Category Archives: Знаменитые песни и исполнители

Leonard Cohen (21.09.1934 – 10.11.2016) / Леонард Коэн

Leonard Cohen: 20 Essential Songs

20
Leonard Cohen, pictured in 1985, passed away at the age of 82. Rob Verhorst/Getty

Poetry, fiction and songwriting were more or less equal forms of expression to Leonard Cohen – although one paid a hell of a lot better than the others. After mastering the mystical power of melody, Cohen went on to enjoy a long, fruitful career marked by spiritual hiatuses, reinvention and a surprising late-career second act unprecedented in American entertainment.

Cohen was the sexy, late-blooming gloom-monger among a small, elite coterie of singer-songwriters who came to define the Sixties and early Seventies. His rumbling voice, Spanish-y guitar lines and deeply poetic lyrics transubstantiated the sacred into the profane and vice versa. While early songs like “Suzanne,” “Sisters of Mercy” and “Bird on a Wire” made him a college-dorm fixture, later masterpieces like “Everybody Knows,” “I’m Your Man” and “The Future” introduced him to a new generation of post-punks and fellow travelers.

And then, in his 70s, he had to do it all over again, thanks to a larcenous manager. But touring rejuvenated our hero, not to mention his reputation. Cohen’s songs, both old and new, sounded deeper, richer, and more important than ever, as this sampling demonstrates.

1 / 20

“Suzanne” (1967)

The opening track of Leonard Cohen’s debut album became his career-making signature. Comparing it to a great Bordeaux, he has deemed this immaculate conflation of the spiritual and the sensual to be his best work. Joined by one of the female choruses that would accompany him through his career, “Suzanne” chronicles his real-life relationship with the artist/dancer Suzanne Verdal near Montreal’s St. Lawrence River in the summer of 1965. “I don’t think I was quite as sad as that,” Verdal later said of Cohen’s portrayal of her, “albeit maybe I was and he perceived that and I didn’t.”

2 / 20

“Sisters of Mercy” (1967)

Cohen composed this sweetly haunting waltz – augmented with calliope and bells – during a blizzard in Edmonton, Canada. After letting backpackers Barbara and Lorraine use his hotel bed for the night, Cohen watched them sleep, gazed out upon the North Saskatchewan River, savored “the only time a song has ever been given to me without my having to sweat over every word,” and sang it for them the following morning. In it, the girls become not entirely chaste nuns who facilitate the singer’s flight from “everything that you cannot control/It begins with your family but soon it comes around to your soul.”

3 / 20

“Bird on the Wire” (1969)

Recorded in Nashville, and bearing a strong melodic connection to Lefty Frizzell’s “Mom & Dad’s Waltz,” the prayerlike “Bird on the Wire” draws its title image from Cohen’s reclusive early-Sixties residence on the Greek island of Hydra, where birds alighted on newly installed telephone wires like notes on a staff. Willie Nelson, Johnny Cash and Aaron Neville have all recorded it, while Kris Kristofferson requested that its opening lines be inscribed on his tombstone. “The song is so important to me,” said Cohen, who frequently opened concerts with it. “It’s that one verse where I say that ‘I swear by this song, and by all that I have done wrong, I’ll make it all up to thee.'”

4 / 20

“Famous Blue Raincoat” (1971)

Among the more enigmatic songs by a composer who claimed to love clarity, “Famous Blue Raincoat” transfers specifics from the songwriter’s life onto the “other man” in a romantic triangle Cohen later claimed to have forgotten the details of. The rival possesses the titular Burberry raincoat Cohen long wore and appears to have been into Scientology, which Cohen explored briefly as a way to meet women. A low-key female chorus and ghostly strings add subliminal harmonic movement to a song that, for all its obscurity, ends with a most crystalline sign-off: “Sincerely, L. Cohen.”

5 / 20

“Is This What You Wanted” (1974)

New Skin for the Old Ceremony sounds like a break-up album anticipating Cohen’s 1979 split from Suzanne Elrod, mother of his two children. “Is This What You Wanted” is a self-deprecating airing of grievances with an increasingly accusatory refrain. Cohen compares himself unfavorably to the woman kicking him out – he’s the moneylender, Steve McQueen, and Rin Tin Tin to her Jesus, Brando, and beast of Babylon. The music has a refreshing, even bracing music-hall kick thanks to new producer John Lissauer, and the female chorus has never sounded more classically Greek.

6 / 20

“Chelsea Hotel #2” (1974)

It’s certainly no “Bird Song,” Jerry Garcia and Robert Hunter’s bucolic tribute to Janis Joplin. But once Cohen identified the woman “givin’ [him] head on the unmade bed” as Joplin, it became easy to see the singer in his snapshot. With their mutual limos idling downstairs, Cohen and fling sympathize and spar, with Joplin getting off the best line: “You told me again you preferred handsome men/But for me you would make an exception.” Cohen later regretted revealing her identity. “It was very indiscreet of me to let that news out,” he said. “Looking back I’m sorry I did because there are some lines in it that are extremely intimate.”

7 / 20

“Lover Lover Lover” (1974)

Cohen often depicted himself as a soldier in art and life, and he improvised the first version of this song for Israeli troopers in the Sinai during the Yom Kippur War. It would later become the first of a batch of unfinished songs he completing while visiting Ethiopia. Eliminating his original opening line about “brothers fighting in the desert,” Cohen went on to construct an Old Testament, if not downright Freudian, dialogue between father and son. “He said, ‘I locked you in this body/I meant it as a kind of trial/You can use it for a weapon/Or to make some woman smile.'” This is my rifle, this is my gun….

8 / 20

“Who By Fire” (1974)

The solemn, strings-accompanied centerpiece of New Skin for the Old Ceremony is based on a melody for the Hebrew prayer “Unetanneh Tokef,” chanted on Yom Kippur, the Day of Atonement, when the Book of Life is opened to reveal who will die and by what means. In this duet with folksinger Janis Ian, Cohen conceives his own litany of “the ways you can leave this vale of tears,” which include downers, avalanche and “something blunt,” ending each verse with the agnostic query, “and who shall I say is calling?” He also encouraged his musicians to improvise Middle Eastern maqams around “Who By Fire” onstage.

9 / 20

“Memories” (1977)

Cohen and villainous producer Phil Spector had a rollicking drunken time recording Death of a Ladies’ Man together. Cohen taps into both his adolescent sexual angst and his unrequited lust for tall, Teutonic singer Nico in this over-the-top Wall of Sound takeoff on the Shields’ 1958 doo-wop hit “You Cheated, You Lied,” which he quotes by way of outro. Later, onstage, Cohen introduced “Memories” as a “vulgar ditty … in which I have placed my most irrelevant and banal adolescent recollections.” It’s actually rather glorious in its uncharacteristic over-the-top-ness.

10 / 20

“The Guests” (1979)

Following the baroque hysterics of Death of a Ladies’ Man, Cohen returned to his acoustic folk roots on Recent Songs. Inspired by the 14th-Century Sufi poet Rumi, “The Guests” sports a Middle Eastern tinge and marks Cohen’s first track with one of his favorite vocal accompanists, Jennifer Warnes. Somewhere between a celebration of life’s rich pageant and a take-off on Poe’s grisly “Masque of the Red Death,” “The Guests” provides a glimpse into Cohen’s spiritual ambivalence. It’s a cold, lonely world out there, but sometimes, as he told filmmaker Harry Rasky, “If the striving is deep enough or if the grace of the host is turned towards the seeking guest, then suddenly the inner door flies open and … the soul finds himself at that banquet table.”

11 / 20

“Hallelujah” (1984)

Five years after Recent Songs, 50-year-old Leonard Cohen returned with Various Positions, which contained the most covered song of his career. “Hallelujah” did not impress CBS president Walter Yetnikoff, however, who considered the album an abomination: “What is this? This isn’t pop music. We’re not releasing it. This is a disaster.” Cohen himself considered the song “rather joyous,” as did Bob Dylan, who played it live in ’88, and Jeff Buckley, whose ’94 version launched him into short-lived stardom. “It was effortless to record,” producer John Lissauer told Alan Light. “It almost recorded itself. The great records usually do.”

12 / 20

“First We Take Manhattan” (1988)

Low-budget synths are in full effect on I’m Your Man, Cohen’s first major artistic reboot. In its opening track, fueled by a spare Eurodisco beat in stark contrast to Cohen’s seven prior more-or-less acoustic albums, the bloody but unbowed troubadour unspools a fantasy about worldwide musical domination. Originally titled “In Old Berlin,” the song also seems to prophesy a bad moon rising. Cohen described the singer as “the voice of enlightened bitterness,” rendering a “demented, menacing, geopolitical manifesto in which I really do offer to take over the world with any like spirits who want to go on this adventure with me.”

13 / 20

“I’m Your Man” (1988)

“I sweated over that one. I really sweated over it,” Cohen said about the overtly carnal title track of his “comeback” album. “On I’m Your Man, my voice had settled and I didn’t feel ambiguous about it. I could at last deliver the songs with the authority and intensity required.” Set to a cheesy drum-machine beat and sotto voce horn riffs, with more than a little suggestion of a country ballad, Cohen conversationally throws himself at the feet of a woman he’s done wrong. He’d never beg for her forgiveness, of course. But if he did: “I’d crawl to you baby and I’d fall at your feet/And I’d howl at your beauty like a dog in heat….”

14 / 20

“Everybody Knows” (1988)

I’m Your Man‘s apocalyptic-comedy theme continued in this classic Cohen list song. His voice is deeper and more mordant than ever, and Jennifer Warnes adds angelic encouragement. Cohen unspools a string of received ideas – about sex, politics, the AIDS crisis, etc. – which he then goes on to neatly overturn. “It says we’re not really in control of our destiny,” explained co-writer Sharon Robinson. “[T]here are others running things, and we go about our daily lives with that in the background.”

 The synthesizers and disco bass line contrast perfectly with the organic sound of Cohen’s voice and the old-world oud soloing around it.

15 / 20

“The Future” (1992)

The fall of the Berlin Wall inspired The Future, especially its gloomy, thrilling title track: “Give me back the Berlin Wall/Give me Stalin and St. Paul/I’ve seen the future, brother: It is murder.” A gospel chorus punctuates this rocker reminiscent of Dylan at his most apocalyptic. Decaying Los Angeles had infected Cohen, who’s both appalled by the present and pessimistic about what’s coming down the track. As he gleefully told one interviewer, “This is kindergarten stuff compared to the homicidal impulse that is developing in every breast!”

16 / 20

“Waiting for the Miracle” (1992)

Cohen sounds like Serge Gainsbourg at his most melancholy here. A low recurring whistle suggests the theme song from some desolate spaghetti Western. In increasingly disconsolate verses, Cohen charts the geography of the “interior catastrophe” he said informed The Future, adding, “All the songs are about that position, but I think treated vigorously, and if I may say so, cheerfully.” Is that a marriage proposal to his current girlfriend Rebecca De Mornay in the penultimate verse? If so, it didn’t take, because the glam couple separated not long after The Future‘s release. “The miracle,” Cohen would say, “is to move to the other side of the miracle where you cop to the fact that you’re waiting for it and that it may or may not come.”

17 / 20

“Anthem” (1992)

“To me, ‘Anthem’ was the pinnacle of his deep understanding of human defeat,” said Rebecca De Mornay, who earned a production credit for suggesting its gospel choir. The Future‘s centerpiece, a magnificent anthem to decay and rebirth, goes back a ways. Cohen began it a decade earlier as “Ring the Bells,” but its Kabbalistic roots extend to the 16th century. As for its unforgettable chorus – “There is a crack, a crack in everything/That’s how the light gets in” – Cohen claims the lines are “very old. … I’ve been recycling them in many songs. I must not be able to nail it.”

18 / 20

“A Thousand Kisses Deep” (2001)

Leonard’s koans became even more profound after he spent five years in the Mt. Baldy Zen Center between The Future and 2001’s Ten New Songs. His new record, according to co-writer/producer/singer Sharon Robinson, was “some kind of extension of his time at Mount Baldy. He was still very reclusive during this time.” Robinson recorded the music in her garage studio and took it to Cohen, who added his vocals in his own home studio. He gave it the feel of an old folk song, and its sense of desolation and profound loneliness makes it an exceptionally intimate experience.

19 / 20

“Going Home” (2012)

Rejuvenated by the two-year tour he undertook in 2008 at age 73, Cohen returned to the studio to record what would become Old Ideas. Its opening track is marvelously meta, with Cohen’s ego or transcendental self or somesuch describing “Leonard” as a “lazy bastard living in a suit.” Although thousands of cigarettes had done a number on his voice, Cohen’s self-examination offers a remarkable example of self-forgiveness on the way to the long goodbye. Cohen didn’t see much future in the song when he first gave it to his producer. “Pat [Leonard] saw the lyric for ‘Going Home’ and said, ‘This could be a really good song,’ and I said, ‘I don’t think so.'”

20 / 20

“You Want it Darker” (2016)

Cohen’s long goodbye concluded with a sparsely arranged 14th album produced by his son, Adam. A male cantorial chorus replaces the backing women of yore in its title track, intoning a haunting countermelody to Cohen’s baritone growl. Like so much great devotional music, the words could be addressed equally to a deity, an object of desire or a fan. It’s hopeful and despairing, bitter and sweet, pious and profane. “Hineni, hineni” – here I am – he declares in Hebrew between verses, “I’m ready my Lord.” You want it darker? As he told The New Yorkerupon its release, “I am ready to die. I hope it’s not too uncomfortable.”

Published 11.11.2016  05:40

***

Коэн, Леонард (21.09.1934 – 07.11.2016)

Коэн родился в 1934 году в Монреале (Квебек, Канада) в еврейской семье среднего достатка. Его отец, Натан Коэн, имевший польские корни, был владельцем известного магазина одежды и умер, когда Леонарду было девять лет. Мать была иммигранткой из Литвы. Родные Леонарда, как и другие евреи с фамилиями Коэн, Кац и Каган, считаются потомками храмовых священнослужителей. Сам Коэн вспоминает об этом так: «У меня было очень мессианское детство. Мне сказали, что я потомок первосвященника Аарона». Он ходил в еврейскую школу, где учился вместе с поэтом Ирвингом Лайтоном. Будучи подростком, Коэн научился играть на гитаре и сформировал фолк-группу под названием Buckskin Boys. Отцовское завещание обеспечило Коэну небольшой постоянный доход, достаточный для того, чтобы осуществить свои литературные амбиции.

Опубликовано 11.11.2016  05:40 

 

***

To all of you who cherish everlasting memory of Leonard Cohen, a Canadian born marvel with Jewish roots from Biełaruś and Lithuania, I ask you to celebrate his life.

A custom is to lit a candle in order to ease his way to his Maker.

Love to All,

Zina Gimpelevich, Canada

Пераклад:
Прашу ўсіх, хто хацеў бы ўвекавечыць памяць пра Леанарда Коэна, цудоўнага ўраджэнца Канады, яўрэя з беларускімі і літоўскімі каранямі, згадаць вышыні яго жыцця. Паводле звычая запалім свечку, каб палегчыць шлях нябожчыка да Тварца.
 
З любоўю да ўсіх, Зіна Гімпелевіч (д-р філалогіі, канадская беларусістка).
11 лiстапада 18:51
P.S.  – 17.11.2016

 

По уточненным данным, полученным от близких, знаменитый поэт, писатель, певец и автор песен Леонард Коэн умер в ночь на 7 ноября, а не 10 ноября, как сообщалось ранее, передает агентство Associated Press. Накануне вечером он упал в своем доме в Лос-Анджелесе, потом пошел спать, и умер во сне.

“Его смерть была внезапной, неожиданной и мирной”, – сказал агентству AP Роберт Кори менеджер Коэна.

Леонард Коэн был похоронен на семейном еврейском кладбище в канадском Монреале.

После того, как 10 ноября стало известно о смерти Коэна, некоторые комментаторы в социальных сетях писали о том, что он “не пережил результатов президентских выборов”. Многие поклонники творчества Леонарда Коэна подчеркивали неуместность подобных комментариев. Как выяснилось теперь, поэт умер за день до выборов.

***
Еще материалы о Л. Коэне:

Памяти Леонарда Коэна

Леонард Натанович Коэн писал и записывал свои песни все те полвека, что я на свете живу.
Его слова и музыка — не только саундтрек ко всей моей жизни, но и партитура взросления.
***

Махмуд Эсамбаев. Моя еврейская мама

Мой отец чеченец и мама чеченка. Отец прожил 106 лет и женился 11 раз.

Вторым браком он женился на еврейке, одесситке Софье Михайловне. Её и только её я всегда называю мамой. Она звала меня Мойше.

-Мойше, – говорила она, – я в ссылку поехала только из-за тебя. Мне тебя жалко.
Это когда всех чеченцев переселили в Среднюю Азию. Мы жили во Фрунзе. Я проводил все дни с мальчишками во дворе.
-Мойше! – кричала она. – Иди сюда.
-Что, мама?
-Иди сюда, я тебе скажу, почему ты такой худой. Потому что ты никогда не видишь дно тарелки. Иди скушай суп до конца. И потом пойдёшь.
-Хорошая смесь у Мойши, – говорили во дворе, – мама – жидовка, отец – гитлеровец.

Ссыльных чеченцев там считали фашистами. Мама сама не ела, а все отдавала мне. Она ходила в гости к своим знакомым одесситам, Фире Марковне, Майе Исаaковне – они жили побогаче, чем мы, – и приносила мне кусочек струделя или еще что-нибудь.
-Мойше, это тебе.
-Мама, а ты ела?
-Я не хочу.

Я стал вести на мясокомбинате кружок, учил танцевать бальные и западные танцы. За это я получал мешок лошадиных костей. Мама сдирала с них кусочки мяса и делала котлеты напополам с хлебом, а кости шли на бульoн. Ночью я выбрасывал кости подальше от дома, чтобы не знали, что это наши. Она умела из ничего приготовить вкусный обед. Когда я стал много зарабатывать, она готовила куриные шейки, цимес, она приготовляла селёдку так, что можно было сойти с ума. Мои друзья по Киргизскому театру оперы и балета до сих пор вспоминают: “Миша! Как ваша мама кормила нас всех!”

Но сначала мы жили очень бедно. Мама говорила: “Завтра мы идём на свадьбу к Меломедам. Там мы покушаем гефилте фиш, гусиные шкварки. У нас дома этого нет. Только не стесняйся, кушай побольше”.

Я уже хорошо танцевал и пел “Варнечкес”. Это была любимая песня мамы. Она слушала ее, как Гимн Советского Союза. И Тамару Ханум любила за то, что та пела “Варнечкес”.

Мама говорила: “На свадьбе тебя попросят станцевать. Станцуй, потом отдохни, потом спой. Когда будешь петь, не верти шеей. Ты не жираф. Не смотри на всех. Стань против меня и пой для своей мамочки, остальные будут слушать”.
Я видел на свадьбе ребе, жениха и невесту под хупой. Потом все садились за стол. Играла музыка и начинались танцы-шманцы. Мамочка говорила: “Сейчас Мойше будет танцевать”. Я танцевал раз пять-шесть. Потом она говорила: “Мойше, а теперь пой”. Я становился против неё и начинал: “Вы немт мен, ву немт мен, ву немт мен?..” Мама говорила: “Видите какой это талант!” А ей говорили: “Спасибо вам, Софья Михайловна,что вы правильно воспитали одного еврейского мальчика. Другие ведь как русские – ничего не знают по-еврейски.

Была моей мачехой и цыганка. Она научила меня гадать, воровать на базаре. Я очень хорошо умел воровать. Она говорила: “Жиденок, иди сюда, петь будем”.

Меня приняли в труппу Киргизского театра оперы и балета. Мама посещала все мои спектакли.
Мама спросила меня:
-Мойше, скажи мне: русские -это народ?
-Да, мама.
-А испанцы тоже народ?
-Народ, мама.
-А индусы?
-Да.
-А евреи – не народ?
-Почему, мама, тоже народ.
-А если это народ , то почему ты не танцуешь еврейский танец? В “Евгении Онегине” ты танцуешь русский танец, в “Лакме” – индусский.
-Мама, кто мне покажет еврейский танец?
-Я тебе покажу.
Она была очень грузная, весила, наверно, 150 килограммов.
-Как ты покажешь?
-Руками.
-А ногами?
-Сам придумаешь.

Она напевала и показывала мне “Фрейлехс”, его ещё называют “Семь сорок”. В 7.40 отходил поезд из Одессы на Кишинёв. И на вокзале все плясали. Я почитал Шолом-Алейхема и сделал себе танец “А юнгер шнайдер”. Костюм был сделан как бы из обрезков материала, которые остаются у портного. Брюки короткие, зад – из другого материала. Я всё это обыграл в танце. Этот танец стал у меня бисовкой. На “бис” я повторял его по три-четыре раза.

Мама говорила: “Деточка, ты думаешь, я хочу, чтоб ты танцевал еврейский танец, потому что я еврейка? Нет. Евреи будут говорить о тебе: вы видели, как он танцует бразильский танец? Или испанский танец? О еврейском они не скажут. Но любить тебя они будут за еврейский танец”.
В белорусских городах в те годы, когда не очень поощрялось еврейское искусство, зрители-евреи спрашивали меня: “Как вам разрешили еврейский танец?”. Я отвечал: “Я сам себе разрешил”.

У мамы было своё место в театре. Там говорили: “Здесь сидит Мишина мама”. Мама спрашивает меня:
-Мойше, ты танцуешь лучше всех, тебе больше всех хлопают, а почему всем носят цветы, а тебе не носят?
-Мама, – говорю, – у нас нет родственников.
-А разве это не народ носит?
-Нет. Родственники.
Потом я прихожу домой. У нас была одна комнатка, железная кровать стояла против двери. Вижу, мама с головой под кроватью и что-то там шурует. Я говорю:
-Мама, вылезай немедленно, я достану, что тебе надо.
-Мойше, – говорит она из под кровати. – Я вижу твои ноги, так вот, сделай так, чтоб я их не видела. Выйди.
Я отошел, но все видел. Она вытянула мешок, из него вынула заштопанный старый валенок, из него – тряпку, в тряпке была пачка денег, перевязанная бичевкой.
-Мама, – говорю, – откуда у нас такие деньги?
-Сыночек, я собрала, чтоб тебе не пришлось бегать и искать, на что похоронить мамочку. Ладно похоронят и так.
Вечером я танцую в “Раймонде” Абдурахмана. В первом акте я влетаю на сцену в шикарной накидке, в золоте, в чалме. Раймонда играет на лютне. Мы встречаемся глазами. Зачарованно смотрим друг на друга. Идёт занавес. Я фактически ещё не танцевал, только выскочил на сцену. После первого акта администратор подает мне раскошный букет. Цветы передавали администратору и говорили, кому вручить. После второго акта мне опять дают букет. После третьего – тоже. Я уже понял, что все это- мамочка. Спектакль шёл в четырёх актах. Значит и после четвёртого будут цветы. Я отдал администратору все три букета и попросил в финале подать мне сразу четыре. Он так и сделал. В театре говорили: подумайте, Эсамбаева забросали цветами.
На другой день мамочка убрала увядшие цветы, получилось три букета, потом два, потом один. Потом она снова покупала цветы.
Как-то мама заболела и лежала. А мне дают цветы. Я приношу цветы домой и говорю:
-Мама, зачем ты вставала? Тебе надо лежать.
-Мойше, – говорит она. -Я не вставала. Я не могу встать.
-Откуда же цветы?
-Люди поняли, что ты заслуживаешь цветы. Теперь они тебе носят сами.

Я стал ведущим артистом театра Киргизии, получил там все награды. Я люблю Киргизию, как свою Родину. Ко мне там отнеслись, как к родному человеку.
Незадолго до смерти Сталина мама от своей подруги Эсфирь Марковны узнала, что готовится выселение всех евреев. Она пришла домой и говорит мне:
-Ну, Мойше, как чеченцев нас выслали сюда, как евреев нас выселяют ещё дальше. Там уже строят бараки.
-Мама, – говорю, – мы с тобой уже научились ездить. Куда вышлют, туда поедем, главное – нам быть вместе. Я тебя не оставлю.
Когда умер Сталин, она сказала: “Теперь будет лучше”.

Она хотела, чтобы я женился на еврейке, дочке одессита Пахмана. А я ухаживал за армянкой. Мама говорила: “Скажи, Мойше, она тебя кормит?” (Это было ещё в годы войны).
-Нет, – говорю, – не кормит.
-А вот если бы ты ухаживал за дочкой Пахмана…
-Мамa, у неё худые ноги.
-А лицо какое красивое, а волосы… Подумаешь, ноги ему нужны.
Когда я женился на Нине, то не могу сказать, что между ней и мамой возникла дружба.
Я начал преподавать танцы в училище МВД, появились деньги. Я купил маме золотые часики с цепочкой, а Нине купил белые металлические часы. Жена говорит:
-Маме ты купил с золотой цепочкой вместо того, чтоб купить их мне, я молодая, а мама могла бы и простые носить.
-Нина, – говорю, – как тебе не стыдно. Что хорошего мама видела в этой жизни? Пусть хоть порадуется, что у неё есть такие часы.
Они перестали разговаривать, но никогда друг с другом не ругались. Один раз только, когда Нина, подметя пол, вышла с мусором, мама сказала: “Между прочим, Мойше, ты мог бы жениться лучше”. Это единственное, что она сказала в её адрес.

У меня родилась дочь. Мама брала её на руки, клала между своих больших грудей, ласкала. Дочь очень любила бабушку. Потом Нина с мамой сами разобрались. И мама мне говорит: “Мойше, я вот смотрю за Ниной, она таки неплохая. И то, что ты не женился на дочке Пахмана, тоже хорошо, она избалованная. Она бы за тобой не смогла все так делать”. Они с Ниной стали жить дружно.

Отец за это время уже сменил нескольких жён. Жил он недалеко от нас. Мама говорит: “Мойше, твой отец привёл новую никэйву. Пойди посмотри.” Я шёл.
-Мама, – говорю, – она такая страшная!
-Так ему и надо.

Умерла она, когда ей был 91 год. Случилось это так. У неё была сестра Мира. Жила она в Вильнюсе. Приехала к нам во Фрунзе. Стала приглашать маму погостить у неё: “Софа, приезжай. Миша уже семейный человек. Он не пропадёт. месяц-другой без тебя”. Как я её отговаривал: “Там же другой климат. В твоём возрасте нельзя!” Она говорит:”Мойше, я погощу немного и вернусь”. Она поехала и больше уже не приехала.

Она была очень добрым человеком. Мы с ней прожили прекрасную жизнь. Никогда не нуждались в моем отце. Она заменила мне родную мать. Будь они сейчас обе живы, я бы не знал, к кому первой подойти обнять.

 

Опубликовано 24 апреля 2016

David Bowie / Дэвид Боуи

Дэвид Боуи. После всего (видео)

11/01 17:20 CET  | updated at 15/01 – 10:26

Отвечая на знаменитый “опросник Пруста”, своим любимым занятием Дэвид Боуи назвал чтение.
И тут он пошёл поверх барьеров и против течения, автор и исполнитель, ставший за почти пять десятилетий больше чем музыкантом, явлением, феноменом, легендой. Между его фамилией и сценойможно было почти всегда ставить знак равенства.

“Я работаю все время, 24 часа в сутки, каждый день, все идет в дело – впечатления, ощущения. Это иногда доводит меня до “белого каления”, это мне не всегда нравится, но труд, даже когда он порой в тягость, в итоге для меня – наслаждение и счастье жизни”.

Его последнее турне состоялось 11 лет назад. Тогда, как сообщается, появились первые проблемы со здоровьем.

Собственно, после этих гастролей Боуи стал меньше появляться на публике, многие думали, что на “Reality” его дискография завершится. Но спустя 10 лет он выпустил “The Next Day”.

“Когда вы молоды, у вас разбегаются глаза от выбора жизненных удовольствий, но чем старше вы становитесь, тем больше вы начинаете ценить самые простые вещи – то, что у вас есть любовь, что кто-то вас любит, что вас окружают близкие, и что вам есть о ком думать и о ком заботиться, и что если этот круг достаточно широк, тем ваша жизнь счастливее, я думаю”.

Боуи жил в Берлине, любил это город, и клип The Stars снимался как раз в столице Германии.

Он сумел дожить до выхода своего последнего альбома, названного пророчески и лаконично – “Blackstar”.

Композиция Лазарь – редчайший случай, когда Боуи показал себя не на сцене, а на больничной койке, и это был не художественный приём, а его повседневность на протяжении последних полутора лет.

Человек, ответивший на вопрос о самом важном сувенире так: “это засушенная хризантема, купленная в Киото, где мы были во время медового месяца”, ушёл вслед за майором Томом. Став одной из звёзд на сцене необъятного концертного зала, который еще называют Space Oddity.

ЗЕМФИРА: “БОЛЕЮ ЗА “ЧЕЛСИ”, АБРАМОВИЧА И СЛУЦКОГО”

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА
ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА
Елена<br />ВАЙЦЕХОВСКАЯ
ЕЛЕНА
ВАЙЦЕХОВСКАЯ  15-12-15 14:30   «СЭ»
________________________________________________________________________________________________________
                                                        ЧИТАТЕЛЬ ГОДА
________________________________________________________________________________________________________

Елена ВАЙЦЕХОВСКАЯ

Она называет себя индивидуалистом, но при этом занималась командным видом спорта и даже становилась победительницей юниорского первенства России. Считает идеалом спортсмена Серену Уильямс и симпатизирует Алану Дзагоеву. Начинает день с просмотра спортивных сайтов, а сам спорт любит столь же преданно, как и музыку, где сама давно уже перестала быть просто исполнителем. Впрочем, комплименты и превосходные степени по отношению к моей нынешней собеседнице излишни: достаточно одного слова: Земфира.

***

– В одном из интервью вы сказали о себе, что вы – боец. Профессия музыканта часто требует этих качеств?

– Не чаще, чем остальные профессии . Думаю, это свойство характера.

– С таким характером, как мне кажется, у вас могли быть большие шансы добиться результата в спорте. Хотя выбор специализации для меня несколько удивителен: почему баскетбол? Или просто так сложилось?

– Скорее так сложилось. Если бы пришлось выбирать сейчас, не исключаю, что выбрала бы теннис. Любая команда – это всегда компромисс. Я могу работать в команде, но недолго: начинаю раздражаться.

– А почему решили уйти из спорта? И насколько вообще было тяжело принять решение об уходе?

– Я достигла своего потолка – выжала максимум из природных данных, которые, признаться, были достаточно средними. К тому же занятия музыкой в тот момент оказались для меня интереснее, чем баскетбол. Я сразу начала писать песни, погрузилась в неформальную музыкальную среду, поступила в училище искусств, окончив школу. Так что – нет, решение далось легко.

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

 

– Означают ли ваши слова о достижении “потолка”, что вы так же легко сможете уйти из музыки, если почувствуете приближение профессионального предела?

– Это будет сложнее: все-таки музыка – это моя профессия, осознанный выбор и, смею надеяться, призвание. Но смогу. Мозолить глаза публике не буду точно.

– Сама мысль о том, что “потолок” может начать ощущаться, вас пугает?

– Постоянно. Я очень часто испытываю сомнения относительно своей творческой состоятельности.

– За судьбами тех, с кем играли в одной команде, вы как-то следили?

– Я не поддерживала и не поддерживаю отношений со знакомыми из прошлой жизни.

– Это принципиальная позиция? Или желание отсечь то, что мешает двигаться вперед?

– Так получилось, что в связи с моим успехом у подавляющего количества знакомых отношение ко мне сильно поменялось. И мне это не понравилось.

– Имеете в виду зависть?

– Нет. Мне не понравилось, что люди вдруг изменили свое мнение обо мне, хотя во мне не поменялось ровным счетом ничего. Людям важен статус, успех больше чем ты сам. Вот с чем я столкнулась и закрылась.

ЗЕМФИРА и лучший в истории России баскетболист Андрней КИРИЛЕНКО, возглавляющий сейчас РФБ. Фото "СЭ"

ЗЕМФИРА и лучший в истории России баскетболист Андрей КИРИЛЕНКО, возглавляющий сейчас РФБ.

 

– Меня, признаться, удивили ваши слова в одном из интервью, что в спорте вы находите то, чего нет в шоу-бизнесе: борьбу, предельную концентрацию, умение идти к цели, умение преодолевать себя.

– Почему? Мне кажется, что это очевидные вещи, тем более что сама я, можно сказать, из спортивной семьи. Знаю, что такое терпеть и работать на тренировках.

– Тем не менее для очень многих светских персонажей спортсмены – это достаточно ограниченные в своем образовании люди, эксплуатирующие столь же ограниченный набор физических качеств.

– Думаю, так рассуждают только те, кто совсем далек от спорта. Век спортсмена недолог, и потому ждать от юной гимнастки или фигуристки цитат великих бессмысленно: как бы она достигла высот, если к своим 14 читала бы, а не тренировалась? Но есть вероятность, что она наверстает позже. Зато дома будет висеть золотая олимпийская медаль.

– Считаете, что золотая олимпийская медаль стоит этого абсолютного самоотречения, полуголодного существования, травм, нечеловеческих нагрузок?

– Считаю, что да. Я вообще приверженец высоких идей. Как доказательства того, что человек несколько шире элементарных биологических инстинктов.

***

– Вам везло в жизни с тренерами?

– Тренер у меня был лишь один – Юрий Николаевич Максимов. И он был крут. Полгода назад он умер. С преподавателями тоже везло – и раньше, и сейчас. Кстати, нужно бы начать заниматься, скоро гастрольный тур.

– Хороший тренер в моем представлении – это всегда профессионально жесткий человек. Насколько в этом отношении уместны аналогии между спортом и музыкой?

– Абсолютно уместны. Я иногда злюсь на своего преподавателя за то, что она не воспринимает меня как автора, вообще не берет в расчет эту часть моей работы. Ее интересует только работа моих связок.

– Ну так вы же ходите к преподавателю не за авторской оценкой своего творчества, а именно за тем, чтобы связки работали безупречно?

– Да, но когда она распевает меня до “соль” второй октавы, а у меня нет в песнях “соль” второй октавы, я злюсь.

– Много раз доводилось слышать, что музыканты, как и спортсмены, быстро теряют форму. Это так?

– У нас это все же происходит чуть медленнее. Но да, могут потерять эластичность связки – стать “деревянными”, то же самое происходит с пальцами. Я вообще часто говорю о том, что для музыканта важно играть в хорошей компании: басисту – с хорошим барабанщиком, гитаристу – с хорошим вокалистом и так далее. Иначе очень легко потерять скорость реакции, чувство музыки.

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

 

– Физическая подготовка в вашей профессии важна?

– Конечно. Важен и внешний вид, и функциональное состояние. Я бросила курить десять месяцев назад, набрала несколько лишних кило и сейчас пытаюсь решить эту проблему. Поэтому сразу после нашей беседы поеду в спортзал. Иметь лишний вес для меня неприемлемо, тем более что держать себя в форме не так уж и сложно. Да и голова после занятий спортом работает лучше.

– В шахматах вообще считается, что хорошо тренированный человек лучше переносит эмоциональные нагрузки и более стрессоустойчив. Во время “длинных” турниров это зачастую оказывается решающим.

– У нас это тоже имеет значение. Это в детстве мы (имею в иду музыкантов) отрываемся – секс, наркотики, рок-н-ролл, но долго в этом режиме не протянуть. Рано или поздно все равно приходишь к идее спортзала, правильного образа жизни, правильного питания. Ну если, конечно, хочешь быть на сцене и не выглядеть при этом как свинья.

– Какой у вас был самый длинный гастрольный тур?

– Самые первые длились по году-полтора.

– Такие сроки угнетают или становятся всего лишь привычным элементом жизни? Спрашиваю потому, что теннисисты, с которыми мне доводилось общаться, говорят в один голос, что именно бесконечные переезды в их профессии – самое тяжелое.

– Это очень тяжело. После туров я долго восстанавливаюсь. В отличие от теннисистов у нас кроме физического истощения наступает еще и моральное. Хочется тишины, закрыться в квартире и никого не видеть. По крайней мере мне.

***

– Могли бы назвать свою пятерку спортсменов и по возможности объяснить свой выбор?

– Серена Уильямс – за то, что много раз она заставляла меня испытывать чувство гордости. Роджер Федерер – потому что он и есть теннис. Усэйн Болт – когда он выиграл в этом году стометровку на чемпионате мира, у меня выступили слезы. Лео Месси – потому что сейчас его эпоха. Юдзуру Ханю – будущее фигурного катания.

– Чем вас восхищает Месси?

– Вообще-то я уже лет 15 болею за мадридский “Реал”, у которого самый принципиальный соперник “Барселона” – та самая команда, в которой играет Лео. И моим “героем” на протяжении многих лет был, разумеется, Криштиану Роналду, главная звезда Мадрида. Но не восхищаться Месси я не могу. Почему? Наверное, потому, что от природы ему внешне почти ничего не дано: маленький, коротконогий. А играет так, словно родился с мячом, приклеенным к ногам. Здесь, кстати, вполне уместны аналогии с музыкой. Что бы вы, например, сказали о Жанне Агузаровой?

"Не восхищаться Лионелем МЕССИ я не могу". Фото REUTERS

“Не восхищаться Лионелем МЕССИ я не могу”. Фото REUTERS

 

– Что ее пение очень узнаваемо и притягательно, хотя вряд ли смогу объяснить, чем именно.

– Давайте, объясню я. Она поет очень легко. Точно так же легко играет Месси. Он не пыжится. Вот эта легкость и есть оценка дара, доказательство, что человек находится на своем месте. Даже когда не в лучшей форме, все равно на голову выше всех.

– Ваше восхищение Сереной Уильямс – из этой же серии?

– Нет. Я видела очень много матчей Серены, которые было совершенно невозможно вытащить. А она вытаскивала. Серена – это фантастический характер. При этом я не могу сказать, что она играет в какой-то “умный” теннис или что она так же технична, как Федерер. Нет. Это характер, характер и еще раз характер. Если бы к нам на Землю прилетели инопланетяне и попросили показать им образец спортсмена, я бы, наверное, выбрала Серену. Потому что лично для меня понятия “спорт” и “характер” – это неразрывно связанные вещи.

– Знаю, что вы ходили в Лужники, когда там проводился чемпионат мира по легкой атлетике.

– Да. Сделала подарок маме. Мама была адским фанатом спорта. Она, собственно, и воспитала нас с братом так, что все Олимпийские игры мы воспринимали как какое-то священное событие. И я купила билеты на тот чемпионат. Отличные – прямо напротив финишного створа. Мы живьем видели, как бежит Усэйн Болт, как становится чемпионкой мира Елена Исинбаева. Это было круто!

– На фоне такого отношения к спорту мне даже страшно спросить, что вы думаете о российском футболе?

– А вы спросите.

– Ваша любимая российская команда?

– ЦСКА.

"Леонид СЛУЦКИЙ – интеллигентный человек, хорошо владеющий русской речью". Фото Александр ФЕДОРОВ, "СЭ"

“Леонид СЛУЦКИЙ – интеллигентный человек, хорошо владеющий русской речью”. Фото Александр ФЕДОРОВ, “СЭ”

 

– Попробую угадать: вам нравится Леонид Слуцкий?

– Да. Во-первых, я нахожу его талантливым тренером, а во-вторых, мне нравится, что его рассуждения об игре можно слушать. Интеллигентный человек, хорошо владеющий русской речью. Кстати, у Слуцкого с его приходом в российскую сборную все как-то заиграли и вполне неплохо – если разобрать игру по линиям. Может быть, все дело в том, что Слуцкий лучше знает людей, чем знал их Фабио Капелло? Еще в ЦСКА мне нравится вратарь и защитная линия. Плюс я нахожу разумной политику президента клуба Евгения Гинера. В Испании, как уже сказала, я болею за “Реал”, в Англии – за “Челси”. И за Рому.

– Абрамовича?

– Да. Начинала болеть исключительно из-за него, сейчас же у меня есть сразу несколько причин для симпатий: в “Челси” работает мой любимый тренер – Жозе Моуринью, есть любимые игроки. Джон Терри, например.

Во французском чемпионате я переживаю за “ПСЖ”, но за этот клуб болеть несложно: там есть Ибрагимович, Кавани. А из российских футболистов мне нравится Алан Дзагоев – он открытый и умный игрок, к тому же из команды, за которую я болею.

– У вас есть свое объяснение: почему ни один из российских футболистов не может заиграть в Европе?

– Наши футболисты просто хуже. Проигрывают конкуренцию в каждой линии. В любой лиге есть игроки сильнее. Взять Андрея Аршавина: он ведь действительно был ярок. Но конкуренцию проигрывал даже он. Видимо, футбол – просто не наш вид спорта.

"Начинала болеть за "Челси" исключительно из-за Романа АБРАМОВИЧА". Фото REUTERS

“Начинала болеть за “Челси” исключительно из-за Романа АБРАМОВИЧА”. Фото REUTERS

 

– Вам остается только вспомнить сакраментальное, что Россия – не Бразилия.

– Но ведь это действительно так. Если ты хочешь иметь крутую команду, то покупаешь бразильца. Если у тебя не так много денег – покупаешь португальца.

– А Германия?

– Это вообще отдельная тема. Германия – это прежде всего ментальность, системный мозг и, соответственно, системный успех. Свой прошлый тур я работала с немецкими звукорежиссером и световиком, у меня на всем протяжении гастролей сбоев не было вообще. Каждый концерт мне выкладывали как кирпич – не придерешься ни к чему.

– За хоккей вы болеете столь же отчаянно, как за футбол?

– Этот вид спорта адски обожает один из моих племянников. Когда в НХЛ начинается плей-офф, он попросту переводит свою жизнь на канадское время. Благодаря ему, собственно, я и знаю всех игроков. Все ключевые хоккейные матчи тоже стараюсь смотреть. Но дело в том, что я не вижу шайбу. Особенно когда ее забивают в ворота. То есть знаю прекрасно, что Александр Овечкин – выдающийся игрок и суперзвезда, как и Евгений Малкин, что хоккей очень любит наш президент, что в России это спорт номер один. Но шайбу все равно не вижу.

***

– Дурацкий вопрос, возможно: когда вы смотрите фигурное катание, не раздражает, что при всем многообразии музыки фигуристы годами используют одни и те же произведения?

– В фигурном катании меня вообще удивляет многое. Выбор музыки, костюмы. Такой вид спорта, как мне кажется, по умолчанию должен предполагать наличие у людей определенного вкуса. На мой вкус некоторые программы просто ужасны.

Еще раздражает вокал в музыкальном сопровождении. Мне кажется, он сильно отвлекает от катания. Как музыкант я к тому же прекрасно понимаю, что в такой акустической реальности, как на ледовых стадионах, не всякая музыка способна “звучать”. Те же барабаны звучат с большими реверами – звук “размазывается”, становится ужасным. Гораздо более удачное сопровождение в этих условиях – фортепиано.

"Серена УИЛЬЯМС – это фантастический характер". Фото REUTERS

“Серена УИЛЬЯМС – это фантастический характер”. Фото REUTERS

 

– Для вас есть разница – смотреть спортивные соревнования живьем или по телевизору?

– Конечно. Тот же хоккей надо смотреть живьем, чтобы почувствовать атмосферу. А вот посетив первый раз “Ролан Гаррос” в Париже, я поймала себя на мысли, что смотреть теннис по телевизору мне нравится больше. Смотреть “живьем” футбол на стадионе круто, но повторов-то нет? А баскетбол смотреть далеко не так интересно, как в него играть. На легкой атлетике в Москве какие-то выступления мы с мамой видели прекрасно, а для того, чтобы рассмотреть, что происходит в секторе для прыжков в высоту, приходилось сильно напрягать зрение.

Мне, помню, было стыдно за то, что стадион наполовину пуст. Событие исключительное, огромный город, а люди почему-то не пришли. При полных трибунах ощущения, наверное, были бы во много раз круче. Живая атмосфера – это именно то, зачем нужно идти на стадион. В Лужниках мы сидели в одном секторе с ямайскими болельщиками, болели за Болта, и это было непередаваемо.

Еще более крутые ощущения оставила победа Исинбаевой. Когда она выиграла, к нам кинулись французы – с верхнего ряда, англичане – с нижнего, все поздравляли друг друга, обнимались, это было здорово…

– У вас нет ощущения, что Исинбаевой уже не следовало бы возвращаться?

– Нет абсолютно. Может быть, Лена – одна из немногих, ради кого нам стоит сражаться за то, чтобы поехать на Олимпиаду в Рио. Хотя могу признаться: когда читала некоторые из ее интервью, думала о том, что лучше бы Исинбаева была иностранкой. Чтобы я не понимала, о чем она говорит.

– Я помню ваше высказывание, что вы не стремитесь к личному знакомству со звездами – не хотите чисто по-человечески в них разочаровываться. А когда в первый раз вам предстояло играть вместе с легендарным гитаристом группы Queen Брайаном Мэем, знакомиться с ним не боялись?

– Нет. У нас был конкретный проект – сыграть вместе. Первый раз это было в 2005-м, потом лет шесть или семь спустя Брайан позвонил мне сам и попросил сделать совместный номер. Мы много репетировали вместе и никакого дискомфорта при этом не испытывали. Во-первых, Брайан – человек в возрасте, a во-вторых, ему совершенно не нужно было меня “завоевывать” – он завоевал меня за двадцать лет до нашей встречи. Думаю, он и сам это прекрасно понимал. Я же просто получала кайф от такого сотрудничества.

***

– Что самое неприятное для вокалиста?

– Кровоизлияние в связке. Оно может возникнуть не только от перегрузки, но и от одной неправильно взятой ноты, от крика. Такая травма – это два месяца полного молчания. Вы даже не представляете себе, что это такое. Мы ведь говорим постоянно, не замечая этого – молчуны, болтуны. А тут тебе говорят заткнуться на два месяца. Совсем.

Уже после первой недели чувствуешь себя, как монах. Я, помню, писала какие-то записки гаишникам: “Мне нельзя говорить”, ходила с бумажками в магазины.

– Вспоминается рассказ Александра Яковлевича Гомельского о том, что одно из наиболее сильных потрясений в жизни он испытал на одном из матчей ЦСКА, где вы кинулись к нему знакомиться. При этом у вас была перевязана голова, сломана рука и выглядели вы как сбежавший из психбольницы персонаж фильма ужасов. Было такое?

– О, да. Но рука была в порядке. А повязку на голову мне наложили после операции на ухе. Конкретную такую повязку – как у Щорса. На тот матч меня, как бывшую баскетболистку, пригласил мой хороший приятель Шабтай Калманович – он несколько лет назад ушел из жизни. Понятно, что, увидев Гомельского, я бросилась к нему – не могла упустить такую возможность. Все-таки в “баскетбольном” мире он был фигурой номер один.

"Юдзуру ХАНЮ – будущее фигурного катания". Фото REUTERS

“Юдзуру ХАНЮ – будущее фигурного катания”. Фото REUTERS

 

– Вы сказали, что не общаетесь с людьми из “прошлой” жизни, но при этом знаете, что ваш тренер умер полгода назад. Кто сообщил вам об этом?

– Горнолыжница Света Гладышева – она, как и я, из Уфы, мы знакомы. Она тогда позвонила и сказала, что меня разыскивают люди из уфимской команды, потому что умер тренер. Но на похороны я не полетела. Не смогла: за месяц до этого там же в Уфе похоронила маму.

– Я как-то разговаривала с Татьяной Тарасовой – сразу после того, как из жизни ушел ее отец, величайший хоккейный тренер Анатолий Тарасов, и она сказала, что, возможно, столь мучительные уходы – это просто плата за выдающийся прижизненный успех. Вы верите в то, что за успех всегда приходится расплачиваться?

– Верю. Вижу это даже по своей жизни. Мне с детства во всем везло. Знаете, как бывает: подходишь к светофору, он тут же переключается на зеленый, сдаешь экзамен – вытаскиваешь нужный билет… Все очень легко давалось. Вообще все. Включая успех в том, чем занимаюсь сейчас. При этом за последние шесть лет я потеряла всю свою семью. Сначала умер папа, потом трагически погиб брат, в марте не стало мамы, и я осталась абсолютно одна. При этом в свое время я совершенно осознанно приняла решение не заводить свою семью и не иметь детей.

– Это мешает искусству?

– Конечно. Ты либо принадлежишь публике, либо семье. В моем понимании это так.

– Не боитесь спустя какое-то время пожалеть о таком решении?

– Периодически я, разумеется, думаю об этом. При всей осознанности своих поступков я совершенно не была готова к тому, что моя семья так быстро – один за другим – меня покинет. И смириться с этим я, если честно, не могу до сих пор.

***

– Сколько Олимпиад уже на вашем зрительском счету?

– Московскую не помню – мне тогда было всего четыре года. А вот следующую – зимнюю, в Сараево – запомнила очень хорошо. Там две серебряные медали завоевала Раиса Сметанина, и я, вдохновленная этим, взяла лыжи и уже поздно вечером пошла на стадион, который располагался по соседству с домом, поставив перед собой задачу пройти десять кругов – четыре километра. Где-то в середине этого забега на стадион прибежала мама с термосом, и я на ходу что-то пила из стаканчика и шла дальше.

– А на горных лыжах катаетесь?

– Да, я же с Урала, а там зимой другого досуга и нет. Сейчас катаюсь во Франции. На блейдах.

"Лена ИСИНБАЕВА – одна из немногих, ради кого нам стоит сражаться за то, чтобы поехать на Олимпиаду в Рио". Фото Алексей ИВАНОВ, "СЭ"

“Лена ИСИНБАЕВА – одна из немногих, ради кого нам стоит сражаться за то, чтобы поехать на Олимпиаду в Рио”. Фото Алексей ИВАНОВ, “СЭ”

 

– Игры в Сочи вы смотрели от начала и до конца?

– О-о-о! Не то слово! В середине декабря у меня закончился большой тур, который длился около года, и я много месяцев предвкушала, как все закончится, как пройдут все новогодние праздники, и я сяду смотреть “мою” Олимпиаду. Так и получилось. Я делала перерыв только на сон. Правда, реализовать свою мечту и спеть на открытии не удалось.

– А был шанс?

– Не думаю. Где-то за полгода до Игр или даже раньше я обратилась с этой просьбой к Константину Эрнсту, с которым у нас всегда были хорошие отношения, но мне был дан мягкий, но однозначный ответ: “Нет”. Хотя знаю, что это не было личным решением Константина.

– А как вы отнеслись к выступлению на тех Играх Евгения Плющенко?

– Это действительно было одним из наиболее сильных впечатлений. Когда-то я начала смотреть фигурное катание именно из-за Евгения – настолько он был красив и пластичен. А вот в Сочи… Хотя нельзя сказать, что он как-то меня разочаровал. Просто я видела какие-то неправильные шаги, предпринятые его супругой, настолько лишние… Это не нужно, да и абсолютно не идет спортсмену. Спортсмен должен приходить на тренировку и вкалывать. Иначе он – не спортсмен.

Интересно, что в Сочи я изначально была в лагере тех людей, кто оправдывал Плющенко. Понимала, что травма – это всегда очень больно. Просто когда все произошло, я почему-то была уверена, что Женя убежит с катка, закроется в квартире, забьется в угол и будет рыдать неделю. А он уже на следующий день был в ток-шоу.

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

ЗЕМФИРА. Фото Марина ЗАХАРОВА

 

– Мне вообще кажется, что большой спорт с каждым годом все больше и больше скатывается в шоу-бизнес.

– Это просто часть нашего времени. Сам шоу-бизнес тоже меняется. Раньше, чтобы записать песню, тебе нужно было написать ее, отрепетировать, найти денег на студию звукозаписи… На поиски и воплощение этой мечты мог уйти год. А сейчас можно купить на “Горбушке” программу, засандалить с ее помощью барабаны, спеть в айпад, выложить в интернет – и ты певец! Все становится более доступным, ускоряется, и это – не хорошо и не плохо. Это наша жизнь, в которой стало гораздо проще заявить о себе.

– Знаю, вы однажды предприняли попытку устроиться преподавателем музыки в детский сад. Неужели это было всерьез?

– Ну вот был такой порыв. Я несколько раз пыталась встретиться с директором, но ее постоянно не было на месте. В итоге мы все-таки встретились, но от моих услуг она отказалась. Сначала достаточно иронично спросила, есть ли у меня методичка и музыкальное образование. Потом сказала, что на своем веку видела много таких, как я, и предложила альтернативу – пойти преподавателем в другой детский сад, где она тоже директорствовала.

Я же хотела устроиться именно в этот сад. Попыталась объяснить, что каждый день вижу детей из окна своей квартиры и очень хочу заниматься именно с ними.

В общем, не срослось. Наверное, к лучшему: как бы я работала в саду при своем гастрольном графике? Хотя на детей смотрю из окна по-прежнему.

Размещено 15 декабря 2015

Leonard Cohen

Леона́рд Но́рман Ко́эн (англ. Leonard Norman Cohen; 21 сентября 1934, Монреаль, Канада) — канадский поэт, писатель, певец и автор песен. Первый поэтический сборник опубликован в 1956 году, первый роман — в 1963 году.

В ранние годы песни Коэна основывались на фолк-музыке, в 1970-х тяготели к поп-музыке и кабаре. С 1980-х годов Коэн поёт низким голосом под сопровождение музыки с синтезаторами и женским бэк-вокалом. Его песни часто эмоционально тяжёлые и со сложными текстами. Среди тем, о которых поёт Коэн: религия,одиночество, сексуальность, сложные отношения между людьми.

Песни и поэзия Коэна оказали большое влияние на многих поэтов-песенников и музыкантов. Леонард Коэн введён в «Канадский музыкальный зал славы»; с 19 апреля 1991 года является Офицером Ордена Канады, а с 10 октября 2002 года — Компаньоном Ордена Канады, что является высшей наградой для гражданина Канады.[1] На его песни существует множество кавер-версий.

Коэн родился в 1934 году в Монреале (Квебек, Канада) в еврейской семье среднего достатка. Его отец, Натан Коэн, имевший польские корни, был владельцем известного магазина одежды и умер, когда Леонарду было девять лет. Мать была иммигранткой из Литвы. Родные Леонарда, как и другие евреи с фамилиями Коэн, Кац и Каган, считаются потомками храмовых священнослужителей. Сам Коэн вспоминает об этом так: «У меня было очень мессианское детство. Мне сказали, что я потомок первосвященника Аарона». Он ходил в еврейскую школу, где учился вместе с поэтом Ирвингом Лайтоном. Будучи подростком, Коэн научился играть на гитаре и сформировал фолк-группу под названием Buckskin Boys. Отцовское завещание обеспечило Коэну небольшой постоянный доход, достаточный для того, чтобы осуществить свои литературные амбиции.

В 1967 году Коэн переехал в Соединённые Штаты, где началась его карьера фолк-музыканта. Он был заметной фигурой в компании американского художника Энди Уорхола. Сам Уорхол позднее утверждал, что одна из его протеже, певица Нико, сильно повлияла на музыкальный стиль Коэна. Одна из первых и наиболее известных песен Коэна, Suzanne («Сюзанна») стала хитом в исполнении Джуди Коллинз. В 1967 году, после выступлений на нескольких фолк-фестивалях, он познакомился с продюсером Джоном Хаммондом и получил возможность записать свой первый альбом Songs of Leonard Cohen(«Песни Ленарда Коэна»), куда, среди прочих песен, вошла и «Сюзанна», уже в исполнении самого Коэна. Альбом был восторженно принят в фолк-кругах и его композиции продержались в топе американских чартов более года, хотя и не принесли Коэну большого коммерческого успеха. За этим последовали альбомы Songs from a Room («Комнатные песни» с известными композициями Bird on the Wire — «Птица на проводе» и The Partisan — «Партизан»),Songs of Love and Hate («Песни любви и ненависти»), Live Songs («Живые песни»), и New Skin for the Old Ceremony («Новая кожа для старой церемонии»).

В 1971 году музыка Коэна была использована в фильме Роберта Олтмена «Маккейб и миссис Миллер». Песни Коэна звучали в фильме настолько органично, что многие ошибочно полагали, будто они были написаны специально для него.

В конце 1960-х — начале 1970-х годов Коэн устроил турне по Соединённым Штатам, Канаде и Европе. Критики высоко оценили его совместные выступления с пианистом Джоном Лиссауэром, но ни одно из них не было записано на плёнку. Тогда же началось его сотрудничество с певицейДженнифер Уорнс.

В 1977 году Коэн выпустил альбом Death of a Ladies’ Man («Смерть дамского угодника»), а год спустя сборник поэзии с очень похожим названием Death of a Lady’s Man. Альбом был записан при участии продюсера Фила Спектора, изобретателя технологии т. н. «звуковой стены». Этот подход очень сильно отличался от техники Коэна, предпочитавшего минимальное инструментальное сопровождение, поэтому запись альбома проходила нелегко. Говорят, что Спектор переписывал альбом на секретных студийных сессиях, а сам Коэн утверждает, что однажды Спектор угрожал ему арбалетом.

В 1979 году был записан альбом с незатейливым названием Recent Songs («Недавние песни»), выдержанный в более традиционном стиле. В его записи участвовала джазфьюжн группа, использовались некоторые восточные инструменты, как, например, уд, мандолина и цыганская скрипка.

После «Recent Songs» (1979) Коэн замолчал на целых пять лет, и появился снова с фильмом «Отель» в качестве режиссёра, автора сценария и музыки (фильм получил Золотую розу Международного телефестиваля в Монтре), «Книгой милосердия» и альбомом «Various Positions» (1985), песни с которого «Hallelujah», «The Law», «If It Be Your Will» звучат так, словно это современные псалмы. Никогда ещё религиозные мотивы в его творчестве не были так отчетливы и прямолинейны.

В 1984 году мир услышал один из крупнейших коэновских хитов — песню Hallelujah («Аллилуйя») с альбома Various Positions («Разнообразные позиции»). Звукозаписывающая студия Columbia Records отказалась распространять альбом в США, где популярность Коэна в последние годы была не слишком высокой. Вообще, с течением времени музыка Коэна стала пользоваться большим спросом в Европе и Канаде. Однажды он иронически заметил, что потрясён той скромностью, с которой американские компании рекламировали его записи. В 1986 году Коэн сыграл в одном из эпизодов телесериала «Полиция Майами».

В 1988 году, с выходом альбома I’m Your Man («Я твой мужчина»), стиль Коэна радикально изменился. На первый план вышли синтезаторы, а лирика сменилась сарказмом, горечью и критикой окружающей действительности. Этот альбом стал самым успешным со времён Songs of Leonard Cohen, а три песни оттуда — титульная, First We Take Manhattan(«Вначале мы захватим Манхэттен») и Everybody Knows («Об этом знают все») — вошли в число его наиболее популярных композиций.

В Everybody Knows, написанной совместно с Шэрон Робинсон, Коэн поёт о социальном неравенстве, царящих в мире лицемерии, лжи и предательстве:

Все знают, что война окончена,
Все знают, что наши проиграли,
Все знают, что битва была предрешена,
Бедные остались бедными, богатые стали ещё богаче.
Вот как это происходит.
Все знают.

Все знают, что лодка дала течь,
Все знают, что капитан солгал,
У всех есть это странное чувство,
Будто их отец или собака умерли.

Все знают, что вы в беде,
Все знают, через что вы прошли,
От кровавого креста на вершине Голгофы
До пляжей Малибу…

и делает мрачные прогнозы на будущее (мотив, который получит своё развитие в песне The Future):

Все знают, что грядёт чума,
Все знают, что она движется быстро,
Все знают, что обнажённые мужчина и женщина,
Всего лишь сияющий артефакт прошлого,
Все знают, что всё мертво,
Но на твоей кровати будет установлен счётчик,
Который раскроет то,
Что все знают и без него

После того как песня Everybody Knows прозвучала в фильме «Врубай на полную катушку», Коэном заинтересовались широкие массы. Большим спросом пользовался альбом The Future («Будущее»), три песни с которого — Waiting for the Miracle («В ожидании чуда»), Anthem («Псалом») и титульная — вошли в скандально известный фильм Оливера Стоуна «Прирождённые убийцы».

В заглавной песне Коэн, возможно, находясь под впечатлением от Лос-Анджелесского бунта 1992 года, предсказывает политический и социальный коллапс в духе библейских пророчеств: «Я видел будущее, брат мой, там — убийство. Всё расползётся по всем направлениям, ничто нельзя будет измерить. Вселенский смерч уже пересёк черту и разметал людские души». В песне Democracy («Демократия») Коэн говорит о своей любви к Америке, но критикует американцев за отсутствие интереса к политике и зависимость от телевидения: «Я не левый и не правый, сегодня вечером я просто останусь дома и затеряюсь в этом безнадёжном маленьком экранчике». «Democracy» использовалась в предвыборной кампании демократической партии США, и звучала на инаугурации Билла Клинтона.

В 1995 году Коэн высказал оригинальную идею о предстоящем референдуме об отделении Квебека от Канады[2]:

« Меня не интересует политическое отделение, гораздо лучше – географическое. Полагаю, всем жителям следует одновременно резко наклониться вбок и фактически оторвать Квебек от Канады и сдвинуть его на юг, к побережью Флориды. Это улучшило бы климат. »

Пять лет, с 1994 по 1999 год, Коэн провёл в уединении в дзэн-буддийском центре Mount Baldy возле Лос-Анджелеса[2]. Там он принял имя Jikhan, означающее «молчание», и стал дзэнским монахом[3].

Коэн вернулся в музыку только в 2001 году с альбомом Ten New Songs («Десять новых песен»), написанный в соавторстве с Шэрон Робинсон. Это, возможно, его самый меланхоличный и спокойный альбом. Dear Heather — альбом 2004 года — стал результатом сотрудничества с джазовой певицей и музыкантом Анджани Томас, Шерон Робинсон также участвовала в написании нескольких мелодий. В этом альбоме, настолько же светлом, насколько тёмным был предыдущий, отразилось изменение настроения Коэна: в своих интервью он признался, что дзэн-буддизм унял депрессию, мучавшую его на протяжении многих лет. Dear Heather — наиболее экспериментальный и шутливый альбом Коэна, разочаровавший многих его поклонников. Сам Коэн заявил, что этот альбом был чем-то вроде черновика, за которым должен был последовать более формальный вариант. Однако этого не произошло из-за юридических разборок с бывшим менеджером Коэна Келли Линч, которая, по словам музыканта, незаконно присвоила свыше 5 миллионов долларов из его пенсионного фонда[4].

Blue Alert («Синяя тревога») — альбом песен, написанных Коэном и Томас, в исполнении последней вышел в 2006 году. По словам одного из обозревателей, при его прослушивании возникает ощущение, будто «произошла реинкарнация Коэна в женское тело. Хотя он не спел ни одной ноты, его голос обволакивает альбом, как дым». В том же году Коэн впервые после долгого перерыва появился на публике на мероприятии в книжном магазине в Торонто. Он спел две свои ранние песни So Long, Marianne («Пока, Марианна») иHey, That’s No Way To Say Goodbye («Эй, так не прощаются») в сопровождении рок-группы Barenaked Ladies и Рона Сексмита.

В 2008 году Коэн объявил о начале давно ожидаемого концертного тура, первого за последние 15 лет. Он стартовал во Фредериктоне, продолжился в различных городах Европы и Канады, включая выступления на фестивале The Big Chill и джазовом фестивале в Монреале, и получил восторженные отзывы критиков. Подлинную овацию вызвало исполнение песни Hallelujah на Глэстенберийском фестивале во время заката. 7 октября 2010 года состоялся первый и пока единственный концерт Леонарда Коэна в России, с огромным успехом прошедший в Кремле. Перед началом концерта уКутафьей башни была давка, а в Александровском саду очередь на вход растянуласть на две сотни метров.

Вскоре Коэн был внесён в американский Зал славы рок-н-ролла в знак вхождения его «в высший эшелон наиболее влиятельных музыкантов эпохи».

В 2011 году ему присуждена Премия Принца Астурийского.

Леонард Коэн: “Популярные проблемы” в честь 80-летия

  • 21 сентября 2014
  • 21 сентября Леонарду Коэну исполнилось 80 лет. На следующий день, 22 сентября, выходит новый альбом “Popular Problems”. Это его 13-й студийный альбом, что для музыканта, начинающего девятый десяток своей жизни, кажется, совсем немного. На то, однако, есть свои уникальные причины.
  • Особый путь

    Коэн занимает совершенно особое место в истории популярной музыки. Первым по-настоящему рок-поколением принято считать поколение Дилана-Beatles-Rolling Stones-Who – поколение, родившееся в начале 40-х. Они сумели оторваться от революционно-взрывной и феерически зажигательной, но по-детски наивной простоты своих предшественников эпохи раннего рок-н-ролла. Они, собственно, и сформировали понятие “рок”.

    И хотя Леонард Коэн их всех на шесть-семь, а то и на десять лет старше, без них рок-артист Коэн, пожалуй, не случился бы. Его первый песенный альбом – он так и назывался “Songs of Leonard Cohen” – вышел в самом конце 1967 года, через год-два после дилановских “Highway 61 Revisited” и “Blonde on Blonde” и через полгода после битловского “Sgt. Pepper”.

    Дорогу в серьезный рок проложили более молодые. Он вышел даже через почти год после “Velvet Underground and Nico” – первого альбома нью-йоркских рок-авангардистов, в компании которых Коэн оказался в середине 60-х благодаря их общей дружбе с Энди Уорхолом и совместной тусовке в его студии Factory.

    Так что же, Коэн безнадежно опоздал? Ведь ему в момент дебюта было уже 33. По меркам тех времен, он был уже на возрастной границе (а то и за ней) рок-музыки, все еще безоговорочно считавшейся молодежной культурой.

    Image captionЛеонард Коэн во время первых гастролей в Британии в декабре 1979 года

    В первую очередь поэт

    В отличие от рокеров, Коэн шел в рок-музыку не от рок-н-ролла и блюза, а от книг. Пока его младшие сверстники слушали Элвиса Пресли, Литтл Ричарда, Чака Берри или даже Вуди Гатри, он читал Уильям Йейтса, Уолта Уитмена и Генри Миллера.

    К 1967 году у него было уже опубликовано несколько поэтических сборников и два романа. Лишь разочаровавшись в возможности добиться коммерческого успеха как писатель, и увидев, насколько более успешны поющие поэты Боб Дилан, Джон Леннон или Пол Саймон, Коэн тоже решил запеть.

    Поразительно, но он оказался музыкален. Вкрадчивый спокойный голос, незамысловатые, но очень проникновенные мелодии, неброские, но изобретательные аранжировки стали идеальным вместилищем для огромного сонма идей, которые по прежнему обуревали Коэна-поэта: иудаизм, в котором он вырос; христианство, которое всю жизнь его окружало; дзен-буддизм, к которому он, наконец, пришел.

    И, конечно же, лирика. Как поэту-лирику Коэну во всей истории рок-музыки, пожалуй, нет равных.

    Уход и возвращение

    Дзен-буддизм подразумевает отрешенность и умиротворение. Именно этого, как ему казалось, достиг Коэн на пороге своего восьмого десятка. Он уединился в буддистском монастыре в Калифорнии, рассчитывая остаток дней провести в медитации.

    Выяснилось, однако, что недобросовестные менеджеры расхитили практически весь его пенсионный фонд (ни много ни мало пять миллионов долларов), и для того, чтобы элементарно выжить, ему пришлось вернуться на сцену.

    “Я считал, что у меня есть надежный запас. Оказалось, что это не так, – и я благодарен такому повороту судьбы. Он заставил меня вновь вернуться к работе”, – говорит Коэн.

    И тут случилось неожиданное. Стареющий Коэн в своем простеньком костюме и неизменной шляпе стал собирать залы, о которых он даже в пору своего расцвета и мечтать не мог.

    Если первое рок-поколение отчаянно стремится удержать или вернуть успех молодости, Коэн лишь на закате жизни по-настоящему вкусил полноценной мирской славы.

    Музыкальные соавторы

    Image captionСтареющий Коэн в простеньком костюме и неизменной шляпе стал собирать залы, о которых в пору своего расцвета он и мечтать не мог

    Найденный почти полвека назад музыкальный стиль оказался невероятно живуч и непреходяще актуален. Почти неизменным он вернулся и в новом альбоме “Popular Problems”.

    Коэн, в полном соответствии со своей литературно-поэтической родословной, никогда не числился среди выдающихся композиторов-песенников. Однако в отличие от иных, чуть ли не нарочито игнорирующих музыкальную составляющую песни поэтов (Александр Галич или поющий Аллен Гинзберг), песни Коэна – всегда песни, как бы явственно ни выходила на первый план их поэтическая образность.

    Его совершенно не смущала и не смущает необходимость прибегать к соавторам – музыкантам-профессионалам, которые нередко берут на себя не только аранжировку и продюсирование, но и непосредственно сочинение музыкальной ткани песни, создание кажущихся столь уникально Коэновскими мелодий.

    На протяжении многих лет таким партнером для Коэна была Шэрон Робинсон, выросшая из скромной роли бэк-вокалистки в полноценного соавтора. Именно ее перу принадлежат такие популярные Коэновские мелодии, как “Everybody Knows” и “Waiting for the Miracle”.

    А на вышедшем в 2001 году альбоме “Ten New Songs” Робинсон числится композитором и вовсе всех песен.

    Медленный Коэн

    Для музыкальной составляющей “Популярных проблем” Коэн привлек 58-летнего Патрика Леонарда, известного в первую очередь как продюсер многих альбомов Мадонны. Что ни в коем случае не должно вводить в заблуждение. Коэн на “Popular Problems” – тот же спокойный, медитативный, меланхоличный и медленный Коэн, каким его знают и любят поклонники вот уже почти полвека.

    Image captionВынужденно вернувшийся на сцену Леонард Коэн в 2008 году выступил на фестивале Гластонбэри

    Собственно даже само название открывающей новый альбом песни – “Slow” (“Медленно”) уже звучит программно:

    Я замедляю темп

    Я никогда не любил торопиться

    Ты хочешь прийти как можно скорее

    Я же хочу прийти последним

    И дело не в том, что я стар

    И дело не в жизни, которой я жил

    Я всегда любил все делать медленно

    Так даже говорила мне мама

    Я шнурую ботинки, но я не хочу бежать

    Я приду, когда приду

    Мне не нужен стартовый пистолет

    И дело не в том, что я стар

    И не в том, что уже близка смерть

    Я всегда все любил медленно

    Медленно у меня в крови

    Новый альбом по нынешним временам чрезвычайно короток. Девять песен, всего лишь 36 минут. По музыкальной ткани он стоит где-то между плотной синтезаторной фактурой его работ начала 2000-х и пестрым разнообразием его предыдущего альбома “Old Ideas”.

    Практикующая киртан (воспевание имен и славы Бога в индуизме и сикхизме) вокалистка Донна де Лори придает очень характерный, не столько экзотически-ориентальный, сколько тревожный колорит в песню “Nevermind” – поэму об изгнании и предательстве во время войны.

    Торжественный орган, хор и скрипка превращают “Samson In New Orleans”в печальный реквием по разрушенному ураганом Катрина Новому Орлеану.

    Не обошлось и неизбежного для Коэна обращения к священным текстам. “Born In Chains” (“Рожденный в цепях”) – рефлексия на библейскую историю исхода евреев из Египта, над которой Коэн работал долгие годы, прежде чем, наконец, выпустить ее на пластинке.

    “Популярные проблемы ” и “Непопулярные решения”

    Проникновенная исповедальность человека, спокойно осознающего свой приближающийся конец, суровая сдержанность, даже аскетичность аранжировок новой работы Коэна наводят на сопоставление ее с последними, записанными незадолго до смерти пластинками другого великого американского трубадура – Джонни Кэша.

    Впрочем, и умирать медленный Коэн тоже не торопится. Он уже то ли в шутку, то ли всерьез объявил, что вслед за “Популярными проблемами” последуют “Непопулярные решения”.

    Именно так – “Unpopular Solutions” – будет называться его следующий альбом.

  • Оригинал

 

Михаил Володин. Нестандартные мысли об Америке

Минчанин, писатель Михаил Володин, поживший в разных странах, в том числе и Америке, опубликовал в фейсбуке интересный пост.  

По сотому разу слушаю любимый концерт в Центральном парке Нью-Йорка, где два музыканта в полном расцвете сил выступают перед почти 600.000 (шестьюстами тысячами!) зрителей, с целью собрать деньги на этот самый нью-йоркский парк: чтобы деревья дышали и помогали дышать нью-йоркцам.

Концерт вы можете увидеть и сами, благо, есть ютуб. А пишу я это из-за 9 (девяти) секунд показанного по ТВ выступления: на них вы наверняка не обратите внимания. Предыдущие 99 раз я тоже не обращал!

Итак, на 30-й секунде на сцену спускается мэр Нью-Йорка Эдвард Кох и говорит всего шесть слов. Вот они. Ladies and Gentlemen, Simon and Garfunkel! Дальше мэр – при галстуке и при пиджаке – молча ждет, пока пара музыкантов “в джинсе” займут свое место у микрофонов, и на 39-й секунде исчезает со сцены.

Уже и этого было бы довольно, чтобы изумиться: представьте себе в роли Эдварда Коха кого-то из наших городских отцов! Но у этих девяти секунд есть предыстория. И ей удивляешься еще больше. На протяжении двух десятков лет нью-йоркцы не знали, что делать с парком – он требовал денег, а денег у города не было. Избранный в 1978 году мэром Эдвард Кох был сторонником того, чтобы вообще закрыть парк для посещений и таким образом сэкономить средства. Кох проиграл, и проиграв, вынужден был на третьем году своего правления приехать на концерт – на девять секунд! – чтобы открыть его перед 600.000 зрителей, знавших его позицию.

После этого он правил Нью-Йорком еще два срока и, говорят, вывел город из ужасающего развала, который ему достался, к процветанию и благоденствию. Думаю, не в последнюю очередь благодаря тому, что не боялся признавать свою ошибки.

Пишу я все это, конечно, не для того, чтобы рассказать о нью-йоркском мэре. А для того, чтобы те, кто способен, поняли, что Америка устроена еще и так, что потерпевший локальное поражение мэр ДОЛЖЕН приехать на 9 секунд, чтобы объявить концерт победившей команды.

Ну и, конечно, для того, чтобы дать ссылку на концерт. Наслаждайтесь!

А ниже, помещенный на сайте в ноябре 2013, рассказ Михаила Володина

Черный обелиск, или История об антисоветском памятнике

  в память о погибших в Минском гетто.

Зара. Песни и видеоклипы


Видеоклип на песню Для неё. Режиссёр А.Стриженов.   16-03-2009


Осенние листья   19-11-2009


Недолюбила
. Видеоклип   27-11-2009


Золотой Иерусалим (Yerushalaim shel zahav)  Выступление 16 декабря 2009 в Санкт-Петербурге
во время празднования Хануки


Вера    30-03-2010


Прощание славянки. Зара и Дмитрий Певцов   08-05-2010


Ничья Видеоклип    15-05-2010


Лед и пламень. Номинация.   28-11-2010


“Золотой граммофон” – 2010    25-12-2010


Концерт в Минске.   22 февраля 2011   ( к/з “Минск” )


Амели (Amelie) Видеоклип.   31-03-2011   

Еврейское местечко

http://www.youtube.com/watch?v=KadgEolmytY&feature=related

Геннадий Абрамов – Еврейское местечко

 http://www.youtube.com/watch?v=1DhKtWgrF4M&feature=related

Песня ” Мое еврейское местечко” на стихи Иосифа Керлера. Музыка Льва Когана, поет Урий Абрамович.
Рисунки художников – Ителлы Мастбаум, Моисея Фрадкина, Соломона Юдовина, Павла Зальцмана и др. Использованы архивные довоенные и послевоенные фотографии.
В песне поется о еврейском местечке, о знакомстве и любви парня и девушки, о гибели парня.

 

http://www.youtube.com/watch?v=_j-FLbspuS4&feature=related

И.Кобзон «Еврейское местечко»

http://www.youtube.com/watch?v=YUWodmZF9Us&feature=related

А.Могилевский “ЕВРЕЙСКОЕ МЕСТЕЧКО “(слова Робик Чёрный)

http://www.youtube.com/watch?v=HoPzLTI5DsA&feature=related

Еврейское местечко Рудовский Ян Хор Авив

http://www.youtube.com/watch?v=OYk91Zw8IWA&feature=related

Ян Рудовский “Чёрные глаза” на идиш Хор Авив

http://www.youtube.com/watch?v=uDjTIrOTvkc&feature=related

Песни еврейского местечка на идиш исполняет Ефим Александров

http://www.youtube.com/watch?v=wQp3b9BeLqM&feature=related

Еврейские местечки. Еврейские кварталы (Jewish Shtetles)

http://www.youtube.com/watch?v=1csDsdwBvww&feature=channel
Интервью Анатолия Могилевского в Санкт-Петербурге, в Студии “Ночное такси”, перед записью фильма “Америка-Россия”. 2005г.

http://www.youtube.com/watch?v=-rQyOSj6JFY&feature=related

Анатолий Могилевский “Америка-Россия”. 2005г.

Анатолий Могилевский человек легендарный – прекрасный вокалист и музыкант, в советские годы много поработавший на эстраде. Родился в Риге, работал в ВИА «Самоцветы» в начале 1970-х гг., затем эмигрировал в США. В 1984г., в Нью-Йорке, при участии Михаила Шуфутинского, был записан его «золотой» альбом – «У нас в Одессе это не едят». Программа эта стала популярной по обе стороны океана моментально. В 1986г., также при участии М. Шуфутинского и его оркестра «Атаман», был записан не менее удачный альбом «Я Вас люблю, мадам!», также ставший очень известной работой Могилевского.
Я знаком с его записями с первого их появления в Союзе в 1985г. В эфире «Ночного такси» его песни – с самого первого эфира, в 1994г. Мое личное знакомство с Анатолием произошло много позже – в 2004г., когда он позвонил мне сам из Лос-Анжелеса. Его друзья дали мой телефон для того, чтобы состоялась запись в России, и выпуск ее нашей Студией. До нашей встречи в России вышло 2 его новых альбома на CD, также были переизданы на CD записи 1980-х гг. Современного видео у Анатолия не было. Я предложил ему записать фильм-концерт. Почти год мы согласовывали репертуар, и я настоял на том, чтобы прозвучали песни из первых двух альбомов, сделавшие его известным в России. Анатолий сначала сопротивлялся, потом согласился.
Концерт снимали в питерском ночном клубе «Капитан Морган», при абсолютном аншлаге и, действительно, ночью. В записи принимали участие известный композитор и исполнитель Геннадий Богданов и наш Виктор Смирнов. Гена Богданов привез и дуэт для бэк-вокала. Наш общий друг Илья Олейников записал вступление для фильма (но, правда, до концерта, по-другому не мог, а мы смонтировали как интро в зале).
Удивительный получился концерт! Такого воодушевления публики я не видел давно, что не удивительно – Могилевский пел в Питере впервые. Он большой мастер в работе на сцене, и публике с ним всегда интересно. В этой программе он приглашал любого желающего спеть с ним. Каково же было наше удивление, когда один из зрителей достойно справился с задачей в песне «Мама». Парень оказался цыганом из целой группы наших слушателей этой музыкальной национальности. Он здорово знал репертуар Могилевского и, когда Анатолий похвалил его, ответил: «Счастлив спеть на одной сцене с великим Могилевским!…».
Александр Фрумин.

Песня Окуджавы, вырванная из фильма …

Послушайте зверски вырванную песню Окуджавы из самого порезанного фильма Владимира Мотыля “Лес” в исполнении Саши Хочинского.
“Ленфильм” http://stanis-sadal.livejournal.com/1159157.html

 Владимир Мотыль родился 26 июня 1927 г. в белорусском городке Лепель в еврейской семье. Его отец — уроженец местечка Гостынич Варшавской губернии, слесарь минского завода «Коммунар» Яков Давыдович (Данилович) Мотыль (1901—1931) — через три года после рождения сына (6 мая 1930 года) был арестован по обвинению в шпионской деятельности и отправлен в лагерь на Соловки, где спустя менее чем год погиб. Мать — выпускница Петроградского педагогического института имени А. И. Герцена Берта Антоновна Левина — работала воспитательницей в колонии для малолетних преступников под руководством А. С. Макаренко и впоследствии завучем детского дома для детей репресированных в городе Оса Пермской области. Детские годы Владимир Мотыль провёл с матерью в ссылке на Урале. Дед и бабушка по материнской линии также были сосланы наДальний Восток, а после возвращения в Белоруссию погибли в гетто в годы немецкой оккупации.

Закончил актёрское отделение Свердловского театрального института (1948) и исторический факультет Свердловского университета (1957, заочно). Работал режиссёром Свердловского драматического театра, затем актёром и режиссёром в театрах в Сталиногорске (ныне Новомосковск Тульской области) и в Нижнем Тагиле. С 1955 года — главный режиссёрСвердловского театра юного зрителя. В 1957—1960 был режиссёром Свердловской киностудии.

Свой первый самостоятельный фильм, «Дети Памира», снял в 1963 на Таджикской киностудии. В 1967 снял комедию на военную тему «Женя, Женечка и „катюша“», по сценарию, написанному совместно с Булатом Окуджавой. Всенародную известность В. Мотылю принёс приключенческий фильм «Белое солнце пустыни». В 1975 году В. Мотыль выпускает исторический фильм «Звезда пленительного счастья» о судьбах декабристов. Музыку к этим трем самым известным фильмам Владимира Мотыля, а также к еще трем картинам Владимира Мотыля, написал его друг Исаак Шварц.

В 1976—1985 годах В. Мотыль — художественный руководитель Студии художественных фильмов творческого объединения «Экран» телецентра «Останкино». В 1990-е годы часто выступал как художественный руководитель в фильмах молодых режиссёров. В 1999 году выбран председателем жюри IX МКФ «Послание к Человеку».

Лауреат Государственной премии Таджикской ССР им. А. Рудаки (1964, за фильм «Дети Памира»); Почетный гражданин города Душанбе (1977); Заслуженный деятель Таджикистана (1997). Награждён орденом Почёта (1996, за фильм «Белое солнце пустыни»). Лауреат Государственной премии РФ в области литературы и искусства 1997 года (1998, за фильм «Белое солнце пустыни»).

В 2004 году В. Мотыль приступил к съемкам фильма, действие которого основано на реальных фактах из жизни его родителей, под названием «Багровый цвет снегопада».

В 2006 году участвовал в создании книги «Автограф века».


5 февраля
2010 года ему стало плохо, когда он был дома один, и в этот же день режиссёр был госпитализирован с подозрением на инсульт в городскую клиническую больницу № 67. Первоначально у него подозревали инсульт, но в больнице медики обнаружили у режиссёра перелом шейных позвонков и пневмонию.

21 февраля 2010 года в Москве, примерно в 23 часа, Владимир Мотыль скончался. Ему было 82 года. Одной из последних его киноработ стал фильм «Багровый цвет снегопада», съемки которого Мотыль закончил к своему 80-летнему юбилею.

Похороны состоялись 25 февраля 2010 года на Востряковском кладбище в Москве.  (Выкипедия)