невыносимо грустно возвращаться домой. Ну и вот, в 2015-м я улетела с билетом в одну сторону. Я очень люблю эту страну и благодарна ей, что могу испытывать это чувство.

– Почему вы уехали из Москвы три года назад?

Евгений и Лена: Причин было много, но их все можно объединить одним коротким предложением – мы не захотели жить в стране, устанавливающей памятники Сталину. В 2015 году, за несколько дней до 9 мая, мы гуляли по центру Москвы и буквально везде натыкались на изображения Сталина – это послужило последним толчком, хотя, честно говоря, таких толчков было немало.

– Расскажите, пожалуйста, о вашей репатриации? Процедура проверки прошла легко?

Евгений: Сложностей не возникло – мы подали документы, пришли в консульство, получили визы и через несколько месяцев переехали: сначала мы с Леной, а через месяц – мои родители.

– Прежде чем переехать в Израиль и открыть здесь свое дело, вы изучали местный рынок и конкурентов?

Евгений и Лена: Мы – не настоящие бизнесмены. Мы не изучали никаких рынков и никаких конкурентов. Мы знали, что в Израиле есть сеть русских книжных и еще многочисленные магазины, торгующие книгами на русском языке, затерянными между сувенирами. Но мы изначально знали, что будем делать нечто другое – что у нас будут только тщательно отобранные (нами) книги, что ни за одну книгу на полках нам не будет стыдно, что у нас будут лекции. По сути, мы планировали открыть не просто магазин, а магазин-клуб. Да, еще мы, конечно, слышали про книжный магазин «Дон Кихот», тоже своеобразный книжный клуб, но он закрылся за несколько лет до нашей репатриации.

– До «Бабеля» у вас не было бизнес-опыта. Какие были – если, конечно, были – сомнения перед запуском проекта?

Евгений и Лена: Сложный вопрос, на который легко ответить. У нас не было никаких сомнений – мы решили, что раз мы начинаем жизнь с нуля, это лучший момент, чтобы воплотить в жизнь мечту.

– Расскажите, пожалуйста, о первых этапах запуска «Бабеля».

Евгений: На книжные издательства специально выходить не надо было – я три с половиной года проработал литературным редактором в издательстве Corpus, ездил на книжные ярмарки, до этого, еще в Питере, довольно долго писал про книжки, так что за эти годы образовалось множество знакомств. В общем, российский книжный рынок мы знали – в том числе знали книготорговую компанию, с которой будем работать после открытия. Так что мы переехали, очень быстро нашли помещение, которое на тот момент казалось нам близким к идеалу, через родственников нашли бухгалтера, который зарегистрировал наш бизнес. Потребовалось некоторое время на то, чтобы сделать помещение похожим на книжный магазин и дождаться первой партии книг – к слову, очень маленькой: уже не помню, сколько мы заказали наименований, но этого было явно мало. К тому же на открытие пришла неожиданная толпа, которая раскупила едва ли не треть ассортимента, так что до следующего заказа мы работали с полупустыми полками.

– Вы зарегистрировали магазин через посредника? Какие документы необходимо подготовить для оформления своего дела в Израиле? Это можно сделать онлайн или нужно «ходить ногами»?

Евгений: Как я уже сказал, бизнес оформляет наемный бухгалтер. Из того, что я знаю, здесь есть два вида малого бизнеса – частный предприниматель и индивидуальное предприятие (они называются не совсем так, но по сути это именно они), в зависимости от предполагаемого дохода. Я пришел к бухгалтеру, принес ему договор на аренду помещения, собственный паспорт и название будущего магазина. Он нажал несколько кнопок на компьютере, и через некоторое время мне на почту пришла бумага, что наш бизнес зарегистрирован. Про онлайн ничего не знаю – наверное, можно, но там все на иврите, а мы открывали бизнес в первые месяцы после репатриации, так что с ивритом было еще хуже, чем сейчас. После нужно было оформить разнообразные страховки, купить огнетушитель, заплатить за вывеску, купить кассовый аппарат, научиться им пользоваться и подключить его к банковской системе, чтобы принимать оплату по карточкам. И можно работать.

– Какие налоги и в каком размере вы платите государству?

Евгений: Мы платим то, что здесь называется МАМ – это 17%. Дальше есть «битуах леуми» – национальное страхование. Оно высчитывается, исходя из дохода. И есть еще один налог, который мы пока не платим как новые репатрианты. Условно говоря, мы не будем его платить десять лет (первые годы совсем, а дальше какой-то минимальный процент). И плюс отчисления в пенсионный фонд.

– Сколько времени заняла подготовка к открытию магазина? Сколько вы вложили средств в его открытие – брали кредит или использовали свои сбережения?

Евгений: Вложили мы мало – наверное, тысячи четыре евро. Конечно, не брали никаких ссуд и кредитов, все делали «на свои». По нашим подсчетам, «в ноль» мы стали выходить примерно через два месяца работы. А подготовка… Мы приехали в страну в конце сентября и открылись в конце декабря.

– С какими издательствами сотрудничаете сегодня? Сколько наименований представлено в «Бабеле»? Что лично порекомендуете сейчас купить у вас? А что никогда не появится на полках в вашем магазине?

Евгений и Лена: Мы сотрудничаем едва ли не со всеми издательствами – с кем-то напрямую, с кем-то через книготорговую компанию. Наименований у нас, думаем, около тысячи. Мы стараемся следить за маленькими независимыми издательствами, так что у нас много книг, выпускаемых крошечными тиражами. Их порой и в России непросто купить, а уж в Израиле они точно есть только у нас: скажем, книги издательств «Грюндриссе», Common Place, «Гилея», «Опустошитель», «Кабинетный ученый» и так далее, хотя мы, естественно, сотрудничаем и с большими издательствами. У нас много ранней советской литературы, много книг по иудаике, много хорошей детской литературы, нон-фикшн – одним словом, у нас в магазине есть самая разная литература. А чего нет? На самом деле, приятнее говорить о том, что есть!

– С какой наценкой вы продаете книги? На сколько процентов они дороже/дешевле израильских конкурентов?

Евгений: Наценка зависит от отпускной цены книги – некоторые издательства дают нам большие скидки, так что за счет них мы снижаем цены на дорогие книги. В любом случае мы стараемся следить за тем, чтобы цены в нашем магазине были ниже, чем в других израильских книжных. Насколько я знаю, нам это удается.

– Расскажите, пожалуйста, о первых покупателях и о постоянных клиентах.

Евгений и Лена: Девушка, которая пришла к нам в первый же день нашего существования (она тогда купила книгу Людмилы Улицкой), приходит до сих пор. Как и многие другие – у нас уже сформировался круг клиентов (хочется называть их не клиентами, а друзьями – некоторые на самом деле стали нашими друзьями), которые приходят к нам часто, покупают много и опираются на наши рекомендации. Мы очень любим рассказывать про книги – собственно, это одна из причин, по которым мы открыли книжный магазин. Приятно, когда это становится профессией.

– У вас проходят лекции – насколько прибылен этот формат? В процентном соотношении сколько они приносят прибыли, а сколько – продажа книг?

Евгений и Лена: Лекции – важная составляющая нашей работы. Правда, мы не планировали делать столько лекций, но получилось так, что уже больше двух лет мы проводим лекции ежедневно, пять раз в неделю (иногда – чаще). Этими лекциями хочется хвастаться – что мы, в общем-то, и делаем постоянно. Что касается прибыли – да, безусловно, это выгодно, если заняты все места. Но зарабатываем мы в любом случае на книгах.

– Сколько вы зарабатываете на книгах в год?

Евгений: Эту информацию знают, кроме нас, только наш бухгалтер и налоговые инстанции. Мне кажется, этого достаточно.

– Вы планируете расширяться или менять формат (добавить, например, кафе)?

Лена: Расширяться очень хочется, но пока у нас нет такой возможности – мы живем на то, что зарабатываем, никаких московских работ, сданных квартир, грантов и инвесторов у нас нет. Формат менять не планируем – книжный магазин должен оставаться книжным магазином. Хотя у нас есть чай и кофе. В ближайшее время надеемся получить алкогольную лицензию, чтобы разливать хорошее вино.

– Как прошла ваша адаптация в Израиле? После трех лет жизни здесь к каким вещам привыкли, а к чему не можете привыкнуть до сих пор?

Евгений: Особой адаптации не было – как минимум потому что мы сразу начали работать. К тому же здесь есть родственники и старинные друзья. И очень быстро появились новые друзья – замечательные! Так что, мне кажется, мы сразу почувствовали себя здесь как дома. Я, собственно, к этому до сих пор не могу привыкнуть – здесь очень спокойно, очень доброжелательные люди, очень добрые собаки. По российской привычке, прогуливаясь по вечерней улице, я все еще напрягаюсь, когда передо мной из темноты выходят какие-то шумные люди (а здесь все шумные). Но, уверен, это пройдет – к хорошему быстро привыкаешь.

Лена: О, я до сих пор привыкаю к тому, что нет четких границ времен года. Мы ведь живем в вечнозеленой стране! Не могу сказать, что это доставляет мне неудобство – по снегу я не скучаю. Недавно бежала по Тель-Авиву и с завистью смотрела на людей, сидящих в кафе: хочется в отпуск, вот так сидеть в уличных кафе, смотреть на людей. И тут же вспомнила, когда была туристкой в Тель-Авиве, с той же завистью смотрела на этих людей и думала: жить бы здесь, сидеть в уличных кафе, смотреть на людей… А вообще, у меня только недавно прошло чувство, что я живу в отпуске.

– Вы выучили иврит?

Евгений и Лена: К сожалению, все еще нет – только на каком-то очень низком, бытовом уровне. Но будем учить язык обязательно!

Беседовала Ольга Гриневич

Фото из личного архива Евгения и Елены Коган

Фото: Рина Гинзбург

Оригинал

Опубликовано 09.07.2018  02:17

Интервью с Михаилом Гельфандом

Биолог Гельфанд: «В современную Россию человек в здравом уме не поедет»

Знаменитый биолог, один из основателей «Диссернета» Михаил Гельфанд дал интервью изданию Znak, в котором прокомментировал заявления Владимира Путина о «технологическом прорыве». По словам ученого, декларации главы государства не соответствуют действительности, при существующем порядке вещей Россия проиграет в научно-технологической конкуренции, в битве за будущее.

— Михаил Сергеевич, президент России на словах часто подчеркивает стратегическую важность науки и технологий. Например, в послании Федеральному собранию он заявил: «Технологическое отставание, зависимость означают снижение безопасности и экономических возможностей страны, а в результате — потерю суверенитета». На ваш взгляд, это ритуальные слова или есть основания полагать, что государство предпримет реальные шаги для развития науки и технологий?

— Не бывает такого чуда, чтобы вокруг все было ужасно, а в науке и технологиях при этом все было хорошо. Если коррумпирована практически вся система управления, силовые структуры, суд, то и в науке будет хреново, эти вещи полностью друг с другом коррелируют. Это одна сторона. Вторая: в стране, где горизонт планирования максимум полгода, рассчитывать на то, что кто-то будет вкладываться в науку, смешно. Поэтому я не понимаю, что может служить основанием для научно-технологического рывка. Россия сегодня — это сырьевое государство, вся энергия людей направлена на доступ к естественным ресурсам, но не на создание чего-то нового. И несмотря на все замечательные, уверенные заявления, так и не получается выйти из этого состояния. Приведу параллель из генетики. Очень многие генетические дефекты приводят к слабоумию. Просто потому, что мозг — это самый чувствительный орган, все генетические ошибки на нем отражаются. С обществом и наукой точно так же.

— Но ведь представление о том, что мы можем сделать научно-технический рывок, рождается не на пустом месте. У нас есть заделы еще с советских времен, например, в ядерной физике. Тот же Путин утверждает, что «за последние годы мы смогли серьезно нарастить потенциал фундаментальной науки, по целому ряду направлений вышли на передовые позиции».

— Потенциал есть, согласен. Есть даже научные достижения. По крайней мере, в моей области — молекулярной биологии. Наши ученые публикуют статьи в хороших международных научных журналах. Но чтобы мы совершили какой-то прорыв по сравнению с другими странами — такого я не вижу. Статьи в международных научных журналах может предъявить любой нормальный университет. И тем более не стоит всё это выдавать за достижения режима или власти. У нас в России есть несколько лабораторий, которые работают на мировом уровне. Их считанное количество и не становится больше. То есть научный потенциал у нас есть, но сможем ли мы его сберечь? Посмотрите, сколько ученых российского происхождения уехало из страны и работает в западных университетах.

— К слову сказать, в том же послании Федеральному собранию Владимир Путин отметил важность геномных исследований: «Кардинальный прорыв по этому направлению откроет путь к созданию новых методов диагностики, предупреждения и борьбы со многими заболеваниями, расширит возможности в селекции, в сельском хозяйстве». Государство уже что-то делает для поддержки исследований?

— Тут я полностью согласен с Путиным. И исследования в этой области есть, ими, например, занимаюсь и я. Но не думаю, что нужна какая-то отдельная программа поддержки геномных исследований — надо просто поддерживать сильные группы, а они сами найдут перспективные направления. А когда объявляют государственные программы поддержки, обычно оказывается, что поддерживают не тех, кто хорошо работает, а тех, кто умеет на этой тематике спекулировать. Вспомните, как Курчатовский институт (возглавляемый одним из братьев Ковальчуков, Михаилом — прим. ред.) вдруг стал пропагандистом нанотехнологий. Теперь те же не самые лучшие люди, благо они близки к путинскому уху, решили переключить его (Путина, а не ухо) на геномные исследования. Не дело президента заявлять на публику о конкретных научных направлениях. Дело президента — создать такие условия, чтобы наука, ее конкурентоспособные отрасли, поддерживались автоматически, без лишних заявлений.

Вообще, я уже несколько устал комментировать Путина, это скучное занятие. Давайте обойдемся без его цитат. Если вы хотите понять, насколько сходятся слова Путина и реальность, то они не сходятся. Он представитель своего класса — бюрократии. У них в руках инструменты распределения ресурсов, и, естественно, в первую очередь они распределяют их в свою пользу. Даже не потому, что жадные. А потому, что уверены, что их деятельность — это хорошо и полезно, поэтому ее-то и нужно развивать.

— Тогда спрошу об образовании: с него начинается наука. Как вы оцениваете государственную политику в этой области под началом Ольги Васильевой?

— Как анекдот. При ней появилась ВАКовская специальность «теология», что при предыдущем министре, Ливанове, было невозможно. В остальном деятельность Васильевой прошла для науки незамеченной. Что касается школьного образования, которым Васильева будет заниматься как новоиспеченный министр просвещения, то отмечу некоторые попытки сделать что-то полезное и эффективное. Например, центр «Сириус». Я был там несколько раз. Действительно, хорошие дети и местами вполне разумная программа. Но в целом образование пострадало: стало больше бюрократизации, возникла крайне вредная идея так называемого «единого учебника» — одного учебника по каждой дисциплине, как в СССР.

— Открытие кафедр теологии в университетах вы назвали одним из проявлений напора религиозного мракобесия и клерикализма. Они создают серьезные помехи для научной деятельности?

— Скорее, появление кафедр теологии — признак упадка науки. Репутационные механизмы в научном сообществе сильно подорваны, людям стало все равно, как к ним относятся. Они могут спокойно целовать руку священникам и соглашаться с наличием кафедр теологии в вузах. Сейчас это больше проблема для общественных наук. Непосредственного влияния на естественные науки «духовные скрепы» пока не оказывают. Если в каждом вузе откроют кафедры теологии, как раньше везде были кафедры научного коммунизма, тогда, вероятно, вред начнет ощущаться. Пока это происходит точечно. А потому противно, но терпимо, но вот тенденция настораживает.

— Почти пять лет как принят закон о Российской академии наук. Часть ученых назвали это событие разгромом РАН. Как обстоят дела сейчас?

— Задача РАН, как и всего нашего государства, это фиксация текущей ситуации и исключение всяких изменений. Вопрос финансирования мне трудно прокомментировать. Но бюрократии точно стало больше. Все научные процессы крайне бюрократизированы. Но управление в российском смысле: масса контроля, бумажек и прочего подобного — в науке не работает. Поэтому вместо динамики — болото, а в болоте прорывных трендов нет.

— А с кем, на ваш взгляд, можно работать в правительстве?

— Есть, например, заместитель министра образования и науки Григорий Трубников, который как раз у Васильевой курировал науку. Он действительно ученый и производит впечатление адекватного человека. Но таких людей мало.

— Нет опасения, что система рано или поздно выдавит таких спецов?

— Выдавит. Я не думаю, что наши чиновники сознательно хотят сделать хуже. Просто система устроена так, что не позволяет развиваться науке. Иногда бюрократия понимает важность и ценность науки и пытается ею как-то рулить, но делает это неумело, неправильно, плохо.

— А каково материальное положение ученых?

— Помните знаменитые «майские указы»? Была поставлена задача удвоить зарплату ученым. Денег на это выделено не было. Что сделал бюрократ? Людей стали массово переводить на доли ставки, чтобы формально этот указ был выполнен. Вот так «повысили» уровень жизни ученых.

— Вы отметили, что ученые покидают нашу страну. Как вернуть их в Россию?

— Это невозможно. В современную Россию человек в здравом уме не поедет. А если все-таки соберется, то его не пустит супруг. Так было не всегда. В середине «нулевых» возвращение вполне рассматривалось как вариант жизненной стратегии. Сейчас такое экзотика. Конечно, кто-то по каким-либо причинам останется. Но в общем тренд на отъезд усилится. Впрочем, проблема не в том, что уезжают. Это как раз нормально: люди должны иметь возможность много ездить, путешествовать. А конкретно ученому очень полезно поработать где-то еще. Проблема в том, что не возвращаются. И вместо уехавших никто не приезжает. Нет потока талантливых индийцев или китайцев, которые бы приезжали в Россию и развивали здесь науку.

Это происходит потому, что в России создано полицейское, к тому же коррумпированное государство, жить в котором крайне неуютно. Страна решила противопоставить себя всему миру, пошла по пути конфронтации и изоляции. Не только ученым — вообще людям свободной мысли, предпринимателям, молодежи в такой среде, мягко говоря, не очень комфортно. Кроме того, в таком государстве невозможно планировать свою жизнь, даже на полгода вперед. Поэтому нет стимула стараться, отдавать силы и время.

Нужны реальные политические реформы — демократические выборы, справедливый суд и так далее. Нужно решить проблему Крыма и перестать воевать на Украине. Потому что страна, которая воюет с соседями, не является полноценным членом международного сообщества, в том числе научного. Современная наука — это международная деятельность. Как можно нормально заниматься ею, если мы поссорились со всем развитым миром? Лично мне мои зарубежные коллеги в сотрудничестве не отказывали, но на науке в целом положение государства-агрессора, государства-изгоя, безусловно, сказывается.

А если говорить непосредственно об отношении к науке в России, то вот вам два примера. Взяли и директивно открыли перед Московским госуниверситетом фан-зону, из-за чего сместились сессии, невозможно проводить семинары, я уж не говорю, что футбольные болельщики постоянно шумят и мешают работать. Другой «чудесный» пример. На время чемпионата по футболу в стране запретили провоз радиоактивных веществ. Это значит, что все биологические эксперименты, связанные с радиоактивной меткой (а их очень много), остановились на несколько месяцев. Биология — конкурентная область, задержка исследований может сказаться довольно серьезно. Но когда принимали это решение, о науке наверняка не подумали. А вы меня спрашиваете, как у нас обстоят дела с наукой.

— Кстати, как вы относитесь к факту проведения в России чемпионата по футболу?

— Я противник этого мероприятия. Считаю, что зрелища подобного масштаба в авторитарных государствах работают только во благо власти. Уж не говорю, сколько денег это стоило. Сравнимо с бюджетом всей фундаментальной науки на несколько лет.

— Вы говорите, что полицейское государство не дает развиваться науке. Но, скажем, ракетостроение вполне развивалось и в Третьем Рейхе, и в Советском Союзе, СССР первым запустил в космос спутник и человека. Ученым были созданы все условия, заниматься наукой было престижно, почетно. Работайте, главное в политику не лезьте.

— Во-первых, ракетостроение — это не наука, а инженерия. Занимаясь наукой, вы пытаетесь понять, как устроен мир. Занимаясь технологиями, пытаетесь сделать что-то немедленно полезное. Есть люди, которые занимаются и тем, и другим, но чаще это два разных направления человеческой деятельности. Во-вторых, ваш перечень я бы дополнил Китаем: там тоже развиваются технологии. Но, поймите, не все любят работать в шарашках. Для ученого комфортная среда — это не только комфортное занятие наукой, это атмосфера в обществе в целом. И потом, кто в полицейском государстве определяет — кто ученый, кто не ученый, кому создавать хорошие условия, а кому — нет? Политик, бюрократ, силовик. Что из этого получается, мы знаем по трагической истории нашей генетики. В Советском Союзе прорывы совершались в основном в военной сфере, к которой относится и космос. В других был провал. В конечном счете тоталитарные государства (к ним я отношу и полицейские) проигрывают в технологической конкуренции. Потому что такие режимы подавляют инициативу. А в основе инноваций лежит именно она.

В подготовке интервью участвовал Александр Задорожный

Взято отсюда

Опубликовано 29.06.2018  21:20

О российском кинофильме «Собибор»

* * *

Белорусский режиссёр Леонид Миндлин (21.06.2018): «Собибор». Советские военнопленные спасают евреев. Очередная интерпретация истории. Раньше говорили, что никогда не врут так, как во время войны. Оказывается, врут до сих пор.

* * *

«Собибор». Хабенский и пустота?

Обозреватель украинской газеты «Хадашот» Святослав Бакис: Вышел на экраны «Собибор» — фильм об уникальном побеге евреев из лагеря смерти под руководством советского офицера-еврея Александра Печерского. Как не написать о таком фильме в еврейской газете? А мне вот не хочется писать, не понравился мне этот фильм. Ну как же, ведь это фильм о еврейском подвиге? Как он может не понравиться? Да, но мне ведь не подвиг, а фильм не понравился. И я нашел хитрый выход из положения, обнаружив среди множества отзывов на этот фильм рецензию, которая близка к моему взгляду на картину Хабенского. Ее автор — Василий Степанов — серьезный, хороший кинокритик из питерского журнала «Сеанс». Привожу его текст с некоторыми сокращениями. А потом добавлю пару строк от себя.

Василий Степанов. В прокате идет «Собибор». Фильм, который пытается победить зрителя, но никак не может угнаться за своим героем.

23 сентября 1943 года к Собибору, где одни люди травили газом и сжигали других, подошел очередной эшелон. На нем в трудовой лагерь прибыли евреи и пленные с востока, среди них — командир Красной армии Александр Печерский. Он попал в плен еще осенью 1941-го под Вязьмой, почти два года скитался по немецким лагерям на оккупированной территории СССР: от Смоленска до Минска. Подполье, попытки побега, полная безнадежность.

Такое не осмыслишь, так что Константин Хабенский в своем дебюте печется, скорее, о том, чтобы передать коллективный опыт места, в которое попал Печерский. Об этом намерении свидетельствует и название. Сравните с другими попытками высказаться по теме: в «Побеге из Собибора» (1987) Джека Голда — указание на направление движения и поворотное событие, в документальном «Собибор, 14 октября 1943 года, 16 часов» (2001) Клода Ланцмана — точка в потоке времени-пространства, момент, когда узники концлагеря начали резать надзирателей, присвоив себе право на насилие. У Хабенского же главный герой и главное событие — это лагерь.

«Собибор» начинается с полуслова и впускает в свои ворота зрителей на общих основаниях, будто они ничего подобного раньше не видели. Деловитые служители на лагерной платформе, старательная имитация нормальной жизни — багажные квитанции, мифический «орднунг» — фильм довольно точно соответствует описаниям, оставленным самим Печерским в небольшом сборнике воспоминаний «Александр Печерский. Прорыв в бессмертие». Застав зрителя врасплох, механика лагерной сортировки несет его с платформы прямо в газовую камеру. Подробное знакомство с второстепенными (даже эпизодическими) героями, а затем почти мгновенная их гибель в адской душевой под присмотром омертвевшего уже давно палача что-то нащупывает даже в самых очерствевших от штурмовщины современного патриотического кино зрителях.

Об этом свидетельствуют и отклики критиков, которые, подчеркивая эмоциональный напор фильма, все-таки предпочитают отмечать прежде всего благую цель — воздать должное забытому подвигу Печерского — и прощают «Собибору» ощутимый привкус exploitation (манипулятивности — С. Б.). Авторам как будто недостаточно описанных самим Печерским нацистских зверств, и в кульминационный момент они устраивают, например, в лагере скачки на манер «Бен Гура» — пьяные надсмотрщики запрягают узников в телеги.

Для фильма о забытом герое, которому наконец хотят воздать должное, «Собибор» довольно небрежен. Кто он и откуда пришел? Куда уйдет? И кто шел за ним? Это все экрану не особенно интересно. В этом смысле создатели фильма недалеко ушли от советской власти, которая хотела бы знать об Александре Печерском поменьше. Что говорить, Печерского даже не отпустили за границу на премьеру британского «Побега из Собибора», где роль красноармейца исполнял Рутгер Хауэр. А ведь на дворе стояли времена перестройки и гласности. Сохранилось душераздирающее письмо того времени, в котором Владимир Познер обещает Печерскому помочь с ОВИРом. Не вышло.

В чем причина такой поверхностности взгляда, можно только гадать, но тесный метраж, назидательная доходчивость сценария, мелодраматические клише и костыли звуковой дорожки превратили «Собибор» в куда более удобоваримое блюдо, чем того требовала уникальная история и шокирующая фактура. И там, где Ланцман старается добраться до сути произошедшего, а Джек Голд сводит в единую композицию дюжину равнозначных персонажей, Константин Хабенский пытается всеми доступными средствами победить зрителя, купившего попкорн; сломать шаблон восприятия — где-то наивно, где-то зло и изобретательно, где-то чересчур нахраписто. Он делает все возможное, чтобы вывести нас за пределы лагеря под названием «российское патриотическое кино к дате», но, в отличие от Печерского, тут мало наточить ножи, перебить охрану или пробежаться по минному полю. Нужно было бы еще понять, зачем и почему все это произошло.

С. Бакис: Хабенский, который также является автором сценария фильма, потратил много усилий на то, чтобы показать, какие немцы были изверги и извращенцы. Печерский соглашается возглавить организацию побега не сразу, а когда чаша его терпения наконец переполнилась. Это делает честь его внутреннему достоинству. Но, с другой стороны, если бы немцы не выглядели садистами, а предстали просто холодными, методичными палачами (какими они на деле обычно и были), — разве это меньше, слабее говорило бы о сути фашизма? По-моему, наоборот: если обычные с виду люди способны так поступать с другими людьми — значит, корень зла кроется где-то глубоко в человеческой природе и в идеологии фашизма. Сделать так, чтобы современные зрители поняли это, гораздо более ценно, чем заставить их в который раз убедиться, что некоторые фашисты были садистами.

Источник

* * *

Арон Шнеер: «Собибор» Мединского и Хабенского сильно отличается от Собибора

26.06.2018

Три месяца назад на экраны страны вышел фильм «Собибор» Константина Хабенского, сценарий к которому написал министр культуры Владимир Мединский (сам Мединский называет себя лишь автором идеи. – belisrael.info). Вскоре ожидается еще одно событие, связанное с историографией Холокоста, — выход в свет первого научного исследования о «Травниках» — учебном лагере СС под Люблином, где из советских военнопленных готовили лагерных охранников, полицаев и других соучастников нацистских зверств. Автор книги — известный израильский историк Холокоста Арон Шнеер. В интервью EADaily он провел историческую экспертизу фильму «Собибор».

А. Шнеер, фото newsru.co.il

Фильм «Собибор» с Константином Хабенским в роли Александра Печерского стал культурно-патриотическим событием в России весны-лета 2018 года. Однако мнения зрителей разделились. Специалисты по теме Холокоста считают, что Хабенскому лента не удалась. Какие у «Собибора» есть достоинства и недочеты?

Я участвовал в обсуждении фильма после его совместной премьеры одновременно в Кнессете в Израиле и Совете Федерации в России, с участием председателя Совета Федерации Валентины Матвиенко. Я не сказал всего, чего хотел, не желая омрачать сам факт премьеры. Но с вами буду откровенен. Чрезвычайно важно то, что сегодняшняя Россия созданием и выходом фильма «Собибор» сломала выстроенную в СССР стену молчания и фальсификации о трагедии и героизме евреев в годы Второй мировой войны — Великой Отечественной войны. Причем дело доходило до абсурда. Так, в книге «Возвращение нежелательно», вышедшей в 1964 году, рассказывающей о восстании в Собиборе, слово «еврей» отсутствует. В книге упомянуты немцы, голландцы, поляки, русские, а евреи — нет. Авторов книги Валентина Томина и Александра Синельникова тогда заставили избавиться от «крамольного», как казалось советским идеологам и редакторам, слова «еврей». Во-вторых, надо отметить бесспорный успех многолетней работы Фонда Печерского под руководством Ильи Васильева. Результат ошеломляющий, положительный. Александр Печерский удостоен посмертно ордена Мужества, имя Печерского носят пассажирский состав, одна из улиц Москвы… Конечно, благодаря вышедшему фильму это имя получит еще большое признание и, вполне вероятно, некоторые российские школьники, и не только они запомнят имя еврея-героя, узнают частичку правды о Холокосте. Важно, что создание фильма было поддержано Министерством культуры России.

А вот о нижеследующем я во время обсуждения умолчал. Поэтому спасибо за возможность высказаться. О художественных просчетах. Я не специалист-киновед и кинокритик. Поэтому подчеркиваю: это мое мнение. Работа сценаристов, а судя по тому, что известно, их было несколько, как и режиссёров, провальна. Несмотря на то, что фильм якобы консультировался историками, якобы строго документален, результат говорит о противоположном. Фильм фрагментарен, и не всегда понятны мотивы поступков героев. Совершенно бессодержательна сюжетная линия Печерский — Люка (главная героиня, лагерная подруга Печерского), а их диалоги примитивны. Сцена эсэсовского шабаша, попытка показать торжество абсолютного зла, конечно, поражает, страшит, но ничего подобного не было. Фильм — художественное произведение, и это допустимо. Но после блистательного фильма Элема Климова «Иди и смотри», пока еще ничто не сравнилось с его апокалиптическими сценами сожжения людей и шабаша недочеловеков-убийц, возомнивших себя сверхчеловеками.

Фильм… рассчитан на рядового, ничего не знающего о трагедии Холокоста массового зрителя. И это принесет, или уже принесло успех и признание.

Каждый художественный фильм о войне — это осмысление события с точки зрения художника. Разумеется, некоторые плоды творческой фантазии могут вызвать у историков непонимание и раздражение…

Историку вообще трудно смотреть фильмы об истории. Сегодня, по-моему, художественные исторические фильмы создаются без консультантов. Особенно раздражают фильмы о Великой Отечественной войне. В них всё не соответствует правде: форма, правила ношения наград, вооружение, карикатурные образы политработников и сотрудников СМЕРШ…

Не избежал, на мой взгляд, к сожалению, существеннейших ошибок и фильм «Собибор». Вообще лагерь, выдуманный авторами, не соответствует действительности. Авторы, сценаристы во всяком случае, и, конечно, режиссеры, включая Константина Хабенского, не удосужились, видимо, ознакомиться с документами. В Собиборе, как и в других лагерях смерти, никогда не было крематориев. Поэтому расхожий образ, повторяющийся из фильма в фильм о концлагерях — трубы с клубами дыма, у профессионалов-историков вызывает лишь раздражение и сразу же недоверие к исторической фактуре. Дело в том, что во время презентации фильма в Совете Федерации было сказано, что фильм воссоздает действительность на документальной основе. А он далек от этого.

Конечно, у художника есть полное право на художественное воплощение поставленной перед ним задачи или замысла самого художника. Но тогда фильм лучше было бы назвать, например, «Легенда о Собиборе». Впрочем, создатели фильма нафантазировали и так более чем достаточно.

Я называю не все проколы, которыми просто изобилует фильм. Еще один факт, который является абсолютной ложью, причем непонятно, зачем это надо было включать в фильм. Прибытие эшелона с телами узников из точно такого же лагеря смерти — Белжеца —в Собибор. Во-первых, тела узников в Белжеце (кстати, в нем убили в два раза больше евреев, чем в Собиборе — 500 тысяч) сжигались в самом лагере.

Во-вторых, в фильме тела одеты в арестантские полосатые робы. Никогда в лагерях смерти не носили арестантские костюмы, незачем было переодевать прибывших, отправляемых на немедленное уничтожение. В лагеря смерти не доставляли узников из концлагерей, в которых, действительно, носилась арестантская одежда. Рабочие команды в лагерях смерти носили свое обычное гражданское одеяние, это, кстати, в фильме отражено. Но это детали.

Для меня самое главное, что не прозвучала заявленная повсеместно роль советских военнопленных. Она абсолютно невнятна. Вроде бы как-то случайно. Но в фильме нет Красной армии. Даже в лице его главного героя — только форма красноармейца. Западный зритель просто не поймет, что Печерский — воин Красной армии. Неизвестно откуда и как он появился в лагере.

Известно, что советские евреи-военнопленные были доставлены в Собибор из лагеря специалистов в Минске. Но фильм начинается почему-то с прибытия немецкого эшелона. Причем надпись на экране «День первый». Непонятно, о чем он свидетельствует. Для тех, кто знает историю Собибора и восстания, речь должна идти о первом из 22 дней пребывания советских военнопленных в лагере. Но большинство зрителей, так было во время просмотра в Кнессете, решили, что это вообще первый эшелон, прибывший в лагерь, и с этого начинается история лагеря.

Я, конечно, могу предположить, что указание на день первый — отсылка к библейским мотивам, отсюда и цитата из Библии перед началом показа, отсюда и пресловутое упомянутое мной ниже «яблоко».

Вернемся к вызывающему началу, вот этот спокойный выход на перрон и проход в «душевые», существовал только в течение примерно первых двух-трех недель существования лагеря, когда еще не было запаха разложившихся, а потом и смрада постоянно сжигаемых трупов. Затем выгрузка напоминала ад. В сентябре 1943 года, когда начинается действие фильма, в лагере стоял смрад и невыносимый запах сжигаемых тел, звучали выстрелы, немцы и вахманы уже не маскировали суть происходящего и того, что ожидает узников.

Еще один обескураживший меня факт: отсутствие товарищей Печерского по восстанию. Ведь Печерский был не один. Рядом с ним были Семен Розенфельд, Алексей Вайцен, Аркадий Вайспапир, Александр Шубаев и другие советские военнопленные-евреи, без участия которых восстание не было бы столь успешным. И вот тут фильм, к сожалению, ничем помочь не может.

О восстании и роли Печерского. Я не вижу Печерского в этом фильме лидером. Он невнятен, мятущийся, сомневающийся герой, хотя его пытаются двумя поступками представить богатырем, смельчаком. Например, сцена с раскалыванием пня за пять минут по приказу коменданта, иначе будут расстреляны работающие узники. После того, как Печерский справился с заданием, в награду комендант предлагает яблоко, и Печерский отвечает: «Нет». Сразу же возникает аллюзия на фильм «Судьба человека». Помните Андрея Соколова: «Я после первой не закусываю».

В начале фильма Печерский даже вынужден доказать свое еврейство польским евреям отчаянным жестом: демонстрируя свое обрезание, потому что его принимают за провокатора. Именно это и заставляет его пойти на столь неожиданное доказательство своего еврейства. Хотя оно вовсе не гарант от предательства. Именно таких среди евреев достаточно, включая самих капо (актив нацистских концентрационных лагерей, привилегированная прослойка заключённых, осуществлявшая непосредственный, низовой контроль над повседневной жизнью простых заключённых).

В другом случае Печерский рискует жизнью, причем безрассудно, ставя под удар именно восстание, когда бросается спасать еврея, запряженного в повозку, на которой катаются эсэсовцы. Печерский сам впрягается в эту повозку и до изнеможения катает коменданта лагеря. И это за день до восстания! Кто-то скажет, я рассуждаю логично, мол, нельзя проверять гармонию алгеброй. Мол, это «художественный поиск», желание показать смелость, самоотверженность Печерского. Объяснить можно всё.

Другой эпизод. Можно даже нафантазировать, как и неизвестно откуда одна из героинь крадет с десяток пистолетных обойм, чего просто не могло быть, но это неважно для создателей фильма. В день восстания крадут и десяток винтовок, но в руках восставших, стреляющих, винтовок всего три. И тут же мы видим одного еврейского юношу, обнявшего двумя руками пяток винтовок, сжавшегося от страха, сидящего в углу. Недаром ранее один из безымянных советских военнопленных, глядя на послушно работающих евреев, бросает: «А чего ожидать от этих пархатых». При этом точно так же безропотно сам работает на различных работах, корчевке леса… Все это могло быть, но винтовки были распределены именно между советскими военнопленными! Неприятие, даже возмущение вызвала надпись об убийстве 18 немецких преступников в Бразилии одним из бывших узников Собибора. Это абсолютная ложь.

Если бы предложили Вам снять фильм о восстании в Собиборе, как бы Вы разработали сценарий? На каких моментах сконцентрировались бы?

Я не сценарист, я могу лишь предположить, что стоило начать с прибытия эшелона с советскими евреями из Минска. Художественный фильм может не соответствовать правде, но исторические детали должны соблюдаться. Во всяком случае, я бы закончил фильм перечислением фамилий советских военнопленных и других наиболее активных узников, участвовавших в восстании. Всего-то надо было перечислить около 20 фамилий. Это куда важнее, повторюсь, строк о вымышленном факте убийства нацистских преступников после войны. Не надо выдумывать героев. Они были на самом деле.

Беседовал Артур Приймак

Опубликовано 28.06.2018  18:24

Наум Коржавин (Эммануил Мандель, 14.10.1925 – 22.06.2018)

22 июня 2018

Борис Парамонов

“Он всегда готов был сказать правду”. Памяти Наума Коржавина

Наум Коржавин в музее Маяковского

           Наум Коржавин в музее Маяковского

Он всегда был готов сказать правду, стоять за нее и пострадать за нее

Наум Коржавин прожил долгую жизнь, умер в глубокой старости – в 92 года. Но, кажется, он и не был никогда молодым – не был, по-другому сказать, современным. Он – архаика, обломок иных времен. Причем не пресловутых двадцатых годов, из которых пытались сделать миф в период послесталинской оттепели, а куда более ранних – дореволюционных. Коржавин был подлинным, можно сказать, химически чистым образцом русской интеллигенции той формации, которая была описана, проанализирована и осуждена авторами знаменитого сборника “Вехи”. И зная Коржавина, не столько читая, но наблюдая его, можно было понять, почему так встретили в штыки пресловутый сборник. Ибо нельзя было не оценить этого человека и в его лице этот культурный тип. Коржавин был его стопроцентным выражением, образцом и примером. И прежде всего он был чистым человеком, еще проще сказать – хорошим. Причем это сказывалось не просто в личной его жизни, но в его социальной позиции. Он всегда был готов сказать правду, стоять за нее и пострадать за нее.

И впервые он сказал и пострадал за правду отнюдь не в вегетарианские оттепельные годы, а в самые темные послевоенные – написав и распространив антисталинское стихотворение. И тут последовало чудо: его не расстреляли и даже не посадили, а всего-навсего отправили в ссылку, где он даже закончил горный техникум, получив какую-то шахтерскую специальность: еще один парадокс, если вспомнить полуслепого, а потом и совсем слепого Коржавина. Его поистине оберегал Бог. И тут возникает уже другая ассоциация: не только интеллигентский либерал, но древний юродивый, которого не смеет уничтожить злой царь.

Но Коржавин совсем не был мягким, незлобивым или безобидно чудаковатым человеком. Встретившись с ним, можно было понять, что и тот, дореволюционный интеллигент обладал достоинством и потенцией борца. То есть это был ценный социально-культурный тип, об утрате которого приходится жалеть, а не радоваться, вопреки всем веховским диагнозам и прогнозам. Стойкий, а не вялый, готовый к борьбе и спору идеалист – поистине никогда и нигде не лишний образец человека.

Каким поэтом был Коржавин? Иногда тянет вспомнить немецкую поговорку: хороший человек, но плохой музыкант. Но случай Коржавина сложнее. Он и здесь по-старорусски типичен: заполнил вакансию гражданского поэта. Причем читая его, видишь, как он рос в этом своем качестве, как освобождался от иллюзий, расширял свое культурное поле. Двумя словами сказать: терял комиссаров и обретал церковь на Нерли, причем в самом бесспорном ее – эстетическом – варианте.

И какими бы ни были мы эстетами, но традиция гражданской поэзии в России, традиция Некрасова не умерла – и Коржавин был достойным ее продолжателем.

Да, его культурный горизонт был сужен на староинтеллигентский манер, он осуждал Блока и не мог оценить Бродского. Но этот слепец с клюкой в руке сам был по-своему эстетическим явлением. Ибо выдержанность типа и стиля – это и есть красота. Наум Коржавин был красивым человеком.

* * *

От судьбы никуда не уйти,
Ты доставлен по списку, как прочий.
И теперь ты укладчик пути,
Матерящийся чернорабочий.
А вокруг только посвист зимы,
Только поле, где воет волчица,
Что бы в жизни ни значили мы,
А для треста мы все единицы.
Видно, вовсе ты был не герой,
А душа у тебя небольшая,
Раз ты злишься, что время тобой,
Что костяшкой на счетах играет.

1943

Оригинал

***

Из фейсбука:

Лев Симкин  22 июня в 20:38

Можем строчки нанизывать, посложнее, попроще, но никто нас не вызовет на Сенатскую площадь

Бывают поэты, у которых помнишь одно стихотворение, или даже одно четверостишие, или даже одну строчку, и все равно их любишь. А тут – в памяти сотни, да, сотни. Меня, как видно, Бог не звал. И вкусом не снабдил утонченным. Я с детства полюбил овал, за то, что он такой законченный.

Коржавина я впервые прочитал в «Тарусских страницах», была у нас дома эта прекрасная книга, каким-то чудом выпущенная в Калуге немаленьким тиражом в начале шестидесятых.

Старинная песня. Ей тысяча лет: он любит ее, а она его – нет.
И вот еще, оттуда же.
Ей жить бы хотелось иначе, Носить драгоценный наряд… Но кони – всё скачут и скачут. А избы – горят и горят.

Потом – прочел все его сборники, по мере выхода, благо их было не так уж много.

Мужчины мучили детей. Умно. Намеренно. Умело. Творили будничное дело, Трудились – мучили детей.

Мир еврейских местечек. Ничего не осталось от них, будто Веспасиан здесь прошел средь пожаров и гула. Сальных шуток своих не отпустит беспутный резник, и, хлеща по коням, не споет на шоссе балагула.

Ни к чему, ни к чему, ни к чему полуночные бденья. И мечты, что проснешься в каком-нибудь веке другом. Время? Время дано. Это не подлежит обсужденью. Подлежишь обсуждению ты, разместившийся в нем.

А потом – читал его в самиздате, что всех труднее было в этом мире тому, кто знал, что дважды два четыре, и о том, какая сука разбудила Ленина, кому мешало, что ребенок спит.
Мы спать хотим… И никуда не деться нам
От жажды сна и жажды всех судить…
Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!..
Нельзя в России никого будить.

А потом выяснилось, что он еще и блистательный публицист, здраво и беспристрастно судивший о многом. Ну не вполне беспристрастно, он ненавидел фашизм и все из него вытекающее. Помню его в октябре 93-го, он приехал, полуслепой, в Москву, не в первый раз после отъезда, ажиотажа вокруг него уже не было. А ему было дело до всего. Мы познакомились дома у Ольги Георгиевны Чайковской, а потом несколько раз говорили по телефону, его интересовала правовая сторона происходящего у Белого дома, он ужасно волновался.

Бывает, поэты уходят вслед за своими читателями. У Коржавина читатели останутся, мне кажется, он поэт на все времена.

Alexander Pinsky  22 июня в 20:41

Арифметическая басня

Чтобы быстрей добраться к светлой цели,
Чтоб все мечты осуществить на деле,
Чтоб сразу стало просто всё, что сложно,
А вовсе невозможное возможно, –
Установило высшее решенье
Идейную таблицу умноженья:

Как памятник – прекрасна. Но для дела
Вся прежняя таблица устарела.
И отвечает нынче очень плохо
Задачам, что поставила эпоха.

Наука объективной быть не может –
В ней классовый подход всего дороже.
Лишь в угнетённом обществе сгодится
Подобная бескрылая таблица.

Высокий орган радостно считает,
Что нам её размаха не хватает,
И чтоб быстрее к цели продвигаться,
Постановляет: «дважды два – шестнадцать!»

…Так все забыли старую таблицу.
Потом пришлось за это поплатиться.
Две жизни жить в тоске и в смертной муке:
Одной – на деле, а другой – в науке,
Одной – обычной, а другой – красивой,
Одной – печальной, а другой – счастливой,
По новым ценам совершая траты,
По старым ставкам получать зарплату.

И вот тогда с такого положенья
Повсюду началось умов броженье,
И в электричках стали материться:
«А всё таблица… Врёт она, таблица!
Что дважды два? Попробуй
разобраться!..»
Еретики шептали, что пятнадцать.
Но обходя запреты и барьеры,
«Четырнадцать», – ревели маловеры.
И всё успев понять, обдумать, взвесить,
Объективисты заявляли: «десять».

Но все они движению мешали,
И их за то потом в тюрьму сажали.
А всех печальней было в этом мире
Тому, кто знал, что дважды два – четыре.

Тот вывод люди шутками встречали
И в тюрьмы за него не заключали:
Ведь это было просто не опасно,
И даже глупым это было ясно!
И было так, что эти единицы
Хотели б сами вдруг переучиться.
Но ясный взгляд – не результат науки…

Поймите, если можете, их муки.
Они молчали в сдержанной печали
И только руки к небу воздевали,
Откуда дождь на них порой свергался,
Где Бог – дремал, а дьявол – развлекался.

1957

Опубликовано 24.06.2018  10:16