Category Archives: Озаричи

Трагедия и героизм евреев Калинковичского р-на в 1941-45 гг.

УЧЕНЫЕ ИССЛЕДУЮТ ПРОШЛОЕ РАЙОНА

 

До начала 1990-х годов в СССР и БССР тема Холокоста на официальном уровне фактически не изучалась. Об этом свидетельствует анализ всех томов «Беларускай Савецкай Энцыклапедыі», которая вышла в 1970-х годах, и другой официальной литературы. Жертвы Холокоста официально именовались “мирными советскими гражданами” без указания национальности.

В качестве примера можно назвать статью “Калінкавіцкі раён” в пятом томе “Беларускай Савецкай Энцыклапедыі”, (Мн., 1972), где отсутствует даже слово “яўрэі”.

Путаница допущена и в книге “Памяць: Гісторыка-дакументальная хроніка Калінкавіцкага раёна” (Мн., 1999).

Так, на стр. 232 утверждается, что Эля Хаимович Атлас расстрелян 25 июня 1941 года – на четвёртый день войны – задолго до того, как город Калинковичи был оккупирован нацистами, десятилетний Леонид Павлович Беленький погиб 28 мая 1944 года, то есть через несколько месяцев после освобождения города, а 70-летний Тэвель Янкелевич Пейсахович расстрелян еще позже, после освобождения Беларуси – 21 сентября 1944 года.

В годы Великой Отечественной войны погибло более 3 млн. жителей Беларуси – каждый третий житель БССР. В 1941-1944 годах жертвами Холокоста стали около 715 тысяч белорусских евреев и около 90 тысяч иностранных евреев из 7 стран Европы.

Среди них были сотни евреев города Калинковичи и Калинковичского района. Хотя по этой теме имеется несколько публикаций, до сих пор в ней существуют «белые пятна» и неизвестные страницы. Главными источниками остаются фонды Национального архива Республики Беларусь, Зонального государственного архива в Мозыре, Государственного архива Российской Федерации, израильского Национального института памяти жертв Шоа (Катастрофы) и героизма Яд ва-Шем, свидетельства очевидцев, материалы периодической печати, не говоря уже об энциклопедиях и справочниках.

Трудно поверить, но по всероссийской переписи 1897 года в Калинковичах проживал 1341 еврей, что составляло 100% населения. В 1923 году число евреев составляло 2612, в 1926-м – 3102 (50,4%), в 1939- м – 3386 (34,6% населения).

21 августа (по другим данным, 22 августа) 1941 года части вермахта оккупировали Калинковичи. Есть основания полагать, что более половины евреев города были призваны в Красную Армию, эвакуировались или стали беженцами. По подсчетам израильского историка Г. Р. Винницы, количество евреев, входящих в число беженцев, мобилизованных и эвакуированных, составило в городе Калинковичи 79,3%. Одиночные убийства евреев начались уже в начале сентября 1941 года. Так, 9 сентября 1941 года был убит 21-летний Мотэль Борохович Капелян, а 14 сентября – 55-летние Ошер Абрамович Иткин и Борис Евсеевич Шендерович. 21 сентября 1941 года были расстреляны Цэдик (правильно Цадик – А. Ш.) Карасик, Борис Кофман, Двося Лившиц, Мария Миневич-Айзенштат, Хана Миневич, Гинда Урецкая, Гита и Марат Фрейлахман, Песя Шейкман, 75-летние Вячеслав и Давид Шапиро, Залман Шейкман.

Накануне массового расстрела еврейского населения Калинковичского района оно было занято непосильным трудом. Чудом выжившая Вера Гехтман вспоминала, что трудоспособных евреев из Доманович и Озарич отправили в концлагерь № 1 около поселка Октябрьский, где они занимались лесоразработкой.

В публикациях о Холокосте в городе отмечалось, что ровно через месяц – 22 сентября 1941 года евреи Калинкович в количестве нескольких сотен человек были вывезены к Дудичскому железнодорожному переезду и расстреляны. Об этом расстреле автор этих строк слышал разные слухи и версии порой противоречивые.

Публикуя показания свидетелей о нацистском геноциде против жителей Калинковичского района, официальные издательства “забывали” указать, что в первую очередь жертвами этого геноцида стали евреи.

Так, в 1963 году в Госиздате БССР вышел в свет сборник документов и материалов “Преступления немецко-фашистских оккупантов в Белоруссии. 1941-1944”. В нем отмечалось:

“Свидетельница Шаповалова Мария Поликарповна показала: “23 сентября 1941 г., находясь около железнодорожного переезда стн. Калинковичи, я видела, как к железнодорожному тупику прибыли 4 грузовые машины полные людей. Среди них были старики, женщины и дети. Немецкие солдаты вытаскивали из машин детей, волокли к яме, ложили вниз лицом и очередью из автомата расстреливали. Среди привезенных поднялся крик, плач и стоны. Одна женщина, схватив 3 детей, кричала: “Скорее стреляйте. Не пугайте детей”. Ее тут же немец застрелил вместе с детьми. Мужчина лет 30 перед тем, как его расстреляли, заявил: “Вы убьете нас, но будет жить Советская власть”… (из акта комиссии Калинковичского района).

Этот акт не был опубликован.

В распоряжении гебитскомиссара Полесского округа бургомистру города Калинковичи от 20 сентября 1941 года требовалось безотлагательно создать в этом городе “квартал, где должны проживать только евреи”.

В данном распоряжении указывалось, что этот еврейский район необходимо оцепить и охранять. Из приказа гебитскомиссара следовало, что в создаваемое гетто “должны быть помещены и полукровки (мешанцы), а само еврейское «переселение произвести немедленно вместе с их имуществом».

Четверть века назад – в 1990-м году – мне удалось найти Акт Полесской областной комиссии о преступлениях оккупантов в городе Калинковичи от 15 декабря 1944 года. Передо мной возникла страшная картина Холокоста в городе Калинковичи. Приведу фрагменты из этого документа:

“20 сентября 1941 г. немецкое командование вывесило объявление в городе, в котором указывалось, что все еврейское население должно переселиться на Дачную улицу города, которая отделена от жительства последних. Когда еврейское население переселилось на указанную улицу, последовало второе распоряжение, что все население от стара до млада должно прибыть на станцию Калинковичи на собрание, на котором будут обсуждаться вопросы об улучшении их материального положения. Все население обязывалось этим распоряжением одеться в хорошую одежду Собравшихся оцепили вооруженные автоматами немецкие солдаты и загнали в лагерь за колючую проволоку, а на рассвете 22 сентября 1941 г. все еврейское население на грузовых машинах было перевезено к Дудичскому железнодорожному переезду, расположенному в 1,5 км северо-восточнее города и зверски расстреляно немецкими автоматчиками при участии изменников родины, полицейских Тарасевича Григория Яковлевича, Кицука Ильи Петровича и Гайдука Николая Иосифовича. Трупы были свалены в овраг железнодорожного тупика и присыпаны землёй…

Факт зверского расстрела немцами еврейского населения г.Калинковичи в сентябре 1941 г. подтвердили граждане г.Калинковичи Прокопенков Платон Емельянович, проживающий на станции Калинковичи, Польская казарма 100-й км, Змушко Мария Леонтьевна, Шевцова Дарья (Дора, еврейка, выжившая благодаря тому, что жила с полицаем Гайдуком. После войны жила по ул. Загородная через 2 дома после пересечения с ул. Куйбышева в сторону леса – А. Ш.) Семёновна, учительница школы животноводов из г.Калинковичи, Белашова Елизавета Карповна, учительница белорусской школы… Как установлено комиссией (показаниями свидетелей) организаторами массового расстрела еврейского населения являлись заместитель начальника жандармерии г.Калинковичи немец Кляузе, немцы-хозяйственники Вик и Кирке…”.

Ну, а что же с показаниями М.П.Шаповаловой?

Оказывается, составители книги “Преступления немецко-фашистских оккупантов в Белоруссии 1941-1944” и ее редакторы П.П.Липило и В.Ф. Романовский неточно и неполно передали содержание ее показаний, не сопоставили акт комиссии Калинковичского района с Актом Полесской областной комиссии.

Оказывается, она говорила, что расстрел евреев города Калинковичи произошел 22 сентября 1941 года, а не 23 сентября, как указано в книге. Кроме того, в Акте Полесской областной комиссии о преступлениях оккупантов в городе Калинковичи есть такие строки:

“…Я видела, как у железнодорожного тупика остановилась легковая машина, из машины вышли четыре офицера с повязками на рукаве, на которой была обозначена эмблема “мёртвая голова”. Офицеры осмотрели выемку железнодорожного тупика и уехали. Вскоре к этому месту прибыли четыре больших грузовых машины, набитых людьми. Среди них были глубокие старики, женщины и дети. Немецкие солдаты стаскивали с машины людей, волокли к яме, клали вниз лицом и очередями из автоматов расстреливали. Среди привезенных поднялся плач, стоны и просьбы пощадить, но никого не щадили…Девушка лет 17 падала в ноги немцу, упрашивала его не расстреливать, но от удара сапогом немца в лицо она, залитая кровью, упала. Мужчина лет 30 перед тем, как его расстреляли, заявил: “Вы убьёте нас, но будет жить Советская власть”. С возгласом: “Да здравствует товарищ Сталин!” он был застрелен. Всего, я видела, было привезено 12 грузовых машин, в которых помещалось не менее 50-60 человек”.

Кроме этого, составители и редакторы вышеназванной книги умолчали об активной роли в расстреле евреев местных коллаборационистов и не назвали их имена.

Что еще достоверно известно о гибели калинковичских евреев? Поиски оставшихся евреев продолжались. 23 сентября нацисты и их пособники убили 72-летнего Гирша Карасика. 24 сентября 1941 года был убит 18-летний Шолом Герцман, 5 октября – 65-летний Нохим Хазановский. 10 октября 1941 года стало последним днем жизни 73-летнего Захара Шейкмана, а 21 октября 1941 года жертвами Холокоста стали Марат и Гита Фрейлахман. 5 декабря 1941 года была убита 60-летняя Фрейда Хазановская, 2 ноября – Софья Ягуткина, а 30 декабря – Хана Карасик.

6 января 1942 года был расстрелян Нохим Бухман, 18 января – 11-летняя Броня Зеленко и 14-летняя Хая Шульман, а 10 июня 1942 года – Абрам Кацман.

В Акте Чрезвычайной Государственной комиссиии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников по городу Калинковичи Полесской области констатируется, что свидетель З.В.Дмитриевич показала:

“…Летом 1942 г. немец, поймав в городе пастуха по имени Исаак, завёл его в погреб и застрелил. Пытали немецкие захватчики и престарелых людей. Они спалили бороду старику еврею Пейсаховичу, обожгли волосы и после надругательств пристрелили на глазах у населения”.

6 декабря 1944 года советскими экспертами проводилась эксгумация могил, которая показала, что калинковичские евреи не только расстреливались, но и жестоко избивались и закапывались живьем. Некоторые были убиты ударами тяжелых предметов по голове. Члены Калинковичской районной комиссии предположили, что в овраге могло находиться до 700 трупов евреев, уничтоженных нацистами и их пособниками.

По новейшим данным, количество жертв Холокоста в городе Калинковичи определяется в 816 человек (НА РБ. Ф4п. Оп.33а. Д.63; ЗГА в г. Мозыре. Ф.310. Оп.1. Д.10, Л.193, Л.2).

В одном из актов Чрезвычайной Государственной Комиссии по расследованию преступлений на территории Калинковичского района от 6 декабря 1944 года отмечается:

“Мы, нижеподписавшиеся, председатель по расследованию злодеяний фашистских захватчиков и их пособников по г.Калинковичи Шульга Мария Гавриловна, члены: уполномоченный райкомиссии А.Г.Скоков, священник Протоиерей Григорий Захожий, врач Л.Е.Кабанова составили настоящий акт в том, что сего числа была вскрыта яма – могила жертв немецко-фашистского террора по г.Калинковичи.

Яма-могила находится у Дудичского переезда в пятидесяти метрах севернее полотна железной дороги, идущей на Гомель, и в тридцати метрах восточнее тракта на Жлобин. Могила для замученных жертв специально не рылась, а был использован овраг, идущий параллельно полотну железной дороги. Жертвы были поставлены у края оврага и очередями из автоматов, ударами тяжелых предметов по голове, о чем свидетельствуют проломы черепов у многих трупов, были умерщвлены.

Есть трупы, по которым установлено, что многие жертвы, сброшенные в яму, были живые. Труп одной женщины окаменел в сидячем положении. Есть скелеты, по которым можно определить, что жертвы пытались встать, но были засыпаны землей и их скелеты остались в полусогнутом положении.

Врачом Кабановой был установлен возраст мужчин пятидесяти лет, двадцати пяти лет, женщин тридцати лет и детей 5-10 лет. Многие трупы разложились настолько,что определить пол и возраст можно только по одежде и обуви. Среди обуви имеется большое количество детской и женской…”

В Акте Полесской областной комиссии о преступлениях оккупантов в городе Калинковичи констатируется, что произведенными раскопками могилы жертв фашистского террора за Дудичским переездом полностью подтверждаются показания свидетелей о зверском характере этого массового расстрела еврейского населения. В яме длиной 150 м шириной 2,5 м, глубиной 1,5 м обнаружены трупы граждан, среди которых старики 50-60 лет, женщины разных возрастов, дети от 5 лет и старше. Жертвы бросались в яму в разном положении, у некоторых обнаружены проломы черепов, не- которые трупы в приподнятом вверх положении туловища и головы, что свидетельствует о том, что они были зарыты живыми.

В 1953 году на братской могиле расстрелянных евреев Калинкович был установлен памятный знак.

После 1945 года часть евреев вернулась в Калинковичи. В 1947 в городе насчитывалось 1460 евреев, а в 1995-м – около 300.

Жертвами Холокоста стали сотни евреев Калинковичского района.Так, 5 августа 1941 года нацисты и полицаи вывели из гетто местечка Озаричи 262 его узника, в большинстве стариков, женщин и детей. Все они были зверски убиты. Их могилы находятся в 500 метрах от еврейского кладбища.

26 октября 1943 года заключенные тюрем по приказу оккупационных властей откопали трупы из трех могил и сожгли их. Дело в том, что у нацистов имелись топографические карты, на которых были обозначены могилы. Всех заключенных после окончания этой работы уничтожили.

В сентябре 1941 года из Калинкович в деревню Ситня Дудичского сельсовета приехали 4 немца. Вместе со старостой деревни они собрали 18 евреев, в основном стариков, женщин и детей. Под конвоем их вывели за деревню и на опушке леса их расстреляли. Имущество евреев было разграблено местными жителями. На братской могиле этих евреев установлена мемориальная доска.

Всего в сентябре 1941 года за деревней Ситня было расстреляно 30 семей (около 120 человек).

Накануне еврейских погромов в местечке Юровичи проводилось насилие над женщинами. Так, солдаты прибывшего карательного отряда в середине сентября 1941 года изнасиловали двух евреек.

В первых числах ноября 1941 года по распоряжению начальника полиции местечка Юровичи Кожемяко и его заместителя Емельянова население еврейской национальности было размещено на улице Подгорной по несколько семейств в каждом доме. При переселении евреев из собственных домов полиция по распоряжению немецких властей совместно с немцами грабила имущество, в том числе и скот, принадлежащий местным евреям

После переселения евреям не разрешалось уходить с этой улицы, а тех, кто уходил, расстреливали. Евреи на левом рукаве должны были носить повязки из желтого материала.

18 ноября 1941 года из Калинкович в Юровичи на автомашинах прибыло 20 полицаев, которые совместно с юровичской полицией 19 ноября 1941 года рано утром выгнали на базарную площадь около 200 человек разных возрастов. Затем командой под угрозой оружия их выгнали на окраину местечка Юровичи, где на берегу р.Припять все были расстреляны. Для расстрела ни в чем не повинных людей немцы применили станковый пулемет и другое оружие. Трупы убитых были брошены на растерзание зверям и не хоронились на протяжении 7 дней.

27 ноября 1941 года и затем в начале декабря 1941 года таким же образом немцами были совершены второй и третий погромы еврейского населения в этом местечке. Людей также выгоняли на базарную площадь, а затем уводили во рвы на окраину Юрович и расстреливали. По мнению членов комиссии по расследованию злодеяний немецких оккупантов в Юровичском сельсовете и уполномоченного Калинковичской районной комиссии, зафиксированном в акте от 9 декабря 1944 года, “немецкими извергами, их сообщниками и исполнителями было убито свыше 400 человек, в том числе детей 207, стариков – 128, из них больных более 100 человек”.

В интерпретации В. Ф. Григорьева, но без всяких ссылок на источники, расстрел евреев местечка Юровичи выглядит таким образом:

“…Ужо ў пачатку зімы 1941 г. пачалося масавае знішчэнне яўрэяў. З Калінкавіч прыбыў спецыяльны атрад, які складаўся з немцаў і паліцаяў, усяго больш 50 чалавек. На скрыжаваннях вуліц і на выхадзе з мястэчка ўстанавілі кулямёты. Яўрэяў сагналі ў адну калону, каля паўтысячы чалавек, і пагналі па Мазырскай вуліцы да Прыпяці.

Каля ракі людзей расстрэльвалі з кулямётаў і вінтовак, трупы скідвалі ў ваду. Некалькім з іх, якія кінуліся ў раку, пашанцавала застацца жывымі.

Усіх, хто спрабаваў схавацца ў мястэчку, знайшлі і таксама забілі. Стрэлы чуліся на схілах гары па вуліцы Савецкай, каля возера Ліцвін…А каля Прыпяці людская кроў у той дзень сцякала да ракі ручаямі. Такога жаху не перажывалі людзі, магчыма. яшчэ з часоў татара-мангольскага нашэсця…”.

По новейшим данным, число жертв Холокоста в местечке Юровичи составило 444 человека (Свидетельствуют палачи. Уничтожение евреев на оккупированной территории Беларуси в 1941 – 1944 гг.: документы и материалы / Сост. Адамушко В.И., Герасимова И.П., Селеменев В.Д. – Минск, НАРБ. 2009. – С.161).

Авторитетный белорусский историк, кандидат исторических наук М.Б.Ботвинник в результате самостоятельного исследования установил, что 19, 27 ноября и в начале декабря 1941 года полицаи деревни Юровичи Калинковичского района сами провели три еврейских погрома. Они собрали евреев на базарной площади, а затем вывели на берег реки Припять, где расстреляли стариков, женщин и детей. Всего замучили 540 человек, которых похоронили в 4-х ямах-могилах.

В декабре 1941 г. полицаи из д.Юровичи ворвались в деревню Огородники Березовского сельсовета, схватили 30 евреев, в основном женщин и детей, вывезли за деревню и расстреляли у дороги на деревню Крышичи. Братская могила этих евреев находится в 150 метрах от деревни.

Осенью 1941 года в деревне Дудичи были расстреляны 119 евреев этой деревни и близлежащих деревень.

В 1990-х годах в Калинковичском районе были установлены 3 памятника жертвам Холокоста, в том числе в 1996 году – в городе Калинковичи.

Ну, а какие цифры дают новейшие официальные издания? Энциклопедия “Гарады і вёскі Беларусі. Гомельская вобласць” (кн.I, с.529; Мн., 2004) сообщает, что “в городе Калинковичи 27 сентября 1941 года оккупанты расстреляли 300 узников (стариков, женщин и детей, которые похоронены в могиле жертв фашизма по ул.Советской, возле железнодорожного переезда. За время оккупации загублено 455 жителей”.

Энциклопедия “Республика Беларусь” (т.3., Мн., 2006. С.843) отмечает, что за время оккупации немецко-фашистские захватчики уничтожили в Калинковичах и районе 1550 человек.

По нашим подсчетам, жертвами Холокоста в Калинковичском районе стали не менее 1691 еврея, в том числе 816 евреев города Калинковичи.

Избежавшие Холокоста евреи города Калинковичи и Калинковичского района мужественнно сражались с нацистами на фронтах Великой Отечественной войны и в составе белорусских партизан.

Осенью 1941 года в оккупированные районы БССР по линии ЦК Компартии Беларуси были направлены 293 диверсионные группы. В 15 группах командирами были назначены евреи. Так, например, диверсионная группа, направленная в Калинковичский район Полесской области, насчитывала 35 человек, в том числе 6 евреев. Командиром этой группы был назначен Абрам Яковлевич Миндлин.

Калинковичские евреи входили в состав 99-й Калинковичской, 101-й Домановичской и 2-й Калинковичской партизанских бригад Полесской области.

Сотни калинковичских евреев погибли смертью храбрых на различных фронтах Великой Отечественной войны, в рядах белорусских партизан за свободу и независимость нашей Родины.

В тяжелых оборонительных боях 1941 года погибли Евсей Воскобойник, Ефим Веко, Ефим Горелик (в боях у города Ельня), Наум Гомон, Михаим Коробка (правильно Михил Коробко – А. Ш.) (в Смоленской области), Рувим Левин, Ихися (правильно Ихиел – А. Ш.) Маркман, Шмеер (правильно Шлема – А. Ш.) Мирович, Григорий Пикман, Евсей Росовский, Моня Столяров, Хаим Сухаренко, Ефим Турок, Иосиф Фиалковский, Давид Фиалков, Яков Френклах, Абрам Хачинский, Григорий Шульман и другие.

В 1942 году в сражениях с нацистами пали смертью храбрых Яков Бирфас, Лев Бухман, Хаим Герцман (в Смоленской области), Арон Кац, Исаак Кветный, Рафаил Рабинович, Моисей Факторович, сержант Макс Факторович (в Кременчуге), Илья Шапиро, Давид Эпштейн, лейтенанты Лев Фейгельман и Лейвик (Левик – А. Ш.) Фишкин.

Среди погибших в 1943 году были Мордух Биберман (в Ростовской области), Борис Бухман, Бениамин Горелик (в Запорожской области), Захар Гизенбург (правильно Захар (Зусь) Гинзбург – А. Ш.), Григорий Гарбар и Вольф Гительман (в Орловской области), Наум Голод, Абрам Зеленко, Абрам Карасик (в Полтавской области), Наум Комиссарчик, Борис Кацман ( в Дрогобычской области), старший лейтенант Давид Комиссарчик (в Тульской области), Евсей Кац (в Псковской области), Виталий Кацман (в Могилевской области). Наум Ланда (в Краснодарском крае), Ефим Лиокумович (в Харьковской области), Мотель Паперный, старший лейтенант Хацкель Пикман, Давид Френкель, Фалк Хазановский (в Харьковской области), Ефим Хайтман (в Воронежской области), Михаил Центнер (правильно Центер – А. Ш.) (в Могилевской области), Яков Шульман, Нохим Шлейфер.

Активное участие в обороне Ленинграда и прорыве блокады этого города приняли Мотэль Кацнельсон, Исаак Бененсон, Хаим Пикман, сержант Яков Шнитман, Матвей Дреер, Григорий Лойхман.

Во время контрудара Красной Армии под Москвой 9 декабря 1941 года смертью храбрых погиб Григорий Рахмалевич (Рахмилевич – А. Ш.)

В наступательных боях 1944 года отдали свою жизнь за Родину рядовые Михаил Осовский, Мовша Голод, Павел Голод, Гилер Журавель, сержант Геннадий Голод, Мордух Биберман, Матвей Брегман, Арон Брискин, Михаил Бухман, Михаил Векслер, Фима Горелик, Наум Голод, Самуил Гольберг, Эля Гонкин, Бенцион Дубровский, Моисей Зельманов, Иосиф Каганович, Самуил Каган, Завель Каждан, Мордух Комиссарчик, техник-лейтенант Нисель Комиссарчик (в Харьковской области), Семён Комиссарчик, Фроим Комиссарчик, Наум Коробка (Коробко – А. Ш.), Соломон Ланда, Гирш Лахман, Абрам Либман, Самуил Либман (в Днепропетровской области). Мулик Лис, Хаим Марголин, Зусь Москалик, Ефим Пиковский, Михаил Пинский, Семен Пресман, Григорий Рахмелевич (Рахмилевич – А. Ш.), Яков Рахельсон, Исаак Рощинский (в Карелии), Моисей Рывкин, Эля Сегалович, Борис Спивак (Спевак), Абрам Урецкий, Лев Израилевич Урецкий, Лев Викторович Урецкий, Моисей Факторович, Ефим Факторович, Абрам Фельдман, Гаврил Фельдман (Герц Фельдман – А. Ш.), Шлема Фельдман, Иосиф Фрадлин, Лев Фрайман. Иосиф Фрайман, Ошер Френклах, Яков Шапиро (в Чаусском районе Могилевской области), Озир (Азир – А. Ш.) Шнитман, Хаим Шерман, Израиль Эйдельман, Абрам Эльгудин (Эльгудзин), Абрам Юнкер.

В боях за освобождение Латвии в августе 1944-го – январе 1945 года погибли Матвей Ланда, лейтенант Абрам Медведник, Самуил Зарецкий, за освобождение Эстонии в сентябре 1944-го – рядовой Фруим Гайфман (Гойфман – А. Ш.), за освобождение Литвы в октябре 1944-го – сержант Яков Коробка (Коробко – А. Ш).

Калинковичские евреи приняли не только активное участие в освобождении Польши, Венгрии и в разгроме нацизма на территории Германии, но и отдали за это свою жизнь. Речь идет о сержанте Льве Голубицком, старшем лейтенанте Анатолии Фельдмане, старшине Романе Факторовиче, старшем лейтенанте Давиде Комиссарчике, Якове Северном.

Сержант Михаил Лиокумович погиб во время операции “Багратион” 30 июня 1944 года, освобождая город Бобруйск, а Исаак Зельцер – в деревне Хомичи Калинковичского района.

Десятки калинковичских евреев – воинов Красной Армии и партизан пропали без вести.

В Калинковичском районе похоронены десятки евреев – участников освобождения этого района и других населенных пунктов Беларуси в 1943-1944 годах. Это рядовые Борис Полмазан, Владимир Мордухович, Леонид Шапиро, Александр Гольд, Валериан Кварцхман, Радолей Фальт, И.Ш.Коримберг, О.Е.Ройтман, Аркадий Лахтер, Ефим Соловей, Борис Рейштат, Владимир Шлейдер, Евсей Берзон, Давид Борд, Ефим Борисов. Илья Мульман, младший лейтенант М.Г.Вальдман, сержант Семен Карасик, лейтенант Исаак Брайнис, капитан Борис Калинер, ефрейтор Александр Шур и другие.

В освобождении Калинкович 14 января 1944 года отличились 20-я Сталинградско-Речицкая противотанковая артиллерийская бригада под командованием полковника Арона Исааковича Копелева и 41-я отдельная истребительно-противотанковая артиллерийская бригада полковника Георгия Яковлевича Кагана. Приказом Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина 41-й бригаде было присвоено наименование “Калинковичская”.

Для разминирования переднего края обороны противника и инженерного обеспечения операции по освобождению города Калинковичи в район боев были переброшены части 1-й гвардейской отдельной инженерно-саперной бригады генерал-майора инженерных войск Михаила Фадеевича Иоффе.

Заместитель командира полка по политчасти подполковник Рафаил Исаевич Мильнер отличился при форсировании Днепра в Брагинском районе Полесской области. 6 октября 1943 года на захваченнном плацдарме он поднял бойцов в атаку, в результате которой полк занял удобные позиции. В январе 1944 года в боях за города Калинковичи и Мозырь Рафаил Мильнер заменил в бою раненого командира. За мужество и героизм 15 января 1944 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Среди отличившихся в боях за освобождение деревни Холодники Калинковичского района был и командир пулеметной роты 498-го полка И. А. Эпштейн.

Калинковичские евреи внесли достойный вклад в Великую Победу над германским нацизмом.

Трагедия и героизм евреев Калинкович и Калинковичского района в годы Великой Отечественной войны – это составная часть истории Беларуси, истории всего нашего народа.

Изучение трагических и героических страниц нашей истории в те огненные годы вдохновляет нас неустанно бороться с неонацизмом и экстремизмом, бороться за мир во всем мире.

Эммануил Иоффе, профессор БГПУ им. М. Танка, доктор исторических наук.

Публикуется по knews.by. Размещено с внесенными поправками 4 января 2016

Другие ранее размещенные материалы по теме:

К 70-летию Победы

Список погибших евреев Калинкович в ВОВ

Расстрел оставшихся евреев города

Список погибших евреев, проживавших в районе

Список расстрелянных по району – Озаричи

Список расстрелянных по району – Юровичи

Наум Рошаль (Мериленд, США) – книга “Мои воспоминания”

Циля Андрашникова (Нацрат – Элит, Израиль) – “Воспоминания ” 

Борис Комиссарчик ( Гомель )

Ефим Фарберов (Калифорния) – “КОМИССАРЫ”

Кацевман Петр Маркович – военный летчик

 

Яков Голодец-Красильщиков. Четыре жизни

 

Небольшое предисловие.
В конце апреля прошлого года, читая статью на одном из сайтов, обратил внимание на небольшой комментарий, в котором автор упоминал Озаричский лагерь смерти, где были расстреляны его близкие родственники. Поскольку автор комментария указал свою фамилию, то решил попробовать найти его. И вскоре уже знал, что Яков Соломонович Красильщиков (Яков Голодец-Красильщиков) родился в 1922 г. в г. Москве. Участник Великой Отечественной войны с 1943 г., участвовал в боях на Курской дуге, по освобождению Киева. Был трижды ранен и контужен. Награжден орденами «Отечественная война» 1 и 2 степени, рядом медалей, в том числе стран СНГ и Израиля, как борец с нацизмом. Учился в Военно-Морском авиационном училище связи (1947-49), окончил с отличием Нижнетагильский горнометаллургический техникум (1955), Московский геологоразведочный институт им. С. Орджоникидзе (1962), кандидат геолого-минералогических наук. Работал и преподавал в Московских Геологоразведочном и Горном институтах, в Московском областном геологоразведочном техникуме. Под его руководством подготовлено и защищено более тридцати дипломных проектов. Автор более 80 печатных работ, двух учебников (медаль ВДНХ).
Автор биографической повести-хроники “Жизнь как она есть…”
У нас завязалась небольшая переписка, но жизненные обстоятельства прервали ее. Яков живет между Израилем и Москвой. Недавно мне удалось разыскать его и вновь связаться, а также немного пообщаться по телефону. После этого он прислал мне ту часть из последнего издания книги, где немало страниц посвящены Озаричам и приведены много фотографий.

Четыре жизни (Для прочтения, кликните на ссылку. Необходимо, чтоб в компьютере была установлена программа Acrobat reader)

В дополнение Яков прислал одно свое стихотворение, не вошедшее в эту часть книги.

ИДИШ

Я часто “идиш” вспоминаю –
Дед говорил со мною в детстве.
Его я просто принимаю,
Как дар судьбы, свое наследство.

Мой дед в местечке похоронен,
Убит фашистским негодяем.
Я деда часто вспоминаю –
Ведь он во мне, незабываем.

И бабушку с моей сестрою
Их тоже часто вспоминаю,
Что полегли от рук фашистов,
Свою свободу защищая.

Я часто “идиш” вспоминаю,
В том языке всё мое детство,
Ведь сам я ясно понимаю:
Родной язык – мое наследство.

31 марта 2008 г.
Хайфа

11.02.2011

 

Семен Лиокумович. О семейном древе

ВЕТВИСТОЕ ДРЕВО РОДА МОЕГО
Семен ЛИОКУМОВИЧ
Мои предки из белорусского Полесья были каменщиками и плотогонами, столярами и портными, гончарами и балагулами, меламедами (учителями), а женщины – хорошими хозяйками, воспитателями многочисленных детей.
К сожалению, о них сохранилось мало сведений. Родословные записи в простых семьях не велись. В моем семейном архиве осталось несколько довоенных фотографий, которые родители захватили с собой, когда 8 августа 1941 года бежали из горящего местечка Озаричи.

Веточки большого древа…

На снимке, сделанном в местечке Озаричи в 1915 году мои предки. Справа, бабушка Малка (1870 – 1939 гг.). Было у нее шестеро детей. Три сына: Авраам (до войны сапожничал в Озаричах, воевал, был ранен, умер в 1943 году в Узбекистане), Лейба (уехал в 20-х годах в США и прожил там почти 60 лет) и Мендель, который стал известным еврейским поэтом, писавшим на идиш. О нем я расскажу подробней.
И три дочери: Рива (умерла после войны в Минске), Фейгл (прожила в Канаде более 60 лет) и моя мама Рахиль (1891 – 1959 гг.).
На снимке (слева) – сестра моей бабушки Хава и их братья: Давид (слева) был меламедом, а Моисей – ремесленником, мастером на все руки. Были у всех многочисленные семьи. Может быть, родным, живущим в дальнем зарубежье, удастся дополнить мой рассказ.
Еврейский поэт Мендель Лифшиц
Он родился в 1907 году в Нестановичах. Рано остался сиротой. Его отец, мой дед Нохем-Мотл, служил приказчиком на пристани на реке Припять. До 13 лет Мендель жил в Озаричах (ныне Калинковичский район), а затем несколько лет – в Минском детдоме. В 17 лет поступил в профтехучилище металлистов, одновременно учился на рабфаке.
Первое стихотворение Мендель опубликовал в газете “Юнгер арбайтер” (“Молодой рабочий”). Через два года поступил в Минский университет на еврейское отделение филологического факультета. Первая книга стихов Менделя “Мои и ваши песни” вышла в 1930 году: в год окончания университета. С той поры печатался в газетах, журналах, занимался переводами. Почти ежегодно выходили сборники его стихов. В 1934 году он вместе с группой ведущих литераторов Беларуси стал членом Союза советских писателей. Было ему 27 лет. Я видел членский билет дяди Менделя, подписанный Максимом Горьким. У каждого поэта свой язык. Истоки творчества Менделя Лифшица – народная песенность.
Юный Мендл, подобно птахе,
Пел, не ведая забот:
“Вышей пчел мне на рубахе,
У меня на сердце мед”.
Трудную жизнь прожил поэт. В конце июня 1941 года он с женой и двумя детьми пешком ушел из Минска. Дошли до местечка Березино, где жили родители жены. Мендель с ее братом (потом он погиб на фронте) пошел пешком дальше, а родные должны были догнать их на телеге. К сожалению, им это не удалось. Все погибли.
Мендель из-за тяжелой болезни на фронт не попал. После войны он жил в Москве. В 1947 году вышел на идиш сборник его стихов “Ибер тойзнтер верстн” (“За тысячи верст”). В годы государственного антисемитизма его не публиковали. Только с 1967 года стали регулярно выходить сборники его стихов. На идиш: “Ба зих ин дер hейм” (“У себя дома”), “А зун ун а речн” (“Солнце и дождь”), на русском: “Из родника”, “На дне неба”, “Песня о Барсах”, “Я слушаю лес” и другие.
Несмотря на все жизненные испытания, Мендель оставался оптимистом. Это подчеркивали его друзья и знакомые: Гирш Релес, Янка Брыль, Юдифь Арончик.
Умер Мендель в 1983 году.
Высокую оценку его творчеству дал известный русский поэт Лев Озеров, написавший предисловие к нескольким сборникам стихов. В письме поэту есть строки: “Надеюсь, что Вы напишете еще много строк, в которых выразится Ваша поющая душа, воплотится Ваша доброта к миру и людям…”.
В журнале “Дружба народов” (№4, 1983 г.) Илья Абель в статье “Поэзия осенних прогулок” говорит о книге М. Лифшица “Солнце и дождь” (Издательство “Советский писатель”, 1981 г.): “Она радует целостностью и соразмерностью частей. По существу новый сборник известного поэта – оптимистическая поэма о жизни, где каждое стихотворение, каждая глава – результат осенних размышлений о добре и зле, о боли военных лет и ушедшей молодости, о любви и поэзии. Поэтическое повествование Менделя Лифшица отличается отточеностью, пластичностью и драматизмом…”.


Песня
Меня ожидали спокойно и просто                      
И были вперед благодарны судьбе,
Когда я пришел к своим братьям и сестрам
И криком своим заявил о себе.
Отец мой был счастлив, и слабая мама
Смеялась у жизни почти на краю,
А я, надрываясь, проплакал упрямо
Капризную первую песню мою.
Наверное, я не в рубашке родился
И, помнится, с детства иду тяжело.
Любил до конца. Высочайше трудился.
И падал, увы, через раз на крыло.
И в поисках правды стоптал эти ноги.
О, жизнь, не твои ли подъемы круты?
А сколько случалось, когда у дороги
Встречала порожними ведрами ты?
Мне горько до слез, если малым не сладко,
А старым не спится – и бодрствовал я.
И сердце свое отдавал без остатка –
И это походная песня моя.                             
Вранья ненавидел лукавые сети,
Сердца, что скользили, как жабы в горсти.
Отец мой во мне это с детства заметил
И с грустной улыбкой оставил расти.
Когда завещал мне и вечер лиловый,
И солнце, и ливни, и липкую грязь.
И чтобы последним, как заповедь, словом
Последняя песня моя пролилась.

Из сборника “Из родника”
Есть надписи, которым я не верю,
Пускай они застыли, как завет:
“Входя, повсюду закрывайте двери,
Повсюду, уходя, гасите свет”.
А я иной завет оставлю в мире,
Как ни были бы надписи строги:
“Когда ты входишь, дверь открой пошире,
Уходишь – пламя за собой зажги”.
(перевод автора)


Еще одна грань творчества Менделя Лифшица – эпиграммы. Они нигде не публиковались. Многие мне рассказал Гирш Релес.
Во второй половине 30-х годов от советских поэтов требовали, чтобы они писали в духе Демьяна Бедного. Известный литературный критик Яков Бронштейн, расстрелянный в 1937 году, сказал как-то: “Мендл, ми дарф дох одемьянивен”. (“Мендл, ты должен одемьяниться”). На это Лифшиц ответил: “Их вил нит зайн Демьян, их вил зайн Мендл (Я не хочу быть Демьяном, я хочу быть Мендл).
***
В 1938 году арестовали и объявили “врагом народа” редактора еврейской газеты “Октобер” Илью Ошеровича, которого в том же году расстреляли.
Редактором газеты назначили партийного работника по фамилии Эренгрос (в переводе с идиш – знатная трава). Он плохо знал идиш, всю работу выполнял заместитель, но новый руководитель любил выступать. Говорил он примерно так:
– Аф дер сегодняшнер заседание велн мир разбираем дем вопрос вегн нашер дисциплин. Вер желает высказывенцах?
Мендель сочинил эпиграмму:
“Афн кейвер фун дер идишер литератур из ойсгевоксн а Эренгроз”. (На кладбище (могиле) еврейской литературы выросла знатная трава).
В 1962 году в издательстве “Молодая Гвардия” вышла автобиографическая поэма Лифшица “Песня о Барсах” (перевод Юрия Шавырина).
Несколько отрывков из поэмы:

Ветвисто древо рода моего.
Могучи были все: и млад, и стар.
Один за всех и все за одного.
Жить в дружестве
Семьи – бесценный дар.
Они от века “Барсами” звались.
Дядья и тетки, братья и сыны.
Глаза сияли. Волосы – вились.
Красивы были люди и сильны.
Был среди них столяр и плотогон,
Купец, извозчик, плотник и портной.
В местечке жили века испокон.
Как все – народ спокойный и простой.
И если Барсов волновал не очень
Порядок, заведенный на земле,
Зато родства они держались прочно.
Всегда в семейном старились тепле.
Как глыбы старики – не сдвинешь с места.
Родятся дети, не один, не два.
Там подрастают девушки – невесты,
Они нежней, чем майская трава.
Меняются с годами поколенья,
И с каждым годом вширь семья растет,
Со всех сторон приходят поздравленья:
Пусть счастье принесет вам Новый год!
А Барсам на чужой земле слышны
Напевы их любимой стороны.
Поэт рассказывает далее о нелегкой судьбе своих предков, потомки которых рассеялись по многим странам.
Первая семья Менделя Лифшица погибла в начале войны. В 1946 году он женился в Москве на Циле Ляткер, муж которой погиб на фронте. Их общий сын Володя родился в 1947 году. Закончил Московский энергетический институт. Работал инженером, увлекся пушкинской темой, возил экскурсии по пушкинским местам. Незадолго до развала СССР эмигрировал в США, живет в городе Плимут.

Публикуется в русскоязычной прессе. Выпустил книгу “Приметы и религия в жизни А. С. Пушкина”. Публикуется под псевдонимом Владмели (Владимир Менделевич Лифшиц).
Письма Давида и Михаила
На другой семейной фотографии, сделанной в тех же Озаричах, но спустя четверть века после первого снимка – в 1939 году, семья Лиокумович. Рахиль – моя мама, дочь бабушки Малки, ее муж, мой отец, Лейба, между ними я (Лиокумович Семен) в возрасте 7 лет. Братья Давид, Михаил и сестра Лиза. Все мы родились в Озаричах. Сестра окончила Минский пединститут, преподавала русский язык и литературу, умерла в США в 1980 году. Давид (1921 – 1942 гг.) после окончания Минского еврейского педтехникума год преподавал немецкий язык в Дзержинске Минской области. В 1940 году был призван на действительную военную службу. Больше мы его не видели, так как с первых дней войны он был в действующей армии. Остались только его солдатские треугольники.
Давид прислал нам 14 писем. Жили мы тогда в Кзыл-Ординской области. Служил он на Карельском фронте. Вот фрагменты нескольких писем.
26 февраля 1942 года.
Здравствуйте, дорогой отец, дорогая мама, любимые братья и сестра! Я жив-здоров, что в данный момент самое главное. Никакие трудности, невзгоды, опасности войны на меня не повлияли. Я нынче занимаюсь в школе младших командиров, скоро ее окончу. О дальнейшей моей службе трудно предугадать.
Ваш сын, брат Давид.
18 марта 1942 года.
 Здравствуйте, дорогие родители, братья, Лиза! Я окончил школу младших командиров, сдал все испытания на отлично. Отныне я уже командир. Я силен физически и крепок духом.
23 марта 1942 года.
Здравствуйте, мои дорогие! Пишу Вам с передовой линии, на которой я уже 4 дня со дня окончания школы младших командиров (в качестве пом.ком.взвода). Сначала, знаете, трудненько привыкнуть к командирскому голосу, но привыкну, и все будет в порядке. Я жив, здоров. Ваш Давид.

Последнее письмо брата написано карандашом на бланке боевого листка.
11 апреля 1942 года.
Карельский фронт.
Дорогие мои! Новости старые (в военном смысле). Моя новость – вступил в кандидаты партии. О чести коммуниста вы сами знаете. Веду себя, как подобает патриоту Родины. Надеюсь, скоро услышим о больших победах нашей армии. Вот где радость!
Ваш Давид.
Получили мы это письмо 26 мая, а через несколько дней пришел солдатский треугольник, написанный незнакомым почерком.
…Пламенный привет родителям Давида от лейтенанта ЛатышеваС.Н. Сообщаю Вам, что Ваш сын Давид погиб смертью храбрых при выполнении боевого задания. Тов. Давид, бывший мой боец, честно и добросовестно относился к воинской службе. Мы его направили в школу младших командиров. Как отличник окончил он эти курсы, ему присвоили звание старшего сержанта и назначили пом.ком.взвода.
 Мне лично очень жаль Давида. Но ничего не сделаешь: он погиб за Родину в борьбе с немецко-финскими захватчиками.
Я прошу Вас особенно не расстраиваться, ибо я вполне уверен, что Ваш сын и брат Миша, идущий на смену брата Давида, будет мстить проклятым извергам…
Из Центрального архива Министерства Обороны СССР нам сообщили, что Давид погиб 14 апреля 1942 года и похоронен в 40 км северо-восточнее Онежского озера.
Давид прожил немногим больше 20 лет.
В 1943 году ушел на фронт мой брат Михаил. К сожалению, от него осталось только два письма. Последнее мы получили из Белоруссии, а адрес стоял: Действующая Красная Армия, Полевая почта 02299 “Х”.
16 июня 1944 года.
Здравствуйте, дорогие родители, Лиза и Семка! …Сегодня у нас банный день. Баня бывает у нас часто. Близко речка, мыло есть. Насчет пищи тоже хорошо. Письма получаю от Вас часто. Каждый день читаем газеты. Вы можете удивиться: нахожусь на фронте и так провожу время. Но теперь время другое – немцы не чувствуют себя хозяевами, как в начале войны, а наоборот, сами дрожат при появлении наших орлят…
Погиб Миша через две недели после этого письма. Из Центрального архива Министерства Обороны СССР нам сообщили, что сержант 438-го стрелкового полка Лиокумович Михаил Львович, 1924 года рождения, уроженец м.Озаричи Полесской области погиб 30 июня 1944 года. Похоронен: д. Шатково Бобруйского района Могилевской области.
Я с женой и сыном несколько раз был на месте гибели брата. Там, на берегу реки Березина, стоит стела, где указано, что здесь покоятся воины, погибшие при форсировании реки 30 июня 1944 года.
Я часто перечитываю письма братьев, знакомы они моим сыновьям и внукам.
О моем отце писал Маяковский
Отец Лейба (1890 – 1964 гг.) с мамой Рахилью и четырьмя детьми поехал в 1925 году в Крым, где создавались еврейские сельскохозяйственные поселения. Жили возле Джанкоя. О труде этих людей В. В. Маяковский писал в стихотворении “Еврей” (1926 г.):
…ни моря нет,
ни куста,
ни селеньица,
худшее из худших мест на Руси –
место,
куда пришли поселенцы…
Кто смерит
каторгу их труда?!.

Землю освоили, пришел достаток, а затем коллективизация и страшный голод. В 1932 году семья вернулась в местечко Озаричи.
После войны отец работал мастером на грибоконсервном заводе в Калинковичах. Мама была домохозяйкой.
Семен ЛИОКУМОВИЧ

 Я в 1955 году закончил Ленинградский горный институт. Двадцать семь лет работал на угольных шахтах Мосбасса (в Тульской области). Был горным мастером, начальником участка.
Окончил с отличием заочное отделение истфака Московского педагогического института, преподавал историю. Более тридцати лет был внештатным корреспондентом журнала “Советский шахтер”. С 1990 года живу в Минске. Публикуюсь в журнале “Мишпоха”, газете “Авив”. Выступаю с лекциями о евреях – деятелях культуры.
Жена Алла тридцать лет преподавала физику в средних школах.
У нас двое детей и трое внуков.

© Мишпоха-А. 2005 г. Историко-публицистический журнал.  № 16

 

Макс Гинденбург. Двося


 «Октябрь» 2004, №11

Моя дружба с Двосей завязалась, можно сказать, при криминальных обстоятельствах. Было это очень давно, еще в начале 20-х годов прошлого столетия, когда я жил в еврейском местечке Озаричи, в Белоруссии, у своей бабушки, вдовы местечкового раввина. После смерти деда бабушка обзавелась лавчонкой, торговала мелкой домашней утварью. И однажды среди прочих товаров ей доставили из Бобруйска ящик необыкновенных спичек: чиркнешь такую – и она вспыхивает со страшным треском, будто выстрелило ружье. Ну, сами понимаете, как это разбередило мое мальчишеское воображение. Тем более что стрельба сопутствовала мне едва ли не с пеленок. Ведь на моей памяти были уже и первая мировая война, разбросавшая евреев-беженцев по всей России, и гражданская война в донских степях, куда ненароком занесло нашу семью, и, наконец, бандитские стычки в белорусских лесах уже в то время, когда мы с мамой вернулись к бабушке, в Озаричи, спасаясь от голода в России. Короче говоря, воинственный дух еще не выветрился из моей души, желание завладеть “стреляющими” спичками было неодолимо, и я поддался греховному искушению – выкрал из бабушкиного сундука заветный коробок. А как только стал его обладателем, сразу же побежал на улицу и покричал через забор соседской девочке Двосе, чтобы скорее пришла, есть дело.

Не знаю почему, но меня всегда радовали встречи с Двосей – круглолицей улыбчивой девочкой с мелкими веснушками на носу и постоянным выражением любопытства в карих живых глазках. В общем, я покричал через забор, Двося не заставила себя ждать, и мы тотчас же укрылись тайком в кладовке и начали жечь эти чудо-спички одну за другой.

Выстрелы получались громкие, как у охотников в лесу. А нам хотелось еще громче, и мы стали прибавлять, чиркали уже сразу двумя спичками, потом тремя, и кончилось это бедой. От искры на Двосе вдруг загорелся передничек. Она испуганно закричала и, беспомощно размахивая руками, завертелась, будто огненный волчок. Я быстро сорвал с нее пылающую одежку и затоптал пламя. Когда на наши крики прибежали мама и бабушка, в кладовке уже не было огня, стоял только густой синий дым. И обошлось все почти благополучно, если не считать ярко-красного кровавого ожога на Двосином подбородке, ее опаленных бровей и нескольких волдырей на моих пальцах.

– Хорошенькое дело! – сказала бабушка, обмазывая наши ожоги гусиным жиром. – Еще не хватает, чтобы в Озаричах пошли разговоры о пожаре в моем доме.

Не скрою, что при этих словах я посмотрел на бабушку не самым добрым взглядом. Опять эта вечная песня: “Что скажут люди?.. Что могут о нас подумать?..” Но на этот раз бабушкины страхи оказались не напрасными. Едва только отвели Двосю домой, как наша прихожая оказалась полна людей. Почему-то всем сразу и именно в этот час понадобилось что-то купить в бабушкиной лавке. Пришла, конечно, и мадам Фусман, самая толстая и самая словоохотливая женщина во всем местечке, жившая напротив нас через улицу. Еще не отдышавшись, она с порога заговорила резким высоким голосом, чтобы все услышали и поняли причину ее визита:

– Подумать только, ни одной спички в доме не осталось, ну прямо-таки ни одной, совсем ни одной спички! – Последние слова мадам Фусман повторила несколько раз, продолжая при этом всей своей массой и тяжелыми круглыми локтями пробиваться к бабушкиному прилавку.

– Как это, ни одной спички? – встрепенулась бабушка. – Вы же два дня назад взяли целую упаковку, десять коробок!

– Ну и что? – флегматично возразила мадам Фусман. – Если в вашем доме спички хорошо горят, то чем наш дом хуже? У нас, слава Богу, не один ребенок, а четверо.

– Так это же замечательно! – обрадовалась бабушка. – Значит, вы имеете шанс сгореть раньше нас!

Все в прихожей рассмеялись, а мадам Фусман, поджав губы, замолчала. Но ненадолго.

– Бедная Двося, бедная девочка, – плаксиво запричитала толстуха. – Это же надо – погубить огнем такое красивое личико! Ведь шрамы от ожогов остаются на всю жизнь. А мужчинам нужны только красавицы, не иначе. Кто же на бедняжках женится? – И, помолчав, веско добавила, бросив уничтожающий взгляд в мою сторону: – Если произойдет чудо, и ты вырастешь порядочным человеком, то жениться на Двосе должен только ты, и никто другой.

При этих словах мама крепко схватила меня за рукав и утащила на кухню. А там, ни слова не говоря, влепила такую пощечину, что даже сама испугалась.

– О, Господи! – запричитала она. – Покарай лучше меня, чем этого балбеса, ему все равно ничто не пойдет впрок. Умоляю, Господи, вразуми его, а я искуплю его вину, клянусь!

Что мне оставалось делать в столь драматичных обстоятельствах? Я стоял смиренно, тайком поглаживая пылающую от оплеухи щеку, и с тревогой думал о Двосе: что с ней теперь будет, правда ли, что у нее на всю жизнь останутся следы от ожогов? Мамины заклинания меня ничуть не трогали. Но в какой-то момент, заметив, как она картинно возносит руки к воображаемым небесам, я хихикнул. И в тот же миг получил еще одну затрещину. Тут уж мама дала себе волю, не забыв, правда, при этом поплотнее прикрыть кухонную дверь. Она разразилась таким каскадом ругательств, каких я еще ни разу от нее не слышал.

Вообще-то, надо сказать, неистребимая местечковая манера выражать гнев посредством брани и проклятий не была чужда моей маме. Этим оружием она владела сполна. Но одно дело – проклинать постороннего, а другое – собственного сына. Суеверный страх за любимое чадо (а вдруг сбудется?) придавал ее ругательствам поразительную изощренность. Даже в минуты самой дикой ярости она не забывала обезвреживать свои проклятья, добавляя к каждому из них элемент отрицания, частицу “не”. И получалось очень забавно.

– Чтоб ты НЕ погиб от собственной глупости! – выкрикивала мама в гневе. – Чтоб ты НЕ околел от болячек!.. Чтоб твоя могила НЕ заросла бурьяном!.. Чтоб ты НЕ мучился в аду!..

Вот таким образом мама утоляла жажду мести, а я оставался цел и невредим. Точно так же произошло и на этот раз.

На следующий день Двосю отвезли на подводе в ближайший город Мозыр. Там она пробыла, наверное, не больше месяца, но мне это время показалось вечностью. А когда она вернулась… Эх, жалко, вы этого не видели! Вдруг в дверях задребезжал колокольчик. Бегу, открываю и вижу Двосю. Наступила уже зима, на Двосе была шубка с заячьим воротничком. А из-под него почти до самого подбородка виднелась марлевая повязка. Но личико у моей подружки было чистое, румяное от морозца и очень веселое. Рядом, держа Двосю за руку, стояла ее мама и тоже улыбалась.

– Здравствуй! – сказала она чуть насмешливо. – Мы приехали, принимай свою невесту.

Уже одного этого мне было достаточно, чтобы счастливо обалдеть. А тут еще Двося, продолжая радостно улыбаться, вдруг обняла меня и чмокнула в щеку. От этого я совсем потерял дар речи. К счастью, вовремя подоспели из кухни мама и бабушка.

– Ой, кого мы видим! – заговорили они наперебой. – Заходите, заходите, что же вы стоите на пороге?!

Гости вошли, и тут же в прихожей я получил второй поцелуй, на этот раз от Двосиной мамы.

Когда заходит речь о сходстве людей в семье, то обычно имеется в виду, какие черты унаследовали дети от родителей. Мне же показалось, наоборот, что тетя Ида очень похожа на Двосю. У нее были такое же приветливое лицо, такая же простодушная доверчивая улыбка и такой же вопрошающий взгляд с искорками любопытства в карих глазах. И, главное, Двосина мама была единственным человеком в местечке, кто после злосчастного пожара не сказал мне ни единого бранного слова. Даже в ту страшную минуту, когда она увидела обожженное лицо своей дочки.

Говорят, беда сближает людей. Так получилось и у меня с Двосей. После пожара мы стали просто неразлучны. И в школу начали ходить вместе. А по дороге к нам присоединялся мой наипервейший друг Нохим Гольдин.

– Ур-р-ра! Три мушкетера идут! – театрально воскликнул однажды наш школьный острослов Левка Лурье, приметив нас втроем у крыльца.

– Девочка не может быть мушкетером, – назидательно возразил Нохим. – Начитался книжек, а не впрок.

– Пожалуй, ты прав, – неожиданно легко согласился Левка. – Но раз ты все знаешь, то скажи: могут ли быть у девочки сразу два кавалера?

– Они не кавалеры, а друзья! – отпарировала вместо Нохима Двося. – И не приставай к нам, я с тобой все равно дружить не стану. Можешь не таращить на меня свои рыбьи глаза!

Никогда еще я не видел Двосю такой рассерженной. При ее словах Левка густо покраснел, и мне даже стало его жалко. А Нохим, тоже заметно смущенный, явно обрадовался, когда кто-то его окликнул. Однако позже, на первой же перемене, он почему-то сам вернулся к этой сцене, но уже с другого конца.

– А как ты думаешь, – спросил он, пытливо заглянув мне в глаза, – что сильнее – любовь к девочке или мужская дружба?

– Наверное, сильнее то, что сильнее, – ответил я дипломатично, еще не понимая, куда он клонит.

– Вот я и спрашиваю: что сильнее? – настаивал Нохим.

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что с Двосей должен остаться кто-то один из нас. Не станем же мы ссориться из-за девчонки.

– Ссориться, конечно, не надо, – сказал я раздумчиво, поняв, наконец, что беспокоит Нохима. – Но кто же, по-твоему, должен с нею остаться?

Нохим засопел, набычился.

– Не остаться, а уступить, – пояснил он. – Я знаю, ты раньше начал с нею дружить. Но еще неизвестно, кто больше ее любит. И потом, ты же все равно скоро уедешь с мамой обратно в свой Ростов, к отцу и сестрам, говорят, что голод в России уже кончился.

– Причем тут это? – возразил я, озадаченный не столько признанием Нохима, сколько ходом его мыслей. – Если ты тоже любишь Двосю, давай спросим у нее, кого она выберет?

– Только не это, – запротестовал Нохим, – она ничего не должна знать.

После этого разговора Нохим перестал встречать нас по дороге в школу. И, как только Левка заметил меня и Двосю вдвоем, без Нохима, он не преминул съехидничать:

– А где же второй мушкетер? Погиб на дуэли?

Но этот вопрос как бы растаял в воздухе. И Левка не стал к нам больше цепляться.

Сейчас, вспоминая эти давние Левкины выходки, я не могу уверенно сказать, что подогревало его интерес ко мне и Двосе – ревность ли, зависть или просто недоумение, дескать, что это они всегда и всюду ходят вместе? При каждой встрече хватаются за руки, обнимаются и, оглядываясь по сторонам, целуются. И бабушкину кладовку облюбовали для этой цели. Нередко Двося сама меня туда зазывала. И после каждого такого уединения я все отчетливей угадывал, что к моему мальчишескому дружескому чувству примешивается еще какое-то, незнакомое и тревожное. Часто Двося виделась мне во сне. И каждый раз почему-то в голубой блузочке с большим вырезом, за которым угадывалась легкая припухлость зарождающейся груди. И мне очень хотелось прикоснуться к ней, бережно погладить.

Вот так и шли день за днем. Казалось, ничто никогда нас не разлучит. А разлука уже была на пороге. Пророчества Нохима насчет того, что я скоро уеду в “свой Ростов”, неожиданно быстро сбылись. Едва начались летние каникулы, как пришло письмо из Ростова. Отец и сестры звали нас домой. Отец при этом живописно обрисовал все виды снеди, появившейся на базарных прилавках, и привел даже цены.

– Пора возвращаться, сыночек, – сказала, наконец, мама, перечитав письмо несколько раз подряд. И почему-то заплакала.

И я тоже разревелся. Но у меня была своя причина – я не хотел расставаться с Двосей.

В день нашего отъезда, когда к бабушкиному дому подкатила телега и мы начали укладывать в нее свои пожитки, проводить нас пришло едва ли не полместечка. Явились и все мальчишки из моего класса. Мы по-мужски коротко обнялись и похлопали друг друга по плечам. А Двосе я чинно протянул руку, стараясь при этом незаметно для других покрепче стиснуть ее пальцы. Но Двося глядела куда-то мимо меня, и, хотя был жаркий летний день, рука у нее оказалась холодной и пальцы дрожали. Когда кучер прикрикнул: “По коням!”, я даже обрадовался и поспешил забраться на телегу. Но, как только наша колымага отъехала от бабушкиного дома и повернула на тракт, мне стало невмоготу. Понимая, что так поступать нельзя, я все-таки соскочил с телеги, бросился бегом к Двосе и при всем честном народе крепко поцеловал ее.

– Нет, вы только посмотрите, что делает этот байстрюк! – послышался из толпы визгливый женский голос. – Ну совсем стыд потерял, форменный гой!

Но меня эти слова не тронули. Я уже не принадлежал Озаричам…

Происходило все это, как я уже говорил, в самом начале 20-х годов минувшего столетия, когда только-только отгремела гражданская война. А по прошествии нескольких десятилетий, когда была уже далеко позади и Великая Отечественная война, когда мое поколение не только повзрослело, но и начало стариться, произошла у меня в Москве неожиданная встреча. На Выставке достижений народного хозяйства журналистские интересы свели меня с одним из администраторов павильона Белоруссии. И не только по фамилии Лурье, но и по запомнившейся мне с детства кривой улыбочке и насмешливому прищуру глаз, я сразу угадал в этом человеке нашего школьного острослова Левку. Ну, понятно, мы очень обрадовались, узнав друг друга, и пошли пить пиво.

От Левки я узнал о судьбе Нохима Гольдина. Он был майором танковых войск, погиб при штурме Берлина за два дня до окончания войны. А вот Левка, хотя и в пехоте воевал, оказался удачливее – со своим разведвзводом прошел военными дорогами до самых Карпат и ни разу не был ранен.

Вспомнил Левка и свои предвоенные годы. Был он совхозным агрономом, увлекался селекцией картофеля, но начальство не поддержало.

– Почему-то сорт “Лорх” может существовать, – усмехнулся Левка, – а сорт “Лурье” – ни в коем случае. Так по крайней мере дал понять директор совхоза, сославшись на мнение обкома.

А после войны тот же обком определил демобилизованного офицера Лурье на административную работу в Управление сельского хозяйства.

– Вот этим и занимаюсь, – посетовал Левка, – перекладываю с места на место бумажки на столе и пишу никому не нужные докладные записки. А здесь, на выставке, демонстрирую новые сорта картофеля, только не свои.

– Ну, а в личном плане как? – спросил я.

– И в личном похвастать нечем. Маруся не дождалась меня с войны, нашла себе другого мужа. Но не беда! Ведь я еще не совсем старый. И есть на примете отличная бабенка. Правда, с дочкой, но зато еврейка. Это, пожалуй, надежней.

Левка начал рассказывать, как хороша собой его избранница и какая у нее золотая душа, но вдруг осекся.

– Да ты же ее знаешь! – почти выкрикнул он. – Это же дочка жестянщика Двося Симановская, твоя соседка и подружка в Озаричах! Помнишь?

Я кивнул.

– Передать ей от тебя привет?

– Обязательно.

А через год я получил письмо из Минска, написанное почти детскими округлыми буквами. Вернее, даже не письмо, а записку. Вот ее полный текст:

“Ваш адрес я нашла в одной из Левиных записных книжек. Он часто вспоминал вас, не раз собирался написать вам, но не успел, нелепо погиб на своем опытном поле, наступив на старую немецкую мину. Лева рассказывал мне о вашей неожиданной встрече в Москве и очень хотел вам показать свою “плантацию”, где он выращивал собственный картофельный гибрид “Белполь” (Белоруссия-Польша). Эта делянка была, пожалуй, единственным местом, где он по-настоящему жил. И там он нашел свою смерть. Будем помнить о нем. Двося Лурье”.

Об авторе: 

Последний из могикан советской радиожурналистики.

Макс Ефремович Гинденбург родился 12 мая 1912 года в Бобруйске в семье конторского служащего. После окончания школы работал фрезеровщиком на заводе. Молодым рабочим 3ИЛа стал печататься в заводской многотиражке. Потом работал корреспондентом “Комсомольской правды” в Ростове-на-Дону.

В 1943 году был призван в армию и направлен на краткосрочную учебу в Высший педагогический институт Красной Армии, по окончании которого в 1944 году ушёл на фронт. Воевал парторгом стрелкового батальона. Был ранен. После госпиталя снова ушёл на фронт – секретарём, редактором дивизионной газеты. Войну закончил в Восточной Пруссии.

После фронта Макс Ефремович вернулся в “Комсомольскую правду”. Однако вскоре затем в 1945 году пришёл на радио в редакцию “Последних известий”. Там в дальнейшем прошла вся его творческая жизнь редактором, корреспондентом, комментатором.

Выезжая в командировки, он исколесил весь Советский Союз, слал и привозил корреспонденции из самих отдалённых уголков страны: из Алтайского края, из республик Средней Азии, разъездным корреспондентом работал на Целине, на Запсибе, на строительстве Ферганского и Вахшского каналов.

В 1981 году Макс Ефремович ушёл на заслуженный отдых. Однако еще около десяти лет продолжал работать в редакции “Маяка” вне штата. Последнее его выступление в эфире Всесоюзного радио прозвучало в 1990 году.

Находясь на пенсии, ветеран до сих пор продолжает писать, выступает в печати. Его рассказы из фронтовой жизни периодически публикуются в журналах, газетах, в сборниках журналистов-фронтовиков.

За участие в Великой Отечественной войне Макс Гинденбург награжден орденом Красной звезды, двумя орденами Отечественной войны, медалями.

  

М.Гинденбург на чествовании ветеранов войны в редакции «Маяка», 8 мая 2005 года