Category Archives: Интересные судьбы

З. Кнель. СУДЬБА «ДУБОСЕКА» (ч. 3-4) / (3-4 ’ז.קנל. גורל של “דובוסק” (ח

(Предыдущая часть)

Глава 8

Заканчивался декабрь 1941 года, месяц начала моей партизанской юности. Отряд Комарова ежедневно увеличивался, теперь уже насчитывал около трёхсот человек. Это я определил по ежедневному разводу партизан на постой по домам. Появились слухи, что в начале февраля отряд Комарова уйдёт из Минского объединения и перебазируется в Пинскую область для создания из разрозненных отрядов, действующих там, единое Пинское партизанское соединение. Лично я рассчитывал, что на новом месте закончатся мои комендантские обязанности, и я буду участвовать наравне с другими в партизанской жизни.

Всё это сбылось, в первой неделе февраля отряд распределили по санным повозкам, по четыре человека в каждой, и отряд оставил деревню Загалье навсегда. Была поставлена боевая задача – по пути следования разгромить немецкую комендатуру и полицейский участок в местечке Старобин. Из Загалья мы вышли после полуночи, к рассвету подошли к Старобину, окружили его со всех сторон и внезапно напали на немецкую комендатуру и полицейский участок. Комендант и вся его охрана из пятнадцати фашистов, а также полицейский участок из двенадцати предате-лей, кроме начальника полиции, были уничтожены, а начальник полиции был взят в плен, так как в начале операции был дан приказ постараться взять его живьём. Фамилия его была Логвин, он славился особой жестокостью и зверством. Его любимым занятием было – ставить пять человек евреев и пленных красноармейцев в одну шеренгу, подбирать одинакового роста, затем одной пулей из винтовки в лоб убить всех.

В центре местечка его повесили на дереве головой вниз, и всем партизанам было разрешено рассчитаться с ним за его злодеяния. В отряде было много евреев из Старобина, у которых семьи были убиты в гетто местечка, и месть этому извергу была по заслугам. Его не убили сразу, а расстреливали по частям, чтобы знал, что такое мучительная смерть.

После Старобина отряд переехал старую Советско-Польскую границу и остановился на восточной окраине Пинской области в деревне Хоростово, где все дома были сожжены немцами, люди жили в землянках. Вокруг Хороставо были густые лесные массивы, в пяти километрах от деревни был большой полуостров, окружённый с двух сторон непроходимыми Пинскими болотами. На этом полуострове командование отряда приняло решение обосновать свою постоянную базу, куда в феврале 1942 года отряд прибыл.

Поставили мы временные шалаши и приступили к сооружению землянок. В первую очередь организовали кухню-столовую. Соорудили навес – это столовая, а рядом на открытом воздухе – костры. На жердях повесили два больших котла и один поменьше. С первого же дня определили посты вокруг базы. В караул назначали на сутки, смена поста каждые два часа. На второй день назначили в караул и меня. Объяснили, что и как, когда надо крикнуть: «Стой! Кто идёт?» Потом потребовать назвать пароль, озвучить отзыв. Причём, нужно стоять на посту так, чтобы тебя не видели, но чтобы ты видел всё вокруг себя со всех сторон. Назначили в караул через сутки. В дальнейшем стоять на посту стало настолько привычно, это стало таким обычным и обязательным занятием, как спать и есть. И ничего странного. Думалось, неужели наступит время, ко-гда жизнь (свою и других) не надо будет стеречь. Лёг спать и спи, зная, что завтра обязательно проснёшься.

Когда все партизаны находились в лагере, со стороны могло показаться, что мы в каком-то большом цыганском таборе. Все заняты разными делами, вокруг землянки, другие хозяйственные сооружения – в общем дачная лагерная жизнь. Центральным местом в лагере была кухня, возле которой было весело, шли всякие разговоры, обмен мнениями по различным вопросам. Обед состоял из двух блюд, очень вкусные щи с мясом, на второе – часто гречневая каша, бывало, что обед состоит и из одного блюда.

Для обеспечения отряда продовольствием принимались меры по конфискации скота у семей полицейских при разгроме их участков. Чтобы переправить скот в лагерь, создали устойчивую переправу через болото на лодках. На большую лодку укладывали стреноженную корову, затем с заходом солнца ещё две лодки трогались в путь протяжённостью в 10 км. На каждой лодке по одному человеку. Лично я таким образом переправил в лагерь не менее десяти коров, при лагере уже постоянно было стадо коров.

Все партизаны распределялись по группам в 10-12 человек и отправлялись по деревням с задачей, установить связь с местным населением, разгромить полицейские участки, там, где они были и, главное, разъяснять населению положение на фронтах, чтобы знали люди о разгроме немцев под Москвой, чтобы верили, что близок час разгрома фашистов.

Особое внимание мы обращали на установление связи с самым крайним домом при въезде в деревню или населённый пункт. Хозяева этих крайних домов всегда шли нам навстречу: условным знаком был журавель над колодцем, если торчит концом вверх, значит, всё в порядке, можно заходить. Если же журавль закреплён крюком на колодезном срубе, будь осторожен, в деревне немцы или полицаи. Помощь партизанам со стороны местного населения ощущалась во всём. Крестьяне организовывали обозы с зерном и картофелем, доставляли их в отряд.

Произошли организационные изменения в структуре отряда, который уже насчитывал более пятисот человек. Отряд разделили на три части, одни вошли в Бригаду им. Будённого, а наш отряд стал называться Отряд им. Котовского. Командиром нашего отряда был назначен бывший военный Баранов, а начальником штаба – Воронов. База, которую мы оборудовали, осталась за отрядом им. Котовского. В Бригаду Будённого вошли все три отряда – Котовского, Ворошилова и Пономаренко.

Наступило лето 1942 года. Отряд выходил на боевые операции, одна из которых состоялась в августе этого же года. Командование бригады приняло решение силами трёх отрядов разгромить комендатуру и полицейский участок в местечке Погост, которое находилось между Любанью и Слуцком, по 25 км. в каждую сторону. Охрана у комендатуры сильная, у самого здания дзот, при въезде в местечко с обеих сторон − дзоты. Отряды вышли на задание ночью, чтобы с рассветом неожиданно напасть на гарнизон, Я был назначен в группу прикрытия со стороны Слуцка, чтобы не допустить прохода подкрепления оттуда. Сопротивление было оказано сильное, но гарнизон был разбит, а бургомистр взят в плен. Наши потери: два партизана убиты и четыре ранены.

Начиная с мая 1942 года, все партизаны должны были принять «Присягу белорусского партизана». В нашем от-ряде мы её принимали в июне 1942 года.

ПРИСЯГА БЕЛОРУССКОГО ПАРТИЗАНА

Я, гражданин Союза Советских Социалистических республик, верный сын героического белорусского народа, присягаю, что не пожалею ни сил, ни самой жизни для дела освобождения моего народа от немецко-фашистских захватчиков и палачей и не сложу оружия до тех пор, пока родная белорусская земля не будет очищена от немецко-фашистской нечисти.

Я клянусь строго и неуклонно выполнять приказы своих командиров и начальников, строго соблюдать военную дисциплину и хранить военную тайну.

Я клянусь за сожжённые города и деревни, за кровь и смерть наших жён и детей, отцов и матерей, за насилие и издевательства над моим народом жестоко мстить врагу и беспрерывно, не останавливаясь ни перед чем, всегда и везде смело, решительно, дерзко и беспощадно уничтожать немецких оккупантов.

Я клянусь всеми путями и средствами активно помогать Красной Армии повсеместно уничтожать фашистских палачей и тем самым содействовать скорейшему окончательному разгрому кровавого фашизма.

Я клянусь, что скорее погибну в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и белорусский народ в рабство кровавому фашизму.

Слова моей священной клятвы, сказанные перед моими товарищами партизанами, я скрепляю своей собственноручной подписью – и от этой клятвы не отступлю никогда. Если же по слабости, трусости или по злой воле я нарушу свою присягу и изменю интересам народа, пускай умру я позорной смертью.

Глава 9

Наступил 1943 год, отряд постоянно организовывал засады на дорогах, минировал мосты и шоссейные дороги. Началась подготовка к большому рейду партизан Пинского соединения совместно с партизанским соединением Ковпака по областям Западной Белоруссии и Западной Украины. Рейд начался в марте 1943 года, было разгромлено много гарнизонов и полицейских участков в населённых пунктах. В конце марта наш отряд возвращался к месту постоянной базы. Я лично участвовал в засадах, которые организовывали партизаны, но мы ни разу сами не попада-ли в немецкую засаду. Мы приближались к большому населённому пункту Телеханы Брестской области. Разведка отряда плохо сработала, не обнаружила по пути движения немецкую засаду.

И когда почти весь отряд очутился на большой поляне, слева впритык большое болото, справа за 300 метров лес, вот оттуда из леса по отряду был открыт пулемётный огонь и обстрел миномётами. Я был верхом на лошади, и вдруг лошадь присела на четвереньки, не повалилась на бок, а именно присела. Оказалось, что у лошади прострелены ноги. Мы оказались в страшной ситуации, появились убитые, раненые. Рядом со мной упал партизан из Старобина, у него пулемётной очередью перебиты обе ноги, он кричит: «Пристрелите меня, не оставляйте!» В эту минуту страшной опасности каждый должен заботиться о себе, брать свою судьбу в свои руки, но по возможности оказывать помощь другим.

Отряд отошёл вглубь болота, лёд на болоте был ломкий, ноги проваливались в воду по колено. А какая обувь на ногах у партизан?! Лапти из лозы, коровьей кожи, сыромятины (шерстью внутрь) натянуты на лапти. И что удивительно: ноги в холодной воде мокрые, но, ни разу за партизанскую жизнь даже насморка не было. В болоте нашёлся островок, где мы просидели целую неделю. Для еды было мясо конины, поджаренное палочкой на костре, без соли, так как её не было.

На свою постоянную базу мы возвратились в последние дни марта, и началась обычная партизанская жизнь: одни сутки в карауле, на другие сутки – хозяйственная работа в лагере или поход на задание. Я был больше заинтересован в том, чтобы уходить на задание, чем стоять в карауле на посту через каждые два часа. Получить место на пост в карауле, тоже нужно было иметь «привилегию», везде по периметру лагеря на посту был один человек, и только на одном месте два человека на посту, это и был «привилегированный» пост.

В один из дней апреля 1943 года я был направлен на этот пост, там был окоп в человеческий рост, бруствер, за которым стоял ручной пулемёт, а второй часовой был с винтовкой или с автоматом. Пост этот стоял на краю непроходимого болота, пройти там можно было только по выложенным жёрдочкам, место, где были жёрдочки знал только проводник. На этом посту я был с молодым партизаном, лет восемнадцати из Могилёвской области, его приняли в отряд после захвата вагона с людьми, которых немцы вывозили в Германию.

И вот возвращается по этим жёрдочкам группа партизан с задания, человек двадцать, пароль – отзыв, всё, как полагается, группа проходит, и мой напарник говорит мне: «Женя (моё имя в отряде) интересно получается, то он полицай, его все боятся, а теперь он партизан, как мы?!» Спрашиваю его, о ком речь, он отвечает – только что прошёл с группой. Сменившись с поста, я доложил об этом разговоре командиру отделения. На следующий день меня вызвал начальник особого отдела отряда и говорит мне: «Женя, ты хорошо сделал, что доложил о разговоре с напарником своему командиру отделения. Всё подтвердилось, бывшего полицая в отряде уже нет. А ты должен быть патриотом и помогать нам дальше». Отвечаю: «Согласен!» «Но для этого ты должен выбрать себе имя-псевдоним, с которым ты будешь получать задания, и связываться со мной. Какой псевдоним ты хочешь? – в эту минуту послышался стук дятла из леса. Отвечаю – «Дубосек».

Так вместо своего настоящего имени я получил имя Женя Григорьев, потом прилипло Женя Комендант, а теперь получил засекреченное имя – Добосек, которое сыграло в моей дальнейшей судьбе определённую роль, как в продолжении участия в войне, так и в дальнейшей службе в армии после окончания войны, уже в Германии.

Как Дубосек я получил в отряде одно задание, меня предупредили, чтобы я был осторожным и внимательным. В это время в отряд прибыла группа военнопленных, бежавших из лагеря, среди них 2 человека вызвали подозрение. Меня подселили к ним в землянку, якобы для помощи, чтобы им легче было приспособиться к новым условиям в отряде. Я должен был запоминать, о чём они говорят, обращать внимание на их поведение. Однажды ночью во время сна я как будто слышал, что эти двое ведут между собой разговор на непонятном языке. Я помогал им осваиваться в лагере, разговаривал с ними на разные темы, выказывал свою ненависть к фашистам, но они мне не нравились. Глаза у них были не то ласковыми, не то хитрыми, они ходили по лагерю с опаской, осторожно, как будто опасались чего-то. Я пробыл с ними в одной землянке целую неделю, за ними была установлена слежка и помимо меня и моего задания. Они оказались диверсантами, у них нашли яд, они получили по заслугам.

Партизанская жизнь продолжалась, в отряд прибывали новые люди. Я подружился с одним новым партизаном, десантником, мы стали с ним, как родные братья. Звали его Илья Фельдман, родом он из Мозыря, Гомельской области. Он был заброшен в тыл к немцам с группой десантников, из всей группы остался в живых только он один. Две недели бродил по лесу и просёлкам, пока попал в наш отряд.

Наступил месяц июль 1943 года, разворачивались ожесточённые бои на Курской Дуге. Все партизанские объединения получили приказ: развернуть рельсовую войну, уничтожать железнодорожные пути, не допустить подвозки войск и боеприпасов фашистам к фронту. Рельсовая война получила название «Симфония».

Отряд выступил, проходим лесными и полевыми дорогами среди негустой желтеющей ржи, через деревни. Была тёмная безлунная ночь, когда подошли к железной дороге. Каждый партизан получил по две толовые шашки, внешне похожие на обычные куски хозяйственного мыла. Надо подложить шашку между двумя рельсами, присыпать песком или гравием, поджечь бикфордов шнур, вставленный в отверстие тола и пригнувшись отходить от железной дороги. С насыпи спуститься, можно встать в полный рост, чтобы быстрее отойти от полотна, но что это? Перед глазами блеснул яркий свет, меня обдало теплом, что было дальше – не помню. Пролежал, наверное, полночи, почувствовал неудобство в боку и спине, потрогал рукой и вспомнил – это же винтовка на спине, на ремне, она и давит в бок и спину, вот потому и болит. Пошевелил руками и головой – могу, но на ногах чувствую тяжесть. Оказалось, что я присыпан землёй. Освободился от земли, приподнялся, голова в песке, болит, и, кажется, больше ничего. И тут мне стало понятно: недалеко от меня разорвалась мина, я, видимо, легко отделался. Но я остался один, никого нет, железная дорога в пятидесяти метрах от меня. Нужно быстрее уходить, пока не рассвело.

Так как мы вышли к железной дороге со стороны леса, то я и направился перпендикулярно железной дороге в лес. Минут через десять я был уже в лесу. Присел, чтобы обдумать моё положение. Несмотря на то, что голова болела и была в песке, я уже мог соображать. На этот участок железной дороги я ходил уже несколько раз раньше, район был мне знаком, знал я и хутора, где партизанам помогали. Но главное сейчас было выйти на дорогу и по ней определиться, куда идти. Углубился в лес, сделал привал, вынул и очистил от песка затвор винтовки, проверил наличие патронов – и в путь.

Примерно в полдень я вышел к одному хутору из трёх домов и там застал я вторую роту нашего отряда. Узнал, что в моей четвёртой роте после миномётного обстрела один убит и двое раненых. Задание отряд выполнил, потом стало известно, что за июль-август 1943 года партизанами уничтожено свыше 120 тысяч рельсов. К вечеру того же дня я был уже в своей роте в лагере. Моё отсутствие заметили незадолго до моего прихода, можно сказать, что «отряд не заметил потери бойца», как поётся в одной популярной песне. Командир взвода получил выговор от командования отряда.

После этой операции мне дали два дня отдыха, так как голова моя ещё побаливала. И так как в эти два дня в караул меня не ставили, то уже становилось скучно, стал задумываться, где же мне лучше – на задании или в лагере, и сам себе отвечаешь: опасность одинакова, так как кругом немцы. Но уходя на задание, чувствуешь себя настоящим партизаном, идущим мстить фашистам за совершённые ими зверства.

Глава 9

Весной 1943 года разведка отряда установила связь с подпольем Минского гетто. Для прохода в Минск и обратно была установлена ориентировочная дорога, невидимая и неизвестная фашистам. Главное, чтобы попасть на эту самую дорогу, нужно было выбраться из Минска по Слуцкому шоссе на 40-й километр до деревни Валерьяны. Затем связные партизан по деревням сопровождали в обход Слуцка в направлении Копыля, Красная Слобода и далее до партизанской деревни Хоростово, где в пяти километрах от деревни находился основной лагерь отряда.

В феврале 1943 года связной из Минского гетто сообщил, что немецкий офицер Генрих из группы гитлеровцев, обслуживавших в Минске немецкие учреждения, готов с группой евреев из гетто перейти к партизанам. Этот офицер завёл роман с немецкой еврейкой Гретой, работавшей днём в Доме правительства, а на ночь её отправляли в гетто. Отчасти из-за желания спасти её, а, главное, чувствуя неизбежный крах гитлеризма, капитан Генрих решил уйти с Гретой к партизанам.

Командование отряда направило в Минское гетто отважного партизана, вступившего в отряд десантником с Большой земли, Илью Фельдмана, который для меня был как родной брат. Немецкому капитану Генриху через Илью Фельдмана передали, что его могут принять в отряд с Гретой, но вместе с группой людей из гетто, до 20 человек. Предложение партизан Генрих принял. Воспользовавшись своим служебным положением, Генрих взял крытую автомашину и поехал в гетто, где его ждала Грета и группа молодых еврейских мужчин, одетых в солдатскую немецкую форму. За руль сел один из этих мужчин, а рядом с водителем – немецкий капитан Генрих. Документы у Генриха были в порядке, все проверки по дороге прошли нормально, и машина благополучно добралась через Копыль до Красной Слободы, где их встретили партизаны.

В дальнейшем немецкого офицера Генриха вместе с Гретой переправили в Москву. Вместе с капитаном Генрихом и группой евреев из гетто возвратился в отряд и партизан Илья Фельдман. Илье передали в Минском гетто записи погибшего узника гетто. К сожалению, имя автора этих записей осталось неизвестным.

Записи неизвестного узника Минского гетто

Был ясный солнечный день, один из тех дней, который располагает к отдыху в парке, на пляже. Но теперь не до этого. Уже два дня бешеный враг, ворвавшись в страну, топчет поля, всё ближе подбираясь к столице Белоруссии Минску. Фашистские стервятники бомбили город, он горел огромным костром. Люди уходили из горящего города, и когда толпы народа находились в открытом поле, немецкие самолёты, снизившись, бросали бомбы на мирных жителей. Одной девочке оторвало руку, другой женщине пробило голову. Много убитых и раненых. Проявляется звериное лицо фашизма. Уже с первых дней они «воюют» с беззащитными детьми и женщинами, стариками.

По всем дорогам потянулись вереницы людей. Их гонит страх, возможность остаться у немцев, несмотря на то, что приходится идти пешком десятки километров с детьми и вещами. Немцы – одно это слово наводит ужас. Ведь известно, что они несут с собой. Известно их «особое» отношение к евреям. Читали в газетах, книгах, видели в кино, слышали о положении еврейского населения в Германии, Польше. Но всё это бледнеет перед тем, что пришлось видеть и пережить впоследствии.

Частично люди успели уехать или уйти, но основная масса населения оказалась на оккупированной немцами территории. Моторизованные колонны немцев быстро продвигались по дорогам, обгоняя уходящее население, выбрасывая впереди себя десанты. На пятый день войны немцы уже были в Минске. Вот они. Люди боятся даже к окну подойти, чтобы посмотреть на них. Улицы безлюдны, по ним ходят надменные, в начищенных сапогах солдаты, но с грязными душами. Их лица ничего не говорят, ни одной своей мысли. Они как заводные игрушечные солдатики, всё делают и мыслят так, как им приказывают. На Москву! Только две недели им надо, чтобы дойти до Москвы. Если судить по их газетам, то Красной Армии уже вообще не существует. Однако, несмотря на первоначальную стремительность их наступления и потока лживой информации, у людей оставалась уверенность в том, что немецкое наступление будет остановлено.

Чем дальше продвигается враг, тем большие он несёт потери в живой силе и технике, с тем большей жестокостью он расправляется с мирным населением. Вслед за фронтовыми частями на оккупированную территорию вступаю ряды СС и СД. Эти отряды комплектовались из людей, не любивших воевать с вооружёнными силами на поле боя. Они предпочитали «воевать» с беззащитным населением. Душить, убивать, гноить, пытать в застенках в промежутках между пьянками. Особенным садизмом отличаются офицеры. «Утончённость» воспитания в помещичьих семьях дала свои результаты в утончённых методах истязания мирных людей.

13 июля 1941 года немцы под видом регистрации согнали всё мужское население в возрасте от 16 до 50 лет в лагерь. Ничего не подозревая, люди шли на «регистрацию» и попадали в ловушку. Обратно возвратиться нельзя. Площадь была оцеплена эсесовцами, в каждого, кто пытался уйти, стреляли. Огромная масса людей не помещалась на отведенной площади в районе Пересты. Томила жара и жажда. Неожиданно появились листовки, где во всём обвинялись «жиды» и коммунисты. Начала действовать немецко-фашистская пропаганда. Цель – разъединить людей по национальному признаку, натравить русских на евреев, и этим отвести ненависть к немцам.

Ещё одна провокация: несколько раз проезжал грузовик, и немцы разбрасывали сухари. Многие бежали вслед за машиной и хватали сухари, так как уже второй день ничего не ели. В это время фотокорреспонденты делали снимки, которые затем помещались в газетах и должны были свидетельствовать о голодных людях, которых немцы кормят.

За два дня набралось столько людей, что они уже не вмещались на площади, и немцы решили перевести всех за город. Огромные колонны людей потянулись под охраной в лагерь «Дрозды». 14 июля 1941 года лагерь «Дрозды». Чистое большое поле, без тени. Палящее солнце высасывает все соки, но негде укрыться. Десятки тысяч людей собраны вместе, среди них есть и уголовные элементы, выпущенные из мест заключения. Ночью они с воем нападают на спящих людей, которые убегают в страхе, оставляя взятые из дома вещи и продукты.

Начала распространяться антисемитская агитация. Она была глупой и пошлой. Впоследствии на неё обращали внимание, но в первые дни антисемитизм действовал угнетающе, он казался диким, непонятным. В такой обстановке люди пробыли пять дней. На шестой день было объявлено, что евреи должны перейти в другой лагерь. Тогда это ещё не было понятно. Никак не укладывалось в голове, зачем отделяют. Те, кто слышал объявление, переходят в другой лагерь, но многие не слыхали, опаздывали с переходом. И тут им дали понять, что они евреи. На всём расстоянии между двумя лагерями стояли эсесовцы и каждого проходящего мимо них зверски избивали. Были нагайками, прикладами, коваными сапогами по голове, по спине, по ногам. Если кому-либо удавалось перебежать, не будучи избитым, его выволакивали и избивали ещё сильнее. Одного молодого человека заставили снять верхнюю одежду, избили, а одежду отдали какому-то уголовнику.

У многих людей разбиты головы, кровь льётся, но её нечем остановить. К моральному унижению прибавилась грубая физическая сила, применяемая к беззащитным людям. Все были подавлены. Мать одного молодого человека, которой удалось пройти в лагерь, упрекала своего сына, что он не принял яд. Чем подвергаться таким издевательствам, лучше покончить с собой. У многих тогда появилась мысль о самоубийстве.

После того, как евреев отделили, остальных находящихся в лагере «Дрозды» освободили. Евреев заставили убрать огромное поле, на котором пять дней находились десятки тысяч людей. При формировании колонн для уборки людей заставляли становиться на колени и немилосердно избивали. В лагере было около 8 тысяч евреев, ими занималась особая группа эсесовцев, которая ежедневно приезжала в лагерь. Это были отъявленные палачи, потерявшие человеческий облик. При малейшей опасности для себя они становились трусливыми. Однажды во время посещения ими лагеря, в городе произошла небольшая бомбёжка, они немедленно сели в машины и удрали.

Первым «мероприятием» в отношении евреев, находящихся в лагере, было уничтожение интеллигенции. Немцы боялись людей, умеющих раскрыть перед массами гнусную роль фашизма. Подавляющее большинство евреев были рабочие, которых немцы предполагали использовать как рабочую силу. Было объявлено, чтобы люди умственного труда: врачи, учителя, инженеры, техники, бухгалтеры и другие вышли и построились. Никто не предполагал, что выходит на смерть. Думали, что поведут на работу. Людей интеллигентного труда набралось около 600 человек. Среди них был и автор записей. На следующий день рано утром приехала машина с эсесовцами. Вызвали по списку 200 человек. Их построили в колонну, посадили на машины и увезли неизвестно куда. На следующий день повторилось то же самое. Вызвали по списку 100 человек. На этот раз их увезли сравнительно недалеко от лагеря. Через некоторое время раздались залпы, за ними одиночные выстрелы. Сомнения исчезли, стало ясно, что интеллигенция обречена на смерть. Состояние ожидания неминуемой смерти охватило оставшихся 300 человек. Большинство переносило это спокойно, но некоторые плакали, прощались друг с другом. Один молодой инженер сошёл с ума. Ещё через день забрали следующую сотню людей. Автор записей решил бежать в общий лагерь для евреев, который находился рядом. Несмотря на строгий запрет и охрану он ночью перебежал и этим избежал неминуемого расстрела.

Люди интеллигентного труда по возрасту старше 50 лет не попали в лагерь, впоследствии они были истреблены в гетто. Известные профессора Ситерман, Дворжец, доктор Белоус и многие другие, имена которых произносили с уважением, служили фашистам мишенями в стрельбе или стали жертвами садистских развлечений. Например, профессора Ситермана заставили убирать туалеты, а затем убили.

В общем лагере для евреев продолжались издевательства. Часто всех выстраивали, и гестаповцы ходили вдоль колонн и вытаскивали почему-либо не понравившихся им по лицу людей. Эти люди исчезали навеки. Можно себе представить настроение людей, которые думают о том, остановится ли на них волчий взгляд, решающий вопрос об их жизни или смерти.

Ежедневно эсесовцы набрасывались с дубинками и прикладами, при этом передние попадали под удары и невольно отступали, напирая на позади стоящих. Получалась неимоверная давка. Так людей гоняли из одного конца лагеря в другой до тех пор, пока эсесовцы не уставали избивать.

Каждый вечер, как только смеркалось, немцы начинали стрелять из пулемётов, расположенных на вышках. Пули летели так низко, что приходилось ложиться на землю. Погода вначале стояла очень жаркая, за день солнце так изматывало, что у людей начиналась тошнота и обмороки. Лагерь кончался рекой, и чтобы спрятаться от солнца и утолить жажду, люди стремились к реке. Однако немцы к реке не подпускали. Подходивших они сталкивали в реку вместе с одеждой. Впоследствии жара сменилась дождями, земля пропиталась водой, кругом лужи. Подостлать что-либо или укрыться нечем. Сыро, холодно. Под видом обы-сков отбирали всё: бритвы, ножики, кошельки, снимали с людей плащи, сапоги и вообще забирали любую понра-вившуюся какому-либо солдату одежду.

Лагерь был разбит на колонны по профессиям: каменщики, печники, столяры, стекольщики и т.д. Убежать из лагеря невозможно. Густая сеть проволочных заграждений, пулемётные вышки, усиленная охрана. В таком положении люди находились 20 дней. На 20-й день в лагерь приехало много эсесовцев. Всех построили в колонны и повели через город. Никто не знал, куда их ведут. Люди были измождены, многие падали по дороге, их избивали и заставляли рядом идущих нести их. Колонны евреев привели в тюрьму. Пустующую Минскую тюрьму решили заполнить евреями. Здесь начались новые издевательства. При входе во двор тюрьмы людей избивали. Наконец, двери тюрьмы захлопнулись, евреи стали заключёнными. Люди лежали в камерах на цементном полу так тесно, что пройти мимо нельзя было.

На третий день заключённых выстроили во дворе тюрьмы в колонны. Опять загадка: для чего. Подводили к выходу по три колонны, и переводчик зачитывал какие-то фамилии. Оказалось, что вызывают людей, которые убежали из лагеря интеллигенции. Отозвавшихся выстраивали в отдельную группу. Ясно, что их ожидало – пытки и казнь.

1 августа 1941 года. Всего один месяц прошёл со времени оккупации Минска, но, сколько уже пролилось невинной крови, сколько пролито слёз, принято мук. Один месяц, но пережито больше, чем за целую жизнь, а впереди ещё много кошмарных месяцев.

На улицах Минска появился приказ Полевого коменданта о гетто.

ПРИКАЗ

о создании еврейского района в городе Минск.

1.

Начиная со дня издания настоящего приказа, в городе Минске выделяется особый район, в котором должны проживать исключительно евреи.

2.

Все евреи – жители города Минска – обязаны после опубликования настоящего приказа в течение 5 дней переселиться в еврейский район. Евреи, которые по истечению этого срока будут обнаружены в нееврейском районе, будут арестованы и строжайше наказаны. Неевреи, проживающие в пределах еврейского района, обязаны немедленно покинуть еврейский район. Если в нееврейском районе не окажется квартир, освобождённых евреями, жилищный отдел Минской городской Управы предоставит другие свободные квартиры.

3.

Разрешается брать с собой домашнее имущество. Кто будет уличён в присвоении чужого имущества или грабеже, подлежит расстрелу.

4.

Еврейский район ограничивается следующими улицами: Колхозный переулок до Колхозной улицы, далее вдоль реки до улицы Немига, исключая православную церковь, до республиканской улицы с прилегающими к ней улицами: Шорная, Коллекторная, Мебельный переулок, Перекопская, Низовая, еврейское кладбище, Абутковая улица, 2-й Апанский пер. Заславская ул. до Колхозного переулка.

5.

Еврейский район сразу же после переселения должен быть отгорожен от города каменной стеной. Построить эту стену обязаны жители еврейского района, используя в качестве строительного материала камни с нежилых или разрушенных зданий.

6.

Евреям из рабочих колонн запрещается пребывание в не-еврейском районе. Означенные колонны могут выходить за пределы своего района исключительно по специальным пропускам на определённые рабочие места, распределяемые Минской Городской Управой. Нарушение этого приказа карается расстрелом.

7.

Евреям разрешается входить в еврейский район и выходить из него только по двум улицам – Апанской и Островской. Перелезать через ограду воспрещается. Немецкой страже и охране порядка приказано стрелять в нарушителей этого пункта.

8.

В еврейский район могут входить только евреи и лица, принадлежащие к немецким воинским частям, а также к Минской Городской Управе и то лишь по служебным делам.

9.

На юденрат возлагается заём в размере 30 000 червонцев на расходы, связанные с переселением из одного района в другой. Означенная сумма, процентные отчисления с како-вой будут определены позднее, должна быть внесена в те-чение 12 часов после издания настоящего приказа в кассу Городской Управы (ул. Карла Маркса,28).

10.

Юденрат должен немедленно предоставить жилищному отделу Городской Управы заявку на квартиры, которые евреи оставляют в нееврейском районе и ещё не занятые арийскими (нееврейскими) жильцами.

11.

Порядок в еврейском районе будет поддерживаться особыми еврейскими отрядами порядка (специальный приказ об этом будет своевременно издан).

12.

За переселение всех евреев в свой район несёт полную ответственность юданрат города Минска. Всякое уклонение от выполнения настоящего приказа будет строжайше наказано.

Полевой комендант

(фактически район с самого начала был меньше указанного в этом приказе).

Этот район был совершенно недостаточен для размещения такой массы людей, которых обязали переселиться туда. Это привело к необыкновенной тесноте. В одной комнате должны были разместиться большие семьи со всеми вещами. Люди оставляли квартиры, где жили отцы и дети. Транспорта для перевозки вещей не было, десятки тысяч людей потянулись в район гетто, перевозя домашний скарб на двуколках или на себе. Люди не понимали, как они будут жить в гетто. Ведь связи с внешним миром не будет, чем будут питаться…

Для руководства гетто, вернее, для проведения в жизнь указаний немецкого гестапо, был назначен еврейский комитет – «юденрат». Интересна история назначения этого комитета. В облавах на улицах и в квартирах гестапо схватило около 100 евреев. Всех их привели в большой Дом правительства. По внешнему виду и по почерку выделили группу людей и сказали им, что они будут составлять «комитет». Председателем комитета немцы назначили Иосифа Мушкина.

Прежде, чем убить, немцы выжимали пот из своих жертв, заставляя работать на самых тяжёлых работах. Всех мужчин обязали ежедневно являться к комитету, откуда колоннами уводили на различные работы. Часть колонн уводили очищать железнодорожные пути, очищать заставляли руками, без инструментов. Заставляли толкать платформы, причём на пути стояли солдаты и поочерёдно избивали каждого толкающего. Кроме этого, на самой платформе стоял солдат и наносил удары дубинкой. Обеда никакого не было. После 12 часов изнурительного труда колонны возвращались в гетто.

Вскоре начались облавы на мужчин. Гестапо спешило, прежде всего, убить молодых людей. Внезапно в гетто наезжали машины с эсесовцами и начинали ловить мужчин. Улицы мгновенно пустели, начинались обыски по квартирам. Всех молодых мужчин выгоняли на улицы и загоняли в машины. Больше эти люди не возвращались, их расстреливали или отправляли в лагеря смерти.

Наиболее крупные облавы состоялись 14, 26 и 31 августа 1941года. В эти дни были схвачены многие тысячи мужчин. При этом хватали не только молодых, но и стариков, больных и инвалидов. Люди начинали изыскивать методы спасения во время облав. Одним из таких методов был следующий: если в квартире было несколько смежных комнат, то дверь одной из комнат заставляли тяжёлым буфетом, в этой закрытой комнате и прятались мужчины. Эсесовцы входили в квартиру, женщины показывали, что никого нет, и те уходили. Таким способом удалось спастись и Михаилу Турецкому.

Спасаясь от облав, многие мужчины стремились уйти из гетто. Уйти можно было только вместе с колонной, которую уводили на работу. Хотя за работу ничего не платили, всё же было важно выйти из гетто, из этого ада. Пребывание в гетто было мучительным не только морально, не только потому, что можно была попасть в облаву, но и потому, что был голод. Люди буквально опухали от голода. Существовать можно было, только обменяв вещи на продукты вне гетто. Но, во-первых, не у всех были вещи, значительная часть людей – погорельцы, во-вторых, выход из гетто и сношение с русским населением были связаны с большим риском. Обычно люди имели возможность обменивать вещи, уходя из гетто в колоннах на работу. Но существование за счёт обмена вещей на продукты не могло быть продолжительным, ибо вещи ценились очень дёшево, например, простыню отдавали за полбуханки хлеба, хорошее новое пальто – за полпуда муки. Стоило только попасть в полицию или в тюрьму, как жизнь человека обрывалась. Меньшего наказания, чем расстрел, не существовало. За выход из гетто, за сношение с населением города, за отсутствие жёлтой латы, за хождение по тротуару, а не по мостовой, за неснятие шапки перед немцем, за всё – смерть.

Наступило 7 ноября 1941 года. Чувствовалось, что над гетто нависает гроза. Люди метались в поисках убежища. В гетто наехало много машин. Предполагали, что как и в прошлые облавы, будут брать только мужчин, поэтому женщины и дети не прятались. Но оказалось, что из домов выгоняли на улицу всех: мужчин, женщин, стариков, детей, больных. Грудных детей заставляли брать с собой. Ничего из вещей взять не разрешили. Женщины наспех одевали детей, и всех загоняли в крытые машины. Люди не понимали, куда их везут. Впоследствии, в следующем погроме это знали уже и маленькие дети, стало известно, что везут на смерть. Но это был первый массовый погром в Минске.

В погроме 7 ноября 1941 года были вывезены из гетто около 20 тысяч человек. Всех сразу убить в один день фашисты не были в состоянии. Поэтому людей предварительно вывезли на окраину города в бараки, а уже оттуда машинами перевозили в район Медвежино и расстреливали. Пребывание в бараках было кошмаром. Женщины и дети стояли в ужасной тесноте, вынуждены были там же оправляться. Они изнывали от жажды, через решётки окон протягивали калоши, чтобы им набрали снега. Матери давали детям свою слюну. Перед смертью они должны были переносить такие страдания! Время от времени подъезжали машины и увозили очередную партию людей на расстрел.

Погром 7 ноября охватил не всё гетто, а часть его. Фашисты начали уменьшать территорию гетто сначала за счёт улиц с каменными домами. Именно в эти дома накануне погрома устремились люди из других районов гетто, считая их почему-то более безопасными. На следующий день после погрома полицейские оцепили район, где проходил погром, выгоняли из домов оставшихся людей. Вещи брать с собой запрещалось. Таким образом, люди лишились не только крова, но и вещей, которые можно было бы обменять на продукты питания. От территории гетто отошли улицы: Замковая, Новомясницкая, Островского и др. Люди из этих районов искали пристанище в остальных районах гетто, и тем самым увеличивалась теснота.

Не прошло и двух недель после первого погрома, как фашисты устроили второй погром. Это было 20 ноября 1941 года. С раннего утра была оцеплена значительная часть гетто. Полицейские и эсесовцы вламывались в квартиры и выгоняли всех людей на улицу. В отличие от первого погрома людей не отвозили на машинах, а гнали колоннами пешком за город. Несмотря на сильную охрану, люди пытались бежать. Многих убили, но некоторым удалось спастись. Погром охватил большую часть гетто. Общее количество убитых в первом и во втором погромах составило около 20 тысяч человек. После каждого погрома начинался грабёж. Грабили в первую очередь гестаповцы. Они вывозили машинами более ценные вещи. Затем грабили полицейские, а также некоторая часть местных жителей, которые стояли как шакалы у колючей проволоки гетто.

Немцы искали и находили предателей. В городах и сельской местности были белорусские полицейские, которые носили чёрные шинели с серыми обшлагами. Были украинские и литовские батальоны в немецкой форме. Нашлись предатели и в гетто. Это были еврейские полицейские. Оружие им не выдавали. Они носили, как и все евреи, жёлтые латы, но имели повязки на рукавах. Они проводили обыски, отбирали деньги и ценные вещи, помогали загонять людей в душегубки, пьянствовали. Это был «пир во время чумы».

В то время как тысячи людей голодали, небольшая кучка мерзавцев устраивала пьяные оргии. Им казалось, что они уцелеют, но они, конечно, не избежали общей участи евреев. Под конец их тоже убили, но это была собачья смерть.

Декабрь 1941 года. Морозы стоят большие, неожиданный приказ: всем, проживающим в середине гетто, в большом квадрате, немедленно переселиться в другие районы гетто. Освободившийся район ограждают двумя рядами колючей проволоки. Через несколько дней туда поселяют евреев, привезенных из Германии. Мужчины, женщины и дети из Берлина, Гамбурга, Дюссельдорфа и других городов очутились в Минском гетто. Чего фашисты не изобретали для уничтожения евреев. Немецких евреев ждала участь всех в Минском гетто.

Издан новый приказ – разделить гетто на две части: левую и правую. Левая часть, прилегающая к еврейскому кладбищу, отводится для так называемых «специалистов» – портных, столяров и т.д.; правая – чернорабочих и неработающих. Началось массовое переселение людей из одного района в другой. Опять, в который раз, переносят люди свои пожитки. Полагали, что в первую очередь будет ликвидирована правая часть гетто, поэтому люди стремились поселиться в левой части. Овдовевшие женщины, мужья которых были убиты, приписывались к мужьям-специалистам. Мужчины, работавшие на чёрных работах, стремились овладеть профессией. Люди, работавшие столярами, стекольщиками и другими специалистами брали на обучение тех, кто не имел профессии.

После того, как закончилось переселение, был издан другой приказ: перенумеровать все дома в гетто. Вместо прежних названий улиц и номеров домов появились номера домов без названий улиц. Так, в районе специалистов было около 600 номеров. Кроме того, каждый еврей должен был, кроме жёлтых лат, пришить на спине и груди кусок полотна с номером дома, в котором он живёт. Теперь, если кто-нибудь «провинился», то по номеру определяли, в каком доме он живёт, вместе с «виновным» наказывали всех жителей этого дома.

В доме № 48 нашли пистолет. За это были расстреляны все 62 человека, населявшие этот дом, не исключая детей. Каждое утро большие колонны людей направлялись на работу в разные концы города. Это была жуткая картина: голодные, изнурённые люди с жёлтыми латами и белыми номерами на груди и спине уходили на целый день, на рабский труд, за который получали тарелку похлёбки. Вечером колонны возвращались в гетто. Многие несли дрова для отопления, шелуху от картофеля, что считалось счастьем для семьи. Колонны сопровождались колонновожатыми-немцами. Без колонновожатых выход из гетто был запрещён. Нередко в гетто не возвращалась целая колонна. Обычно людей забирали в тюрьму за то, что они заходили к горожанам, за обмен вещей на продукты.  Если один «провинился», то забирали и истребляли всю колонну. Из тюрьмы люди уже не возвращались.

2 марта 1942 года произошёл третий массовый погром в гетто, на этот раз фашисты изменили тактику. В прошлые погромы убивали тех, которые находились в гетто, поэтому люди старались уходить из гетто с колоннами на работу. На этот раз фашисты решили захватить рабочие колонны. К концу рабочего дня 2 марта 1942 года колонны, как обычно, возвращались в гетто. Измученные люди плелись длинными колоннами. Вот уже показались ворота гетто на Республиканской улице. Люди хотят поскорее добраться «домой», передохнуть от целого дня тяжёлого труда. Но войти в ворота им не дали. У ворот стояли эсесовцы и поворачивали колонны в смежные улицы. Идущие сзади ничего не подозревая продолжали идти в гетто и попадали в ловушку. Колонны окружались усиленной охраной, их погнали к железнодорожному вокзалу. Там их сажали в вагоны и отправляли как скот на бойню, в один из многочисленных лагерей смерти. Когда Минское гетто получило «разнарядку» на отправку очередного эшелона, время было ограничено, и легче всего было выполнить приказ, перехватив колонны людей, идущих с работы. Фашисты знали, что в гетто почти в каждом доме имеется убежище, так называемая «малина», где прятались люди и что массовый захват людей связан с большими трудностями, потребует много времени. Вместе с тем, фашисты уже меньше считались с потерей рабочей силы. Напрасно многие предполагали, что работая у немцев, они спасут свою жизнь. Они не учли, что хитрость, подлость, провокация фашистов не имеет предела.

Люди шли на работу не потому, что хотели помогать немцам, а потому, что хотели избавиться хоть на дневное время от ужасов гетто, чтобы как-нибудь пропитаться и принести немного пищи своим семьям. Надо сказать, что работали далеко не производительно. При малейшей возможности люди саботировали работу, и только когда появлялся немец, делали вид, что работают. Не все колонны попали 2 марта в погром. Прошёл слух, что в гетто неспокойно, а это означало только одно – облава или погром. Многим колоннам удалось остаться на работе, и таким образом избежать смерти. Колонна, в которой находился автор этих записей, после работы возвращалась в гетто. По дороге встретили колонну людей, идущих в обратном от гетто направлении. Это показалось подозрительным. Сказали, что в гетто неспокойно. Стали просить колонновожатого, местного немца, вернуться с колонной на работу, он долго не решался, между тем, каждый шаг приближал нас к неминуемой смерти. Наконец, за вознаграждение он повернул колонну и привёл её обратно к месту работы. Таким образом, на этот раз уцелели люди, вместе с ними и автор записей.

Летом 1942 года эсесовцы опять изменили тактику. Раньше ночью было относительно спокойно. Только утром люди оглядывались, пытаясь понять, не предпринимается ли чего-либо в этот день в гетто. Теперь фашисты решили лишить людей и ночного отдыха. Начались ночные погромы. Каждую ночь приезжали в гетто машины с эсесовцами, врывались в квартиры, выводили на улицу и тут же, рядом с домами расстреливали всех, включая грудных детей. Ночами теперь не спали, прислушивались, не подъезжает ли к дому машина.

Утром узнавали, что на такой-то улице убито столько-то людей. С наступлением вечера людей охватывал страх перед предстоящей ночью. Спали в одежде, детей не раздевали, ожидая, когда за ними приедут. До 12 часов ночи обычно стояли в сенях или на чердаках, следили, не покажется ли машина – вестник смерти. Ночные погромы были страшнее дневных. К последним люди были наготове, и при подозрении на погром прятались в убежищах. Хотя наличие этих убежищ не всегда спасало, но всё же как-то на время успокаивало людей. К ночным погромам невозможно было приготовиться. Нельзя было спрятаться от ночного погрома, ибо людей заставали врасплох, и неизвестно было. когда, в какую ночь это случится.

Можно спрятаться и не спать одну, две ночи, но невозможно бодрствовать все ночи. К тому же дети ничего не хотели знать, они хотели спать, и матери не в состоянии были каждую ночь их прятать. Дети были до того напуга-ы, что одно только появление немца наводило на них ужас, они прибегали с криком: «немцы идут!»

28 июля 1942 года в Минском гетто произошёл четвёртый массовый погром. Накануне было объявлено, что все евреи, помимо жёлтой латы и номера, должны носить ещё и третий отличительный знак: работающие – красный знак, неработающие – синий. Для получения этих знаков все должны явиться на площадь. Но это была очередная провокация. Под видом выдачи знаков фашисты хотели собрать людей. Когда утром, как обычно, колонны людей отправлялись на работу, полицейские начали выгонять оставшихся в гетто людей на площадь, якобы для получения знаков. Когда собралось много народа, площадь оцепили, в гетто наехало много машин с эсесовцами, начался погром. Людей загоняли в машины. Но это уже были не обычные машины, а душегубки – новейшее «достижение» фашистской техники.

Душегубки представляли собой большие закрытые машины с герметическими кузовами, внутри обитыми оцинкованным железом. В эти машины загоняли женщин, детей, мужчин, они там стояли, тесно прижавшись друг к другу. Двери захлопывались, и машина отъезжала. Во время движения в кузов поступал по трубе выхлопной газ, люди начинали задыхаться. Это была мучительная смерть.

После того, как были вывезены люди, стоявшие на площади, эсесовцы и полицейские бросились вылавливать людей из домов. В отличие от прошлых погромов, которые продолжались один день, четвёртый погром продолжался четыре дня. В первый день были задушены жители района «неспециалистов», во второй – район «специалистов». Таким образом погром охватил всё гетто. Люди прятались в специальных убежищах, но погромщики большей частью находили спрятавшихся. Больных людей пристреливали в кроватях. Спрятавшихся нередко выдавали маленькие дети, которые начинали плакать. Это были самые драматические моменты. Для спасения других людей, находящихся в укрытии, матери так прижимали к себе детей, что они иногда задыхались. Полицаи, услыхав детский плач, разворачивали полы и выволакивали всех находившихся в укрытии людей. Четыре дня подряд полицейские искали и вылавливали людей и грабили имущество.

Людей, ушедших с колоннами, четыре дня держали на местах работы. Когда 1 августа колонны вернулись в гетто, то большинство своих родных не увидели. Оставшиеся в живых, встречали колонны молча, с разбитыми сердцами, большинство потеряли семьи, родных и близких людей. Дома стояли с разбитыми дверьми и окнами, внутри всё было разграблено. После четвёртого погрома территория гетто вновь была урезана вдвое. Теперь она занимала небольшой район от Республиканской улицы до еврейского кладбища. Люди, оставшиеся в живых, должны были опять переселяться. Таким образом, за один год, люди пять раз переселялись. Теснота в квартирах увеличивалась, ибо территория гетто урезывалась в большей степени, чем убивали людей.

В январе 1943 года приказали собраться врачам гетто. Ничего не подозревая, врачи явились. Тогда эсесовцы отобрали 20 врачей и расстреляли их. Эта расправа с врачами, которые носили на рукавах повязки с красным крестом, стала открытым попранием элементарных международных правил. Среди врачей была женщина с двумя детьми. Дети не хотели оставить свою мать. Эсесовцы убили мать вместе с детьми.

На этом записи неизвестного автора узника Минского гетто закончились, очевидно, вместе с его жизнью

Глава 11

Весь 1943 год партизанская жизнь продолжалась: боевые операции, разгром гарнизонов, уничтожение фашистов и полицаев. Силами бригады Будённого, в которую входил и мой отряд им. Котовского, мы приняли участие в боевой операции против немецко-полицейского гарнизона В посёлке «Святая Воля», Пинской области. По сведениям разведки гарнизон немцев и полицаев состоял из 200 гитлеровцев и стольких же полицаев. Посёлок Святая Воля был превращён в укреплённый пункт с дзотами, системой окопов и ходов сообщений. Атака гарнизона началась на рассвете одновременно в нескольких направлениях. Ночью наш отряд Котовского подошёл к самой околице посёлка, остальные два отряда подошли с противоположной стороны посёлка. Одна рота ворвалась в посёлок и стала забрасывать гранатами окна домов, в которых размещались гитлеровцы. Более 50 фашистов было уничтожено в этих домах. Затем были атакованы дзоты. Фашисты и полицаи понесли большие потери, они начали отходить, но преследование их продолжалось.

Внезапно появились автомашины с гитлеровцами, которые прорвались в тыл к партизанам. Командование отрядами приказало прекратить преследование остатков гарнизона Святой Воли и организованно отходить в лес.. Но дорога в лес была перекрыта гитлеровцами, пришлось отходить к болоту. И только через неделю отряды вышли на свои базы.

Наступили два последних месяца 1943 года. Жизнь в партизанском отряде продолжалась активная. Операции на железной дороге, засады на дорогах и всё с главной целью – уничтожить побольше фашистов.

На партизанском аэродроме под Хоростовом регулярно принимались самолёты из Москвы, которые доставляли оружие и боеприпасы, забирали раненых. Но не всегда всё получалось гладко. В одну из дождливых, грозовых ночей принимали самолёт для Барановичского партизан-ского соединения. Лётчики направили самолёт по центру между опознавательными кострами, но в последнюю минуту лётчикам показалось, То что-то не так, и самолёт пошёл на второй круг, при этом он зацепился за деревья и взорвался. Экипаж и партизанское командование Барановического соединения погибли. Целые сутки взрывались боеприпасы.

Автоматами до этого трагического случая в отряде были вооружено менее половины партизан, а после этого автоматами вооружили все партизаны. Дело в том, что во взорвавшемся самолёте было много автоматов, при взрыве самолёта сгорели приклады автоматов, а остальное не повредилось. В отряде есть оружейная мастерская, возглав-лял её специалист, на все руки мастер, партизан из Старобина Менкин Яша, 1920 года рождения. Ко всем сгоревшим автоматам изготовлялись новые приклады, и к новому 1944 году и мне был вручен новый блестящий автомат, с его помощью множество гитлеровцев получили по заслугам. Автомат был моим оружием до соединения с действующей Красной Армией.

В сводках Совинформбюро появилось Гомельское направление. Как много значили эти слова для нас, партизан, и не только для нас, а для многих тысяч людей, живших уже более двух лет на оккупированной фашистами территории. Наступил 1944 год, уже был освобождён Гомель и Мозырь, близилось освобождение всей Белоруссии. 

В отряд поступил приказ: забрать коров из немецких зон, особенно из пришоссейных деревень, по территории которых ожидается отступление немцев, угнать коров в партизанский тыл, так как при отступлении немцы будут хватать всё, что смогут. Но для нас, партизан, это дело, которое было поручено, неприятное. Забирать всех коров у своих, где люди так хорошо относятся к партизанам. Да, конечно, немцы постараются угнать коров, но ведь и то известно: корова для семьи теперь всё: и магазин, и детские ясли, и зарплата. А ты, именно ты, партизан, приходишь и лишаешь людей всего этого! Но приказ есть приказ, его надо выполнять.

Деревня, которая была выделена нашему отряду, находилась в восьми километрах от города Лахвы, где находился укреплённый гарнизон немцев и полицаев. На каждый дом распределили по два партизана. Моим напарником был Илья Фельдман, с которым мы были как братья. На дворе ночь теперь страшна для человека, даже если неизвестно, чьим голосом говорит ночь: голосом партизана или голосом полицая. Заходим во двор, стучим в окно, показалась голова.

− Хозяин, открой-ка!

Мы вошли в хату, огня не зажинают. Поздоровались, ответил хозяин, появилась вторая женская фигура, наверное, хозяйка. Воздух в хате спёртый, запах пелёнок.

– Хозяин, немцы отступают, будут забирать коров.

– Спасибо вам, что предупредили.

– Но, хозяин, приказано угнать коров в партизанскую зону.

– Куда угнать. Ой, что вы! Как же дети?

– Возьмём, а после войны…

– Дорогие мои, мы сами в лесу спрячем.

Хозяин понимает то, что понимаем и мы. После войны корову свою он не найдёт, но и думать он должен не только о себе, но и о детях, чтобы выжить в это страшное время. Не смогли мы заставить хозяина открыть хлев, он умолял, просил, говорил: «делайте, что хотите, но хлев не открою».

– Ладно, постарайся дядька, немцам не отдать. Спрячьте корову.

И мы ушли, понимая, что за невыполнение приказа мы будем строго наказаны… но, всё обошлось. На тёмной улице уже большое стадо коров, его гонят почти бегом. Мой командир отделения увидел меня и спрашивает:

– Выгнали свою?

– Там пошла, уже в стаде, − отвечаю я.

Глава 12

Наступило 23 июня 1944 года. Утром, с Востока и Юга начал доноситься грохот небывалой канонады, началось решающее наступление Красной Армии на белорусской земле. Перед нашим отрядом была поставлена задача уничтожить группы гитлеровцев, попавших в окружение и частично бродивших по лесам.

Моя, четвёртая рота получила приказ: рейдом пройтись по деревням в радиусе 50 км. вокруг Пинска и уничтожать группы фашистов, которые вырвались из окружения и зверствуют в деревнях по ночам. Грабят, убивают при малейшем сопротивлении и мужчин, и женщин.

Наутро мы прибыли в большую деревню, расположенную недалеко от г. Луница, Пинской области. Ночью в этой деревне побывал большой отряд фашистов, врывались в дома, хватали всё, что находили, убили трёх мужчин и четырёх женщин. Приблизительно было около 200 фашистов, они могли скрыться в прилегающих лесах. было принято решение обнаружить фашистов и уничтожить их. Наша рота насчитывала 30 бойцов, но если внезапно настичь гитлеровцев, то можно будет с ними справиться.

Фашистов мы обнаружили глубоко в лесу, в ложбине, рядом – четыре больших костра. Они нас не ждали, часовых не выставили, чувствовали себя как дома, как хозяева. С одной стороны, где они находились, было болото. Поступил приказ командира роты: окружить фашистов с трёх сторон и одновременно открыть по ним огонь. Немцы нас не ждали, сопротивления они не смогли оказать. На месте было убито 80 фашистов, остальные – около 120 подняли руки вверх и сдались в плен. Немцы очень боялись попадаться партизанам в плен, они знали, что у партизан лагерей для пленных нет. Всех немцев построили в колонну, собрали очень много оружия, мы сопроводили пленных от этого места в сторону метров на 500. было понятно, что с пленными фашистами, кроме уничтожения, ничего сделать невозможно. Просто нет другого выхода. Командир роты построил нас и объявил приказ:

За совершённые преступления, за убийства ни в чём неповинных людей, за убийство прошедшей ночью семи человек приказываю всем партизанам – по фашистам

– ОГОНЬ!

Наконец-то исполнилось то, о чём мечтал. Я выпускал без жалости очередь за очередью по фашистам и приговаривал: «за маму, это – за старшую сестру Михлю, это – за сестричку Рахиль, а это – за двух сестричек – Нехаме и Хае.

3 июля 1944 года освобождён Минск, а 14 июля 1944 года партизанские отряды Пинского соединения встретились с частями Красной Армии и вступили в Пинск. Все дороги, ведущие в Пинск, загружены вооружёнными мужчинами и женщинами, молодыми и старыми, идут в строгом боевом порядке. Это идут партизаны Пинского партизанского соединения, которые идут в Пинск для участия в Партизанском Параде, который состоялся 15 июля 1944 года.

Численный состав Пинского Партизанского соединения на день освобождения Пинской области 14 июля 1944 года составлял более 7 тысяч партизан. Бригада Будённого, в которую входил наш отряд Котовского, состояла из трёх отрядов: Котовского, Ворошилова и Пономаренко. Бригада соединилась с частями красной Армии 14 июля 1944г. общей численностью 1078 партизан.

из них: мужчин − 964      женщин − 114

белорусов − 708               русских − 190

евреев – 90                       украинцев – 54   других национальностей – 36

Начался Парад партизан. Это был исторический Парад, исторический день освобождения. Шеренга за шеренгой, отряд за отрядом шагают партизаны мимо трибуны, на которой стоят руководители партизан, члены Военного Совета Армии и наш командующий Пинским соединением

 

Корж Василий Захарович.
В едином строю проходят отряды:
им. Котовского − 402 партизана
Ворошилова − 323 Сталина − 393
Пономаренко − 306 Молотова − 266
Шиша − 316 Орджоникидзе−478
Суворова −269 Немытова − 190
Лазо − 342 Т.Костюшко − 195
Калинина −243 Чкалова − 448
Паталаха − 90 Рокоссовского −222
Чапаева − 217 Баруцкого − 295
Дзержинского – 325 Щорса − 193
Фрунзе −313 Чуклая − 123
Кутузова −105 Кавалерийский эскадрон− 147
122

 

За Родину − 414
Калинина − 247

Из общей численности партизан бригады Будённого 1078 чел., соединившихся 14 июля 1944 г. с частями Красной Армии, евреев было 90 партизан.

Их имена:

Аронович Зусь  − 1924 г. рожд.

Аронович Роза       − 1921

Беркович Шая       − 1918

Букенгольц Моисей − 1909

Вечербина Броня  − 1924

Вихневич Иосиф – 1912

Водницкий Пейсах – 1910

Гендлин Иосиф −  1905

Генов Исаак − 1911

Гимельштейн Моня – 1922

Гинзбург Янкель − 1893

Гольдберг Владимир − 1929

Городецкий Захар – 1927

Городецкий Янкель −1893

Давидан Нисон − 1913

Долгин Михаил −1921

Деолгина Геня − 1924

Домнич Броня −1924

Домнич Ефим – 1922

Домнич Иосиф − 1902

Домнич Соня – 1902

Доинич Хаим − 1922

Дубин Зелик − 1924

 

Дубовский −1925
Жуховицкий Борис − 1904
Завин Исаак − 1928
Завин Владимир − 1920
Зивин Вольф − 1912
Зыскинд Семён − 1912
Зыцман Яков −1920
Израилитина Роза − 1925
Иоселевский Шлёма  − 1914
Иоселевский Абрам − 1911
Иоффе Меир – 1922
Каплан Израель − 1903
Каплан Сроль −1903
Киржнер Михаил −1923
Кнель Зиновий − 1927
Кравец Гецель – 1926

Кравец Мордух − 1904

Кривицкая Сара − 1917

Крошенский Соломон −1904

Крошниц Хаим − 1909

Лейзерович Г. – 1929

Лифшиц Янкель − 1924

Любич Юрий – 1919

Ляховицкий Александр −1912

Маловицкий Григорий −1923

Медник Израиль – 1909

Менкин Шендер − 1924

Менкин Яша −1920

Мешалов Абрам −1930

Миллер Лейба − 1924

Мишалов Самуил −1914

 

Немой Янкель − 1916

Островский Самуил −1924

 

Писецкая Циля − 1929

 

Рабинович Михаил − 1911
Райхман Гирш −1918
Рейнгольд Авремул – 1885
Рейнгольд Беня − 1921
Рейнгольд Исаак − 1923
Рейнгольд Хаим − 1925
Рубинич Хаим − 1893
Садовский Борис − 1906
Скороход Якуб − 1922
Столяр Ицко − 1906
Ткач Евсей − 1896
Ткач Мордух − 1924

Ткач Шлёма – 1926

Топчик Липа − 1910

Тэклин Григорий – 1923

 

Федорович Павел − 1904
Фельдман Илья − 1920
Финкельштейн Борух −1903
Фридбург Исаак – 1909
Хаит Лев  − 1920
Циклин Н.Б. – 1928

Цукеркорн Самсон  − 1920

Чунц Михаил −1915

 

Шапиро Соня − 1919
Швейдель Арон − 1923
Швердиновский Гирш − 1905
Штейнберг Владимир − 1913
Энгель Дора − 1919
Эпштейн Нохим − 1909
Яхнич Наум − 1922
Яхнич Янкель − 1923

Партизаныевреи отряда Котовского, погибшие в боях

 

Рябкин Исаак, 1920 г. рожд. погиб 1.04. 1942 года

Писаревич Самуил, 1908 г. рожд. погиб 4.08. 1942 г.

Каплан Елизавета, 1922 г.рожд., погибла 1.02.1943 г.

Кузнец Хацкель, 1915 г.рожд., погиб 13.02.1943 г.

Гольдбарг Иочиф, 1904 г.рожд., погиб 25.02.1943 г.

Грибец Абрам, 1923 г.рожд, погиб 28.02.1943г.

Глава 13

Всего 90 партизан-евреев бригады Будённого Пинского соединения, влившихся в ряды красной Армии 14 июля 1944 года.

Может возникнуть вопрос, почему перечислены пофамильно партизаны только еврейской национальности. Первоначально это перечисление вовсе не намечалось. Моим главным помощником в работе над этой книгой является мой компьютер с интернетом, а также архивные материалы, которые я запрашивал.

Так, например, в 1995 г. во время нахождения в Минске, я посетил библиотеку им. Ленина, в архивном документе «Известия ЦК КПСС № 7 за 1990 г. на страницах 210, 211 я обнаружил «Записку секретаря ЦК КП(б) Белоруссии Пономаренко П.К. Она адресована в Центральный комитет ВКП(б) тов. Сталину под грифом: «Совершенно секретно». Название:

«О развитии партизанского движения в Белоруссии».  Меня ВОЗМУТИЛ последний абзац этой «Записки», который и привожу здесь:

«Как вывод, должен подчеркнутьисключительное бесстрашие, стойкость и непримиримость к врагу колхозников в отличие от некоторой части служилого люда городов, ни о чём не думающих, кроме спасения своей шкуры. Это объясняется в известной степени большой еврейской прослойкой в городах. Их обуял животный страх перед Гитлером, и вместо борьбы − бегство». Итак, товарищ Пономаренко П.К., к сожалению, при вашей жизни мне не удалось вам высказать всё то, что я сейчас о вас думаю и о чём пишу. В первую очередь из вашей «Записки» я сделал вывод о том, что животный страх перед Гитлером объял первоначально вас, а не «большую еврейскую прослойку в городах». Именно вы бежали от Гитлера, спасая свою шкуру, в Москву, не выполнив основную свою обязанность: организацию всеобщей мобилизации в ряды Красной Армии. Десятки тысяч военнообязанных по вашей вине не были мобилизованы.

Вы, тов. Пономаренко, в ночь с 25 на 26 июня 1941 года, без объявления общей эвакуации, вместе с руководителями компартии и Совмина Белоруссии, тайно покинули Минск, оставив всех на произвол судьбы.

Каким цинизмом надо обладать, чтобы сравнивать колхозников, «готовых воевать с врагом», со стариками, женщинами и детьми, которые на свой страх и риск, осознав неминуемую гибель от фашистов, не получив НИКАКОЙ помощи от властных структур, пешком вынуждены были дойти до Минска и Орши, Борисова, а после, кому посчастливилось, попасть на поезда, везущие людей в тыл. Этим людям за их мужество нужно поклониться в ноги.

И не нужно быть особо умным, чтобы понять: сравнивая колхозников с «большой еврейской прослойкой в городах» вы разжигаете национальную рознь, ненависть к евреям, убеждая население, что белорусский народ готов воевать с врагом, а евреи не хотят, бегут от Гитлера в Ташкент. Чтобы опровергнуть ваши измышления о том, что евреи не хотят воевать с врагом и защищать Родину, мною и были опубликованы именные списки евреев моего партизанского отряда им. Котовского и бригады им. Будённого. А всего в лесах Белоруссии в партизанах находилось 8465 евреев, из них 1023 партизана погибли.

Хочу привести данные о вкладе в Победу сделанном еврейскими гражданами СССР. В рядах Красной Армии воевало более 500 тысяч евреев, 132 тысячи из них были офицерами. В боях погибло более 200 тысяч еврейских солдат и офицеров. Привожу следующие данные о евреях в командовании Советской Армии. К сожалению, формат книги не позволяет сделать это так, чтобы можно было прочитать каждое имя, по возможности постараюсь отразить эти данные в списке, приведенном ниже:

 

Часть 5-я.

Глава 14

О моей партизанской жизни написано в самом начале книги. Она началась 11 декабря 1941 года. Считаю, что в этот день первый человек из партизан, который меня принял для разговора, была молодая красивая девушка, она назвалась секретарём Слуцкого подпольного райкома пар-тии. Это было в Любанском районе, в здании дирекции совхоза Барриков. Перед этой девушкой я в долгу и кланяюсь ей низко. Именно она сыграла большую роль в моей дальнейшей судьбе.

Мне тогда было неполных пятнадцать лет, меня не приняли бы в партизаны в таком возрасте. Она сказала: «Я тебя поведу к командиру отряда Комарову (Корж В.З.), скажи, что тебе 17 лет. И действительно, командир отряда спросил о моём возрасте, я ответил, что мне 17 лет и меня приняли в отряд.

Уже после войны я узнал, что эта красивая девушка была в то время представителем Минского обкома партии

В отряде Комарова, это была А.И. Степанова. После освобождения Минска она работала Заместителем председателя Президиума Верховного Совета Белорусской ССР.

Партизанский отряд Комарова (Коржа В.З.) весной 1942 года из Любанского района перебазировался в Пинскую область, где было создано Пинское партизанское соединение под его же командованием.

Так как моя партизанская жизнь началась в Любанском районе, то считаю необходимым привести данные о партизанском движении в этом районе в годы Воликой Отечественной войны.

Данные из Историкодокументальной хроники городов и районов Беларуси: «Память Любанский район», Минск, 1996г.

ПАРТИЗАНСКОЕ ДВИЖЕНИЕ В ЛЮБАНСКОМ РАЙОНЕ В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

 

***

От редактора сайта: В связи с тем, что далее было приведено огромное количество небольших фото, качество которых к тому же не высоко, командиров и комиссаров партизанских отрядов, размещение которых, в конкретных местах вместе с корректировкой и исправлением ошибок в тексте, заняло бы огромное время (редактирование, исправление ошибок каждой части и без этого занимает более 3 час.), то поместил лишь начало главы. 

Опубликовано 21.02.2017  23:36

 

З. Кнель. СУДЬБА «ДУБОСЕКА» (ч. 2) / (2’ז.קנל. גורל של “דובוסק” (ח

(Начало)

Глава 4

Немцы появились в Любани на шестой день войны 27 июня 1941года. Они въехали по улице Ленинской со стороны Глуска и Бобруйска, впереди на большой скорости два мотоцикла с колясками, на каждом – пулемёт, затем, с интервалом в несколько минут появилось ещё два мото-циклиста. Они остановились почти на окраине, слева от них – мельница, а с правой стороны, в пятистах метрах – еврейское кладбище. Это тоже знак судьбы: в дальнейшем они будут перемолоты, как на мельнице, а вместо завоёванных территорий найдут своё место на кладбище, только не на еврейском.

Мне было 14 лет и 3 месяца. Что я мог знать о немцах, фашистах. Мы не знали, что в первую очередь они уничтожают евреев. Ведь с Германией был заключён так называемый «Мирный договор», так что о настоящей сущности фашизма мы не знали. Был только один кинофильм «Профессор Мамлюк», но это было так далеко от нас, что как будто нас не касалось.

Вслед за въехавшими мотоциклами и бронемашиной бросились бежать мальчишки моего возраста и поменьше, я в том числе. Мы подбежали вплотную к немцам, подошли и взрослые мужчины, молча смотрели на немцев, которые стояли в люке бронемашины и сидели за пулемётами в колясках мотоциклов.

Во всём их виде можно было усмотреть наглость завоевателей, сверхчеловеков над остальными. Ведь остальные, по их мнению, не люди. Они постояли примерно полчаса, дали пулемётную очередь поверх наших голов и уехали тем же маршрутом, что и въехали.

Знали бы эти наглые самоуверенные завоеватели, им бы и во сне не приснилось, что в толпе мальчишек стоял я, еврейский мальчик 14-ти лет, что через три года фашист-эсесовец под дулом моего автомата, сержанта Красной армии, будет умолять меня о пощаде. У него «муттер, киндер», но я ответил ему, что «майне муттер, майне фир швестер ду гешиссен». Он замолчал.

Пять дней после этого визита в Любани немцев не было, они появились 3 июля на танках, бронемашинах, тупорылых грузовиках. Сидели там, в зелёном, чёрном, очень выделялись белые кресты на тёмной броне. Немцы заходили в дома, уносили с собой яйца. Начался день 4 июля, день новой власти. С утра в каждый дом заходило по два немца, они всех мужчин, русских, белорусов, евреев, мальчиков высокого роста выводили на улицу, под конвоем сопровождали на центральную площадь местечка. Немцы зашли и в наш дом, пошарили по всем углам и указали мне, чтобы я вышел на улицу. Выход из нашего дома был в большие сени, немцы на какую-то минуту ещё задержались в нашем доме, а я на улицу не вышел, затаился за дверью, которая прикрыла меня от немцев, которые так и ушли, не заметив меня.

Всех мужчин местечка одной колонной под конвоем погнали в сторону деревни Костюковичи, в трёх километрах от местечка. Там был песчаный карьер, затем отсортировали евреев, русских и белорусов отпустили, а мужчин евреев – 200 человек расстреляли.

На центральной площади местечка и по улицам был вывешен приказ немецкой комендатуры:

  1. Все евреи, в том числе и дети, должны нашить на одежду жёлтые латы: одну на груди, другую – на спине, диаметр латы 10см.
  1. Все евреи должны в течение 3 дней переселиться в отдельный район местечка, так называемое гетто. За невыполнение приказа – расстрел.

 

Более жуткого, издевательского и унизительного и представить себе было невозможно. Ходить, как клоуны с жёлтыми латами, быть посмешищем. Унизить достоинство человека, отделить евреев от всего остального населения, запереть за колючей проволокой в одном районе, лишить родного крова… Что может быть ужаснее!

Глава 5

Слово «гетто» взято из времён средневековья, когда западноевропейских городах отводили для проживания евреев часть города – гетто. Этим названием символизируется связь фашизма со средневековьем. Разница в том, что германские фашисты во стократ превзошли своих средневековых предшественников. В те времена евреев в гетто не убивали. А для немецких фашистов гетто была ширмой, за которой евреев уничтожали физически. Гетто было по существу громадным концлагерем, в котором истреблялось всё еврейское население. Для гетто в Любани отгородили половину улицы Мельничной, половину улицы Ленинской, Комсомольскую улицу, Банную улицу с переулками. Часть ограды гетто шла по реке Аресса, в некоторых местах рядом со зданиями. Половина улицы Ленинской, где мы жили, в гетто не вошла, и мы – мама и пятеро детей переселились в гетто, в дом, в котором до войны жил начальник милиции. Дом состоял из двух частей: вход с улицы, где 2 комнаты занимал начальник милиции и вход со двора, где была одна комната, в которую мы поселились.

Мужчины евреи, я в том числе, должны были прятаться, так как после первого погрома немцы периодически делали облавы в гетто, хватали тех мужчин, которые не успели спрятаться и расстреливали их. Со второй половины июля 1941года до 7 ноября 1941 года при приближении немцев к дому моё место, где я прятался, было под печкой, так называемый «катух».

В Любани немцы назначили бургомистра – это был наш сосед через улицу – Сержанин, он был учителем, преподавал химию, ещё при царе окончил Университет. Назначили его бургомистром против воли, но в Любани никто не хотел быть бургомистром. Он был хорошим человеком, старался ничего плохого евреям не делать. В первой половине 1942 года он умер от инфаркта.

После него назначен был бургомистром некто Галченя – этот служил немцам по всем правилам. Начальником полиции назначен был Гедранович, до войны он был главным бухгалтером МТС. Очень умный человек. Когда организовали подполье, ему предложили пойти начальником полиции и работать на партизан. Гедранович поддерживал связь с командиром партизанского отряда Брагиным, но Брагин погиб летом 1942 года. Стали проваливаться партизанские связные в Любани. Решили, что это работа Гедрановича. Партизаны сами выдали его полицаям. Гедрановича взяло гестапо, пытали, издевались над ним, резали тело, посыпали раны солью. Это уже после войны стало известно, но он ничего не сказал палачам.

Особенно зверствовали в Любани полицаи. Они озверели, упиваясь властью, приходили в гетто, отбирали последнее, что ещё оставалось в домах евреев. Настоящими зверями были полицаи Березовский, Ременчик, Мордвилко, бывший окруженец Хижняк, братья Таждны. Помню, в соседний дом, где жила многодетная семья Молиных, зашёл Березовский с полицаями, стал требовать золото. По его приказу перевернули всё вверх дном, в коридоре стояла бочка квашеной капусты и бочка огурцов – всё, что они смогли заготовить на зиму. Березовский принёс канистру с керосином и вылил керосин в эти бочки, а потом разлил содержимое помойного ведра в кучу картофеля.

Наступил ноябрь 1941 года. В первых числах этого месяца в гетто повесили двух женщин в двухстах метрах от нашего дома, там росли два тополя, несчастных повесили на них. На груди у женщин были таблички, на которых написано, что так будет со всеми, кто имеет дело с партизанами. А партизаны в Любанском районе уже вовсю действовали. Повешенные женщины были еврейками, одна из деревни Сорочи, а вторая, как говорили, из Слуцка. Они несли листовки из партизанского отряда, их поймали по дороге.

В ночь на 7 ноября партизаны напали на гарнизон фашистов и полицаев в Любани, фашисты понесли большие потери, но партизаны вынуждены были отступить. К нам в дом, в нашу комнату зашли два партизана, еврея, они попросили попить водички. Я спросил у них, как можно попасть к ним. Они ответили, что сказать, где они находятся, они не имеют права, но чтобы я запомнил деревню Загалье, они там часто бывают.

Назавтра 7 ноября 1941года в гетто начался очередной погром, ловили всех мужчин, немцы и полицаи ходили по домам с собаками, обыскивали все углы. Я понял, что моё укрытие под печкой, в катухе меня не спасёт, и я дворами, через улицы две гетто побежал к дому моего школьного товарища Зямы Львовича, он жил вдвоём с матерью, я знал, что у него есть хорошее укрытие. Оно находилось в сарае, вход туда был снаружи через уборную. В будке уборной отодвигался ящик с испражнениями и по лестнице спускались в убежище, где было одиннадцать мужчин. Туда я и свалился им на голову двенадцатым без приглашения. Мужчин, которых поймали в этот день, расстреляли.

Проходил день за днём, моя мама один раз в день приносили мне еду, и никто не знал, что будет с нами на следующий день. В один из таких дней мама принесла мне куриную лопатку (каким чудом удалось в гетто достать курочку – уже никогда не узнаем!). И тут я услышал возглас одного из мужчин: «если сейчас они едят курятину, то можно себе представить, как они жили до войны!» Он, видимо, решил, что мы были богачами.

О том, как жила до войны еврейская семья, можно узнать из маминых открыток брату. Как могла жить семья из семи человек богато, если папа работал конюхом в лес-промхозе, мама была домохозяйкой и пятеро детей, где самой старшей к началу войны было 16 лет, а двум младшим по семь лет!

Как-то в середине ноября мой школьный товарищ Зяма решил на ночь выбраться в свой дом, чтобы искупаться и отдохнуть в домашних условиях. Но ночью была облава в гетто, Зяму схватили и расстреляли. После этого мама Зямы не захотела, чтобы мы больше оставались в её убежище, она предложила нам уйти. Но нам некуда было идти, мы не торопились уходить. Почему же я решил уйти из убежища 3 декабря, объяснить не могу, но получилось именно так, в ночь с 3 на 4 декабря я вышел из убежища и явился в дом, где мы жили в гетто.

Назавтра четвёртого декабря 1941 года Любанское гетто было ликвидировано, все евреи гетто были убиты. Уходя из убежища, я, конечно, не знал, что будет на следующий день. Все, кто остался в убежище после моего ухода, также были убиты.

Глава 6

Придя в дом, я твёрдо решил, что единственное правильное решение – уйти в лес и попытаться найти партизан. Но не тут-то было. Мама заявила, что никуда я не пойду, она сказала, «что будет со всеми, то будет и с тобой». Я полагаю, что мама не думала, что немцы будут убивать женщин и детей, она надеялась, что вскоре немцев выгонят с советской территории, а мне надо подумать, как дальше прятаться от фашистов.

Наступило утро 4 декабря 1941 года, нас разбудил громкий стук в дверь примерно в 7 часов утра. В комнату ворвались два пьяных полицая, я узнал одного из них – это был Хижняк – бывший окруженец. Громко крича и ругаясь, они заставили всех быстро выходить на улицу. Мы все: мама, старшая сестра Михля, сёстры Хая, Рохля и Нехама вместе со мной еле успели одеться и выйти на улицу под конвоем полицаев, где из всех домов выгоняли жильцов на улицу. Никто не знал, что случилось и что нас ожидает.

Всех сгоняли в большой двор бывшего райисполкома, который был оцеплен немцами и полицаями. В этом дворе к полудню было уже примерно 700 человек, наверное, это были все оставшиеся жильцы гетто. Все стояли замёрзшие, было холодно, шёл снег, дети плакали. В полдень поступила команда построиться всем в колонны по сто человек, тут же со двора вывели первую колонну и объявили, что будут каждые полчаса выводить следующую колонну. Куда всех поведут, никто не знал, но уже догадывались, что наступил страшный финал для евреев гетто.

Я с мамой и сёстрами оказался в четвёртой колонне. Нас повели по улице Ленинской, мимо дома, где мы жили когда-то, до гетто. Я осматривался по сторонам, но вырваться из колонны никак не получалось. Впереди нас, по бокам с обеих сторон и сзади − по четыре немца и по четыре полицая и по одной овчарке с каждой стороны. При-близились к последним домам Ленинской улицы, и стало понятно, что нас ведут в сторону Машинно-тракторной станции. Когда мы туда приблизились, всех охватил страх и ужас. Мы увидели скопление людей впереди, но это были все немцы и полицаи. Они стояли возле длинных настилов, но приблизившись к ним, мы увидели, что это большие металлические щиты, их было три, а в двадцати метрах от них работала большая машина, она гудела, как трактор.

До войны я окончил только 7 классов, но физику изучал и я понял, что это генератор, который даёт электрический ток. Я понял, что так фашисты решили сэкономить боеприпасы, что нас убьют электрическим током. Тут нашу колонну разделили на три группы и поставили на эти железные плиты. Впереди нас стояли немцы и полицаи. Все поняли, что наступил наш конец, плакали дети и женщины, некоторые молились. Думаю, что у всех, в том числе и у меня, если были чёрные волосы, они становились седыми.

Выделялись бандиты-полицаи Березовский, Ременчик – по прозвищу Трусик, Мордовилко, братья Таждны, Хижняк. Немцы стояли спокойно, по их лицам было видно, что они выполняют свою повседневную работу, они привыкли к этому, их надменные лица ничего не выражают. А бандиты-полицаи впервые участвуют в таком массовом «мероприятии» по уничтожению людей, их это радовало, они смеялись, выкрикивали громко: «жиды, вам будет там новая жизнь, там вы все будете богатыми». Вдруг из нашей группы раздался громкий возглас: «фашисты, изверги полицаи, скоро наступит и ваш конец, наш Сталин отомстит за нас, будьте вы прокляты!»

Я узнал смелую женщину, которая так выкрикнула. Это была Бискина Хайсоре с Ленинской улицы. Бандит Березовский подбежал к ней с криком: «ах ты, жидовская большевистская морда, не хочешь быть там богатой, то подохнешь». Он выстрелил ей в висок и столкнул в большой ров, в яму, которая находилась позади плит. После этого раздалась громкая команда по-немецки, генератор заработал сильнее, мы все, стоящие на плитах стали падать в яму. Видимо, я потерял сознание. Придя в себя, я не понял, живой я или нет. Сознание подсказывало, что живым я не могу быть, значит, это в другой жизни мне снится сон… Но почему же мне хочется пошевелиться, поднять руки, мне трудно это сделать, значит, это не сон.

Постепенно я приходил в себя, понял, что не могу пошевелиться, так как сверху я придавлен человеческими телами. Медленно, не спеша, я стал освобождаться от того, что мне мешало, почувствовал свежий морозный воздух, увидел тёмное ночное небо, вспомнил, что когда мы падали в яму, был ясный день, а сейчас − ночь. Полежал ещё немного, вокруг тишина. Я стал искать способ, чтобы выбраться из ямы. С большим трудом мне это удалось, я выбрался и лёжа, по-пластунски стал передвигаться от ямы, отдалился от неё примерно на сто метров. Было морозно, шапка моя осталась там, в яме, но холода я не ощущал, даже вспотел, когда полз. Далее, согнувшись, стал удаляться от ямы в сторону крайних домов. Было примерно после полуночи. Куда мне идти я знал, было одно потайное место, где прятался мой дядя, муж маминой сестры Алте Абрам Голод. Там на огороде в первые дни войны был сооружён большой бункер, накрытый сверху толстыми брёвнами, вход туда вёл через сарай. Но остался ли бункер после ликвидации гетто я не знал. Другого выхода не было, достигнув крайних домов, огородами, вдоль реки стал добираться до того дома, где было это убежище. Так как кругом было тихо, я вошёл в сарай, поднял потайную крышку входа в яму, спустился вниз по лестнице и оказался в большом бункере, где в полной тишине находилось 18 человек – мужчины, женщины и дети. Все были напуганы, так как не знали, кто этот неизвестный, который пробирается к ним. Мой дядя Абрам тоже был в этой яме. Это было в ночь с 4 на 5 декабря 1941 года. Что ожидало всех нас, восемнадцать человек в этом убежище, никто не знал. Я твёрдо решил, что надо уходить в лес, но думал дождаться конца дня 5 декабря и предложить моему дяде уходить вместе. Но думаешь одно, а события развиваются по-другому. К концу дня 5 декабря снаружи над ямой раздались крики: «жиды, выходите, вылезайте», затем началась стрельба в покрытие бункера. Но так как уже наступила ночь, полицаи решили, что они успеют закончить своё грязное дело на следующий день. Удивительно даже, как они не додумались поискать вход в яму в этот раз! Прошло примерно ещё два часа, было тихо. Нужно было выбираться из ямы и уходить. Я спросил у моего дяди Абрама, пойдёт ли он вместе со мной, на что получил ответ: «куда я с тобой денусь!» Я от него этого не ожидал. Я его племянник, если бы мне было даже 7 лет, то, и тогда как бы он мог оставить мальчика одного и уходить без меня. Но мне уже скоро пятнадцать, он думает, что я ему буду обузой! Конечно, это такой возраст, когда старший может влиять на младшего, но почему он воспринимает меня как маленького мальчика?! Не ожидал от него. Именно в эту минуту рушилось моё детское убеждение, что взрослый человек может всё, может отвести от младшего любую беду. Именно в эту минуту я почувствовал, что моё детство кончилось, что теперь я должен стать взрослым, самостоятельным человеком.

Я встал, сказал всем, что я выхожу из ямы, что вечером следующего дня приду посмотреть, что останется от укрытия. Должен признаться, что своими действиями я не сам управлял, а как будто кто-то со стороны.

Выбравшись из ямы, я не знал, куда идти, всё делалось автоматически. Я пошёл в свой дом, где мы жили до гетто. Была уже глубокая ночь, до рассвета я просидел на полу, а когда рассвело, залез под печь, в катух. Видимо, я немного поспал, проснулся от того, что кто-то вошёл в дом и нагнулся, посмотреть, что в катухе под печью. Я увидел соседского мальчика, лет десяти, он, наверное, меня не заметил, зайдя с улицы, где был дневной свет. День 6 декабря закончился, наступила ночь, я вылез из катуха, дворами, огородами пошёл посмотреть, что стало с убежищем, откуда накануне ушёл. Увидел я, что яма полностью разрушена, толстые брёвна разбросаны. Никого нет…

Пробираясь дворами и огородами я заметил, что улицы пусты, ведь немцы и полицаи ночью боятся выходить. Я пошёл прямо по улице, направился к дому редактора Любанской районной газеты, фамилия его была Костюковец, я был уверен, что он не может быть предателем. Его жена по имени Марфа и её мать часто бывали у нас дома, что-то продавали, что-то покупали. От них я узнал, что накануне ночью к ним приходил мой дядя Абрам, они дали ему продукты, от них он ушёл в другую от Любани сторону, туда, где не было партизан. (Уже после войны стало известно, что дядя Абрам в первой же деревне был схвачен полицаями и расстрелян).

Редактора районной газеты я дома не застал, я догадался, что он в партизанах. Его жена и её мама дали мне еду, я вышел от них и, идя по улице, услышал, что за мной, примерно в ста метрах идёт человек. Твёрдым шагом в сапогах я поравнялся с одним пустующим еврейским домом, посредине дома была яма погреба, я спустился туда, спустил штаны, как будто собираюсь опорожняться, а человек, который шёл за мной, тоже вошёл в дом, нагнулся, посмотрел, что я делаю и ни слова не говоря, ушёл. Думаю, что это был полицай, связанный с партизанами, он мог выйти из дома редактора, где я только что был, пойти за мной, чтобы посмотреть, куда я пойду, может быть, и оказать мне помощь в случае надобности. Если бы это был «настоящий» полицай, он так бы меня не оставил. В ту ночь я не думал ещё уходить из Любани, я наметил встречу с ещё одним человеком, с человеком храбрым, смелым, которого я давно знал, в гетто многие знали его как подпольщика, партизанского связного. Он учился вместе с моей старшей сестрой в одном классе. Его имя Владимир Луковский. С первых дней войны этот храбрый юноша, ещё до прихода фашистов, ходил по улицам местечка с навешенными на пояс гранатами Ф-1 и кинжалом. Такая бравада, конечно, была излишней. Моя встреча с ним была связана с определённым риском, так как я не знал, арестован Владимир фашистами или нет. Но если арестован, в его доме может быть засада.

День 7 декабря я провёл под печкой, в катухе, в пустующем еврейском доме на улице Ленинской, почти рядом с нашим домом. Наступила ночь на 8 декабря, в эту ночь я твёрдо решил уходить из Любани. Но прежде, чем отправиться к подпольщику Владимиру, я решил зайти к моей учительнице по черчению по фамилии Глебович (имя и отчество не помню). Её муж в 1937 году был репрессирован как враг народа. С приходом немцев её сын (он тоже учился с моей старшей сестрой в одном классе) перешёл на сторону фашистов и возглавил фашистскую молодёжную организацию. Но, несмотря на всё это, я был уверен, что моя учительница Глебович осталась честным человеком. Её дом располагался тоже по улице Ленинской, недалеко от нашего дома. Было примерно 10 часов вечера, когда я постучал к ней в дверь, учительница открыла, она схватила меня за рукав, сказав только два слова: «быстро заходи». Квартира была из двух комнат, в комнате, куда я зашёл, учительница была одна, сказала мне, чтобы я ничего не боялся, так как её сын в другой комнате, он не тронет. Я сказал, что ухожу из Любани, но в ответ услышал такое, что испугало меня. Она сказала, чтобы я зашёл к Луковскому Володе, он мне точно скажет, где перейти реку Аресса и где я смогу встретить партизан. Вот, подумал я, это мать человека, который служит фашистам. Но, главное, что мне нужно было, я узнал – Володя не арестован.

Затем учительница дала мне приличную порцию еды, я попрощался с ней и вышел из дома. Направился я к Володе, он жил через одну улицу от Ленинской, подошёл я к его дому, а в доме – гуляние, громкая музыка, как будто немцев нет в Любани, как будто нет войны. Постучал я в дверь, вышла женщина, я сказал ей, что мне нужен Володя. Она, ни слова не говоря, повернулась, через минуту Володя вышел. Он меня знал, понял, зачем я к нему пришёл, объяснил мне, в каком месте перейти реку. Лёд крепкий, нужно обойти мост, охраняемый фашистами, прямо по дороге, никуда не сворачивая, пройти примерно 20 км., будет большая деревня Калиновка, в деревню не заходить, так как там бывают то партизаны, то немцы. От деревни Калиновка налево будет дорога, лес с обеих сторон дороги, нужно пройти лесом примерно 20 км., сначала будет деревня, где находится совхоз Барриков, а в трёх километрах за совхозом деревня Загалье, где должны быть партизаны.

Я попрощался с Володей, дворами стал пробираться к реке Аресса, перешёл реку, обогнул мост, охраняемый немцами и прошёл по дороге налево от Любани. Это была ночь с 8 на 9 декабря 1941 года, ночь, в которую я покидаю Любань навсегда, Любань, где прошло 14 лет моей жизни, Любань, где остаются в земле мои дорогие мама и четыре сестры и все мои земляки, всё еврейское население местечка, все убитые немецкими фашистами. Убиты мужчины, женщины и дети за то, что они были евреями. И если судьбою мне предназначено выжить, то пощады фашистам от меня не будет.

СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ

Моей маме Кейле, сестричкам Михле, Хае, Нехаме и Рохле, а также всем землякам местечка Любань, убитым немецко-фашистскими извергами. Вот имена погибших:

Ленинская улица:

Кнель Кейля + 4 детей = 5 человек

Менделева Дора + 2 детей = 3

Пукин Залмон + жена и 2 детей = 4

Шейнкман Лейбе + жена + 2 детей= 4

Гуревич Смерул – 1 человек

Гринберг Цивье +4 детей = 5

Кацнельсон Ицек + жена = 2

Левин Ёсел + жена = 2

Петриковский Борух + жена + 2 детей = 4

Каплан Бася = 1

Крапцон Семён + жена + 3 детей + сестра = 6

Сурпин Веня = 1

Кустанович Мотл + жена + 1 ребёнок = 3

Лишиц Ита + 3 детей = 4

Кацнельсон Хася = 1

Речин Гелер + жена = 2

Подлипская Хая + 2 детей = 3

Львович Зимул +1 реб. = 2

Левин Алтер + жена + 1 реб. = 3

Пукин Лейзер + жена + 2 детей = 4

Стрелец Сахне + жена = 2

Бискин Арье + жена + 3 детей = 5

Кузнецов Исроел + жена +1 реб. = 3

Каплан Сара + муж + сестра = 3

Молин Рахмеел + жена + 1 реб = 3

Гельфанд Исроэл + жена + 3 детей + зять = 6

Гельфанд Алкона + жена + 1 реб = 3

Маслан Берко + жена + 1 реб = 3

Шкляр Яков + жена = 2

Розенберг Идл + жена = 2

Кустанович Алтер + жена + 3 детей = 5

Бискин Хайсоре = 1

Голдин Орке + жена + 2 детей = 4

Левин Рахул = 1

Кацнельсон Авраам + жена + 1 реб = 3

Хана-Рива + 2 детей = 3

Файтул + 2 детей = 3

Бабицки + жена = 2

Кунцман + жена + мать = 3

Шейнкман Хая + 3 детей = 4

Каплан Лейбл + жена + 3 детей = 5

Каценельсон Бадане = 1

Молин Арче + жена + 3 детей = 5

Каплан Тайбул + жена + 2 детей = 4

Гарчикова Песя + сестра = 2

Меклер Сара = 1

Речин Ита = 1

Гарачиков Мойсей + жена + 2 детей = 4

Советская улица

Бабицки + жена + 3 детей = 5

Гарачиков Эля + жена + 1 реб = 3

Кавалерчик Сара + детей = 3

Кустанович Неше + 1 реб = 2

Росман Алконя + жена +1 реб = 3

Росман Айзик + жена + 1 реб = 3

Рейзенсон Эля + жена + 2 детей = 3

Лифшиц Хайсоре + 1 реб = 2

Кацнельсон Шолем + жена = 2

Бискин Слава +1 реб = 2

Подлипски Яков + жена = 2

Кацнельсон Злата = 1

Пимштейн Мотл + 2 детей = 3

Кравцов Меер + жена +1 реб = 3

Зубаровская Добба + 3 детей = 4

Рудштейнов + жена + 1 реб = 3

Церлина + сестра + 2 племянника = 4

Кустанович Сара +2 детей +1 внук = 4

Терушкин Гирш + жена + 1 реб =3

Трейчанский Рувель + жена = 2

Эпштейн Гирш + жена = 2

Кустанович Юдас = 1

Кацнельсон Алтер + жена = 2

Гарачиков Лейзер + жена = 2

Шепиловский Яков + дочь + зять + 2 детей = 5

Фишман Юдель + жена + внук = 3

Гарачикова Хая +1 реб = 2

Крапцон Семён + жена + 3 детей = 5

Комисар Берко + жена + 3 детей = 5

Кантор Бадана + муж + 2 детей = 4

Духан Бейле + 3 детей = 4

Каплан Пойма = 1

Росин Лейба + жена + 2 детей = 4

Шкляр Муша + 1 реб = 2

Эпштейн Хаим+жена + брат + 3 детей = 6

Кустанович Нехе + жена + 1 реб = 2

Ковалерчик Гена + 2 детей = 3

Росман Рива + 3 детей = 4

Бецер + жена + 3 детей = 5

Стрелец Лейзер + жена +2 детей = 4

Лифшиц Липа = 1

Лифшиц Яков + жена + 1 реб = 3

Кустанович Довид + жена + 2 детей = 4

Цырин Ирсул + жена = 2

Танхалевич Исрол + жена + 2 детей = 4

Кустанович Тамара + 3 детей = 4

Смелкинская Итка = 1

Новая улица

Финкельштейн + жена = 2

Цимес + жена = 2

Польские беженцы = 12 человек

Интернациональная улица

Каплан Айзик + жена = 2

Яхнюк Хана + 3 детей = 4

Яхнюк Цире + 1 реб = 2

Цирлин Пеше + 3 детей = 4

Слабодник + жена = 2

Львович Хаим + жена = 2

Духан Мера +2 детей = 3

Кушнер Бройне + 2 детей = 3

Кустанович Либе + 1 реб = 2

Сейне Лее и Алтер = 2

Кацнельсон Вульф + жена + 3 детей = 5

Гуревич Фрида + муж+ 1 реб = 3

Львович Муля + жена + 2 детей = 4

Росин Яков + жена + 2 детей = 4

Бляхер Матля + 2 детей = 3

Львович Ара + жена + 3 детей = 5

Асовская Слава + 2 детей = 3

Эпштейн Феня +2 детей = 3

Нозик Ошер + жена + 1 реб = 3

Кулаковский Ицко + жена = 2

Меклер Хана + 2 детей = 3

Кустанович Элконе + Эстер-Малка = 2

Кацнельсон Фаля + дочь Сара + зять + 2 детей = 5

Кустанович Фейга + племянница + 2 детей = 4

Разанский Вульф + жена + 1 реб. = 3

Грозовский Гершун + жена + 2 детей = 4

Камисар Нахама + 2 детей = 3 Левин Авраам + жена = 2

Гринберг Герц + жена = 2

Вальсамаха Лиза + 2 детей = 3

Лунин Ицхак + жена + сестра + 2 детей = 4

Росин Элконе + жена+ 2 детей = 4

Росин Авраам + жена + 2 детей = 4

Цирлин Хена+ сестра +1 реб. = 3

Кроник Берко + жена +1 реб. = 3

Мигдалович Бася + 1 реб = 2

Корыш Фрида + 4 детей = 5

Леиперт Брохе + 2 детей = 3

Кикоин Хаим + жена + 1 реб. = 3

Кацнельсон Ицхок + жена = 2

Терушкин Гесул + жена = 2

Кунцер Лейба + жена + 1 реб = 3

Стрелец Голда + 3 детей = 4

Бискин Гдалья + жена + 3 детей = 5

Кацнельсон Авраам + жена + 2 детей = 4

Подлипски Рахмеил + жена + 2 детей = 4

Марголин Завул + жена + 2 детей = 4

Белер Сымен + жена + 3 детей = 5

Росин Яков + 1 реб. = 2

Эпштейн Нова + 2 детей = 3

Молин Шолым + жена + 3 детей =5

Калининская улица

Фегунберг Яков  + жена = 2

Молин Борух + невестка + 3 детей = 5

Розанская Сара + 4 детей = 5

Кустанович Дина + 3 детей = 4

Гонкин Нафтале + жена + 1 реб = 3

Гершман Алконе + жена + 1 реб. = 3

Корыш Мойше +жена + 2 детей = 4

Узденски Меир + жена + 2 детей = 4

Рейзенсон Финне + 3 детей = 4

Аксельбанд Рува + жена +2 детей = 4

Кустанович Яков + жена + 1 реб. = 3

Пушкинская улица

Маслан Алтер + жена + 2 детей = 4

Росин Стиес + жена + 1 реб. = 3

Подлипская Ася = 1

Шейнкман Шмерул + жена + 2 детей = 4

Первомайская улица

Кацнельсон Двоша +1 реб. = 2

Кустанович Гирш + жена + 3 детей = 5

Лифшиц Роше + 3 детей = 4

Речин Хаим + жена + 2 детей = 4

Смелькинсон Хая = 1

Хинич Довид + жена + 2 детей = 4

Стрелец Авраам + жена + 2 детей = 4

Стралец Матля = 1

Кацнельсон Михул + жена + 2 детей = 4

Каплан Эля + жена + 1 реб. = 3

Циркел Ципа = 1

Подлипски Шмуля + жена = 2

Шапиро Вульф + жена = 2

Эпштейн Люба + 2 детей = 3

Шапиро Нехаме + 1 реб. = 2

Шапиро Беньямин + жена+ 2 детей = 4

Львович Нехаме = 1

Кустанович Хася + 2 детей = 3

Кустанович Берко + жена = 2

Росман Хана + 3 детей = 4

Слободник Лейба +жена + 2 детей = 4

Песецки Мойсей +жена + 2 детей = 4

Львовича Лёва + жена + 2 детей = 4

Малый Залман + жена + 3 детей = 5

Цырлин Хаим + жена + 3 детей = 5

Слабодник Берко + жена + 2 детей = 4

Подлипская Малка + 2 детей = 3

Больничная улица

Эпштейн Меер + жена + 2 детей = 4

Кацнельсон Бася + 1 реб. = 2

Львович Бейле + мать + 2 детей = 4

Зубовски Яков + жена + 2 детей = 4

Ковалерчик Гревня + жена = 4 детей = 6

Мас Хава = 4 детей = 5

Ковалерчик Авраам + жена + 2 детей = 4

Ковалерчик Хася = 1

Смелкинская Галя + 2 детей = 3

Смелкинская Хася + 3 детей = 4

Смелькинский Арон + жена + 1 реб. = 3

Яхнюк Залман + жена + 2 детей = 4

Лельчук Сара + 1 реб. = 2

Стрелец + жена = 2

Кузьмич Шмуэл + жена = 1 реб. = 3

Чкаловская улица

Зеликман Сима + 2 детей = 3

Шапиро Самуил + сестра = 2

Шейнкман Сроль + жена + 2 детей = 4

Гарадецкая Сейне = 1

Каплан Бадане +2 детей = 3

Красноармейская улица

Хинич Лейба + жена = 2

Кустанович Тема + 2 детей = 3

Вечеребина + отец + мать + 2 детей = 5

Росин Роза + 2 детей = 3

Мандель Сахна + сын с женой + 2 детей = 5

Лифшиц Моисей +жена = 2

Львович Эстер + муж + 1 реб. = 3

Львович Берко = 1

Каплан Хаим-Ошер + жена + 3 детей = 5

Кунцер Хаим + жена + 2 детей = 4

Речин Фрума + 2 детей = 4

Каплан Исроэл + жена + 3 детей = 5

Гольдштейн Нехаме + 2 детей = 3

Каплан Сара = 1

Кустанович Элька + 1 реб = 2

Росин Юдка + жена = 2

Кустанович Мера + 1 реб. = 2

Кесельман Бася = 1

Рудштейн Гитул + 4 детей = 5

Духон Нахим + жена + 3 детей = 5

Розанская + 2 детей = 3

Пимштейн Мотул + жена + 2 детей= 4

Пейсахович Лиза + 3 детей = 4

Терушкин Хася + мать = 2

Львович Симхе + жена + брат = 3

Глускин Схарья + жена + 4 детей = 6

Гольдберг Мендель + жена + 4 детей = 6

Рожанская +7 детей = 8

Погосткин Мойсей + жена = 2

Гольштейн Ава + жена + 1 реб. = 3

Эпштейн Арче + жена + 2 детей = 4

Хемес (дочь) =1

Всего убито немецкофашистскими извергами в местечке Любань в 1941 году безо всякой вины стариков, женщин и детей 852 человека.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ВАМ, НАШИ ДОРОГИЕ РОДНЫЕ БЛИЗКИЕ, НАШИ ЗЕМЛЯКИ. И ПУСТЬ ОНА БУДЕТ БЛАГОСЛОВЕННА!

Памятник на месте уничтожения евреев Любанского гетто 4.12.1941 г.

Установил памятник Давид Комиссаров с надписью:

«Погибшим советским гражданам».

Глава

О том, как сложилась дальнейшая судьба Владимира Луковского, я узнал, когда работал над этой книгой, из информации в Любанской районной книге «Память». Вот эта запись:

«Было солнечное воскресное утро. Только людей это не радовало, уже было известно, что началась война. Во второй половине дня 22 июня в Доме культуры началось собрание жителей района. Ученикам старших классов поручили следить за обстановкой, за подозрительными посторонними людьми, за небом.

После собрания на площади состоялся митинг. Военком объявил о всеобщей мобилизации. Многие жители Любани стали записываться добровольцами в Красную армию. Из тех, кто по возрасту не подходил для мобилиза-ции и из молодёжи допризывного возраста сформировали истребительный отряд.

Многие школьники старших классов стали его бойцами, в том числе Владимир Луковский, Болеслав Куркевич, Андрей Ременчик, Владимир Низки и многие другие. На базе истребительного отряда в г. Любани была создана подпольная организация. В её состав входили Володя Луковский и Болеслав Куркевич – руководители организации, Володя и Константин Ременчики, Яков и Валентина Шаплыко и другие. Они поддерживали связь с командованием партизанского отряда М.М. Розова, передавали сведения о численности немецкого гарнизона в Любани, добывали пропуска. Владимир Ременчик по приказу командования партизанского отряда вступил в полицию, что помогало подпольщикам в выполнении многих боевых задач. Члены подпольной организации оказывали помощь раненым красноармейцам и командирам Красной Армии. Активную помощь подпольщики оказывали в подготовке операции по разгрому немецко-полицейского гарнизона в Любани в ночь с 6 на 7 ноября 1941 года.

Весной 1942 года руководители подпольной организации в Любани Владимир Луковский и Болеслав Куркевич были арестованы и после жестоких пыток расстреляны. Многие подпольщики влились в ряды партизанских отрядов».

Владимир Луковский – руководитель молодёжной подпольной организации в Любани в 1941 году.

(автор этой книги получил от него ориентировку, благодаря ему нашёл партизанский отряд).

Памятный камень, установленный в центре Любани в сквере, где покоится прах погибших Луковского Владимира и Куркевича Болеслава.

Итак, я продолжаю своё повествование. Любань осталась позади, продолжая путь по дороге, я старался не потерять её из вида, так как началась метель, пошёл большой мокрый снег, дорогу замело. Когда рассвело, я оказался в лесу, никакой дороги не было видно. Продвигаясь по лесу, я увидел впереди человека в крестьянской одежде, который собирал дрова, хворост. Я остановился, не зная, что это за человек – друг или враг. Он тоже увидел меня и первым подал голос: «подходи, не бойся меня». Я подошёл, он спросил, откуда я, потом говорит: «пойдёшь со мной, мой дом через реку на краю, немцы и полицаи в пяти километрах отсюда». Я доверился ему и не ошибся. В доме, куда я с ним зашёл, никого не было. Он посадил меня за стол, поставил большую сковородку с блинами, миску со сметаной, сказал, чтобы я лез на печь, согрелся и постарался уснуть. «А потом вечером я разбужу тебя и скажу, куда и как дальше идти.

Уговаривать меня не пришлось, тем более, что с начала войны я не ел такого, как в этом доме, в глаза не видел такой еды. Звали этого белорусского крестьянина Михась, а его маленькая деревушка называлась Куценка. На печи я хорошо согрелся и хорошо поспал. Вечером Михась разбудил меня, опять посадил за стол с прежним угощением и объяснил: перейти речку, идти всё время вдоль речки, а когда увижу мост – к нему не подходить, за мостом находится деревня Калиновка, где могут быть и немцы, и полицаи, но могут быть и партизаны. Точно так и говорил мне Владимир Луковский.

Поблагодарив Михася, я отправился в путь. Иду вдоль реки, темнеет, впереди метров за пятьсот вижу мост, на мосту группа людей. Разобрать кто это, полицаи или партизаны не могу, пошёл в обратную сторону. В мою сторону раздались винтовочные выстрелы, я побежал, обернулся и увидел, что за мной бегут два человека. Стемнело уже хорошо, увидел я несколько стогов сена и залез в первый стог, постарался углубиться в него, затаился. Преследователи мои пробежали мимо, через некоторое время они вернулись и направились в сторону моста. Я вылез из своего укрытия и пошёл влево от реки, углубился в лес километра на два, потом повернул направо и вышел на заснеженную дорогу, которая вела через лес. По намеченному маршруту мне надо идти налево по дороге примерно 15 км. Потом должен быть совхоз Барриков, где, возможно, я уже встречу партизан.

Но от немцев я уходил из Любани ночью, а явиться в населённый пункт, где могут быть партизаны, я считал более удобным в дневное время. Перейдя дорогу, я углубился в лес, нашёл столетнее дерево с большим дуплом, залез в это дупло, оно было мне по росту, там я стоя стал дожидаться рассвета. Ночную тишину нарушал только вой волков, которых, наверное, тоже война напугала. Я видел их на расстоянии 200 м. от меня. Впервые увидел, какие у них зелёные глаза, как они светятся ночью. У меня было такое ощущение, что они меня не тронут, страха я не испытывал. Ночь прошла, рассвет наступил, вышел я из лесу, пошёл по дороге. Через несколько километров лес закончился, дальше дорога шла полем с обеих сторон от неё. Было понятно, что случайная встреча на этой дороге с полицаями или немцами к добру не приведёт, но выбора не было, надо идти. Пройдя несколько километров, я увидел, что навстречу мне движется запряжённая двумя лошадьми телега, в ней – люди. Я пошёл в сторону от дороги, быстрым шагом влево, удалился метров на пятьдесят, услышал окрик: «Эй, стоять!» Но я не остановился и пошёл дальше, раздалась автоматная очередь, пули просвистели над головой, автоматически я упал на землю, покрытую снегом. Лежу и думаю: «вот и кончилось моё везение, и наступил мой конец». Слышу шаги, громкий голос: «встать, чего разлёгся!» Встал, увидел человека в кожанке с немецким автоматом. Командует: «вперёд!». Он повёл меня к подводе, на которой сидело ещё 3 человека, все с немецкими автоматами. Подойдя к ним, я понял, что это не полицаи, так как у них на рукавах не было белах повязок с надписью «полиция», которые есть у полицаев. Внимательно осматривает меня, спрашивает, почему не остановился, когда крикнули. Отвечаю:

Не слышал.

Куда идёшь?

К партизанам.

Они переглянулись, чуть-чуть усмехнулись, такого нахальства или смелости они от меня не ожидали. Спросили, откуда я иду. Я ответил, что 4 декабря в Любани ликвидировали гетто, моя мать и четыре сестры погибли… Мне сказали:

Иди прямо по дороге, никуда не сворачивай, ни влево, ни вправо, потом найдёшь, кого надо.

Погода была морозная, пошёл обильный, сухой снег. Пройдя примерно ещё десятка полтора километров, вдали увидел строения, приблизился и вдруг, как из-под земли появился человек с винтовкой в руке, который шёл навстречу мне. Там же неподалёку я увидел в окопе ещё одного человека за ручным пулемётом.

Стой! Кто такой? Куда путь держишь?

Рассказываю, кто я, откуда иду, куда иду – в партизаны. Такого ответа они от меня тоже не ожидали. «Так-так, пошли со мной!» Подошли к зданию. Вывеска на стене «Дирекция совхоза «Барриков». На крыльце часовой, вызвали начальника повыше, опять те же расспросы, зашли в одну из комнат, где уже находилось два человека, сказали:

«ожидай здесь, никуда не уходить». Через некоторое время в комнату зашла молодая, красивая девушка, лет 25, не больше. Представилась: «Я – Секретарь Слуцкого под-польного горкома партии, фамилию не назвала, я с вами познакомлюсь, затем с вами будет разговаривать командир отряда Комаров.

Вначале она знакомится с двумя мужчинами, которые уже находились в комнате до меня. Оба евреи, бежали из гетто, один учитель из Слуцка, второй журналист из Бобруйска. Затем подошла моя очередь.

Сколько тебе лет?

Отвечаю, что через 3 месяца, в марте 1942 года будет пятнадцать.

С тобой будет проблема, в отряд по возрасту могут тебя не взять. Тогда сделаем так: запишем тебя на два года старше, будут спрашивать, скажешь, что семнадцать.

Так я стал на два года старше, вместо 1927 года рождения, родился по-новому в 1925 году. Дальше, все, кто вступают в отряд, должны поменять фамилии и имя. Учитель из Слуцка взял фамилию Михайлов, журналист из Бобруйска назвался фамилией Емельянов.

А какую фамилию ты хочешь взять?

Я ответил – Зиновьев. Но секретарь Слуцкого горкома партии говорит: Зиновьев не годится, так как это был троцкист, враг народа. Я дам тебе фамилию. Будешь Григорьев Женя. Так, я 10 декабря 1941 года до 14 июля 1944 года в партизанском отряде я был Григорьев Женя. После всего этого наша красивая девушка повела нас троих к командиру партизанского отряда Комарову. Заходим в просторную комнату, увидел человека с усами, как у Чапаева, широкоплечего, подпоясанного ремнём с портупеей, на ремне – маузер. Он предложил нам сесть на скамейку, осмотрел нас всех, очень внимательно смотрит на меня, спрашивает, сколько мне лет. Отвечаю, что семнадцать. Моим ответом командир отряда остался доволен. (Впоследствии я уже знал, что настоящая фамилия командира отряда Корж Василий Захарович).

Далее мы услышали: «Слушайте внимательно – вы зачисляетесь бойцами в партизанский отряд, отныне личной жизни у вас не будет, подчиняться во всём своим командирам и беспрекословно выполнять все приказы, за невыполнение приказов – наказание по законам военного времени. Сейчас вы получите первое задание, которое вам объяснит помощник начальника штаба». Далее нам всем троим выдали винтовки, патроны к ним, мы вышли во двор, где уже стояли запряжённые сани, помощник начальника штаба и мы сели в них и поехали. После часовой езды в глубокий лес мы остановились у хорошо замаскированной землянки.

Эта землянка была полностью загружена свиными и говяжьими тушами. От замначальника штаба мы получили приказ: охранять эту землянку до тех пор, пока за нами не приедут. Приехали за нами 25 декабря 1941 года, забрали нас и всё содержимое землянки, в которой мы пробыли две недели.

Приехали в деревню Загалье, это в пяти километрах от совхоза Барриков, где остановился отряд Комарова. Нас распределили на постой по домам. Я получил задание: встречать партизан, возвращающихся с заданий, размещать их по домам, в каждый дом – по два человека, им должна быть обеспечена горячая еда. На постой я определился в крайний дом деревни, все партизаны возвращались мимо этого дома, мне было удобно встречать их. Однажды вечером, встречая группу партизан, я увидел в этой группе редактора Любанской районной газеты Костюковца, в дом которого перед уходом из Любани я заходил. Чутьё меня не обмануло, такой человек не мог быть предателем, и его место было только в партизанском отряде. Я ему всё рассказал, что виделся с его женой, он был рад получить весточку от родных.

В деревне Загалье мы простояли весь январь 1942 года, партизаны привыкли, что я их обеспечивал постоем на жильё и горячим питанием, меня стали называть не иначе, чем Женя Комендант. И это прозвище за мной сохранилось до 1 июля 1944 года, до соединения с действующей армией. Ко мне обращались не по партизанской фамилии Григорьев, а всегда Женя Комендант.

 
Опубликовано 14.02.2017  13:30

З. Кнель. СУДЬБА «ДУБОСЕКА» (ч. 1) / (1’ז.קנל. גורל של “דובוסק” (ח

Небольшое предисловие. Книга отредактирована, в ней исправлены некоторые ошибки, имеющиеся в оригинале, разбита на части для публикации на сайте.

Во время моей встречи с автором воспоминаний в его квартире в Ашдоде, Зиновий показал себя в свои годы (в марте ему будет 90 лет) человеком не только с удивительной судьбой, но и невероятной памятью.  Он может долго рассказывать с мельчайшими подробностями, называя массу имен. Периодически еще до недавнего времени Зиновий выступал и перед израильскими школьниками, а его книга в рукописи есть и на иврите. После публикации на русском я размещу и ивритский вариант.

Возможно, это был единственный случай за годы Второй мировой войны, когда нацисты провели массовую казнь людей с использованием электрического тока.

Зиновию Кнелю в тот момент было 14 лет, и он жил с матерью и четырьмя младшими сестрами. Он еще не знал, что единственным из всех останется жить и станет потом партизаном и мстителем.

Из интервью Александру Ступникову:

Пришли немцы. Создали гетто. В Любани было около девятисот евреев – треть населения местечка. 4 декабря 1941 года всех согнали в саду райисполкома и в течение дня по сто человек выводили на окраину. Там стояли три металлические длиннющие плиты и какой-то трактор. Потом, как я понял, это был генератор. Каратели ставили по тридцать человек на эти плиты и пускали электрический ток.

Немцы стояли, как истуканы – им было безразлично. Они привыкли убивать. А полицаи смеялись, гоготали: «Жиды, теперь «там» вы будете все богатые». Я встал на плиту, ощутил сильнейший удар по ногам и больше ничего не помню».

Очнулся – как будто живой. Все, как во сне. Но я не мог двинуться. И руки хотят двигаться, но не могут. Ноги тоже не могут. Оказывается, я был завален человеческими телами. Пришел в себя, подвигался и, наконец, выполз наверх. Яма была очень глубокая, надо мной было метра два. Что я мог сделать? Кого отыскать среди тел, где были и моя мать, и четыре маленькие сестры? Я двигал в яме какие-то тела один на один. И, наконец, выполз. Вокруг стояла глубокая ночь. Тишина. Метров сто я сначала отполз от ямы, а затем осторожно добрался до крайних домов. Что делать? Куда идти? Я добрался до уже пустых еврейских хат, до гетто и четыре дня приходил в себя. Днем я прятался в катухах, в пустотах под печкой, а ночью выходил на улицу. Ночью и немцы, и полицаи боялись ходить. Я хотел есть и вынужден был заходить к людям. Сначала в дом напротив, где мы жили. Соседка даже дверь не открыла. «Мы тебя не знаем, у нас ничего нет». Но мне помогла наша учительница, по фамилии Глебович. Муж ее был в 1937 году арестован и репрессирован, как «враг народа», а сын при немцах пошел в полицию. Я пришел к ним тогда часов в десять вечера. Зима. Темно. Постучал. Она открыла, увидела: «Скорей проходи. Сын у меня дома, но он тебя не тронет».

Ниже несколько снимков со встречи с Зиновием 4 февраля.

 

 

***

ЗИНОВИЙ КНЕЛЬ

СУДЬБА «ДУБОСЕКА»

(Из гетто до Берлина)

© Все права принадлежат автору.

Автор книги – Зиновий Кнель подростком, без малого пятнадцати лет, чудом выжил после расправы с евреями гетто. Ему удалось уцелеть после казни электрическим током самых близких людей – его матери и четырёх сестёр вместе с другими земляками-евреями Любани (Республика Белоруссия). Дальше – судьба была к нему милостивой – партизан, принимавший участие в деятельности отряда, направленной на уничтожение проклятых фашистских оккупантов. Затем – действующая Красная Армия, освобождение Варшавы, взятие Берлина. И, наконец, репатриация в Израиль.

Участие в берлинской конференции «Уроки Второй мировой войны и Холокоста» в декабре 2009 г.

2010 г.

Ашкелон-Тель-Авив

1947 год. Автору 20 лет

Боевые награды



Моя мама – Кейля Кнель убита фашистами в гетто г/п Любань 4.12. 1941 года

Мой папа – Борис Кнель 1899 года рождения

Февраль 1945 года. Варшава. Мне 18 лет. День освобождения Варшавы от немецко-фашистских захватчиков.

2009 год. Мне 82 года.

1975 год. Наша семья. Сидим я – Зиновий – 48 лет, жена Мария – 47 лет, дочь Алла – 22 года, сын Владимир – 14 лет.

2009 год. Сидит − жена Мария – ей 81 год, стою в центре – я – 82 года, дочери− 56 лет, сыну 48 лет.

2002 год. Отмечаем «Золотую свадьбу».

 
Золотая свадьба

Глава 1

Последние дни апреля 1945 года, весна уже полностью проявила себя, опьяняющим весенним воздухом дышится легко, особенно ощутимо это в лесу. Мы находимся в не-скольких десятках километров от Берлина, мы – это отделение из семи бойцов разведроты 61 Армии Первого Белорусского фронта. Нам дан приказ, прочесать лес, где по данным разведки скрываются диверсионные группы фашистов. Их цель – диверсии в тылу наступающей армии.

Тишина в лесу обманчива, отчётливо слышен грохот артиллерии, разрывы бомб, что вселяет в нас радостное ощущение приближающейся победы и окончания войны. Это уже не тот грохот начала войны, который наводил ужас, приближая к нашим домам неисчислимые бедствия!

Мы передвигаемся цепью с интервалом в десять метров между бойцами. Правофланговые и левофланговые отделения нашей роты продвинулись значительно вперёд, их не слышно.

Вдруг мы видим впереди дым, он, кажется, поднимается прямо из-под земли, из-под прикрытого дёрном квадрата. Мы поняли, что под нами подземный бункер, пытаемся поднять крышку этого квадрата, и тут из-под земли раздалась длинная автоматная очередь, которая пронеслась мимо нас на расстоянии миллиметров, никого не задев. Пришлось открывать этот люк с помощью ручной гранаты. Но как только мы пытались приблизиться к люку, раздавалась автоматная очередь. Мы не знали, сколько немцев в бункере, решили бросить туда противотанковую гранату, которая раскрыла бы верхнее покрытие бункера. Мы уже находились в пяти метрах от укрытия немцев, как сзади раздался крик: «нихт шиссен, Гитлер капут», − из-под земли из другого люка вылезает немец, бросает на землю автомат и поднимает руки вверх. На доли секунды мы оце-пенели, ведь он мог сзади одной автоматной очередью уничтожить нас всех! Но судьба сберегла нас, это ведь были считанные дни до окончания войны. Берлин рядом. От этого немца мы узнали, что в бункере ещё трое, он начал кричать им, чтобы не стреляли, что он сейчас войдёт в бункер и выведет их.

Так и получилось, через несколько минут он выводит оттуда израненного осколками гранаты одного немца, он сказал, что двое других убиты. В бункере был сейф с до-кументами какого-то штаба. Пришлось отправить двух бойцов, чтобы привезли подкрепление, главное – автомашину, чтобы вывезти то, что было спрятано под землёй. К концу дня мы возвратились в расположение нашей развед-роты.

Мы постоянно находились при разведотделе штаба армии, невдалеке от передней линии фронта. Можно сказать, что наша рота была элитной частью, служить в которой было почётно. Я был единственным евреем в этой роте. Как я попал туда? После того, как мой партизанский отряд соединился с действующей армией, я стал рядовым бойцом 215 Запасного полка, где готовили бойцов к боям на переднем крае. По правде говоря, с питанием в полку было неважно. Мне пришлось с большими усилиями записаться у представителей армии для отправки на фронт. Вот и решил записаться в часть, где готовили бойцов для войны на переднем крае. Записался, но потом мою фамилию вычеркнули. На мой вопрос, почему меня вычеркнули из списка, мне ответили, что меня направят, куда надо. Ждать пришлось недолго, в августе 1944 года я оказался в команде из шестнадцати человек, нас привезли в часть, которая оказалась разведротой при разведотделе 61-й Армии. Нам объяснили, чем мы будем заниматься: круглосуточное дежурство, сопровождение разведгрупп через передний край, доставка особо важных пленных с переднего края в разведотдел, конвоирование групп и колонн пленных в лагерь для военнопленных и много различных других заданий при необходимости, оказался в этой элитной части в связи с тем, что в моём партизанском «деле» после моего имени и фамилии в скобках было написано слово «Дубосек». Так получилось, что я, мальчишка, в июне 1941 года в возрасте неполных пятнадцати лет стал воином, дошёл до Берлина. А моя мама и четыре сестры в декабре 1941 года были убиты фашистами в гетто местечка Любань, Минской области в Белоруссии. О том, какую роль сыграл ДУБОСЕК в моей судьбе, рассказано будет дальше.

Глава 2

Солдат, участник двух войн – Гражданской и Великой Отечественной, в октябре 1944 года стоит на платформе железнодорожного вокзала г. Осиповичи. Он ждёт поезда Бобруйск – Слуцк. Солдат едет с фронта, ему дали отпуск на 10 дней, по 3 дня на дорогу в обе стороны и 4 дня на посещение родных мест и своей семьи, откуда он ушёл на фронт в июне 1941 года. Уже заканчиваются третьи сутки, ему ещё ехать поездом 40 км. и 20 км. идти пешком, если не попадётся попутный транспорт.

Приближается поезд, солдат заходит в вагон, в купе – молодой парень и девушка. Солдат снимает шинель, молодая пара с интересом рассматривает награды на его груди. Орден Красной Звезды, медаль «За отвагу».

Давайте знакомиться. Меня зовут Борис.

Я – Исаак, − отвечает парень, − а девушку зовут Циля, мы оба были бойцами в партизанском отряде, меня не взяли в армию, не вышел годами… А сейчас мы с Цилей решили пожениться, занимаемся устройством нашей будущей семейной жизни. – А Вы кто, и куда едете?

Еду с фронта, − рассказывает Борис, − дали отпуск на 10 дней, хочу навестить родные места. Мне рассказывали, что всех евреев на оккупированной территории фашисты уничтожили. Мне бы добраться в местечко Любань, что в 20 км. от железнодорожной станции Уречье.

Ой, − воскликнула Циля, − у нас в отряде был Женя Комендант из Любани. Всю его семью в гетто расстреляли.

Да, я знаю, − подтвердил Исаак, − Женя Комендант – не настоящее его имя, он после уничтожения гетто у нас в отряде. До весны 1942 года при приёме в отряд нам всем нужно было менять имена, ему дали фамилию Григорьев, имя Евгений, а Женя Комендант его начали называть в январе 1942 года, когда отряд стоял в деревне Загалье, Любанского района. Первым его партизанским заданием было – встречать партизан, возвращающихся с боевых операций, размещать их по домам, обеспечивать горячей пищей. С тех пор уже по фамилии Григорьев его уже не называли, только – Женя Комендант. А какая его настоящая фамилия, честно говоря, я не знаю, похожа на фамилию еврея из Западной Белоруссии.

Всё это время Борис внимательно слушал рассказ молодых людей, и только при упоминании Западной Белоруссии, сказал, что он тоже из тех мест, из города Глубокое Сморгоньского района, что до 1939 года этот город принадлежал Польше, а фамилия его Кнель. Что тут началось! Исаак вспомнил, что точно – именно кнель – фамилия бойца по прозвищу Женя Комендант.

Солдат Борис побледнел, не от горя, а от радости, он бросился к молодым людям, стал их обнимать, целовать. Он теперь знал, что его сын жив, что он на фронте. Хоть и неизвестно, жив ли он сейчас… Борис уже не вышел на станции Уречье, он поехал с Исааком и Цилей в Слуцк, переночевал в их маленькой комнатке, где всю ночь молодые люди рассказывали ему о жизни в партизанском отряде.

Глава 3

Простившись с новыми друзьями, С Исааком и Цилей, солдат Борис, он же Берл Хаимович Кнель, на сле-дующий день прибыл в Любань, откуда в последние дни июня 1941 года, простившись с женой и детьми, которых было пятеро, и ушёл на фронт. Теперь он точно знал, что сын на фронте, что жену с четырьмя дочерьми убили. Даже их дом фашисты разобрали на постройку дзотов. За четыре дня, проведенных в Любани, Борис много узнал о зверствах фашистов и их приспешников в Любани и в гетто, где ежедневно уничтожали евреев.

Впервые Борис прибыл в Любань в 1922 году в возрасте 23 лет в составе отряда красноармейцев для разгрома и преследования бандитов, которые в то время бесчинство-вали на территории Белоруссии. Так, в 1922 году банда Булак-Булаховича устроила в Любани кровавую бойню и вырезала половину евреев. С тех пор Берл Хаимович Кнель остался в Любани, женился в 1923 году на моей маме Каценельсон Кейле.

Местечко Любань находится на юге Полесья в Минской области на границе с Гомельской областью, до Минска 150 км., до ближайшей станции Уречье 20 км, до Слуцка – 45 км. Дороги были проезжими только зимой и жарким летом. Местность болотистая. Всё, что переживала страна, переживали и в местечке. Советской стране, когда женился мой отец в 1923 году, было только 6 лет, население Любани было наполовину еврейским, разговаривали на идиш, дети учились в еврейской школе, соблюдали традиции, мацу на Песах пекли на каждой улице по очереди. Рождались дети, им давали еврейские имена, тогда и в мыслях ни у кого не было, что наступят такие времена, когда эти еврейские имена станут препятствием для поступления на учёбу или на работу. Так, моя старшая сестра родилась в 1924 году, ей дали имя Михля, я появился в 1927 году, меня назвали Зеликом, младшая сестра родилась в 1930 году, назвали её Хая, а две сестры-близнецы, которые родились в 1933 году, получили имена Нехаме и Рохл. Так было во всех еврейских семьях.

Родители моей мамы были очень религиозными людьми, у мамы было ещё 2 сестры, младше мамы и брат, старше мамы на 13 лет. Кем были до революции родители мамы, мои бабушка и дедушка, я не знаю. Дедушка ослеп, но мне кажется, что в еврейской общине Любани он был не последним человеком. Об этом я могу догадываться по таким фактам. Известно, что до революции и до Первой Мировой войны жизнь была недорогой, цены на всё были низкими. Так откуда у моего дедушки было довольно много царских денег?! Не иначе, хорошо оплачивалась его должность в общине. Эти деньги в пакетах я нашёл в сарае под крышей дедушкиного дома. Умер мой дедушка в 1937 году, а бабушку немцы убили в гетто.

Старшего брата моей мамы звали Давид, он родился в 1887 году, ещё до присоединения Западной Белоруссии к Советскому Союзу. Жил он в Польше, в Барановичах, работал учителем. У него 2 сына. Один из сыновей живёт в Палестине с 1939 года, куда он уехал за два месяца до нападения Германии на Польшу. А другой сын ушёл добровольцем на войну в Испании, он погиб в 1937 году. Брат мамы Давид Каценельсон поехал в Палестину в гости к своему сыну, где его застала война, он остался в Тель-Авиве.

Мой дядя, брат моей мамы – Давид Каценельсон, родился в 1887 году.

  

Давид Каценельсон из газеты в Палестине

Давид Каценельсон – брат моей мамы считался в Палестине мудрым учеником. Учился он постоянно.

Родился Давид в 1887 году накануне праздника Песах в Любани. Первые знания он получил в хедере (начальная еврейская школа), потом продолжил учёбу в знаменитой иешиве города Мир, где прославился большими знаниями исключительной памятью. Эта иешива предрекала ему большое будущее, а в то время теория доктора Герцля всё больше и больше входила в умы и сознание людей. Тогда был основан первый Сионистский форум. Давид метался как метеор из еврейских городов в местечки, он был сионистским агитатором. Тогда он понял, что его знания недостаточны, он примкнул к друзьям-сионистам, которые направляли своё внимание и любовь светской жизни. В иешиве противи-лись этим влияниям, но Давид шёл своим путём. Когда дошла весть о смерти Герцля, Давид оставляет иешиву, переходит в Лидскую иешиву. Там он тоже проявляет свои знания, учится там несколько лет.

Потом дошло до него известие, что в Одессе преподаёт рав Хаим Штернович (молодой раввин). Это была всемирно известная иешива, среди преподавателей были: Ёсеф Кляйзнер, Хаим Нахман Бялик. Давид поехал учиться туда, учился несколько лет, был прилежным и грамотным учеником. Когда он окончил там учёбу, стал задумываться о дальнейшем образовании.

Скончался Давид в 1952 году в Тель-Авиве в возрасте 65 лет. Была ли у него с мамой переписка до 1939 года, я не знаю, но после репатриации в Израиль я посетил квартиру дяди в Тель-Авиве, где жил мамин брат, там мне передали 23 почтовых открытки, брат переписывался с моей мамой. Первая открытка датирована 6.08.1939 годом. Сохранил эти открытки и прилагаю их все. Пусть они будут памятью моей маме, зверски убитой фашистами в гетто. Последняя открытка от мамы брату датирована 13.06.1941 годом. До начала войны оставалось 9 дней. Судя по тому, как написаны эти открытки мелким почерком на еврейском языке, можно сказать, что мама была образованной, грамотной женщиной.

Перевод первой открытки: 6.08.1939 года Любань. Последнюю открытку мы получили с опозданием, потому что она шла через Москву. То письмо с фотографиями мы тоже получили. Ты спрашиваешь, как ты выглядишь на фото. Мне трудно узнать тебя, но фото хорошее. Наверное, ты там будешь жить, будешь видеть дядю с его детьми. Передай им от меня моё мнение, что так не должно быть то, как они уехали из Любани. Это как камень в воду, мне кажется, что не так тяжело написать короткое письмо. Напиши, как живёт дядя, вместе с каким ребёнком, он один не может жить. Будьте все здоровы, я хочу, чтобы мы услышали что-нибудь хорошее. Я подожду ответа на мою открытку, потом я опять напишу.

Привет всем.

Привожу перевод открытки от 18.10.1939 года:

6.09 мы получили твою долгожданную открытку. Я не могу передать нашу радость. В это время у нас был Миша Беккер, сожалел, что не застал тебя там. Не суждено было нам встретиться. Недаром я не хотела, чтобы ты уехал с семьёй так далеко, теперь один Бог знает, когда мы ещё увидимся. Когда вы жили в Барановичах, была ещё надежда, теперь я ничего не знаю, будет ли когда-нибудь наша встреча.

Давид, прошу тебя писать чаще письма. Может быть, письма доходят быстрее.

Привет всем.      Кейля.

 

Вот эта открытка от 18.10.1939 г.

Открытка от 30.10.1939 года.

 

Ниже – перевод этой открытки.

Дорогой брат Давид! За всё время мы получили от тебя одно письмо. Не дожидаясь твоего ответа, пишу сразу второе письмо. Я надеюсь, что Бог думает обо мне. Я пишу второе письмо не с хорошими новостями. В воскресенье в пять часов вечером 20.10. мы потеряли нашего лучшего хорошего родного отца. Он нас не беспокоил, лежал только один день. Он умер от воспаления лёгких. Последние два дня единственным утешением были твои два письма. Окончание открытки не удалось перевести…

Далее будут помещены переводы открыток, посланных мамой накануне войны и гибели в гетто вместе с детьми.

Открытка от 13.11.1939 года:

Сегодня мы получили открытку от 8.10. Тут же отправила ответ и телеграмму с плохими новостями. Умер наш любимый отец. Очень тяжело забыть такого хорошего и любимого отца. Теперь про Барановичи, я тебе уже писала, что швагер Хаин муж часто бывает в Барановичах, он несколько раз посетил твою квартиру. Там всё в порядке, вещи целы. Может быть, Хая и Миша переедут из Гомеля Барановичи. Как я понимаю, Давид, там, где ты живёшь сейчас, ты без работы. Я поняла, что тебе очень тяжело. Так почему бы тебе не вернуться назад, на старое место, даже твой сын Гидеон тоже может приехать, здесь ему будет лучше. Здесь у нас учителям очень хорошо. Все учителя имеют работу и не только учителя. Свободно можешь приехать и занять своё место. Может быть, у тебя не за что приехать, напиши, мы тебе вышлем. Только какие деньги можно прислать, напиши, я тут же тебе отправлю. Ты бы жил в Барановичах и мы бы часто виделись. Дорогой брат, для тебя мне ничего не трудно сделать.

Привет всем.      Кейля.

Открытка от 25.11.1939 года

Дорогой брат, получила твою открытку и сразу пишу ответ. Напрасно ты беспокоишься, что ты не получаешь ответа. Проходит долгое время, несколько недель, примерно, три недели, пока доходит открытка. Я могу тебе написать, что твои вещи в Барановичах целы. Там беспорядки не произошли. Сегодня от нас туда посылают много учителей. Я говорю тебе ещё раз: тебе не стоит там мучиться. Если бы ты знал, как хорошо мы живём! Я знаю, как у тебя деньгами, наверное, у тебя их нет. Но мы не знаем, как их тебе послать, может быть, через Америку, но это будет очень долго. Через мужа Хаи надо потребовать, чтобы он отправил, потому что он в Барановичах. Напиши, готов ли ты приехать сюда, пусть моя надежда сбудется.

Привет всем от нас всех            Кейля.

Открытка от 1.01.1940 года

Мои дорогие, долгое время прошло, и я жду от вас ответа на мои письма, что я вам послала. За всё время, что вы находитесь в Палестине, мы получили три открытки. Когда отец умер, мы послали вам телеграмму из Минска и несколько писем, но ответа до сих пор не получили. Я думаю, что оттуда письма не доходят. Будьте здоровы, пусть 40-й год будет получше, дай Бог, чтобы мы встретились.

До встречи.             Кейла.

Открытка от 25.01.1940 г.

Мои дорогие, брат, невестка и племянник! Вашу открытку, т.е. закрытое письмо мы получили. Я хотела тоже ответить закрытым письмом, но у нас теперь большие морозы, в доме холодно, откладываю это на другой раз. Твоя моя сестра Хая теперь в Барановичах, она находится на улице Хавански № Она ходила смотреть, что делается с твоими вещами. Они хотели пересыпать нафталином и забрать. Для Хаи это было бы реально, но хозяин не отдал. Он говорит, что ты ему должен 230 злотых, которые ты у него взял и 150 квартирных. Он хочет, чтобы ему заплатили вперёд и по стоимости прежних денег. Он не отдал ей твои вещи до тех пор, пока она не перевезла свои. Из твоих вещей там две кровати, буфет, две перины, два одеяла и ещё разное. Напиши, что нужно делать дальше. У него всё может пропасть, напиши мне, должен ли ты ему деньги. Хае твои вещи не нужны, у неё своего хватает, но твои вещи у неё будут целее. Напиши, если ты должен, то Миша не промах, он знает, что делать. Телеграмму отправили из Минска, потому что в Любани за границу телеграммы не принимают. Напиши мне, Довид, собираешься ли вернуться. Видишь, моё сердце мне подсказало, когда я не радовалась твоему отъезду. Оставайтесь здоровы. Я надеюсь, что мы ещё увидимся. Привет Саре и привет от мамы.

Кейля.

От 1.02.1940 г.

Мои дорогие! Отвечаю сразу на 2 открытки, которые прибыли в одну неделю. Я у тебя спрашивала, можешь ли ты приехать обратно к нам, то здесь у меня спросили, чем ты тут занимался до того, как уехал. С твоей работой можешь приехать, но теперь всё закрыто, нельзя и думать об этом. Будем надеяться, что в дальнейшем всё изменится. Я уже писала, что Миша с Хаей живут в Барановичах. Вчера разговаривала с ними по телефону, говорили о тебе. То, что ты просил, невозможно выполнить. Я им прочитала твоё письмо. Мама чувствует себя хуже, чем когда-либо. Зима в этом году очень холодная и тяжёлая, ещё переживания с отцом, они очень сдала. Она очень хотела тебя увидеть, тогда бы смогла спокойно умереть.

Будьте все здоровы.                              Кейля.

От 1.03.1940 г.

Мои дорогие! Вчера мы получили одну открытку и одно закрытое письмо, я сразу же отвечаю на них. Я тебе уже писала, что Хая с Мишей живут в Барановичах. Я часто разговариваю с Хаей по телефону, их куда-то вызывали и Хаю, и Мишу, но он отказался писать про тебя. Наверное, он боится палестинцев… или, возможно, говорят, что ты был в…думаю, Хая с Мишей скоро приедут в Любань, тогда смогу с ними поговорить более открыто. Я тебе писала, что хозяин квартиры говорит, что ты ему должен 230 злотых и 150 злотых за квартиру. Если должен, нужно заплатить и забрать от него вещи, потому что твоя квартира уже занята, он всё забрал себе. Хая бы лучше сохранила твои вещи, было бы хорошо, если бы ты написал, чтобы он отдал их. Напиши, что там осталось. Ты пиши мне, а я ему отправлю.

 Будьте здоровы. Кейля.

От 31.03.1940 г.

Сегодня последний день третьего месяца, но за этот месяц я не получала от тебя ни одного письма. Я думаю, что мои письма до тебя не доходят. Возможно, я писала в письмах правильные вопросы, потому мои письма могли не дойти. Хая мне писала, что она отправила что-то с кем-то, кто поехал в Палестину. Ещё кто-то должен поехать, она отправит тебе костюм и несколько фотографий. Теперь меня очень интересует, почему можно поехать туда, но нельзя уехать оттуда. Я забываю спросить у Хаи, как можно поехать туда. Сегодня я много писать не буду, буду ждать от тебя ответа, хотя бы одно письмо, тогда я больше напишу. Оставайтесь все здоровы.

Кейля.

Привет от мамы, она очень беспокоится о тебе.

От 26.04.1940 г.

Довольно долго не получала от тебя писем. Теперь получила открытку от 7.03, что меня очень обрадовало. Раньше я делилась с отцом, теперь я одна, которая не может забыть единственного брата, который находится так далеко за морями. Сегодня пятница, накануне субботы спешу написать покороче. Хая не живёт в твоей квартире, она живёт на другой улице, название поменялось на Комсомольскую. Рая мне писала, что два раза уже посылала тебе передачи. Один раз что-то из белья, второй раз – костюм и ещё что-то. Твою квартиру заняли другие. Почему Рая тебе не пишет? Я ей скажу, чтобы она писала мне, а я тебе отправлю. Я пишу всё время, но то, что не доходит, не наша вина.

Будьте все здоровы, привет от мамы. Кейля.

От 17.05.1940 г.

Дорогой Довид и все остальные!

Пишет тебе Хая, будучи два дня в Любани, пишу тебе несколько слов. Первое, хочу тебе ответить на то, что ты пишешь, что если бы Хая хотела, то могла бы послать тебе некоторые вещи. Не забудь, что не всё, что мы хотели бы послать тебе, можно отправлять в Палестину! Я послала тебе две пары кальсон, больше ничего у меня не приняли. В январе один человек поехал к вам, мы за ним ходили, а он уехал внезапно. Теперь мы не знаем, кто поедет. Пишу тебе про твои вещи. Я хотела их забрать, чтобы лежали у меня, шубу и остальное, но хозяин квартиры сказал, что ты им должен деньги, он не отдал шубу и другое, разрешил взять только две пары кальсон, которые я тебе послала. Мы из Гомеля переехали в Барановичи по месту работы Миши, но не живём в твоей квартире. Мы живём на улице Олянскер. Я пишу это письмо у Кейли (твоей сестры), приехала, чтобы повидаться с мамой, она очень хотела меня видеть, мама здорова, как и все остальные женщины. Так особых новостей нет.

Теперь дописываю я, Кейля. Хая была здесь два дня несколько дней тому назад, Миша тоже был в Любани. Я хотела знать, что тебе передали о Хае и Мише, если возможно, напиши. Работаешь ли ты или безработный, как у нас говорят.

Будьте все здоровы.        Кейля.

Краткое пояснение к этой открытке: брат моей мамы и Хаи Довид в августе 1939 года поехал со своей женой из Барановичей (тогда это была Польша) в гости к сыну в Палестину, в ТельАвив. В Польше в Барановичах он работал учителем. Через месяц, в сентябре началась Вторая Мировая война. Германия напала на Польшу, мамин брат не смог уже возвратиться в Барановичи, тем более, что Западная Белоруссия и Барановичи вошли в состав Советского Союза. Из открытки можно сделать вывод о том, как жили в то время евреи в Палестине, подмандатной территории Англии. Довид поехал к сыну в гости, он тоже, как и отец был учителем, работал в ТельАвиве. В гости едут с однимдвумя чемоданами. Все вещи остались в Барановичах, ведь они собирались возвратиться. А сын в те времена даже не мог обеспечить своего отца одеждой, сестра вынуждена была посылать ему в ТельАвив кальсоны. На работу Довид тоже не мог устроиться. Так что напрашивается сравнение: бывшая Палестина и теперешнее Государство Израиль!

Открытка от 16.06.1940 г.

Мой дорогой брат, невестка, племянник. Только что получила от вас закрытое письмо от 30.04. Прежде, чем написать тебе ответ на твоё письмо, я прочитала твоё письмо несколько раз, заливаясь слезами. Почему мы должны жить так далеко друг от друга?! Ты пишешь, что только я одна тебя не забываю, так же, как и ты меня не забываешь. Хая живёт близко, мы с ней дружим, как две сестры, как и раньше. О нашей второй сестре Алте я тебе не буду писать, если бы ты больше её знал, было бы иначе. Но коротко, передам. Когда умер отец, она была с ним в раздоре, более двух лет не разговаривала с отцом, так он и умер, не помирившись с ней… Всё пропало. Отсылаю твоё письмо Хае, может быть, этим летом я поеду к ней в Барановичи. Когда прибыло твоё письмо, то у меня были тётя Юдес и Хана, тётя Феня, они обиделись, что ты не передаёшь приветы. Я бы написала тебе закрытое письмо, но я думаю, что открытка приходит быстрее. Вся радость в том, что мы знаем друг о друге.

Оставайтесь здоровы. Ваша Кейля.

Краткое добавление к этой открытке. Когда я уходил из гетто, из ямы, в которой находился, там же был и муж маминой сестры Алте Абрам, я предложил дяде вместе уходить из гетто, но он отказался, сказал: «куда я с тобой денусь Такой была и сестра Алте и её муж!

От 6.08.1940 г.

Перевод: Мои дорогие! Я очень долго ждала твоего письма, но не дождавшись, пишу опять. Последнее письмо прибыло 30.04. Пока я не получала больше ничего, не хочется думать о плохом. Я всегда стараюсь думать только о хорошем, но сердце моё поджимает, я не знаю, что могло случиться за это время, что нет от тебя письма. Когда был жив отец, он приходил ко мне, мы вместе горевали и думали о тебе. Сегодня я одинока, единственная, которая думает о тебе постоянно. Ни на секунду я тебя не забываю, мой единственный брат, который оторвался от нас, а мы ничем не можем тебе помочь. Немного раньше у меня была Хая, мы вместе написали тебе письмо. Получил ли ты его? Оставайтесь все здоровы, я не теряю надежды, что скоро что-то от тебя получу.                                            Кейля.

От 11.09.1940 г.

Мои дорогие! Уже потеряла надежду на получение от тебя письма. Вдруг, как с неба упала, пришла открытка от 1.07. За целое лето прибыло только одно письмо с последнего праздника Песах и до сегодняшнего дня, когда пришла открытка. Я много думала, получаешь ли ты мои письма. То, что ты пишешь для Хаи, я ей сразу же отправлю. Не верь парню, который тебе наговорил на неё неправду. Если бы он хотел взять вещи для тебя, она бы точно дала ему. Когда я поеду в Барановичи, сразу же заберу твои вещи, которые только возможно. Я поеду позже, когда справлюсь с огородом, выкопаю картошку. Напиши мне, Довид, как поживает семья Рабиновичей. И последнее, я привыкаю с надеждой, что нужно жить, надеяться, что мы ещё когда-нибудь встретимся с тобой.

Оставайтесь здоровы.           Кейля.

 

От 19.10.1940 г.

Дорогой брат! Я отвечаю тебе с большой любовью на открытку от 30.08, которую получила 12 числа. После перво-го я вам тоже послала открытку. В Барановичах я ещё не была, занята на огороде. Сняла хороший урожай огурцов и картошки. Теперь Хая едет на курорт, когда она приедет, я поеду в Барановичи. Я не раз писала и просила твоих друзей, Файнтла, чтобы они тебе писали. Они не хотят оттуда писать, то пусть пишут через Любань. Но она не прислала мне больше ни одной открытки. Возможно, она не хочет потерять свой авторитет, что делать, она ведь там учительница. Пусть это остаётся последней бедой! Одно хочу, чтобы мы ещё могли увидеться. Как бы я тогда была счастлива! Ещё хочу у тебя узнать, как можно поехать из Барановичей в Палестину, и второе – есть ли у тебя там работа или ты по-прежнему свободный.

Оставайтесь здоровы.      С любовью,  Кейля.

От 20.11.1940 г.

Перевод: Мои дорогие! Сегодня я получила твоё письмо от 13.10. Я хочу ответить вам закрытым письмом, но, как видно, одно письмо, которое я писала вместе с Хаей, не дошло. Поэтому я пишу открытку, возможно, она быстрей дойдёт. В Барановичи я ещё не ездила. Никак не могу выбраться. Михля, моя старшая дочь, ей уже 16 лет и 3 месяца, но оставить на неё дом я пока не могу. Когда я там буду, я напишу тебе оттуда. С хозяином квартиры Хая покончила, она даёт ему 1000 рублей, а он отдаёт ей все вещи. Одна маленькая радость для меня и Хаи, когда мы встречаемся, думаем, если бы ты смог это всё использовать. Немало слёз я пролила, глядя на всё то, что ты оставил в Барановичах. Сегодня, когда я смотрю на твоё доб-ро, то думаю, в чём ты теперь ходишь и где ты, опять болит сердце. Когда жив был отец, мы вместе горевали, всё вместе – и радость, и печаль. Также радовались твоим письмам. Теперь я осталась одна, дорогой брат, сестра, которая тебя не забудет. Очень хочется хоть повидаться, всё бы отдала, чтобы это осуществилось.

На этом кончаю, через несколько дней я напишу закрытое письмо, может быть, оно дойдёт. Будьте здоровы, Кейля. Тётя Юдес имеет 130 рублей в месяц, квартирные деньги, ей достаточно для жизни.

От 20.12.1940 г.

Мои дорогие! 8.12 я отправила закрытое письмо и положила в него свою фотографию. Я положила одно письмо в другое, ты сам поймёшь. Про Киве Левичей она тебе писала, но как я поняла, она ещё не всё забрала. Она теперь дома, когда придёт, то заберёт остальное. Теперь спрашивается, что делать, чтобы всё это попало в твои руки. Я долго говорила с ней, что можно сделать и как. Но ты и сам не знаешь, что будет дальше. Возможно, в Тель-Авиве ещё хуже было бы, чем там. Я это хорошо знаю, а может быть, было бы намного лучше. Но что мы должны думать, что должно было бы случиться, когда всё уже прошло?! Теперь невозможно возвратить. Надо жить с надеждой и не принимать всё близко к сердцу.

Оставайтесь все здоровы.          Кейля.

От 26.01.1941 года

Дорогой брат Довид! Наконец-то дождались открытки от 4.12.40 г. Мне очень жалко, что мы разбросаны так далеко друг от друга, даже писать не можем, что хотим. Сегодня я была у мамы, я ей принесла твою открытку. Она беспокоится о своём единственном сыне, а чем можно ей помочь?! Она говорит, как отец говаривал, что будет, пусть так и будет. Сколько времени мы жили недалеко друг от друга, а видеться не могли, пришло время, могли бы быть ближе, но опять переворот. Ты писал, что поедешь к дяде. У нас говорят, что он собирается с багажом в дорогу, напиши, правда ли это. Хая спрашивает, отдал ли тебе тот парень пару кальсон.

Оставайтесь здоровы.              Кейля.

От 24.02.1941 г.

Перевод этой открытки: Дорогой брат Довид! Твою открытку от 3.01 я получила, мама тоже получила твоё письмо, в котором ты пишешь, что был бы рад получать письма от мамы. Долгое время мы не писали, только теперь опять пишем, но понемногу, потому что Алте хочет донести на меня. Я её не люблю, но и не виню её. Она не разговаривает со мной, любит доносить. Она и с отцом два года перед его смертью не разговаривала, он так и умер, не помирившись с ней. Если всё описать, то дорого обойдётся для моего здоровья. Больше об этом не буду. Я знаю, что тебе писали, что я не разрешаю маме пользоваться огородом, но это неправда. Я маме помогала собирать огурцы. Ещё во многом помогала, но писать об этом не буду. О чём спросишь, на то и отвечу.

Будьте здоровы.             Кейля.

От 14.04.1941года

Перевод: Дорогой Довид! Вчера мы получили твою открытку от 10.4. Твоё закрытое письмо ещё не получили, но, может быть, оно ещё придёт. Теперь есть много, о чём писать, но мы должны довольствоваться немногим. Я прошу прислать одну фотографию. Пришли доверенность на имя матери, чтобы получить твои вещи, потому что ты просишь Хаю, чтобы она получила, это нужно сделать срочно. Я надеюсь, что через несколько дней мы получим. Ты пишешь, что мы должны довольствоваться одной от-крыткой. Если бы ты знал, как я обрадовалась фотографии, я от радости заплакала. Я не знала, что подумать, так долго не было письма. Пока достаточно. Целую. Когда мама увидела фото, она долго смотрела, не выпуская его из рук.

Всё.              Кейля.

 

Последняя открытка мамы к брату в Палестину от 13.06−1941 года

Последняя открытка от 13.06.1941 года была получена братом. В ней мама писала, как распорядились с его имуществом в Барановичах, но…

ЧЕРЕЗ 9 ДНЕЙ НАЧАЛАСЬ ВОЙНА.

Краткий комментарий к открыткам:

Многое открылось спустя столько лет. Разве я, мальчишка 13-ти лет знал свою маму, не всё позволено было знать мальчишке. Но как вижу из этих открыток, мама предстаёт мужественным и стойким человеком. Она преданно любила брата. У мамы было две сестры Хая и Алта, а мне только сейчас стало известно, что Алта была «стукачом», доносила на маму в НКВД о переписке с братом в Палестине. Но мама, вопреки всему, а, главное, несмотря на грозящую всем нам опасность, переписку не бросила. Алта умерла в Минске в 1978 году в нашей квартире, где жила временно. Её сестра Хая, зная о ней всё, не пришла на её похороны

В заключение к переводу открыток приношу искреннюю благодарность бывшей героической партизанке Раисе Городинской за перевод открыток с идиш на русский язык.

 

Опубликовано 06.02.2017  08:21

Обновлено 08.02.2017  00:20

 

ВАЛЕНТИН ПИМШТЕЙН: КРЕСТНЫЙ ОТЕЦ ТЕЛЕНОВЕЛЛ

Валентин Пимштейн проработал на крупнейшей мексиканской «фабрике грез» «Телевисе» 50 с лишним лет и создал за эти годы почти 200 телесериа­лов. Он родом из Минска, откуда его предки, бедные евреи, еще в начале XX века бежали за океан, спасаясь от погромов и голода. Начав свою жизнь на Западе простым мойщиком стекол, его предприимчивый отец скоро стал пре­ успевающим бизнесменом. «Отец умер рано, в 50 лет, но оставил нам, своим девятерым детям, огром­ное миллионное состояние — земельные участки, ранчо, фабрики, лошадей и даже собственные самолеты. Так, не приложив к этому никаких усилий, я с детства стал миллионером, — рассказывает Валентин Пимштейн. — Я рано научился управлять маленькими самолетами, и мы с друзьями устраивали гонки на аэропланах над Тихим океаном». Тяга к искусству была у него с детства. Он ставит домашние спектакли, организует уличные цирковые представления и первые конкурсы красоты. Потом едет в Мексику делать кино и остается здесь навсегда. Он был влюблен в тогдашнюю первую красавицу Мексики Марию Феликс, уже блиставшую на экранах всего континента в 1950-е годы ослепительной красотой и актерским талантом. Валентина Пимштейна называют крестным отцом телесериалов, гением теленовелл, родоначальником этого жанра не только в Мексике, но и во всем мире. «Я ничего не придумал, — уверяет Пимштейн. — Я заимствовал эту идею у… Оноре де Бальзака. Его многостраничные романы со множеством сюжет­ных линий и персонажей уже были готовыми сериалами. Телевидение в те годы еще только зарождалось, и свои первые серийные спектакли я предло­жил самой популярной тогда мексиканской радиостанции XEW. А знаете, почему их назвали мыльными операми? Потому, что эти сериалы рекламиро­вали мыло и другие парфюмерные изделия, а их производители выступали в качестве спонсоров». Первый сериал для телевидения Пимштейн сделал 50 лет назад, но насто­ящий успех пришел к нему в 1979 году, после выхода на голубые экраны 160 серий мелодрамы по роману кубинской писательницы Инес Родена «Богатые тоже плачут» с Вероникой Кастро в главной роли. Этот сериал демонстриро­вался в пятидесяти с лишним странах мира и был дублирован на 25 языков. Этот был звездный час продюсера Валентина Пимштейна и мексиканской телекомпании «Телевиса», которая вывела Мексику в мировые лидеры по про­изводству теленовелл, поставив их изготовление на конвейерный поток. От­ныне мексиканская мыльная опера стала таким же продуктом массового спро­са и знаковым символом Мексики, как текила и такосы. Другим мировым хитом Пимштейна стала 600-серийная сага «Мир иг­ рушки» («Мундо де хугете»), которая демонстрировалась по телевидению в течение трех лет. В главной роли снялась пятилетняя девочка Грасиэла Маури. «Эта кроха — настоящая звезда, актриса от Бога, — утверждает продюсер. — Ведь гениальными актерами не становятся, ими рождаются». И хотя Пимтшейн открыл для телевидения таких звезд первой величины, как Вероника Кастро, Виктория Руффо, Лусия Мендес, Талия, главным откры­тием своей жизни он считает именно эту маленькую актрису. Он вывел свою формулу успеха теленовеллы: 51 % — публика, 9 % — музыка, 40 % — история (как правило, душещипательная лавстори). Потом подумал и исправил последний пункт — 35 % — история и 5 % — Интернет. И дописал, в чем состоит, по его мнению, суть теленовеллы как жанра: обраще­ ние от сердца к сердцу, вера, надежда, любовь, чувство юмора, универсальный язык чувств, понятный во всем мире. Крестный отец теленовелл порекомендовал продюсерам и сценаристам почаще читать Библию: там сконцентрированы все сюжеты, темы, истории человеческих взаимоотношений прошлого, настоящего и будущего. «Библия — это начало всех начал. В ней вы найдете ответы на все вопросы». Сегодня много говорят о мировом кризисе жанра, о том, что публика устала от бесконечных сериалов, что этот жанр себя уже исчерпал и не имеет будущего. Валентин Пимштейн не согласен с этим. Он считает, что речь идет не о кризисе, а о том, что теленовелла меняется и эволюционирует, так же, как сама жизнь. Конечно, Интернет и виртуальные игры отняли у телевизионных мелодрам часть аудитории, но свой зритель у них всегда был, есть и будет. Теленовелла будет существовать всегда, пока в сердцах людей живет любовь и сострадание, кипят страсти и не дают покоя душевные муки. Зритель не поте­рял интереса к телесериалам, просто сегодня он стал более взыскательным. Он требует других героев, других ритмов, других жизненных коллизий. И если те, кто делает мелодрамы, не будут этого учитывать, они быстро сойдут со сцены… «Изменения коснулись прежде всего главной героини, — говорит Вален­тин Пимштейн. — Это уже не бедная Золушка, мечтающая о богатом принце, не забитая и покорная «мучача», встретившая свое счастье в большом городе, это современная, умная, уверенная в себе девушка или деловая женщина, зна­ющая, чего она хочет от жизни, добившаяся успеха в своем деле, руководитель крупной корпорации или банка, как это мы видим в недавних мексиканских теленовеллах «Я, некрасивая Бетти», «Кофе с запахом женщины» или «Дис­тиллированная любовь». «Разве не то же самое происходит в жизни? Посмотрите, какая эволюция произошла в последние годы с латиноамериканской женщиной! К примеру, жизнь нынешнего президента Чили Мишель Бачелет — это уже готовый сюжет для теленовеллы. Через сколько испытаний и страданий прошла эта женщина, чтобы подняться на высшую ступень власти! Или Кристина Фер­нандес, новый президент Аргентины, — это тоже своего рода феномен. В Мексике ни одна женщина пока еще не стала президентом, но до поста министра иностранных дел и других важных «портфелей» она уже добра­ лась»…

Сегодня мексиканской теленовелле исполнилось 50 лет. Одна часть юби­лейного торта с пятьюдесятью свечками по праву принадлежит звездам уров­ня Вероники Кастро, Виктории Руффо и Лусии Мендес. Благодаря им весь мир стал преклоняться перед красотой и талантом мексиканских актрис. Дру­гая часть праздничного пирога должна быть отдана сценаристам, режиссерам, продюсерам и тем скромным труженикам телевидения, чьи имена остаются за кадром или проходят быстрой строкой в финальных титрах. Без них ни одна теленовелла просто бы не состоялась». «И, наконец, — говорит в заключение Валентин Пимштейн, — если мне будет позволено, кусочек пирога я бы отрезал для моей жены Виктории Ратинофф, тоже русских корней, с которой мы прожили страшно сказать сколько лет. Я преклоняюсь перед этой женщиной, которая терпела меня все эти годы и была мне музой, опорой, моим ангелом-хранителем и добрым гением».

И. Василькова

Из книги “Русские в Мексике”, 2009

Прислал Владимир Пясецкий из Таллинна

***

Родился Валентин Пимштейн 9 августа 1925 года в столице Чили — Сантьяго в семье еврейских эмигрантов из России, которые эмигрировали в Мексику во время Революции 1917 года. За некоторое время до рождения Валентина, их родители поехали на отдых в Сантьяго и там у матери Валентина начались схватки и Валентин Пимштейн появился на свет.

В 1940-х годах 20 века Валентин Пимштейн поступает в Мексиканский университет администрационного управления, где он попадает на факультет Продюсера кино и сериалов и успешно оканчивает его и получает красный диплом, и совсем скоро входит в азы своей профессии — в 1958 году Пимштейн продюсирует свой первый фильм, затем пошли телесериалы и теленовеллы, и с каждым новым сериалом популярность Валентина Пимштейна растёт и растёт. Валентин Пимштейн — продюсер с этико-эстетическими наклонностями, т.к он одевает своих героев в одинаковые одежды и не терпит, когда актёр (или актриса) начинает выяснять отношения, требует повышения гонораров и учиняет скандалы. В таких ситуациях Валентин Пимштейн просто меняет актёров (или актрис), чтобы те доигрывали роли уволенных актёров. Самыми популярными массовые замены актёров и актрис были в сериалах Богатые тоже плачут, Дикая Роза, Просто Мария и т.п… В 1995 году, после продюсирования сериала Мария из предместья, Валентин Пимштейн ещё на два года работал на телекомпании Televisa. В 1997 году в связи со смертью Эмилии Аскарагга Мильмо и приходом новой администрации на телекомпанию Televisa, был вынужден уйти на пенсию, ибо он не смог работать с новой администрацией.

Дочь Вероника Пимштейн пошла по стопам отца — стала известным мексиканским продюсером, также у Валентина есть родственница Вивиана Пимштейн — мексиканский композитор и певица (2-й саундтрек к сериалу Просто Мария).

Опубликовано 10.01.2017  17:36

Через Освенцим на мировую сцену

Жизнь как чудо: через Освенцим на мировую сцену

Вспомним шашиста Бельского

(Ниже перевод на русский)

ІЗРАІЛЬ БЕЛЬСКІ: ШАШЫСТ, БАЕЦ, ПЕДАГОГ, ВЫНАХОДНІК…(10.06.1923-15.12.2014)

Экс-чэмпіён свету па шашках Анатоль Гантварг так звярнуўся да Ізраіля Бельскага: «Мой першы і галоўны трэнер, якому я абавязаны ўсім у сваім спартыўным жыцці…» Ганаровы член Беларускай федэрацыі шашак майстар Бельскі (часам яго называюць Ісакам) даўно на пенсіі, але можа многае расказаць і пра сваіх настаўнікаў, і пра вучняў, якія дагэтуль выступаюць у чэмпіянатах Беларусі і Ізраіля, і пра вайну, на якой выжыў ледзь не цудам.

«Жил мальчишка, слегка картавил» (радок з верша Ю. Файнберга да 75-годдзя І. Бельскага)

Да вайны жылі мы ў халупе на Рэспубліканскай – там, дзе цяпер пачынаецца Гарадскі вал. Бацька, кравец-саматужнік, каб не ісці ў цэх, не парушаць суботы, браў заказы дамоў. У нас на кухні быў кошык для кашэрнага посуду. Бацька хадзіў у сінагогу і маліўся, але з дзяцей ужо ніхто не маліўся. У той час ішла моцная антырэлігійная прапаганда. Я вучыўся ў яўрэйскай школе № 18, на Абутковай. Праўда, мой бацька казаў, што «ды ідышэ шул із аройсгеворфн» – «школа на ідышы – змарнаваны час». Інтэлігентныя сем’і часцей аддавалі дзяцей у рускія школы.

Сусед Хацка Ідэльсон, на год маладзейшы за мяне (я нарадзіўся ў 1923-м), аднойчы пераказаў мне словы Лёні Кантаровіча, аўтарытэтнага для нас хлопца-старшакласніка, які гуляў за зборную БССР па валейболе, што «самая цікавая гульня – шашкі». І мы пайшлі ў Палац піянераў запісвацца ў гурток. Гэта быў 1936 год. Мне здавалася, што мы добра гуляем, але хутка высвятлілася, што не ведалі элементарных рэчаў, гулялі «па кутках». Кіраўнік, майстар Ілья Гардон, адразу стаў для мяне асобай для пераймання: эрудзіраваны, культурны. Помню, мяне здзівіла, што ён дыктаваў хады без дошкі.

У пакоі, дзе мы займаліся, стаялі восем шашачных столікаў і на кожным надпіс: «подарок мастера Орлова». Пазней я даведаўся пра незвычайны лёс гэтага майстра сталярных спраў: напярэдадні вайны ён рыхтаваў столік з інкрустацыямі для Сталіна. Эвакуіравацца не паспеў. Немцы заявілі: ты скончыш гэты столік, і мы пашлем яго Гітлеру. Але партызаны вызвалілі Арлова (ён, здаецца, таксама быў яўрэй) і перадалі-такі столік у Маскву.

Гардон, калі пачалася вайна, удзельнічаў у паўфінале чэмпіянату СССР. Турнір распусцілі. Я сустрэў яго ў Куйбышаве. Потым стала вядома, што ён быў узяты ў армію. І, натуральна, загінуў.

У нашым двары было 14 хлопцаў, з іх вайну перажылі двое. Дванаццаць загінулі на фронце. І Хацка Ідэльсон загінуў. А ён падаваў вялікія надзеі, быў чэмпіёнам БССР па шашках сярод школьнікаў. Аднойчы мы ўдзельнічалі ў таварыскім матчы па шахматах і шашках з камандай Кіева. За кіеўскіх шашыстаў на 1-й дошцы выступаў Куперман, на другой – Коган. За мінчан на першай Ідэльсон, на другой я. Куперман, будучы чэмпіён свету, ужо тады«грымеў», а Ідэльсону ўдалося звесці з ім абедзве партыі ўнічыю. Хацка быў і чэмпіёнам Мінска па гімнастыцы сярод школьнікаў, выдатна гуляў у футбол…

Вайна забрала жыцці многіх таленавітых людзей. Прыязджаў у Мінск легендарны Васіль Сокаў – выступаў па-за конкурсам у чэмпіянаце БССР. Гуляў у «бліц» з Ільёй Гардонам, і, відаць, перамагаў. Я запомніў рэпліку Сокава: «Илья, пора тебя уже из мастеров выгнать». Сокаў загінуў у 1944 г.

Ззяючыя прасторы

Як пачалася вайна, папаў я ў вучэльню ў Кургане. Вучылі нас на сапёраў. Чыталі нам газеты: нямецкія войскі разбітыя, паўсюль перамогі. А потым, калі вучэльню расфармавалі, я зразумеў, што не настолькі добрыя нашы справы, калі пацаноў адпраўляюць на фронт… Я трапіў у запасны полк: нас там трохі падвучылі мініраванню, размініраванню, стралянню… На перадавую скіравалі ў пачатку кастрычніка 1942 г., а наступленне пачалося 19 кастрычніка. Дзён 10-20 мы жылі пад Сталінградам, там раўніна, ноччу відаць было, як снарады ляцяць. Мяне, як самага маладога, пасылалі да Волгі па ваду. Вада побач, у яры, была непрыдатная для піцця, з вапнай.

Я ахоўваў боепрыпасы ў складзе сапёрнага ўзводу. На вайне ўсё было страшнае… Найбольш урэзалася ў памяць, як ноччу выходзілі на перадавую, ставілі агароджу з дроту. Адзін салдат – яму было гадоў 50 – баязліва сябе паводзіў. А я думаў: «Чаго яму баяцца, ён-то многа пражыў».

Колькі разоў за вайну мне даводзілася бачыць ззяючыя прасторы… Калі не было ні нашых, ні ворага: пустая зямля. За баі на Міусфронце атрымаў Ордэн Славы. Удзельнічаў у Арлоўска-Курскай бітве.

Цікава, што і на фронце часам удавалася згуляць у шашкі. Калі стаялі ў абароне, адзін каўказец, прайграўшы мне некалькі партый, казаў: «у мяне ёсць знаёмы, які Вас пераможа». Я не паверыў, бо меў 1-ю катэгорыю… А яго знаёмым аказаўся старшы пісар палка, вядомы маскоўскі майстар Данілін. Ён быў моцным сапернікам. Потым званіў мне са штаба, каб я згуляў з ім.

…Пасля шпіталя мяне зноў накіравалі на перадавую, дзе я атрымаў другое раненне. Тады, у 1944 г., мяне камісавалі. І я паехаў да сястры, якая працавала ўрачом, у Камянец-Уральскі. А потым вярнуўся ў Мінск, ужо вызвалены на той час. Мог і не вярнуцца. Калі ахоўваў склад, мусіў быў замяніць палітрука ў акопе. Прыходжу – а акоп засыпаны выбухам, толькі нага тырчыць.

Пасля вайны

Сустрэў мяне Аба Шагаловіч, з якім да вайны мы займаліся ў Палацы піянераў, і расказаў, што Аркадзь Ракітніцкі пакідае працу ў шашачным гуртку. Мне прапанавалі весці шашкі, і я працаваў на працягу 16 гадоў. Падрыхтаваў Беляеўскага, Гелера, Каца, Соркіну, Файнберга і інш. Найбольшы мой трэнерскі поспех – 1-е месца каманды БССР (Гелер, Граковіч, Прыяткін, Дашкевіч, Сямёнаў) на чэмпіянаце СССР у 1956 г.

Я дбаў, каб вытрымлівалася норма – 15 чалавек у групе. Дзеці пастаянна гулялі ў «бліц», пасябравалі. Вучыў іх на сваіх партыях. Ставіў на дэманстрацыйную дошку пазіцыю – «думайце». Найчасцей Толік Гантварг першым знаходзіў адказ. Лічу яго найлепшым сваім вучнем.

Сам я выйграў восем чэмпіянатаў Мінска, быў срэбраным прызёрам першынства БССР. У 1960-х адчуў, што цяжка супернічаць з моладдзю ў практычнай гульні. Аднак за навінамі шашачнага жыцця сачу дагэтуль.

Працаваў на «Белгіпрадоры», у аддзеле афармлення праектаў. Унёс 40 рацпрапаноў, прыняты былі хіба 10, і ў рэшце рэшт я перастаў змагацца з валакітай. Цяпер свае рацпрапановы ажыццяўляю ў сябе на кухні. Фотамастацтва люблю, розную тэхніку. Доўгі час рамантаваў гадзіннікі ў Палацы шахмат і шашак. Мяне цанілі аматары-наведвальнікі. Але з прыходам новага дырэктара працаваць стала цяжка. Гады тры таму прыйшлося сысці.

Пра яўрэйства, Беларусь, Ізраіль

Адчуваў сябе яўрэем усё жыццё, вядома: не давалі мне забыць… Ідыш памятаю – дома да вайны толькі на ім і гаварылі. У сінагогу хадзіў час ад часу, і ў Абшчынным доме бываў на шабатах, а зараз ужо ногі не тыя, каб хадзіць. Мне падабаецца, што на стале добрыя пачастункі, дый самадзейны хор у «Хэсэдзе» прыемна паслухаць, але ж там усе пажылыя… Ведаю, што ў адным нашым раёне па мацу да Пейсаха не прыйшлі 160 чалавек, якіх запрашалі. Яўрэйскае жыццё ў Беларусі вялікіх перспектыў не мае. Я наведваў Ізраіль, сустракаўся там з шашыстамі (Плоткіным, Шавелем, Соркінай) і знаёмымі па «Гіпрадору». Калі б у Ізраілі было ціха, без выбухаў – лепш бы яўрэям жыць там.

Запісаў Вольф

І. Бельскі – А. Гантварг, чэмпіянат БССР, 1967. Ход белых.

Белыя: a3, b6, c1, d2, e1, f2, g1, g3, g5, h2 (10). Чорныя: a5, a7, c7, d8, e7, f6, f8, g7, h4 (9).

Рашэнне: 1. dc3! a:c5 2.cb4! a:c3 3.fe3 h:d4 4.cd2 f:h4 5.d:b8.

Паводле «Мы яшчэ тут!», № 35, 2008.

* * *

Пасляслоўе 2016 г. Інтэрв’ю было запісана ў красавіку 2008 г. Зрэшты, няпроста было назваць дыялог з І. Бельскім «інтэрв’ю»: проста мы гутарылі ў яго аднапакаёвай кватэры каля плошчы Перамогі (вул. Кісялёва, д. 7, кв. 50), у прысутнасці Юрыя Файнберга, які мяне да Бельскага і прывёў. Мой суразмоўца ўжо не вельмі добра чуў, і калі адказваў на пытанні, то часта адхіляўся ад тэмы. Майстар дужа ганарыўся жэтонам, які атрымаў за перамогу ў адным з юнацкіх турніраў да вайны, і пад канец паказаў мне той невялікі металічны жэтон з гравіроўкай.

Недзе праз месяц мы з Алесем Астравухам і Клер Ле Фоль ненадоўга зайшлі да старога (французскую даследчыцу цікавілі нейкія звесткі пра ідышныя школы ў Беларусі). Тады яна па маёй просьбе сфоткала самога Бельскага і ягоны жэтон, крыху пазней прыслала здымкі. Яны, верагодна, публікуюцца ўпершыню.

  

Гэта была другая і апошняя мая сустрэча са знакамітым педагогам. Дапоўніць тэкст гутаркі з І. Б. (у публікацыю 2008 г. увайшло не ўсё) магу толькі па ўрыўках, зафіксаваных у сшытку:

«У нас была вялікая сям’я. Адна сястра жыла ў Ленінградзе, муж – начальнік цэха Іжорскага завода. Адзін брат жыў у Расіі – відаць, загінуў. Дзве сястры памерлі. Застаўся я адзін».

«Заняткі ў Палацы піянераў праходзілі вельмі цікава, я кожны раз чакаў гэтага дня і наведваў гурток да 17 гадоў».

«У 1937 г. быў чэмпіянат рэспублікі (каманднае першынство гарадоў у Віцебску). Для мяне гэта быў урачысты дзень, калі мяне запрасілі… А яшчэ была паездка ў Варонеж, недзе ў 1938-м. Час быў вельмі галодны. Перасадка ў Маскве. Я быў здзіўлены высачэзнымі будынкамі. У Варонежы я гуляў з Агафонавым – і выйграў. Гэта быў таварыскі матч, лік не помню».

«Шахматыст Сіліч – моцны мужчына, светла-русы – прыязджаў да нас на першынство рэспублікі сярод школьнікаў, якое ладзілася пад Гомелем».

«Пасля матчу з кіеўскімі школьнікамі нас запрасілі адзначыць сустрэчу ў гасцініцы «Еўропа» – запомнілася, што суп падаваў мужчына-афіцыянт у алюмініевых місах… Майстар Рам быў здзіўлены, што Хацка Ідэльсон абедзве партыі звёў унічыю».

«У 1940-м годзе (насамрэч у 1941-м – В. Р.) прайшоў апошні даваенны чэмпіянат БССР па шашках. Берлінкоў быў суддзёй, але не помніў гэтага [пасля вайны]. Чэмпіянат гэты скончыўся вельмі сумна для Гардона – Ілья Сямёнавіч цягам 11 год быў чэмпіёнам рэспублікі. У першым туры я ў яго выйграў. Падзялілі першыя месцы 4 чалавекі, павінен быў адбыцца матч… Я заняў 6-е месца».

«Пад Сталінградам [у 1942 г.] мы жылі ў балаганах такіх – блохі нас заядалі (іх былі там тысячы, мільёны)».

«Я хадзіў да Волгі па тры кіламетры, з вёдрамі ў абедзвюх руках».

«У сястры ў Каменцы-Уральскім – яна працавала ўрачом, хаця дыплом да вайны не паспела атрымаць – я жыў дзён 10. Калі Мінск вызвалілі, я ўжо быў у Маскве».

Цікавы артыкул, дзе біяграфія слыннага шашыста раскрыта больш падрабязна, апублікаваны тут у 2013 г. На жаль, 15.12.2014 Ізраіль Бельскі ў 91 год завяршыў сваё зямное жыццё. «Светлая памяць вялікаму ТРЭНЕРУ», – напісаў тады беларускі гросмайстар Андрэй Валюк у некралогу.

Падрыхтаваў В. Рубінчык

***

Израиль Бельский: шашист, боец, педагог, изобретатель…(10.06.1923-15.12.2014)

Экс-чемпион мира по шашкам Анатолий Гантварг так обратился к Израилю Бельскому: «Моему первому и главному педагогу, которому я обязан всем в своей спортивной жизни…» Почетный член Белорусской федерации шашек мастер Бельский (иногда его называют Исааком) давно на пенсии, но может многое рассказать и о своих учителях, и об учениках, которые до сих пор выступают в чемпионатах Беларуси и Израиля, и о войне, на которой выжил чуть ли не чудом.

«Жил мальчишка, слегка картавил» (из стихотворения Ю. Файнбергa к 75-летию И. Бельского)

До войны мы жили в халупе на Республиканской – там, где сейчас начинается Городской вал. Отец, портной-кустарь, чтобы не идти в цех, не нарушать субботу, брал заказы домой. У нас на кухне была корзина для кошерной посуды. Отец ходил в синагогу и молился, но из детей уже никто не молился. В то время шла сильная антирелигиозная пропаганда. Я учился в еврейской школе № 18, на Обувной. Правда, мой отец говорил, что «ды идишэ шул из аройсгеворфн» («школа на идише – потраченное впустую время»). Интеллигентные семьи чаще отдавали детей в русские школы.

Сосед Хацка Идельсон, на год младше меня (я родился в 1923-м), однажды пересказал мне слова Лёни Кантаровича, авторитетного для нас парня-старшеклассника, который играл за сборную БССР по волейболу, что «самая интересная игра шашки». И мы пошли во Дворец пионеров записываться в кружок. Это был 1936 год. Мне казалось, что мы хорошо играем, но быстро выяснилось, что не знали элементарных вещей, играли «по уголкам». Руководитель, мастер Илья Гордон, сразу стал для меня личностью для подражания: эрудированный, культурный. Помню, меня удивило, что он диктовал ходы без доски.

В комнате, где мы занимались, стояли восемь шашечных столиков и на каждом надпись: «подарок мастера Орлова». Позже я узнал о необычной судьбе этого мастера столярных дел: накануне войны он готовил столик с инкрустациями для Сталина. Эвакуироваться не успел. Немцы заявили: ты закончишь этот столик, и мы пошлем его Гитлеру. Но партизаны освободили Орлова (он, кажется, тоже был еврей) и передали-таки столик в Москву.

Гордон, когда началась война, участвовал в полуфинале чемпионата СССР. Турнир распустили. Я встретил его в Куйбышеве. Потом стало известно, что он был взят в армию. И, естественно, погиб.

В нашем дворе было 14 парней, из них войну пережили двое. Двенадцать погибли на фронте. И Хацка Идельсон погиб. А он подавал большие надежды, был чемпионом БССР по шашкам среди школьников. Однажды мы участвовали в товарищеском матче по шахматам и шашкам с командой Киева. За киевских шашистов на 1-й доске выступал Куперман, на другой – Коган. За минчан на первой Идельсон, на второй я. Куперман, будущий чемпион мира, уже тогда «гремел», а Идельсону удалось свести с ним обе партии вничью. Хацка был и чемпионом Минска по гимнастике среди школьников, прекрасно играл в футбол…

Война унесла жизни многих талантливых людей. Приезжал в Минск легендарный Василий Соков – выступал вне конкурса в чемпионате БССР. Играл в «блиц» с Ильей Гордоном, и, видимо, побеждал. Я запомнил реплику Сокова: «Илья, пора тебя уже из мастеров выгнать». Соков погиб в 1944 г.

Зияющие просторы

Когда началась война, попал я в училище в Кургане. Учили нас на саперов. Читали нам газеты: немецкие войска разбиты, всюду одни победы. А потом, когда расформировали училище, я понял, что не настолько хороши наши дела, если пацанов отправляют на фронт… Я попал в запасной полк: нас там немного подучили минированию, разминированию, стрельбе… На передовую направили в начале октября 1942 г., а наступление началось 19 октября. Дней 10-20 мы жили под Сталинградом, там равнина, ночью видно было, как снаряды летят. Меня, как самого молодого, посылали к Волге за водой. Вода рядом, в балке, была непригодной для питья, с известью.

Я охранял боеприпасы в составе саперного взвода. На войне всё было страшно… Более всего врезалось в память, как ночью выходили на передовую, ставили проволочные заграждения («козлы»). Один солдат – ему было лет 50 – боязливо себя держал. А я думал: «Чего ему бояться, он-то много прожил».

Сколько раз за войну мне приходилось видеть зияющие просторы… Когда не было ни наших, ни врага: пустая земля. За бои на Миус-фронте получил Орден Славы. Участвовал в Орловско-Курской битве.

Интересно, что и на фронте иногда удавалось сыграть в шашки. Когда стояли в обороне, один кавказец, проиграв мне несколько партий, говорил: «у меня есть знакомый, который Вас победит». Я не поверил, так как имел 1-ю категорию… А его знакомым оказался старший писарь полка, известный московский мастер Данилин. Он был сильным соперником. Потом звонил мне из штаба, чтобы я сыграл с ним.

…После госпиталя меня снова отправили на передовую, где я получил второе ранение. Тогда, в 1944 г., меня комиссовали. И я поехал к сестре, которая работала врачом, в Каменец-Уральский. А потом вернулся в Минск, уже освобожденный в то время. Мог и не вернуться. Когда охранял склад, должен был заменить политрука в окопе. Прихожу – а окоп засыпан взрывом, только нога торчит.

После войны

Встретил меня Або Шагалович, с которым до войны мы занимались во Дворце пионеров, и рассказал, что Аркадий Рокитницкий оставляет работу в шашечном кружке. Мне предложили вести шашки, и я работал в течение 16 лет. Подготовил Беляевского, Геллера, Каца, Соркину, Файнберга и др. Наибольший мой тренерский успех – 1-е место команды БССР (Геллер, Гракович, Прияткин, Дашкевич, Семенов) на чемпионате СССР в 1956 г.

Я старался, чтобы выдерживалась норма – 15 человек в группе. Дети постоянно играли в «блиц», подружились. Учил их на своих партиях. Ставил на демонстрационную доску позицию – «думайте». Чаще Толик Гантварг первым находил ответ. Считаю его лучшим своим учеником.

Сам я выиграл восемь чемпионатов Минска, был серебряным призером первенства БССР. В 1960-х почувствовал, что трудно соперничать с молодежью в практической игре. Однако за новостями шашечной жизни слежу до сих пор.

 

Работал на «Белгипродоре», в отделе оформления проектов. Внес 40 рацпредложений, приняты были разве что 10, и в конце концов я перестал бороться с волокитой. Теперь свои рацпредложения осуществляю у себя на кухне. Фотоискусство люблю, различную технику. Долгое время ремонтировал часы во Дворце шахмат и шашек. Меня ценили любители игр. Но с приходом нового директора работать стало трудно. Года три назад пришлось уйти.

О еврействе, Беларуси, Израиле

Чувствовал себя евреем всю жизнь, конечно: не давали мне забыть… Идиш помню – дома до войны только на нем и говорили. В синагогу ходил время от времени, и в общинном доме бывал на шабат, а теперь уже ноги не те, чтобы ходить. Мне нравится, что на столе хорошие угощения, да и самодеятельный хор в «Хэсэде» приятно послушать, но там все пожилые… Знаю, что в одном нашем районе за мацой к Песаху не пришли 160 человек, которых приглашали. Еврейская жизнь в Беларуси больших перспектив не имеет. Я посещал Израиль, встречался там с шашистами (Плоткиным, Шавелем, Соркиной) и знакомыми по «Гипродору». Если было бы в Израиле тихо, без взрывов – лучше бы евреям жить там.

Записал Вольф

И. Бельский – А. Гантварг, чемпионат БССР, 1967. Ход белых.

Белые: a3, b6, c1, d2, e1, f2, g1, g3, g5, h2 (10). Черные: a5, a7, c7, d8, e7, f6, f8, g7, h4 (9).

Решение: 1.dc3! a:c5 2.cb4! a:c3 3.fe3 h:d4 4.cd2 f:h4 5.d:b8.

По «Мы яшчэ тут!», № 35, 2008.

Послесловие 2016 года. Интервью было записано в апреле 2008 г. Впрочем, непросто было назвать диалог с И. Бельским «интервью»: просто мы беседовали в его однокомнатной квартире возле площади Победы (ул. Киселева, д. 7, кв. 50), в присутствии Юрия Файнберга, который меня к Бельскому и привел. Мой собеседник уже не очень хорошо слышал, и когда отвечал на вопросы, то часто отклонялся от темы. Мастер очень гордился жетоном, который получил за победу в одном из юношеских турниров до войны, и под конец показал мне тот небольшой металлический жетон с гравировкой.

Где-то через месяц мы с Александром Астраухом и Клер Ле Фоль ненадолго зашли к И. Б. (французскую исследовательницу интересовали какие-то сведения про идишистские школы в Беларуси). Тогда она по моей просьбе сфотографировала самого Бельского и его жетон, чуть позже прислала снимки. Они, вероятно, публикуются впервые.

  

Это была вторая и последняя моя встреча со знаменитым педагогом – то, что я видел его во Дворце шахмат и шашек в 1990-х годах за починкой часов, можно сказать, не в счёт. Дополнить текст беседы с И. Б. (в публикацию 2008 г. вошло не всё) могу лишь по отрывкам, зафиксированным в тетради:

«У нас была большая семья. Одна сестра жила в Ленинграде, муж начальник цеха Ижорского завода. Один брат жил в России по-видимому, погиб. Две сестры умерли. Остался я один».

«Занятия во Дворце пионеров проходили очень интересно, я каждый раз ждал этого дня и посещал кружок до 17 лет. Слово «Дворец» было подходящим; там, например, стояли кресла, обтянутые кожей».

«В 1937 году был чемпионат республики (командное первенство городов в Витебске). Для меня это был торжественный день, когда меня пригласили… А еще была поездка в Воронеж, где-то в 1938-м. Время было очень голодное. Пересадка в Москве. Я был удивлен высотными домами. В Воронеже я играл с Агафоновым и выиграл. Это был товарищеский матч, счёт не помню».

«У Ильи Гордона долго не было детей, потом появилась дочь».

«Шахматист Силич – крепкий мужчина, светло-русый приезжал к нам на первенство республики среди школьников, которое проводилось под Гомелем то ли в Чонках, то ли в Клёнках».

«После матча с киевскими школьниками нас пригласили отметить встречу в гостинице «Европа» запомнилось, что суп в алюминиевых мисках подавал мужчина-официант… Мастер Рамм был удивлен, что Хацка Идельсон обе партии свел вничью».

«В 1940-м году (на самом деле в 1941-м В. Р.) прошел последний довоенный чемпионат БССР по шашкам. Берлинков был судьей, но не помнил этого [после войны]. Чемпионат этот закончился очень печально для Гордона – ведь Илья Семенович на протяжении 11 лет был чемпионом республики. В первом туре я у него выиграл. Разделили первые места 4 человека, должен был состояться матч… Я занял 6-е место».

«Под Сталинградом [в 1942 году] мы жили в балаганах таких блохи нас заедали (их были там тысячи, миллионы)».

«Я ходил к Волге по три километра, с ведрами в обеих руках».

«У сестры в Каменце-Уральском она работала врачом, хотя диплом до войны не успела получить я жил дней 10. Когда Минск освободили, я уже был в Москве».

Интересная статья, где биография известного шашиста раскрыта более подробно, опубликована здесь в 2013 г.

Увы, 15.12.2014 Израиль Бельский в 91 год завершил свой земной путь. «Светлая память великому ТРЕНЕРУ», – написал тогда белорусский гроссмейстер Андрей Валюк в некрологе.

Подготовил В. Рубинчик

Опубликовано 15.12.2016  05:39

 

2 года без Макса Шавеля

Макс Абрамович Шавель (4 июня 1933, Минск, СССР — 13 декабря 2014, Израиль)

«Сталинская молодежь», 23.12.1955

«Фізкультурнік Беларусі», 20.03.1956 Газета до начала 1960-х выходила в двух вариантах, на бел. и рус.

«Сталинская молодежь», 24.04.1956

***

Ниже 5 статей выдающегося голландского шашиста, многократного чемпиона мира Тони Сейбрандса, рассказывавшего о своих встречах с Шавелем. Прислала Рая Кульбак.

Pages_from_Shavel_5  – 7.12.1985

Pages_from_Shavel_4  – 5.6.1993

Pages_from_Shavel_3  – 12.6.93

Pages_from_Shavel_2 – 19.6.93

Pages_from_Shavel_1 – 26.6.93

 

***

Материал Якова Шауса из “МЗ” к 80-летию Макса Шавеля

Максу Шавелю – 80!
Яков Шаус, национальный гроссмейстер

Макс Шавель – один из тех, кто создавал могучую советскую шашечную школу. И почти два десятка лет он участвует практически во всех израильских турнирах и сохраняет свой высокий класс по сей день.

4 июня Максу Шавелю исполнилось 80 лет, и ему есть что вспомнить с удовлетворением и гордостью.

Родился он в 1933 году в Минске. С Белоруссией по популярности шашек из советских республик могла сравниться разве что Украина. Здесь еще до войны было немало сильных шашистов.

Макс рано увлекся шашками. Ему повезло – его наставником был прекрасный шашист и выдающийся организатор, популяризатор Аркадий Венедиктович Рокитницкий. Ученик сразу проявил незаурядные способности и быстро прогрессировал. Начинал он, конечно, с русских шашек, альтернативы которым в Советском Союзе тогда не было.

Макс Шавель вчера и сегодня…

Макс Шавель обратил на себя внимание в чемпионатах Белоруссии и всесоюзных юношеских соревнованиях. А в 1953 году, когда ему было 20 лет, был проведен первый чемпионат СССР по стоклеточным шашкам. Времени для основательного освоения новой игры не было, но главные достоинства Макса – точный расчет, комбинационные способности – сразу стали его сильнейшей стороной и на «большой» доске. Он пробился в финал первого чемпионата страны и играл с известными мастерами без тени робости. Фаворитами стали уже тогда считавшиеся корифеями Куперман, Святой, Цирик. Но молодой шашист показал отличный результат для дебютанта, разделив 6-9 места.

Через год Макс Шавель не просто продемонстрировал игру гораздо более высокого уровня, но стал главной сенсацией второго чемпионата СССР. Надо понимать, что шашисты старшего поколения, осваивая стоклеточные шашки, воспринимали как само собой разумеющееся преимущество над ними Исера Купермана, который в послевоенные годы выиграл четыре чемпионата страны и на 64-клеточной доске был на голову выше всех.

Шавель принадлежал к новому поколению и был лишен таких комплексов. Он нанес поражение Куперману в личной встрече, и тот лишь благодаря невероятному усилию воли смог сравняться с молодым конкурентом на финише.

Чемпиона СССР должен был определить дополнительный матч. Он проходил в нервной борьбе и завершился вничью. Только в дополнительных встречах Куперман вырвал одну победу и с ней – чемпионский титул.

В следующем чемпионате страны Шавель опять победил Купермана в личном единоборстве. Чтобы оценить значение этих результатов, отметим: в первых трех чемпионатах СССР Куперман проиграл всего три партии, две из них – Шавелю! В третьем чемпионате Куперман все же занял первое место, а Шавель – второе, отстав на пол-очка. Тем не менее, это было блестящее начало шашечного пути.

В пятом чемпионате СССР в 1959 году Шавель стал третьим призером. В конце 1950-х у Купермана появился новый опаснейший соперник – Михаил Корхов. Затем на арену вышли молодые Щеголев и Андрейко, включившиеся в борьбу за звание чемпиона мира.

Однако Макс Шавель и далее играл сильно и стабильно. Он еще трижды становился призером чемпионатов СССР, а всего в финал попадал 14 раз! Как правило, Шавель занимал высокие места и заслуженно считался представителем шашечной элиты.

Партии Макса Шавеля – классика стоклеточных шашек. Его отличало глубокое понимание позиции, в шашечные учебники вошли и его блестящие комбинации, и дебютные сюрпризы.

Помню, как я в 16 лет впервые играл с этим знаменитым шашистом. Мой противник избрал вроде бы спокойную «классику». Я не сомневался, что в таких позициях здорово разбираюсь, так как знал о необходимости накапливать темпы. Шавель, конечно, сразу заметил, что я назойливо меняюсь назад. Он подготовил выгодный момент для «вторжения по Гестэму». После этого маневра я «поплыл», но план с дальнейшим переходом на убийственные «клещи» запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Забегая вперед, признаюсь, что был очень горд, когда уже в Израиле впервые выиграл у Шавеля турнирную партию. Мы оба были далеко не в зените, но все-таки спортивная репутация Шавеля была куда выше моей!..

Обращаясь к шашечной биографии Макса Шавеля, хочу подчеркнуть важнейшее обстоятельство. Все ведущие советские шашисты его времени были профессионалами и могли полностью посвятить себя любимой игре.

Шавель получил два высших образования, стал одним из ведущих инженеров Минского радиозавода, входившего в число крупнейших предприятий страны. Конечно, он не мог заниматься шашками так фундаментально, как его главные конкуренты. Тем больше вес его великолепных достижений.

Рая Кульбак и Макс Шавель с детьми и внуками

В 1990 году Шавель репатриировался в Израиль и с семьей обосновался в Тель-Авиве. Он вырос в республике, где евреи не отрывались от своих корней. А Рая, жена Макса, – дочь классика литературы на идиш поэта Моисея Кульбака.

Шавель находился в возрасте, когда репатриант не мог рассчитывать на работу по специальности. Но активно включился в шашечную жизнь. Он успешно играл не только в чемпионатах Израиля по международным шашкам, но и в турнирах на маленькой доске. Кроме того, участвовал в работе шашечной федерации, занимался тренерской работой. Несмотря на отнюдь не идеальное состояние здоровья, Макс выезжал на зарубежные турниры – и как шашист, и как тренер.

Он по-прежнему в строю и опасен для любого противника.

Несколько лет назад Шавель был награжден за самую красивую партию года!

А на розыгрыше Кубка Ш. Борохова самой лучшей оказалась партия, в которой Макс Шавель провел комбинацию против организатора турнира Шломо Борохова.

М.Шавель – Ш.Борохов

В позиции на диаграмме у черных лишняя шашка. Однако они должны ее вернуть. Получается сложный эндшпиль.

1. … 6-11 2. 47-42 11-17 3. 22×11 16×7 4. 27×16 7-12 5. 42-38 12-17

6. 28-22 17×28 7. 35-30 24×35 8. 34-29 23×34 9. 32×14

с вероятной ничьей.

У черных оставались считанные секунды, и они сыграли “напролом”.

1. … 24-29 2. 35-30 29×40 3. 30-24 19×30 4. 28×8 18-23?

Это цейтнотная ошибка. Следовало отдать шашку 18.

5. 37-31 26×17 6. 8-2 21×32 7. 2×34

Все израильские шашисты поздравляют Макса Шавеля с 80-летием
и желают ему здоровья и новых побед!
(Журналы «Шашечный Израиль»,
№№ 5-6, май-июнь, 2013 г., N 5, май, 2008 г.)
Количество обращений к статье – 1540
Вернуться на главную    Распечатать

Комментарии (5)


Michael Kaganov | 19.09.2013 16:49
Дорогой Макс!
Поздравляю тебя с юбилеем. Будь здоров, счастлив и благополучен.Успехов за доской и без неё. Горжусь тем, что мы были коллегами по работе.
До 120.
Миша Каганов
Гость | 19.09.2013 16:47
Дорогой Макс!
Поздравляю тебя с юбилеем. Будь здоров, счастлив и благополучен.Успехов за доской и без неё. Горжусь тем, что мы были коллегами по работе.
До 120.
Гость Шуламит Шалит | 14.09.2013 21:20
Будучи знакома со всей семьёй много лет, хочу добавить, что знаю Макса Шавеля не как шашиста, а как необыкновенно благожелательного, деликатного и интеллигентного человека. Он, кстати, выпускник двух белорусских институтов – политехнического и лесотехнического. Молодцы израильские шашисты и молодец Яков Шаус, что по достоинству отметили 80-летие Макса Шавеля. Мне приятно было узнать также о высокой оценке спортивного творчества Макса Шавеля, данного ему выдающимся голландским шашечным гроссмейстером Тони Сейбрандсом (в разные годы – многократный чемпион Голландии и Европы, а также двукратный чемпион мира по международным шашкам). Названия его статей в переводе с голландского звучат приблиз. так: «Романтика Шавеля», («De romantisehe inslag van Sjawel»), «Замечательные партии Шавеля», «Шавель – Красивое досье», «Новая мода в шашечной игре», « Шавель – мастерское открытие»…
Спасибо редактору журнала за публикацию.
Гость Лилия Лесина | 14.09.2013 10:18
Дорогой Макс, поздравляем с юбилеем!
Статья замечательная, я знаю Макса достаточно давно, но оказалось, что очень многого не знала о нем. Человек он замечательный, выдержанный,спокойный ,что необходимо для тренера. Я хорошо помню уроки Макса в г.Тагангроге и даже название дебюта : перекресток с fe7
Спасибо Якову Шаусу за эту статью!
Максу долгих, счастливых, плодотворных лет жизни и
крепкого здоровья!
Поклонник шашек | 13.09.2013 11:18
Макс Шавель, браво-брависсимо!

И там же Я. Шауса от 18.12.2014 Последний приз ему не вручили…

Подготовлено и опубликовано А. Ш. 13.12.2016  12:25

 

 

Теодор Зельдин: свобода – это умение, а не право

Теодор Зельдин – один из самых ярких и интересных мыслителей нашего времени.

Сын иммигрантов, бежавших из России в разгар гражданской войны, он родился в 1933 году в Палестине, где его отец работал в Британской колониальной службе.

Теодор начал получать образование в британской школе в Палестине, а затем переехал в Англию.

Уже в 17 лет он закончил университет по специальностям философия, история и латинский язык. С 1957 года он преподает в престижном колледже Сент-Энтони Оксфордского университета.

На счету Зельдина несколько получивших широкое признание как публики, так и специалистов книг.

Самые известные из них – “История французской страсти” (в пяти томах), “Счастье”, “Интимная история человечества”, “Путеводитель по неизвестному городу”, “Путеводитель по неизвестной вселенной”, “Разговоры”.

Последняя его книга – “Скрытые наслаждения жизни: новый способ воспоминания о прошлом и воображения будущего” вышла в 2015 году.

“Всеобъемлющая история чувств… полная соблазнов и заставляющая думать”, “захватывающий лабиринт истории и человеческого опыта”, “книга, способная перевернуть вашу жизнь” – вот лишь некоторые из откликов ведущих британских газет на книги Теодора Зельдина.

В прекрасном, выстроенном в стиле арт-деко доме под Оксфордом наш обозреватель Александр Кан беседует с 83-летним ученым о смысле и предназначении философии, о демократии и свободе, о сексе и гастрономии, о богатых и бедных, о революции и мире, об интернете и социальном прогрессе.


Философия частной жизни

Александр Кан: Пожалуй, первое, что бросается в глаза при чтении ваших книг – неожиданный для привычной философии предмет ваших рассуждений.

Начинали вы с более или менее стандартных исследований политической истории – первая ваша книга называлась “Политическая система Наполеона III”.

Со временем, однако, вы стали все больше и больше сдвигаться в сторону частной жизни человека, и, на первый взгляд, отходить от социальных, политических и экономических процессов, составляющих содержание трудов большинства ваших коллег.

Одна из самых знаменитых ваших книг так и называется – “Интимная история человечества”. Чем вы объясняете этот сдвиг?

Теодор Зельдин: В истории я проделываю то, что ученые-естествоиспытатели проделали в свое время с живой природой.

Они теперь не говорят вам – это диван. Они говорят, что это частицы и молекулы, и учат нас видеть то, что скрывается за очевидностью.

В истории же мы по-прежнему говорим о классах, народах и производственных отношениях.

Я смотрю не просто на человека, а на те многочисленные проявления, которые составляют человеческую личность.

И рассуждения эти заставили меня задаться вопросом “как иначе может быть устроена жизнь?” вместо привычного для историков описания жизни такой, какой они ее видят.

История для меня – провокация воображения. Мы видим, как люди поступали в прошлом. А почему так, а не иначе?

Человек для меня – еретик природы. Не будь мы еретиками, мы по-прежнему жили бы в лесу, бок о бок с животными.

Но в какой-то прекрасный момент какой-то безумец решил заняться чем-то иным.

Поначалу все над ним посмеялись. Или даже убили его. Но именно так мы начали изобретать топор, колесо, паровоз, самолет и так далее, и так далее.

Поэтому для меня вполне логично говорить о том, что я вижу.

Задача моя вовсе не в том, чтобы сказать вам, что вы должны видеть, а в том, чтобы слова мои заставили вас увидеть что-то свое.

Каждый из нас, я убежден, видит что-то свое, и через видения каждого из нас мы получаем микроскопическое видение человечества.

Как бы я ни убеждал вас в том, что вы должны видеть, я знаю по опыту, что видение ваше изменится, приспособится под ваши взгляды и мировоззрение.

Представления об учениках и последователях – это иллюзия. Сознание наше устроено так, что оно отвергает незнакомое.

Политики говорят нам, что они изменят мир. Я видел достаточно политиков, чтобы понять, что, как бы искренни и честны они ни были, обещания свои сдержать они, по большей части, не могут.

Мир слишком сложен, и каждый человек толкует закон по-своему, находит пути скрыться от закона и так далее, и тому подобное. Так что я всего лишь применяю метод естественных наук к исследования человека и общества.

Свобода – это умение, а не право

А.К: Тем не менее, говоря о вещах чувственных, таких, как любовь, вы вольно или невольно – подозреваю, что вольно – затрагиваете проблемы, имеющие прямой политический смысл.

Ну вот, скажем в “Интимной истории человечества” я наткнулся на такую вашу фразу: “На протяжении большей части истории человечества любовь считалась угрозой стабильности личности и общества, потому что стабильность обычно ценится выше, чем свобода”.

Мысль эта поразила меня как прямое отражение процессов происходящих в пост-советской России, когда первоначальная эйфория от свободы периода Горбачева-Ельцина сменилась стремлением к стабильности путинской эры.

Вы говорите, что в процессе развития человека роль любви в этой формуле любовь-стабильность растет. А как насчет свободы? Или Россия лишь на раннем этапе этого развития?

Картина Эжена Делакруа Image copyrightGETTY IMAGES

Image captionЛозунг “Свобода, равенство, братство” закрепился во всеобщем сознании благодарая романтическому образу из одноименной картины Эженом Делакруа. Придумал его, однако, юрист Максимилиан Робеспьер.

Т.З.: На Западе широко распространено мнение, что путь к свободе лежит через права человека.

Я не верю, что права человека могут быть введены законодательным путем. Люди должны научиться быть свободными.

Свобода – это умение, а не право. Это способность понимать другого человека и быть понятым.

Лозунг “Свобода, равенство, братство” изобрели юристы. Им казалось, что, стоит эти понятия провозгласить, и они будут реализованы.

Но вдумайтесь. Право говорить, свободно и беспрепятственно излагать свои мысли – очень привлекательное, замечательное право. Но что, если никто вас не слушает? И, на самом деле, большинство людей не хотят, не умеют слушать.

Людям не так важно иметь возможность сказать, что они хотят. Им важно, чтобы их ценили и понимали.

Или возьмите равенство. Хорошо, что у всех есть равное право голосовать. Но посмотрите, к каким неожиданным и странным вещам приводят нас в последнее время выборы.

Мы не равны друг другу. Кто-то лучше слышит, кто-то лучше видит, кто-то умнее, кто-то красивее – и так далее, и так далее. И избавиться от этого невозможно.

Настоящее равенство порождают не выборы, а чувство эмоциональной привязанности.

Когда вам прощают ваши слабости. Когда вас любят, несмотря на ваши слабости. В этом самая желаемая форма равенства – когда в вас признают равного, даже если вы слепы, глупы или еще что-то в этом роде.

Так же и братство. Вы получаете пенсию, но в ней нет признания лично ваших заслуг. Вам нужно это признание. Вы не станете делать что бы то ни было без признания других людей.

Я использую слово “animation”. Оно включает в себя признание, но означает нечто большее – душевную наполненность жизни (anima в переводе с латыни означает “душа” – Би-би-си).

Большинство из нас живет на 30-50 процентов. Мы не открыли для себя всю полноту жизни.

Узнать другого можно только через разговор

И чтобы свобода пришла в ту или иную страну, нам нужно учиться отношениям друг с другом, учиться говорить друг с другом. Нас этому не учат.

Это долгий процесс, и я посвятил себя не политической агитации, а тому, как научить людей говорить друг с другом. И в первую очередь – о чем говорить.

Не так давно в одном из городов Англии я собрал людей из самых разных слоев общества – этнических, религиозных, имущественных, профессиональных – и дал им меню для разговора, примерно 25 составленных мною вопросов.

Я разбил участников произвольно на пары, и в течение двух часов они обсуждали эти темы: чего вы хотите добиться в жизни, чего вы боитесь, как вы относитесь к противоположному полу и так далее, и тому подобное.

В зале царило невероятное возбуждение. Между незнакомыми людьми завязался самый живой, заинтересованный разговор.

“Я говорил вещи, которые даже своей матери не стал бы говорить”, – признался мне один из них. Это невероятное высвобождение – говорить о том, что для вас на самом деле важно.

Ведь большая часть наших разговоров – ни о чем. Недавно было проведено исследование английских пабов. Пабы по идее – место, куда люди собираются поговорить. Но все опрашиваемые признают: “Мы не говорим ни о чем важном. Так, пустая болтовня”.

Именно поэтому я говорю о частной жизни. Частная жизнь – это то о чем мы говорим, когда чувствуем себя в безопасности и когда пытаемся установить дружеские отношения.

Поэтому библейское “возлюби ближнего своего” лишено смысла. Невозможно любить того, кого не знаешь. А узнать другого можно только через разговор.

А.К:Поэтому вы и назвали одну из своих книг “Разговоры”… Вернемся, однако к свободе. Приведу еще одну цитату из вашей книги: “Свобода и права человека это всего лишь первый шаг. Гораздо важнее и гораздо труднее понять, что делать со свободой, когда она достигнута”. Поясните свою мысль, пожалуйста.

Т.З.: Я проведу аналогию между свободой и деньгами. Денег никому не хватает, даже миллионерам.

Вопрос оказывается таким образом не в том, как добыть деньги, а в том, как избавиться от вечной необходимости покупать все, что делает человек.

Мы жертвуем своей свободой ради того, чтобы работать, а работаем мы ради того, чтобы покупать.

В своей последней книге я много места уделил работе. На работе мы проводим, по меньшей мере, треть своей жизни. Большая часть людей на работе ощущают себя рабами.

Они делают то, что им приходится делать. Есть такие, кто чувствует на работе удовлетворение, но многие – даже в самых лучших престижных профессиях ощущают, что не могут в полной мере использовать свои возможности.

Свободны ли мы? Эта свобода не имеет никакого отношения к политике.

Качество работы – основная часть нашей свободы

Малообразованные работницы в ИндииImage copyrightGETTY IMAGES

Image captionМалообразованные работницы в Индии готовы час своего рабочего времени – без оплаты – посвятить образованию

Нам нужно переосмыслить понятие работы. Идея вовсе не утопическая. В течение своей истории люди постоянно изобретали новую работу – всякий раз это было реакцией на бурный рост населения.

Когда жителей леса стало слишком много, мы изобрели сельское хозяйство. Когда в сельском хозяйстве наметился избыток рабочей силы, мы изобрели промышленность. Так же произошло со сферой услуг, государственной службой.

Сегодня почти миллиард людей на планете не имеют работы, многие рабочие места находятся под угрозой из-за появления роботов.

В Индии я был на фабрике, где малообразованные женщины за гроши работают над товарами для IKEA.

Я спросил у них, готовы ли они были бы час своего рабочего времени – без оплаты – посвятить образованию. Они невероятно бедны, но большинство ответили “да”. То есть качество работы – основная часть нашей свободы.

А.К: Вы говорите о свободе, которая достижима в результате индивидуального развития личности.

Человек развивается, но в последние десятилетия мы наблюдаем тенденцию скорее регресса, чем прогресса в том, что касается движения по пути к свободе.

Все попытки импортировать демократию, то есть политическое, институциональное воплощение свободы в Ирак, Ливию или Сирию закончились плачевно.

Страны эти сегодня наверняка менее свободны, чем когда было принято решение их “освободить”. Не говоря уже о негативном воздействии всего этого процесса и на страны “свободного” Запада.

Приток мигрантов всколыхнул правые движения во Франции, Нидерландах, здесь в Британии, даже в Соединенных Штатах. Появляются даже разговоры о конце либерализма. Насколько, по-вашему, подобные опасения обоснованы?

Войны и конфликты порождены страхом и невежеством

Т.З.: В корне всех этих проблем лежит главное препятствие на пути к свободе – страх.

Помните, как говорил Франклин Рузвельт: “Нам нечего бояться, кроме собственного страха”.

Страх – основополагающее свойство человека. Все мы рождаемся со страхом, это наш врожденный, животный инстинкт. И способность преодолеть страх – победа и триумф.

Цивилизация существует для того, чтобы оградить нас от внешнего страха. Но внутри мы обязаны подчиняться тому, что требует от нас цивилизация, и мы начинаем бояться ее регламентаций и ограничений.

Избежать страха очень трудно. Единственный способ, как я считаю, – это любопытство.

Ну вот, к примеру, паук. Огромное большинство людей боятся пауков. Но есть люди, которые занимаются пауками, и для них паук – интересное и прекрасное существо.

Любопытство заставляет забыть о страхе. Он сменяется интересом. По идее этому должно нас учить образование, но роли своей оно не выполняет.

Образование стало слишком специализированным. Общий объем знания человечества растет гигантскими темпами, и потому наше образование дает нам все меньшую и меньшую долю этого знания. Любопытство нужно культивировать и поощрять.

А.К: То есть, те войны и конфликты, о которых я говорил, они порождены страхом?

ИГИЛImage copyrightALEXANDER KAN

Image captionБольшая часть войн и конфликтов, по убеждению Теодора Зельдина, порождены страхом и невежеством

Т.З.: Безусловно. Страхом и невежеством. Мир полон вещей, которые мы не знаем, но, стоит нам узнать их поближе, и мы увидим их красоту.

Буквально сто лет назад Альпы считались опасным местом, которое несет в себе угрозу. На протяжении большей части истории человечества горы считались вместилищем дьявольской силы, чего-то опасного и потустороннего.

Затем люди взобрались на вершины гор, увидели, как там красиво, и теперь мы все любуемся красотой гор. Наша задача – показать людям, что во многих непонятных, неведомых нам пока вещах есть своя красота.

Еда – часть познания мира

стол с едойImage copyrightGETTY IMAGES

Image captionБлагодаря еде, считает Теодор Зельдин, мы познаем мир и природу

А.К:Перейдем теперь к более мирным темам. В ваших книгах немало внимания уделяется еде, точнее гастрономии – теме, редко становящейся предметом исследования философов.

Более того, по вашему настоянию и, несмотря на скепсис некоторых коллег, в вашем колледже Сент-Энтони в Оксфорде введен пост исследователя истории гастрономии.

Вы также основали Оксфордский симпозиум по еде и гастрономии. Очевидно, что для вас это не просто увлечение, а серьезный научный интерес. Чем вы его объясняете?

Т.З.: Еда – часть процесса познания мира. Проще всего остановиться на той еде, которую мы знаем из родительского дома.

Огромное большинство животных имеют крайне скудный рацион. Панды находятся на грани вымирания, потому что они едят только один тип травы. Вся история еды – это история открытия новых продуктов и новых способов их приготовления и потребления.

Но поразительно при этом, что прогресс человечества в этом процессе остается крайне ограниченным.

Даже сегодня мы используем в пищу лишь примерно 600 из сотен тысяч съедобных растений. Большинство людей изо дня в день удовольствуются одним и тем же меню.

Благодаря еде мы познаем мир, познаем природу и в процессе этого познания понимаем, что едим мы не самым лучшим образом. Более того, наше питание нередко становится причиной ожирения и других болезней.

Мы разрушаем плодородный слой почвы, скоро мы почувствуем недостаток пресной воды.

Многие районы планеты превращаются в пустыню. Продолжать так невозможно. Мы должны пересмотреть свое отношение к питанию.

Это огромный вызов, который стоит перед человечеством. Да, в Оксфорде с немалым скепсисом восприняли мои книги о еде.

Наше образование не учит людей, как жить. Тебя назначают профессором не потому, что ты знаешь жизнь, а потому, что ты все знаешь о каком-то ферменте или каком-то историческом деятеле, о котором кроме тебя никто не знает.

В результате молодые люди выходят из университета, не имея понятия о том, что им делать со своей жизнью.

Я бы хотел основать новый тип университета, где учат жизни, всем аспектам человеческого существования. Ты понимаешь, с чем ты родился, и какие выборы стоят перед тобой. Именно в этом и состоит свобода.

Секс – это разговор

Секс

Image captionПоловина человечества не имеет свободы в сфере секса, и политики предпочитают о ней не говорить

А.К: Наряду с едой, вы немало внимания уделяете и другой радости жизни – сексу. Одна из глав в вашей книге “Интимная история человечества” называется “Почему мы достигли в гастрономии большего прогресса, чем в сексе?”

Вопрос интригующий. Как вы на него отвечаете, и как это знание помогает нам понимать человека и его развитие?

Т.З.: В еде мы достигли определенного прогресса в познании кухни других народов, в преодолении предрассудков и понимании других культур и цивилизаций.

В сексе у нас по-прежнему множество табу, которые сильно ограничивают наше понимание того, что такое, собственно, секс, и чему он служит.

Вот пример. В Китае 800 лет назад в среде отставных высших государственных чиновников, привыкших к власти, но потерявших возможность проявлять свою власть на службе, появилась практика употребления ее по отношению к женщинам.

Развилась особая – мы можем назвать ее извращенной – форма культивирования сексуальной притягательности женщин.

По каким-то причинам было решено, что маленькая женская ступня является особо привлекательной.

И в течение тысячелетия женские ноги деформировались в специальных колодках, чтобы предотвратить их рост. Это стало навязчивой идеей, сильно ограничивавшей воображение мужчин.

Я так много вниманию уделяю отношениям между мужчинами и женщинами, потому что изменения в нашей частной жизни могут привести к фундаментальным изменениям в обществе.

Половина человечества не имеет свободы в этой сфере жизни, и политики предпочитают о ней не говорить, потому что они не в состоянии изменить то, как вы общаетесь со своей женой.

А.К:И поэтому, когда вы говорите о сексе, вы вновь поднимаете вопрос о разговоре, и говорите, что секс – это разговор.

Т.З.: Секс – действительно, разговор. Этот способ познания людьми друг друга. Позвольте привести вам метафору, которая мне представляется очень важной.

Люди часто говорят о желании творчества (creation). Но модель творчества, которая имеется при этом в виду – гениальный творец вроде Леонардо да Винчи, создающий произведения искусства.

Я же считаю, что человек не в состоянии создать нечто из ничего. Для акта творчества необходимо взаимодействие с другим человеком.

Поэтому я говорю не столько о творчестве (creation) сколько о воспроизведении, размножении (procreation).

Произведение искусства есть сочетание различных влияний, в ходе создания которого рождается что-то новое, как рождается ребенок.

При обсуждении искусства мы часто говорим о влияниях, о том, как рождаются новые идеи.

Я вижу творческий процесс как соитие различных влияний, сходное акту любви, в результате которого рождается или произведение искусства или новый человек.

Так что есть прямая параллель между человеческими отношениями и тем, что мы можем сделать. Поэтому я и создал фонд “Оксфордская муза”. Художнику всегда нужна муза. Муза не велит тебе, что делать, она не диктатор. Она вдохновляет.

Новые опасности интернета

секс-шопImage copyrightGETTY IMAGES

Image captionНа смену небольшому количеству контролируемых полицей секс-шопов в крупных городах пришло повсеместное и бесконтрольное распространение порнографии через интернет

А.К: Мы с вами говорим о расширении человеческого видения, о познании новых миров и культур.

Интернет сыграл и продолжает играть совершенно гигантскую роль в этом процессе.

Но, с другой стороны, интернет еще больше замыкает нас в частном пространстве нашего дома, становится эрзацем выхода в живой реальный мир. Вы видите в этом конфликт?

Т.З.: Конечно, и не только в том, о чем вы говорите. Интернет действительно сильно расширяет возможности нашего познания. Но мало кто этими возможностями пользуется.

Большинство людей живут в заточении уже существующего у них знания. Огромная часть молодых людей ограничивает свое пользование интернетом порнографией.

Каждое изобретение влечет за собой как положительные, так и негативные последствия.

Никто не мог предсказать, до какой степени автомобиль приведет к загрязнению воздуха крупных городов, точно так же никто не мог предположить, до какой степени распространение порнографии через интернет будет оказывать решающее воздействие на отношение молодых людей к сексу.

Да, вы правы, интернет может расширить наше видение мира и помочь взаимопониманию разных культур. Но над этим надо работать.

Есть проблема языка, проблема нечестности, ложной репрезентации в интернете, проблема интернет-преступности. То есть мы создали новые опасности.

И так происходит с любым новым изобретением. Свобода порождает, в том числе, и нежелательные последствия.

Разногласия – источник правды

А.К: Вернемся к политике. Меня поразило одно из ваших высказываний: “Мир – это химера”.

Вы говорите, что консенсус как средство достижения мира становится все труднее и труднее достижимым, и предлагаете вместо того, чтобы концентрироваться на том общем, что есть между различными людьми и народами, сосредоточиться на бесконечных различиях между ними.

Слова эти ваши звучат очень пессимистически, в них есть какая-то обреченность.

Т.З.: Наоборот! Такой подход открывает перед нами новые возможности. Мы всю жизнь пытаемся найти консенсус, и первое что пообещал Дональд Трамп после своего избрания – это найти консенсус между всеми американцами.

Согласие между людьми – это иллюзия. Мы расходимся во мнениях и взглядах, мы по-разному смотрим на мир, и в признании этого факта нет ничего пессимистического.

Разногласия – источник правды. Вы мне что-то говорите, с чем я не согласен. Я должен задуматься, попытаться понять, в чем причина моего несогласия, оправдано ли оно или нет. Без разногласий мы придем к катастрофе.

И второе. Мы построили нации, национальные государства на принципе поддержки правителя наций.

Он говорит о единстве нации на основе общего языка, общей культуры, общих интересов.

Но все это неправда. У разных людей даже в составе одной нации разные идеи, разные мнения.

Государство призывает к единению для противостояния врагу. Да, действительно, во время войны от страха перед неприятелем у людей может появиться патриотический подъем и стремление к единству.

БрекситImage copyrightREUTERS

Image captionВо многих важнейших избирательных кампаниях последнего времени перевес одной стороны над другой оказывается минимальным

Но посмотрите, что происходит на выборах: 50 на 50, 49 на 51, 48 на 52. Почему такой раскол практически посередине общества, если мы должны быть едины?

Внутри каждой политической партии столько своих разногласий, что и они превратились уже в воображаемую политическую общность.

Безусловно, консенсус – это иллюзия. А разногласия – это наша ценность.

Я обожаю говорить с людьми, с которыми у меня есть разногласия. Они стимулируют мою мысль.

И проблема, катастрофа нашего нынешнего состояния именно в том, что мы не хотим, не умеем говорить с нашими так называемыми врагами.

Я призываю собрать воедино сторонников и противников Трампа и заставить их говорить друг с другом.

У меня есть подобный опыт. Однажды я собрал вместе турок и армян, и встреча эта была очень успешной.

Когда люди начинают говорить о том, что для них по-настоящему важно, они понимают, что напротив них такие же люди и что можно найти общий язык. Проблема в том, что чаще всего мы говорим не о том.

Сегодня нередко можно услышать вопрос: какого вы вероисповедания? Это глупый вопрос. Любую религию можно истолковывать по-разному.

Вопрос должен звучать так: как вы применяете свою религию в повседневной жизни? Каков результат ваших верований?

И тогда вы становитесь человеком, тогда извечное столкновение религий полностью изменится.

Мне доводилось говорить с людьми, чья религия казалась мне в высшей степени странной, но в их личном поведении, в их способности к сочувствию и состраданию мне виделось много очень мне близкого, вне зависимости от того, как они представляли себе процесс создания мира.

Можно ли преодолеть бедность?

А.К: Еще одна фундаментальная проблема, которую вы затрагиваете в своих книгах, – проблема богатых и бедных. Вы говорите о ней как об извечном социальном зле.

Я цитирую: “Прогресс всегда порождает нищету, и все попытки искоренить нищету обречены на неудачу”.

Поэтому вместо того, чтобы искать пути искоренить это зло, вы говорите, что бедные должны искать утешение в вещах нематериальных, духовных, а богатые – по примеру Эндрю Карнеги, которому вы посвящаете целую главу, должны заниматься благотворительностью.

И то, и другое – вполне благородные занятия, но они не решают проблему. Не пораженческую ли позицию вы занимаете?

Эндрю КарнегиImage copyrightAFP/GETTY IMAGES

Image captionИзвестный американский филантроп Эндрю Карнеги – пример того, как богатый человек должен распоряжаться своими деньгами

Т.З.: Нет, я так не считаю. Я знаком с миллиардерами, и единственное чувство, которое они вызывают – это жалость. Во-первых, общаться и уж тем более дружить они могут только с другими миллиардерами. Они всегда обеспокоены тем, что кто-то может отнять их деньги.

Во-вторых, огромная проблема – их дети. Если детям давать все, что они просят или хотят, дети портятся. Быть миллиардером очень-очень трудно.

В то же время я встречал бедных людей, которым было свойственно такие просветление, покой и умиротворенность, которым могут позавидовать многие богатые.

У них нет искушений. Они не думают бесконечно о том, как бы им накопить денег, чтобы купить тот или иной предмет.

Я привожу пример бедной женщины в Индии, у которой не было денег, но которая посвятила жизнь помощи сиротам – 400 сирот благодаря ей смогли стать на ноги. И лучшими моментами в ее жизни, говорит она, были те, когда эти сироты обращались к ней “мама”. В этом есть такая глубина, такое чувство…

Вы называете эту мою позицию пораженческой. Я, как историк, могу сказать, что бедные люди были всегда.

Мы можем поднять их доход вдвое – от одного доллара в день до двух долларов в день. От этого они не перестанут быть бедными. А когда у них появится три доллара в день, они захотят холодильник, автомобиль, просто появится намного больше вещей, которые они захотят покупать.

Это заставляет нас задаться вопросом “что такое настоящая бедность?”.

Древние говорили, что бедный человек это тот, у которого нет семьи. Никто не может ему помочь. Бедный человек – одинокий человек. А одиночество, изоляция – одна из главных проблем нашего времени.

Люди знают очень мало других людей. Они не знают мир, боятся его. Я пишу о том, как преодолеть эту изоляцию. И касается это в равной степени и бедняков, и миллиардеров.

Когда я собираю людей для разговора, я поражаюсь тому чувству высвобождения, которое они испытывают в процессе и в результате таких разговоров.

Они выходят из своей раковины и видят что-то новое. А поход в магазин и трата там десятка, сотни или тысячи фунтов ни в коей мере не снижает вашей изоляции.

Познание мира мы заменяем покупкой мира. Бизнес состоит в покупке человеческого времени. Я тебе плачу, а ты даешь мне взамен часть своей жизни.

Я же хочу вернуть слову “бизнес” его исконное значение – busу-ness, то есть искусство быть занятым, размышление о том, как мне распорядиться своей жизнью.

Нет, эта позиция не пораженческая. Это поиск выхода из того поражения, в котором мы находимся. Мы боремся с бедностью испокон века. Давать немного денег неимущим это неплохо, но это не решит проблемы, это лишь закрепит ее.

Можно ли измерить счастье?

А.К:В чем же решение? Революции, как вы говорите, “редко достигают желаемого результата. Один деспотизм привходит на смену другому”.

Что тогда может стать двигателем социального прогресса? Во всяком не случае не экономическое развитие?

Вы пишете, да и мы знаем, что, несмотря на все экономические успехи в Индии, например, число бедных там остается пугающе огромным.

Т.З.: Ну, это зависит от того, что вы понимаете под социальным прогрессом. С точки зрения экономической, социальный прогресс – это ВВП, доход на душу населения и тому подобное.

Но вы знаете прекрасно, что если мы начнем вглядываться в ситуацию пристально, то мы увидим, что положение человека с доходом в сто тысяч может оказаться ничуть не лучше того, кто живет намного скромнее.

Мне неоднократно приходилось слышать, что в Лондоне прожить на зарплату 200 тысяч фунтов в год “просто невозможно”.

В то же время, если вас спросить, что главное для вас в жизни, то большинство людей ответят “семья и друзья”.

Не автомобили или другие материальные ценности. А семья и человеческие отношения, люди, которые понимают меня и принимают меня со всеми моими недостатками.

Это редчайшая вещь в жизни. Есть тысячи экспертов, занимающихся расчетами человеческого счастья, но считают они, по-моему, совершенно не то.

Они просят вас определить степень вашего счастья: очень счастлив, просто счастлив, немного счастлив. Как вы знаете это? Как вы можете это знать?

Оригинал

Опубликовано 02.12.2016  22:30

Борис Туров. Воспоминания (ч. 3)

Окончание и послесловие. Предыдущие части Борис Туров. Воспоминания (ч. 1) и

Борис Туров. Воспоминания (ч. 2)

Глава седьмая

АМЕРИКАНСКИЕ ЗАРИСОВКИ

Но вначале коротко о том, как я очутился в Америке.

3 февраля 2001 года в 13-30 «Боинг» авиакомпании «Аэрофлот» взмыл в небо с Шереметьевского аэродрома и взял курс на Лос-Анджелес. Спустя двенадцать с лишним часов беспосадочного перелета самолет приземлился в конечном пункте, где ярко светило солнце и где все еще было 3 февраля.

Среди пассажиров лайнера был ваш покорный слуга, направлявшийся открывать свою Америку. Что меня понесло за океан до сих пор объяснить толком не могу. Наверное, жажда новизны и любопытство – что же это за такая страна, которая ни- кого не оставляет равнодушным. Одни восторгаются, другие по чем свет ругают.

Думаю все же, любопытство было главным двигателем, когда в году 92-м у меня появилась мысль: а не махнуть ли на другой конец света? Причем, мысль эта имела обоснование в лице сестры, уже 15 лет проживавшей с семьей в Калифорнии.

Сказать, что она спала и видела, чтобы я приехал, не могу, но отговаривать тоже не стала. Больше того, прислала даже официальное приглашение, без чего колеса бюрократической машины оформления вообще не могли начать крутиться.

Попав в бумажный водоворот – справки, свидетельства, анкеты, переводы, нотариусы, от чего меня всегда воротило, я незаметно втянулся в игру. Хотелось, узнать, чем все кончится, пустят или нет, дадут статус беженца или откажут? А это, рассказывали, приличное ежемесячное пособие, бесплатная медицина и еще какие-то льготы. Кстати, набор этот служил для многих весьма привлекательной приманкой.

Не могу понять, откуда во мне вдруг проснулся авантюрист, правда, своеобразный, поскольку результат меня не очень волновал, возбуждала сама интрига. Кстати, ни один человек, включая самых близких, не был посвящен в затеянную мной игру. Получится – расскажу, нет – ничего не было.

Не помню, сколько времени продолжалась волокита с оформлением, завершившаяся вызовом «на ковер» в посольство. После чего последовало еще несколько месяцев ожидания, как отреагирует Вашингтон. И, наконец, письмо о том, что мне разрешен въезд в Соединенные Штаты на правах беженца со всеми вытекающими последствиями. Враз вся прелесть интриги исчезла, и мне стало неинтересно.

Результат своих похождений я тут же обнародовал. Реакция была неоднозначной: от «И ты еще думаешь? Быстрей уматывай!» до «На кой черт тебе это нужно? Тебе здесь плохо?» Второй вариант целиком соответствовал моему настроению…

Прошло шесть лет. Я уже стал забывать о том, что мне милостиво разрешено поселиться в Америке, как вдруг приходит письмо из иммиграционного центра: если в течение года не приеду, то лишусь статуса беженца, и мне вообще будет заказан въезд Соединенные Штаты.

Надо принимать решение, а чаша весов колеблется то в одну, то в другую сторону. Подлил масла в огонь мой лучший друг, недавно отбывший с женой в Бостон. Немалую лепту внес и миф о потрясающей американской медицине, совершающей прямо-таки чудеса. А у меня с нашей в последнее время, к сожалению, наметились близкие отношения. И тут такой шанс! Ну, как не воспользоваться им? Съезжу-ка я на полгода, подлечусь, посмотрю. И я отправился. Полгода, как колготки, оказались безразмерными…

Теперь о самих зарисовках. Должен предупредить: если читатель ждет анализа и оценок американской действительности, то он этого не найдет. Я не готов к тому, чтобы быть судьей недостаточно знакомой мне страны. Скажу только, что многое здесь поражает, не меньше удивляет. При желании можно даже отыскать повод для недовольства. Многоликая и противоречивая, манящая и отталкивающая

Чего, например, стоит одна демократия, доведенная порой до абсурда. Или свобода, которой, к сожалению, пользуются не только те, на кого она рассчитана – законопослушные, честные граждане, но и люди прямо с противоположными наклонностями и воспитанием, а часто без оного вообще.

Поэтому свои наблюдения я назвал зарисовками, и цель их – не более, как познакомить читателей с некоторыми сторонами американской жизни, какими увидел их автор этих строк.

Кстати, мое первое знакомство с американскими нравами произошло в упомянутом самолете, совершавшем рейс Москва – Лос-Анджелес. Но поскольку случай, как потом выяснилось, оказался нетипичным, то я коротко расскажу о нем.

Еще в зале ожидания, перед посадкой, я обратил внимание на высокого смуглолицего мужчину, роста за метр девяносто и веса, явно перешагнувшего за сто килограммов. Но привлекли меня не габариты американца, а босоножки, в которые он был обут, несмотря на холодный московский февраль. Мужчина, по-видимому, за-

метил мой удивленный взгляд и по-своему на него прореагировал, показав два ряда белоснежных зубов.

И надо было случиться такому, что в самолете места наши оказались рядом. Поскольку в английском я был ни бум-бум, а мой сосед, судя по всему, в такой же степени знал русский, то обменявшись еще несколькими ничего не значащими улыбками, каждый занялся своим делом: я вытащил газету, а новый знакомый вначале снял сандалии, потом носки, из чего нетрудно было догадаться, что он собирается подремать. А потому как долго вертелся, что никак не может найти удобную позу – уж слишком много было его на одно место.

Чтобы не смущать соседа, я весь погрузился в чтение. Через какое-то время возня справа прекратилась. А после того, как на световом табло появилась надпись, что можно отстегнуть ремни, я отправился в туалет.

Возвращаюсь и застаю такую картину: на моем сидении две голых ноги 48 размера, а их владелец, развалившись уже на двух, тихонько похрапывает. Будить я его не стал. В самолете были свободные места, и с разрешения стюардессы я занял од- но из них.

Мне уже доводилось слышать и читать, что в Америке не считается дурным то- ном, чтобы расслабиться, класть ноги, скажем, на письменный стол или стоящее напротив кресло. Теперь я смог воочию в этом убедиться. Правда, с подобным мне больше встретиться не пришлось. Поэтому случай этот не удостоился отдельной зарисовки.

ВЕЧЕР В БЕВЕРЛИ-ХИЛЛЗ

ИЛИ ЧЕК НА 15 ДОЛЛАРОВ

О том, что в Лос-Анджелесе есть замечательное место под названием Беверли-Хиллз, я знал еще в Москве. По телевидению показывали сериал, где оно часто упоминалось, который я, естественно, не смотрел по причине неприятия всего мыльно-сусального…

Но на третьем интервью в «городе Ангелов», так звучит в переводе с испанского Лос-Анджелес, когда решался вопрос о том «To be or not to be» – быть или не быть мне в Америке по самой что ни на есть банальной причине – отсутствия жилплощади, Беверли-Хиллз неожиданно вновь всплыл. По окончании интервью выяснилось, что я произвел неплохое впечатление на директрису офиса с длинным названием, в ведении которого находилось несколько домов для так называемых сеньоров, а по-простому для пожилых людей, не пожелавших доживать свой век вместе с детьми, а предпочитавших вести самостоятельный образ жизни. Причем, понравился, несмотря на то, что на ее вопросы, адресованные мне, бодро отвечала сестра, у которой я квартировался вот уже три месяца и несколько дней, а посему мечтавшей, как можно быстрее от меня избавиться. Тем не менее, я все же ухитрялся между паузами вставлять «ес» и «офкооз», не забывая при этом улыбаться.

После беседы директриса буквально на минуту удалилась и тут же вернулась с двумя пригласительными билетами на вечер, посвященный очередной годовщине ее организации. Из великодушного жеста директрисы я заключил, что, по всей вероятности, скоро и у меня появится крыша над головой.

Так оно и произошло. Правда, перевод меня в сеньоры несколько огорчил, потому что еще несколько дней назад в школе, где я делал робкие попытки штурмовать азы английского, меня иначе, как «мистер Борис» не называли. Но нужно же чем-то жертвовать, когда решается такой вопрос.

Пригласительный билет, как положено, был красочно оформлен, с виньетками и длиннющим списком тех, кто принимал участие в создании организации. Еще в нем сообщалось, что торжество состоится такого-то числа в «Беверли Хилтон-отеле» – самом что ни на есть сердце Беверли-Хиллз. В конце скромно упоминалось, что цена билета всего 240 долларов…

Моих артистических способностей на этот раз явно оказалось недостаточно, чтобы скрыть разочарование. Но директриса тут же поспешила разъяснить, что для меня, как будущего члена их коллектива, стоимость билета нефиксированная – кто сколько может, начиная с 10 долларов.

Это меня немного успокоило, но мозг все еще продолжал аналитическую работу: а нужны ли мне вообще эти игры? Предыдущие юбилеи обходились без меня, и ничего. Наконец, что я буду иметь за свои кровные доллары? Торжественную часть, которая до сих пор сидит в печенке еще с советских времен?! Правда, обещаны ужин и танцы. Это уже что-то, так как отсутствием аппетита я, слава Богу, не страдал, а танцевать готов был до утра…

По-видимому, заметив на моем лице всю гамму переживаний, директриса, как человек воспитанный, вышла из комнаты, оставив наедине нас двоих. Пультом управления тотчас завладела сестра, у которой вдруг проснулось стадное чувство, хотя Советский Союз покинула 20 с лишним лет назад. Она сказала, что, по ее мнению, я обязательно должен пойти, чтобы как можно быстрее влиться в новый коллектив.

Довод был настолько убедительным, что я тут же вытащил из кармана чековую книжку и с размаха выписал свой первый в жизни чек… на 15 долларов. Уже после вечера я понял, что моя щедрость была преждевременной. По всей вероятности, злую шутку со мной сыграло то, что я на миг почувствовал всю свою значимость, раз в состоянии, как, например, Рокфеллер, выписать чек.

Будет неправда, если скажу, что с нетерпением ждал торжественного дня, хотя бы потому, что в пригласительном билете значилось: на вечер следует явиться в соответствующем одеянии. Я же за три месяца пребывания в Калифорнии так привык к джинсам, кроссовкам и безрукавкам, что, казалось, в них родился и никогда с тех пор их не снимал.

В Москве, когда собирался в путь дорогу, я, на всякий случай, запихнул в чемодан единственный мой приличный костюм-тройку (а вдруг пригласят на прием в Белый дом), купленный много лет назад и все эти годы провисевший почти без движения. Может, одевал раз или два. Но, приехав в Америку и увидев, в чем здесь ходят, понял что большей глупости сделать не мог. И надо же, костюм пригодился.

Но к костюму, сами понимаете, нужен еще и галстук. Можете смеяться, но его я тоже (даже два) предусмотрительно захватил, несмотря на то, что сколько себя помню, эта часть туалета всегда вызывала у меня протест.

По закону подлости, к праздничному дню и без того щедрое калифорнийское солнце во всю раскочегарилось, и столбик ртути на термометре замер на отметке +83 по Форенгейту, что соответствует 28 по Цельсию. Можно только догадываться, каково мне было в тройке с затянутом вокруг шеи галстуком, несмотря на четко работающие кондиционеры в Бальном зале, где проходило торжество и где недавно, как мне сказали, выступал сам Михаил Горбачев, а на этот раз собралось человек 500, в их числе и я, чтобы отметить юбилей организации с длинным названием.

Как я и предвидел, торжественная часть была вялотекущей и напоминала партийно-комсомольский актив времен застоя в СССР. Отчетный доклад моей благодетельницы был затянут и, к удивлению, не прерывался аплодисментами и возгласами «Да здравствует!..», сами знаете, кто и что.

Томительное ожидание, когда же, наконец, доклад закончится, немного скрасил салат, а еще больше две бутылки вина, возвышавшиеся на богато сервированном посудой столе. Одних вилок у каждого было по три. Какая для чего, я, естественно, не знал. Но это не помешало мне с салатом успешно справиться.

Несмотря на то, что общий возраст семи сидевших за нашим столом сеньоров и сеньорит составлял 528 лет, бутылки вскоре оказались пустыми, что свидетельствовало о далеко неисчерпанных возможностях участников вечера.

После доклада, как водится, начались прения. Из того немного, что уловил, я понял, что выступают в основном спонсоры. Их приветственные речи (по бумажке) были значительно короче. Это радовало, тем более, что они шли параллельно со вторым блюдом – курицей с полусырым гарниром из цельной морковки и не то артишоков, не то спаржи. Эти два овоща я всегда путаю. Мои сомнения, стоит ли кушать гарнир, быстро развеялись, как только справа и слева от меня послышалось хрумкание.

Некоторые спонсоры пытались острить. Это я определил по раздававшимся время от времени взрывам смеха, так как ни смысла острот, ни того, о чем говорили ораторы, я не улавливал. Но поскольку главной целью моего участия в вечере было влиться в коллектив, то я тоже иногда подхихикивал, правда, часто с опозданием.

Торжественная часть завершилась награждением почетными грамотами и сувенирами двух самых отъявленных активисток. Что за сувениры, не разобрал, так как в этот момент принесли третье, десерт, тоже фирменное блюдо, внешне напоминавшее по цвету пирожное, но без четко выраженной формы.

По моим подсчетом, все угощение вместе с отчетным докладом и хохмами спонсоров больше, чем на 9 долларов и 99 центов не тянули. Поэтому, когда начались танцы, я мигом ринулся наверстывать недоданное.

Но, как поется в известной песенке: «Недолго мызыка играла…» Устроители вечера посчитали, что 9.30 как раз самое время, когда сеньорам и сеньоритам пора на боковую. И под звуки заключительного марша зал постепенно стал пустеть.

Несмотря на некоторые издержки, вечер в общем прошел неплохо, хотя до конца не уверен, удалось ли мне полностью слиться с коллективом. Правда, на следующий день говорили, что по танцам я гожусь. Еще я остался доволен вечером потому, что появилась тема для этого небольшого рассказа.

Но самое главное, я убедился, что американцы такие же люди, как и все: любят получать удовольствие, радоваться жизни. И одно из таких мест – Беверли-Хиллз. Но для этого надо иметь возможность выписать чек не на 15 долларов, как сделал я, а на…

На сколько? Это уж зависит от вашей фантазии!

«ГРЕНД ОПЕНИНГ»

В отличие от России, где надписи на заборах и в туалетах всегда играли не последнюю роль в изучении могучего русского, в Америке эту функцию выполняют многочисленные объявления и реклама. И вот прогуливаясь однажды по торговому центру, что на З-й Стрит, я увидел большой плакат, извещавший о том, что такого- то числа в 9-00 утра состоится «Гренд опенинг» магазина натуральных продуктов, то есть тех, что выращивают без химических удобрений.

В одном таком магазине я уже как-то побывал. Определить на глаз, правда ли, что химия здесь ни при чем, не смог, а вот то, что цены кусаются, заметил сразу. Но то было рядовое, так сказать, ознакомительное посещение. А тут призывают посетить не что-нибудь, а «Гренд опенинг»» – торжественное открытие. И я решил откликнуться.

Придя в назначенный день за несколько минут до открытия, я обнаружил перед входом солидную толпу единомышленников, тоже желающих принять участие в предстоящем шоу. Причем, у каждого в руке была булочка в фирменном пакетике. Их бесплатно раздавали два бойких молодых человека, дефилируя вдоль очереди с продовольственными колясками.

Увидев, что я еще не отоваренный, они радостно бросились ко мне, вручив каждый по булочке. Врожденная скромность не позволила мне взять обе, а лишь одну, кстати, далеко не первой свежести. Но дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят…

Как и было обещано, в 9-00 двери магазина распахнулись, и народ, не толкаясь и не обгоняя друг друга, спокойно устремился в огромный торговый зал, из чего я понял, что товара хватит на всех.

Надо сказать, что зрелище внутри впечатляло. Такого разнообразия и изобилия мне еще видеть не доводилось, несмотря на то, что я успел застать Елисеевский магазин в Москве в годы его расцвета, когда от одних только запахов люди балдели. Но здесь плюс ко всему можно было еще вкусно поесть. Одних салатов, я насчитал, было не менее двадцати. Еще больше сортов сыра, не говоря уже о мясе, рыбе, овощах. Но самое приятное: многое из того, что демонстрировалось, можно было попробовать и, между нами говоря, не один раз. А я, как назло, перед выходом плотно позавтракал…

И все же, усилием воли я сумел отыскать в своем желудке скрытые резервы. Но поскольку они были не слишком велики, то я решил вначале ознакомиться с тем, что, где предлагают.

Сделав пару кругов по залу, зрительная память у меня всегда была на высоте, я в голове составил примерное меню. Верхнюю строчку в нем уверенно заняли сухарики с черной икрой, не исключено, искусственной. На втором месте оказалась пицца, затем сыр. В качестве десерта я облюбовал фруктовый салат из клубники, винограда, ананаса, папайи, банан, арбуза и дыни – в любой комбинации.

Как вы, наверное, догадались, особое внимание я уделил икре, всегда вызывавшей у меня положительные эмоции. Словно самолет, совершающий вынужденную посадку, кружил я над столиком, где колдовали над бутербродиками две девицы, с лиц которых не сходила благодарная улыбка за то, что посетители снизошли до их изделий. Чтобы меньше быть узнаваем, не знаю, почему вдруг у меня проснулась совесть, я то и дело менял выражение лица, надевал и снимал темные очки. Короче первым номером программы я остался доволен.

Затем наступила очередь пиццы, которую я впихнул в себя благодаря чашечке кофе. Да, чуть не забыл, по дороге между икрой и пиццей я еще попробовал кусочек сосиски. Сыр своим проникновением внутрь был целиком обязан чаю. Не будь его, он наверняка бы застрял где-то на полдороге.

Потом минут пять, если не больше, я размышлял над тем есть или не есть фруктовый салат. Если да, то какую комбинацию выбрать. Сомнения развеяло родимое пятно социализма – на халяву. Короче, салат я тоже слопал, правда, дыню так и не смог до конца одолеть…

Покинуть гостеприимный «Гренд опенинг» сразу после трапезы было неудобно, поэтому приличия ради я с видом гурмана осмотрел еще несколько прилавков, периодически восклицая «Бьютифул!» и поднимая кверху большой палец, что должно было означать восторг от увиденного. Адекватной реакции со стороны продавцов не последовало…

Не скрою, с сожалением покидал я райский уголок, где еще много чего можно было попробовать. Дома в более или менее нормальное состояние меня привели но-шпа с пургеном…

Итак, какой же вывод напрашивается из моего рассказа? Если не хотите вместо «Гренд опенинга» оказаться, прошу прощения за ненормативное слово, в «Гренд жопенинге», то на подобные мероприятия следует ходить натощак. А еще лучше устроить накануне разгрузочный день. Тогда вы точно получите полный инджой с большим фаном!

«СМАЙЛ»

Ни для кого ни секрет, что в Америке все улыбаются. Но одно дело знать, совсем другое испытать на себе, причем сразу по приезде из страны, которая не так уж часто давала повод улыбаться.

Для удостоверения личности потребовалась моя фотография. Делали ее тут же, куда я сдал анкеты и прочие документы.

Став на указанное девушкой-фотографом место и приняв торжественно серьезный вид, соответствовавший моменту, я услышал брошенное в мою сторону «смайл». Но поскольку раньше таким словом в меня никто «не бросался» и я не знал, что оно означает, то я, на всякий случай, еще сильнее выпятил грудь и, вобрав в легкие как можно больше воздуха, затаил дыхание, вспомнив, что фотографы во время съемок обычно просят не шевелиться…

После третьего «смайла», произнесенного девушкой с на редкость доброй улыбкой, до меня, наконец, дошло, что делаю что-то не то. А вот, что «не то», убей Бог, не знаю. Выручила стоявшая недалеко сестра, сопровождавшая меня в первые дни на все мероприятия. За многие годы проживания в Америке она неплохо разбиралась в «смайлах».

-Да, улыбнись же ты, наконец!- произнесла она.

Признаюсь, до этого мне еще никогда не доводилось улыбаться по заказу. Но раз надо, так надо. Мобилизовав все свое артистическое мастерство, я выдал такой «смайл», что до сих пор не могу понять, как фотокамера осталась цела. Осознал я это позже, когда получил удостоверение и имел неосторожность взглянуть на фотографию. Причем, снимок, по-видимому, был выбран лучший, так как во время съемок «смайл» в мой адрес звучал еще не раз.

Так вот, с фотографии на меня смотрел плотно пообедавший людоед, страдающий, как минимум, несварением желудка. Самой запоминающейся деталью после прищуренных глаз, которые бывают, когда сильно тужишься при, я извиняюсь, запоре, были неизвестно какого цвета зубы, которые года полтора назад мне сделал за бутылку виски и два коньяка один из лучших специалистов в полузакрытой поликлинике, куда я был прикреплен…

Здесь я позволю себе небольшое отступление и коснусь зубов, поскольку они имеют самое прямое отношение к улыбке. Конечно, если хорошенько потренироваться, то можно научиться улыбаться, не раскрывая рта. Но это уже будет улыбка сквозь зубы, почти то же самое, что смех сквозь слезы.

Возможно, для России такой вариант годился бы, но не для Америки, где «смайл» скажем прямо, – одна из достопримечательностей, потому что улыбаются всюду и в любое время года: незнакомым на улице, в магазине, в автобусе и даже в туалете.

Но вершиной улыбания я считаю, когда, два водителя абсолютно новеньких «Мерседеса» и «Тойоты», попавших в аварию, с обаятельнейшей улыбкой обмениваются визитными карточками, словно они всю жизнь мечтали о такой встрече и именно при таких обстоятельствах…

Поэтому я понял: прежде, чем перейти на постоянный «смайл», следует для начала заняться зубами, тем более, что о мастерстве американских дантистов ходят легенды, иногда ими же самими придуманные…

Нужно заметить, что заниматься зубами в Америке – удовольствие весьма дорогое, даже имея право на бесплатную медицину. Особенно, если взбредет на ум попытаться сохранить собственные. Платить надо за все: за пломбу, за коронку, не говоря уже о мостах.

На этом фоне, по меньшей мере, странно выглядит тат факт, что протезы – бесплатно. Но так как меня это полностью устраивало, то вступать в полемику с органами здравоохранения я не стал. Правда, мой врач-дантист, миловидная женщина, тоже со «смайлом», сказала, что предстоит еще пройти комиссию, поэтому необходимо придумать версию.

Моей фантазии хватило только на две. Первая – купался в океане, и волной смыло мои вставные челюсти. Версия эта, по-видимому, была навеяна фильмом с одноименным названием «Челюсти», пользовавшего в свое время огромным успехом у зрителей. Вторая – прыгал с парашютом, он не раскрылся и я шлепнулся об землю, но чудом уцелел, а вот зубы, надо же, вдребезги разбились.

Врач заметила, что вторая версия не лишена оригинальности, но тут же выдвинула свою: протезы потерялись во время переезда. И хотя мне было жаль расставаться с парашютом, спорить не стал.

На комиссии, состоявшей из одного человека, мне был задан единственный вопрос:

-А где ваши зубы?

На что я прошепелявил заученную фразу:

-Потерял при перезде…

Ответ мой, судя по всему, удовлетворил врача, так как он произнес «О кей!», которое я расшифровал, как «Правильно сделали, что потеряли!»

Короче, через месяц я оказался при новых зубах. Теперь можно было приступить к роздаче улыбок, чем я незамедлительно занялся…

Не буду утомлять читателей подробностями, как удалось процесс улыбания довести до автоматизма. Постепенно функцию эту стала выполнять одно из полушарий головного мозга, не знаю, то ли левое, то ли правое, а, может, оба вместе, разумеется, при содействии центральной нервной системы. В результате я был полностью освобожден от того, кому, где и когда улыбаться. За меня теперь это делал динамический стереотип.

Правда, иногда он допускал промахи. Однажды это произошло во время траурного митинга, когда приятель, как-то странно посмотрев на меня, сказал, чтобы я перестал улыбаться. А у меня даже в мыслях этого не было.

Вторая накладка случилась совсем недавно, когда я со своей знакомой пошел на «Отелло». И вот, в самый что ни на есть душещипательный момент, когда мавр собственными руками душит Дездемону, и в зале то тут, то там слышатся всхлипывания, моя спутница обращается ко мне с вопросом:

-Не понимаю, чему здесь можно улыбаться?..

-А кто улыбается?- спрашиваю я

-Как кто? Ты! – говорит она.

-Я?

-Не веришь, посмотри в зеркало…

И она тут же вытаскивает из сумочки зеркальце и протягивает его мне.

Я посмотрел и увидел улыбающуюся физиономию, похожую на театральную маску. Я понял, что, кажется, становлюсь настоящим американцем…

ТУАЛЕТНЫЙ РАЙ

Не знаю, как у кого, а у меня первые туалетные впечатления связаны с далеким детством, точнее со школьными годами. И хотя с тех пор утекло немало десятилетий, перед глазами, словно вчера, стоит невзрачное деревянное сооружение, напоминавшее курятник, с двумя вытяжными трубами на крыше и с таким же количеством входов с противоположных сторон – одно для мальчиков, другое – для девочек, правда, без каких-либо надписей, кому, какой вход предназначен.

Еще более убого выглядело внутреннее содержание. На то были причины. Одна из них – маленькая пропускная способность из-за одного-единственного сидячего человека-места. Поэтому во время перемен обычно выстраивалась очередь переминавшихся с ноги на ногу ребят, и периодически раздавался вопль: «Слышь, парень, скоро ты там?!»

Ясно, что в такой сложной ситуации далеко не всем удавалось вернуться в класс к звонку. Но объяснение на строго-вопросительный взгляд учителя, почему опоздал – «Был в туалете!» служило достаточным основанием, чтобы провинившийся не подвергся наказанию.

Школьный туалет имел еще одну особенность: метров примерно за сто по запаху можно было безошибочно определить его местонахождение. Кстати, этим методом я успешно пользовался и в дальнейшем, хотя всячески старался избегать общественные туалеты, так как большинство из них всегда почему-то находилось в полузатопленном состоянии…

К сожалению, в Америке способ, основанный на обонянии, оказался абсолютно непригодным. Больше того, на первых порах он не раз даже вводил в заблуждение: вместо туалета, я попадал в парфюмерный отдел, и наоборот, потому что по запаху они мало отличались друг от друга.

И вот, я, воспитанный на лучших традициях советского туалета, приезжаю в Америку, в самое что ни на есть логово загнивающего капитализма, и сразу попадаю, куда бы вы думали, в талетный рай. Естественно, первая реакция – такое быть не может. Ну, набрел случайно на образцово-показательный туалет, призванный рекламировать американский образ жизни. Кстати, там, откуда я приехал, тоже здорово умели пускать пыль в глаза и вешать лапшу на уши.

Но посетив второй, третий, пятый туалет, а также, по ассоциации, школьный, на который я возлагал большие надежды, мне ничего не оставалось, как развести руками: надо же, всюду одна и та же картина – чистота, не пахнет, горячей и холодной воды, хоть залейся. Жидкое ароматное мыло, салфетки для рук, специальные одноразовые подстилки на сидения, извиняюсь, под попу, в неограниченном количестве туалетная бумага, а в женском отделении, говорят, стоят даже столы, на которых, при необходимости, можно перепеленать ребенка.

О технической оснащенности вообще говорить не приходится: всякие освежители, обогреватели, кондиционеры, и все – бесшумные, чтобы не мешать процессу. Словом, почти как в Центре по управлению космическими полетами…

Вот чего не видел, так это цифровых компьютеров с лазерными принтерами. Правда, с другим «ноу-хау» столкнуться все же пришлось. Причем, я едва не стал его жертвой.

Закончив как-то процедуру, я, как всегда, решил помыть руки. Подхожу к крану, высматриваю, куда на что можно нажать или повернуть. Ничего не вижу. А руки уже успел намылить, уверенный что, как и раньше, все будет в порядке, тем более, что рядом еще четыре таких же крана и под одним из них за минуту до этого мыл руки другой посетитель, и вода у него лилась. Значит, мой – неисправный…

Вообще, не в моем характере злорадствовать по поводу чужой беды. Но на этот раз, скажу честно, я обрадовался. Все-таки, хоть один недостаток! Одарив кран презрительной улыбкой, я перешел к недавно работавшему, который, на удивление, повел себя точно так, как его предшественник.

Раздосадованный очередной неудачей, я решил применить силу и стал крутить кран в разные стороны. Это тоже не помогло. Бесполезными оказались и слова, мысленно посылаемые мной в адрес изобретателей кранов-головоломок. Самым безобидным среди них было «Идиоты!»

И когда вконец обессиленный неравной борьбой с техническим прогрессом, я обреченно подставил руки под кран, в тот же миг послышалось ласковое урчание льющейся воды. Откуда я мог знать, что парадом командуют фотоэлементы! Выходит, зря радовался. Но что поделаешь: такой уж я невезучий.

Одна из действующих лиц в моем рассказе «Мечтатель» тетя Броня, посетив новый общественный туалет в родной Шлымазлтовке, выйдя, воскликнула: «Не туалет, а одно объедение!” Думаю, что не обязательно надо следовать совету тети Брони, особенно в Америке, где вкусной еды навалом. Но это, как говорится, дело вкуса, по поводу которого спорить бесполезно.

Я хочу сказать другое: если когда-нибудь судьба вас забросит в эту удивительную страну, постарайтесь выкроить время и сходить в общественный туалет. Не пожалеете, Ведь интересно еще при жизни побывать в раю, пусть даже туалетном. Тем более, что платить за это не надо.

Если кому-то покажется, что автор малость переборщил с раем, то хочу напомнить, что все познается в сравнении. Еще Антон Павлович Чехов сказал: «Если вам в глаз попала соринка, радуйтесь, что не бревно!»

ТЕЛЕФОННАЯ КАРТОЧКА

Надо сказать, что жуликов разного калибра в Америке отнюдь не меньше, а, может быть, даже больше, чем в любой другой стране, хотя законы, вроде бы, призваны защищать народ от оных. Чтобы не быть голословным, расскажу, как меня, вернее с моей подачи, облапошили моего лучшего друга.

Чем наш брат-пенсионер занимается в свободное от врачей и процедур время, которого у него после всего остается еще навалом? Верно, ищет, где бы купить подешевле. И вот, забредя как-то в магазин и увидев множество развешанных, словно гирлянда, телефонных карточек, я поинтересовался у продавца, какая из них самая дешевая для звонков по Америке. Он снял одну и протянул ее мне.

Повертев в руках ярко оформленную картонку и узнав, что минута разговора стоит чуть ли ни цент – такое может лишь приснится во сне – я тут же выложил пять долларов и стал обладателем уникальной телефонной карточки, на радостях позабыв, что «бесплатным сыр бывает только в мышеловке…»

Придя домой, я первым делом решил выяснить, как работает моя покупка. Набрав напечатанный на карточке крупным шрифтом номер телефона, я услышал не-

большой монолог телефонистки на английском, из которого уловил, что следует нажать на единицу, что я и сделал. После чего женский голос снова что-то залопотал. С трудом я врубился, что нужно еще раз нажать на злополучную единицу и уже затем набрать номер абонента, с кем хочешь пообщаться.

После небольшой паузы все тот же голос, не исключено, что все это проделывал автомат, попросил меня назвать свое имя. Мне это показалось немного подозрительным, но поскольку на карточке отсутствовал код, то я решил, что, по-видимому, эту функцию отныне будет выполнять мое имя.

Первым, на ком я решил испытать действие карточки, был мой самый близкий друг, проживающий в Бостоне. Проделав операцию с двойным нажатием единицы

и именем, я через минуту услышал в трубке знакомый голос друга. Звонок мой пришелся как раз на следующий день после того, как российская сборная на чемпионате мира по футболу бездарно проиграла бельгийцам. А так как оба мы были заядлыми болельщиками, а в юности даже немного играли на любительском уровне, то трудностей с выбором темы для разговора не испытывали

Потом я еще с перерывом в несколько дней снова звонил в Бостон, не слишком заботясь о времени. Стоит ли экономить и отказывать себе в удовольствии, раз минута обходится в какой-то жалкий цент!

Прошла, наверное, неделя после последнего разговора. Звонит друг.

-Ты сидишь или стоишь?

-Сижу, – отвечаю я. – А что?

-Очень хорошо! Пришел счет на 24 доллара за наш первый телефонный разговор.

-Вот это да! Но причем здесь ты, ведь звонил я?

-Скажи, пожалуйста, в карточке по этому поводу ничего не сказано?

-По-моему, нет. Сплошное «фри» (бесплатно).

-Странно. Продиктуй мне номер телефона компании, выпускающей эти карточки. Попробую выяснить, в чем дело…

Через день все прояснилось. Оказывается, после того, как я называл свое имя, оператор спрашивал моего будущего собеседника так, чтобы я не слышал, хочет ли он со мной поговаривать. Реакция, разумеется, была положительной. Тут же включался счетчик и начинался отсчет минутам, но не за цент, как было обещано, и даже не за двадцать центов каждая, а по доллару и больше. Причем, расплачиваться теперь должен был мой собеседник, а не я, затеявший весь сыр-бор.

Непредвиденные расходы друга я, конечно, взял на себя. Но подумать только, какие жулики! Хоть предупредили бы во что обойдется минута разговора. Правда, если бы они это сделали, то не были бы жуликами…

Единственное, что меня успокоило: я всегда считал, что за учебу надо платить, а за ошибки и глупость – расплачиваться. Недаром говорят, что за одного битого двух небитых дают!

А вчера знакомая, очень милая, интеллигентная женщина, которая придумывать не станет, прочитав эту зарисовку, рассказала, как ее однажды тоже пытались обмануть, всучив по дешевке часы. Ни за что не угадаете, какие! Часы действительно были уникальные, не то, что какая-то паршивая телефонная карточка.

Спустя какой-то час после покупки часов она обнаружила, что ходят они в… обратную сторону. И хотя она понимала, что вряд ли когда-нибудь еще представится

такая фантастическая возможность не только остановить бег времени, но и повернуть его вспять, а это значит оставаться всегда молодой, она не пожелала быть обманутой. С большим трудом ей удалось уговорить продавца забрать часы и вернуть деньги.

ПАРАД-АЛЕ

Сказать, что американцы любят зрелища – всякие шоу, парады, номинации, презентации, значит, сказать ничего или очень мало. Больше того, складывается впечатление, что без них они просто не могут.

Еще мне кажется, что любовь американцев к зрелищам имеет исторические корни и берет свое начало аж с Великой французской революции, на знаменах которой было написано «Хлеба и зрелищ!» Ну, а так как в Америке с хлебом и с прочими продуктами давно уже все в порядке, то вся созидательная энергия ныне направлена на зрелища.

Чтобы не быть голословным, скажу, что одних парадов только в Нью-Йорке ежегодно проходит 17, то есть, по полтора в месяц. Праздничных дней я насчитал в календаре около 30. Здесь и день матери, и отдельно день отца, дедушки и бабушки, их почему-то объединили вместе, день патриота, день Колумба и т.д.в том же духе.

Правда, не все тридцать памятных дней являются нерабочими, но подавляющее большинство отмечается торжественно, весело шумно, я бы даже сказал, чуточку балаганно. Много музыки, цветом, разукрашенных автомобилей, движущихся плат форм с декорациями на сказочные сюжеты. Студенческие оркестры, ковбои и амазонки на лошадях, многометровые чучела доисторических рептилий, среди которых первое место бесспорно принадлежит пользующимся всеобщей любовью американцев динозаврам.

И хотя сценарии парадов мало отличаются друг от друга, один, на мой взгляд, все же стоит особняком – это парад гомосексуалистов и лесбиянок, на котором летом сего, 2002 года я имел удовольствие присутствовать в качестве зрителя, подчеркиваю зрителя, а не участника, так как в пору моей активной половой деятельности нетрадиционная любовь каралась законом. Пример тому – популярный в 40-х годах певец Вадим Козин, сосланный за это самое в Тьмутаракань.

Должен признаться, что готовясь к встрече с необычным, я испытывал некоторое волнение. Во-первых, во что нарядиться. Во все голубое – слишком вызывающе.

После долгих колебаний я остановился на голубых джинсах (все-таки), светлой безрукавке, кроссовках и… красных трусах. Как-никак, парад. А какой парад или демонстрация без красного? Короче, снова сработал советский синдром. Кроме того, те, кто видел меня в красных трусах, говорят, что они мне к лицу…

Вторая трудность была языкового плана. Не знаю почему, но слово «гомосексуалист» мне страшно резало слух. То ли потому, что в последней свое части оно созвучно с такими словами, как марксист, коммунист, то ли по другой причине. Попытка придумать что-то свое тоже успеха не имела. Самое удачное, что пришло на ум – гомосексуал (по аналогии с бисексуалом), тоже звучало почти как интернационал…

На параде, слава Богу, лингвистическая проблема решилась сама собой. На транспарантах гомики фигурировали под вполне пристойным названием геи. Правда, тут же возникла мысль, что было бы логично в таком случае лесбиянок назвать гейшами. Эта идея неожиданно вызвала цепную реакцию: раз геи и гейши, то для любовного треугольника подходят рикши. Короче, я немного запутался…

Но что интересно: слово «лесбиянка» у меня внутреннего протеста не вызывало. Больше того, оно мне даже казалось мелодичным. Эта, на первый взгляд, странная ассоциация нашла свое подтверждение во время парада, когда в поле зрения появилась еврейская моторизованная колонна в составе одного автомобиля, на котором за музыкальными инструментами восседали несколько представительниц нетрадиционной сексуальной ориентации и исполняли «Хаву-Нагилу», а следовавшая за автомобилем небольшая группа ребят и девушек в такт мелодии размахивали американскими и изральскими флажками.

Буквально пару слов о флажках. Звездно-полосатый в Америке можно увидеть всюду: на дверях и окнах домов, на крышах автомобилей, а после трагического 11 сентября, вызвавшего в стране небывалый всплеск патриотизма, даже на трусах, купальниках, бюстгальтерах и прочих изделиях ширпотреба. Кстати, с не меньшим уважением американцы относятся и к своему гимну. Эти два атрибута государственности, они, пожалуй, любят даже больше, чем динозавров.

Теперь о самом параде, который начался в объявленное время с опозданием всего на сорок минут. Вообще, немецкой пунктуальностью американцы не отличаются, по-видимому, считая, что «счастливые часов не наблюдают…»

Право открыть праздничное шествие было предоставлено мотоциклистам. Своим ревом они как бы задали тон всему действу, так как до конца парада шум уже не стихал. Причем, производили его не участники, которые вели себя вполне пристойно, а многочисленные зрители, запрудившие тротуар по обе стороны дороги.

За мотоциклистами проплыли легковые автомобили с высокопоставленными чиновниками. На переднем, так и хочется спеть «Стенька Разин». Но история свидетельствует, что крестьянский вождь в половом отношении был мужиком нормальным, потому что обнимался не с кем-нибудь, а с княжной. Правда, потом он ее выбросил за борт в набежавшую волну, но это уже другая история.

Так вот на переднем лимузине в окружении свиты находился сам мэр Лос-Анджелеса. Определить на глаз, какой сексуальной ориентации придерживается городской голова, было нельзя, а вот то, что четверо из шести членов консульского совета в муниципалитете – геи, ни для кого секретом не было. Появление на параде улыбчивого и приветствующего ручкой мэра связано было, скорее всего, с приближающимися выборами…

Затем начался парад-алле участников. Ничего шокирующего в одежде демонстрантов я не приметил. Вообще, в Америке шокировать одеждой невероятно трудно, если возможно вообще. Каждый надевает на себя все, что взбредет на ум, мало заботясь о том, что об это подумают другие. Другим, в свою очередь, тоже наплевать, что ты на себя напялил.

Несколько мужчин в женских нарядах, париках и с намалеваными лицами были, скорее, призваны развлекать публику. Остальные геи старались в разумных пределах демонстрировать свои бронзовые, мускулистые тела, что выглядело вполне эстетично. Женщины, со своей стороны, знакомили присутствующих, главным образом, оголенными пупками, стройными ножками и декольте, из которого кокетливо выглядывала грудь. Чем-чем, а этой частью тела американки не обделены.

В отличие от демонстрантов, зрители вели себя более чем расковано: вопли восторга перемежались со свистом одобрения, аплодисменты – улюлюканием тоже в положительном смысле. Глядя на это, невольно начинало казаться, что еще совсем недавно некоторые из них тоже были участниками подобных парадов, но сейчас уже на пенсии. И еще одно предположение закрадывалось в голову: при таких темпах недалек тот день, когда, так называемое, сексуальное меньшинство превратится, если не большинство, то в весьма внушительную силу.

В этой связи приходит на ум поистине гениальное предвидение поэта-песенника, написавшего когда-то такие слова: «Все было вокруг голубым и зеленым…» С голубым, я думаю, все ясно. А вот что имел ввиду поэт под «зеленым», можно лишь догадываться. Не исключена и такая версия: поскольку остров Лесбос, откуда пошли лесбиянки, круглый год покрыт зеленью, то, возможно, основоположницы нового вида любви из-за нехватки жилплощади резвились на травке…

Но вернемся к параду. Как человек, воспитанный на критике и самокритика – движущей силы общества, я, естественно, не мог пройти мимо отдельных недостатков. Главный из них, считаю, – некоторая обезличенность. Не всегда можно было точно определить, что за колонна проходит. Сексуальная принадлежность отгадывалась сразу: мужчины – геи, женщины – лесбиянки. А вот профессиональная?! Приятным исключением на этом фоне выглядела смешанная колонна полицейских, и то потому, что все были одеты в униформу.

Ну, как тут не вспомнить первомайские парады в Советском Союзе. Каждую колонну в обязательном порядке возглавляло руководство и многометровый экспонат продукции, которую выпускало предприятие. Так впереди трудящихся завода «Богатырь», производившего, наряду с военным оборудованием, еще и галоши, двигался гигантский макет галоши. Первая образцовая типография, например, везла на колесах огромную раскрытую книгу, на которой золотыми буквами красовалось «Сталинская конституция»…

Были недостатки и помельче. С некоторых машин в сторону зрителей периодически летели разноцветные пластиковые бусы и пригоршни конфет. Так вот бусы – просто стыд! Неужели, самая богатая страна в мире не могла раскошелиться на более достойные подарки своим согражданам в такой день?

То же самое можно сказать и о конфетах, которые на поверку оказались дешевой карамелью. А я, например, люблю халву в шоколаде, карамель на дух не переношу.

Самое смешное, что эта моя любовь к халве в шоколаде на самом финише представления сыграла злую шутку. Какие-то молодые люди стали раздавать зрителям пакетики, внешне похожие на обертку моих любимых конфет. Как и другие, я тоже протянул руку, в которую мне положили целых три штуки.

Беглого взгляда было достаточно, чтобы определить, что к халве в шоколаде они никакого отношения не имеют. Последующее исследование загадочных предметов показало, что это всего-навсего презервативы, причем, сделанные в Таиланде. Они, как понимаете, были мне ни к чему, несмотря на самые добрые чувства к стране-изготовителю…

Но все эти недостатки меркли на фоне действительно яркого, жизнерадостного праздника тех, кто еще совсем недавно был как бы вне закона и общества. Что до их сексуальной направленности, то скажу честно: мне абсолютно безразлично, кто с кем и как спит в свободное от работы время. Тем более, что это никому не мешает.

Да, подобный образ жизни может сказаться на росте народонаселения. Но для этого есть индусы, китайцы, мексиканцы и прочие латиноамериканцы, накопившие богатый опыт по части деторождения и готовые в любой момент восполнить потери. Так что волноваться по этому поводу не следует, а, наоборот, накапливая постепенно эмоции, дожидаться очередного парада, чтобы вновь встретиться с такой неоднозначной, но в то же время в чем-то прекрасной действительностью…

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

Прежде всего хочу успокоить читателей, что не собираюсь рассказывать о всех американских праздниках. Их много, они разные, и каждый по-своему интересен. Но еще об одном, который по значимости стоит сразу за самым главным – Днем независимости, хочу кое-что поведать, поскольку с ним связаны некоторые любопытные моменты…

Не знаю, только ли у меня, приехавшего из России всего два года назад, или же все такие, прибывшие из тех краев, но стоит мне прослышать о каком-то празднике, как сразу начинаю лихорадочно искать аналог в многострадальной советской действительности. Иногда его нахожу, иногда – нет.

И вот придя к выводу, что Дню благодарения в этом смысле не повезло, я неожиданно вспомнил о том, как накануне наших основных праздников во всех учреждениях и организациях на доске приказов вывешивались нерукотворные произведения руководства, из которых явствовало, что таким-то сотрудникам за ударный труд, выражавшийся в своевременном приходе на работу, редких перекурах, чаепитиях, а также посещениях туалета, выносится благодарность, а некоторым другим, с не меньшим рвением относящихся к своим обязанностям, но страдающим гастритом и по этой причине часто отлучающимся в туалет – выговор, в лучшем случае на вид.

Америка, к счастью, всего этого избежала, и День благодарения здесь отмечают все в приподнятом настроении, так как это прекрасный повод вкусно поесть. Хотя и на остальных праздниках и в оставшиеся 330 дней в году американцы делают то же самое. Однако это не мешает им радоваться каждой возможности еще раз встретиться с произведениями кулинарного искусства.

Наверное, поэтому, выражаясь научно, людей с избыточным весом здесь намного больше, чем с не избыточным. Что касается дистрофиков, то лично я их не встречал, точно так же, как и пьяных. Одного подвыпившего, правда, видел, но то был я сам. Кстати, считаю это весьма серьезным упущением в культурной жизни страны, поскольку отсутствие пьяных на свой манер обедняет эту культурную жизнь.

Надо сказать, что если в Америке и есть какие-то культы, то это в первую очередь культ еды. Едят всюду – в ресторанах и ресторанчиках, в кафе и бистро, забегаловках, которых пруд пруди. Едят сидя, лежа стоя, на ходу, дома, в гостях, в парках, где для этой цели сооружены столы и жаровни-мангалы. Все национальные кухни мира можно найти в Америке, поскольку сама она – ни что иное, как винегрет из разных народов и народностей, населяющих земной шар.

Знаете, что делают американцы, появившись на работе после уикенда? Первым делом со всеми подробностями рассказывают о том, что они ели в эти дни и как великолепно готовят в таком-то ресторане, кафе.

50% рекламного времени, если не больше, по ста с лишним каналам американского телевидения так или иначе посвящено еде. И надо признать, не без эффекта, поскольку при всей моей непрязни к рекламе я не раз ловил себя на мысли, что «надо будет как-нибудь попробовать это!»

Правда, порой фантазия перехлестывает. Представьте себе такую картинку: юное создание, достойное кисти Рафаэля, с жизнерадостной улыбкой запихивает в рот не то двойной гамбургер, не то тройной чизбургер. А по окончании процедуры со смаком облизывает свои музыкальные пальчики…

Я знаю, что на кончике языка у вас вертится вопрос: «Все это хорошо, но причем здесь День благодарения?» Не торопитесь, дойдет очередь и до него.

Так вот. Примерно дней за десять до этого самого Дня ко мне начали поступать звонки от родственников, что в «Вансе» (это название магазина), членом клуба которого я имею честь состоять, по баснословно низким ценам продаются копченые индейки. А индейки – непременный атрибут Дня благодарения.

Поскольку я упомянул о членстве, буквально в двух словах расскажу, что это за штука. Первым моим гражданским актом после того, как я очутился на американской земле, стало, по наводке приятеля, вступление в члены клуба двух популярных супермаркетов «Ванс» и «Ралф». Стремительность, с какой я это сделал, объяснялась тем, что никаких взносов платить за это не надо, наоборот, тебе делают всевозможные скидки. Например, упомянутая индейка для членов клуба стоила почти в два раза дешевле – 9 долларов и 99 центов вместо 17 долларов и 99 центов для не членов. Между прочим, если вы думаете, что 99 центов – это не моя хохма, то ошибаетесь. Круглые цифры в ценах здесь не популярны…

Но, как говорят французы, «вернемся к нашим баранам», а в нашем случае – к индейкам. После звонков, разумеется, тут же встал вопрос: покупать или не покупать? И снова в какой уж раз свое веское слово сказали мои звуковые галлюцинации. По-английски индейка звучит примерно так: «Терки» – почти турки. Я же, как известно, в свое время имел неосторожность окончить турецкий факультет. Нынешняя моя фамилия Туров, тоже где-то рядом с терками и турками. Короче, индейку я решил купить.

В «Вансе», за стеклом в морозильной камере навалом лежали огромные тушки. Выбрав одну из них, я погрузил ее в коляску, и, расплатившись, отвез домой. Целиком в холодильник она влезать не захотела. Разрезать на части тоже не представлялось возможным, поскольку была заморожена. На помощь пришла родственница, на счету которой было более 20 съеденных индеек – по числу прожитых в Америке лет. Она посоветовала:

-Не мучайся, оставь на ночь. Утром разделай и каждую часть положи в отдельный пакет. Все это засунь в морозильник и вынимай оттуда по одному пакету…

Утром индейка действительно была пригодна для разделки. Правда, это тоже оказалось непростым делом, так как надо знать ее анатомическое устройство, а в моем институте такого предмета не было. С грехом пополам я все же справился с индейкой и, не дожидаясь праздника, начал ее есть…

Уже давно прошел День благодарения, кто-то стал готовиться к Рождеству, кто-то к Новому году, а я все продолжал кушать индейку. Она уже начала мне сниться по ночам. На нервной почве я даже сочинил стишок.

Эх, индейка, ты индейка!

До чего ты довела?

Ты не птица, ты – злодейка,

Раз людей с ума свела.

Не буду говорить, чем все кончилось. Но поскольку я чувствую за собой некоторую вину, то считаю нужным принести извинения всем оставшимся в живых индейкам и заодно индюкам тоже. Больше того, обещаю, что если меня изберут президентом Америки, то поступлю точно так же, как мои предшественники Клинтон и Буш-младший, помиловавшие на глазах миллионов телезрителей преподнесенных им в День благодарения индеек, причем, сделаю я это, как они – на лужайке перед Белым домом.

А теперь о главном. Кого же все-таки следует в первую очередь благодарить в День благодарения? Начнем с индейцев из племени Вампаног, оставивших в живых несколько десятков пилигримов, высадившихся 382 года назад на американский континент. Благодарности, несомненно, заслуживает и вождь другого племени по имени Скванто, научивший первых колонистов, как выжить в необычайно трудных условиях выжить. Самые теплые слова должны быть адресованы, разумеется, президенту Аврааму Линкольну, подписавшему указ, объявляющий последний четверг ноября праздником Дня благодарения. При желании можно еще отыскать несколько достойных имен.

Но одно мне непонятно, почему за это и многое другое надо благодарить только раз в году? Например, мой дядя Миша, теперь он, само собой, Майкл, делает это каждый день и по три раза – после завтрака, обеда и ужина. И благодарит он не отдельных людей, чтобы снова, не дай Бог, не было культа личности, которым сыт по горло от прошлой жизни, а всю Америку. За то, что она предоставила ему счастливую старость. К сожалению, со счастливым детством и юностью он, уже опоздал. Сейчас этим пользуются его внуки. Причем, благодарит не просто так – спасибо, а словами из популярной песни, ставшей, по существу, вторым гимном страны – “God bless Аmerica!”

ПАРАДОКСЫ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Америка – страна удивительная. Не в том смысле, что она очень хорошая, хотя и не без этого. А в том, что все время заставляет удивляться. Не хочешь, а удивляешься, особенно, если ты прожил здесь немного времени.

Конечно, постепенно это проходит. Так уж устроен человек – он ко всему привыкает. Появись, например, завтра в газетах или где-нибудь еще сообщение о том, что в городе Н. суд не только оправдал бандита, пытавшегося ограбить банк, но и присудил ему многотысячную компенсацию за то, что при попытке к бегству он, бедняга, поскользнулся на свежевымытом полу и повредил ногу, мало кого это удивит.

Вы скажите, случай этот мной придуман. Правильно. Но вот пример из той же оперы, имевший место быть. В Нью-Йорке мужчина решил покончить жизнь самоубийством. Для этого он выбрал простой способ – броситься, как это сделала когда-то Анна Каренина, под поезд. Однако машинист паровоза своевременно заметил, резко затормозил, и неудачник-самоубийца остался жив, но потерял руку и ногу. По выходу из больницы он тут же настрочил в суд иск на машиниста за то, что тот не вовремя остановил поезд.

Как вы думаете, какое решение принял нью-йоркский суд? Присуждает пострадавшему 650 тысяч долларов, несмотря на то, что в ходе судебного разбирательства он еще раз пытался покончить собой, но снова безуспешно…

Хотите еще что-нибудь в этом роде? Пожалуйста!

Заключенный одной из тюрем в штате Невада по фамилии Кеннет Паркер за грабеж получил 15 лет. Кстати, он по сей день все еще отбывает наказание. И вот однажды паинька Паркер решил купить в тюремной лавке два бутерброда с ореховым маслом, между прочим, любимая еда многих американцев. К несчастью, в лавке в наличии оказался лишь один такой бутерброд, и продавец предложил ему второй, но со сливочным маслом.

Возмущенный Паркер написал в суд заявление с требованием компенсировать его психическую и эмоциональную боль, вызванную неравноценной заменой, и потребовал наказать лавочника и выплатить ему, Паркеру, компенсацию в размере пяти с половиной тысяч долларов. Иск был принят к производству и рассматривался в течение двух лет. На сей раз Фемида проявила характер.

Но что интересно: все эти и подобные гримасы правосудия, которым нет числа, продиктованы самыми благими намерениями – защитить честь и достоинство человека, его свободу. Но говорят, что и дорога в ад тоже вымощена благими намерениями…

Давайте удивляться дальше. Законов в Америке пруд пруди, на все случаи жизни. Правда, и здесь иногда случаются проколы. Тем не менее, американцы гордятся своим законодательством, считая его самым совершенным; при каждом удобном случае напоминают, что за двести с лишним лет существования их Конституции в нее были внесены всего несколько поправок.

Не испытывает Америка недостатка и в законодателях всех уровней. Не будем касаться законов федеральных, тем более, что юридические познания автора не позволяет ему вступать в полемику с теми, кто съел на этом деле не одну собаку. А вот, чтобы оценить некоторые законы, принятые в отдельных штатах, специалистом в области права быть необязательно. В этом вы сможете убедиться сами, если отправитесь со мной в небольшое путешествие по Кодексу законов.

Начнем с Калифорнии, поскольку один из законов этого штата гарантирует своим жителям, ни мало, ни много, солнечный свет, что отродясь находилось в ведении его величества Природы. В то же время два других закона категорически запрещают, с одной стороны, держать в качестве домашних животных улиток, ленивцев и слонов, а, с другой, женщинам водить автомашину в домашнем халате.

В городе Темекула уткам, например, предоставлено преимущественное право переходить улицу Ранчо Калифорния в любое время суток. Аналогичными льготами перехода, но через автодороги, пользуются павлины в городе Аркадии.

В Блисе надевать ковбойские сапоги можно лишь тем, кто имеет не менее двух коров. А в городе Чико, как и в штате Юта, запрещены ядерные взрывы. Нарушителям грозит штраф 500 долларов.

В Лафайете можно плевать на землю только тогда, когда другое лицо находится на расстоянии не менее 5 футов (чуть более 1,5 метра.). В городе Норко чтобы содержать дома носорога, нужно получить специальное разрешение, стоимостью 100 долларов.

В Лос-Анджелесе муж не имеет права бить свою жену ремнем шире, чем 2 дюйма (дюйм – 2,54 см.) без ее согласия. А всем жителям этого мегаполиса возброняется ловить бабочек при уличном освещении, а также облизывать жаб.

В городе Палм-Спрингс противозаконно прогуливаться с верблюдом по Палм-Каньон Драйв между 4 и 6 часами вечера, а в Сан-Франциско – слонов без поводков по Мапкет-стрит. В миллионном Сан-Диего запрещается охотиться на зайцев из задних окон трамвая.

Мы в штате Аризона. Здесь запрещается спать ослам в ванной, в городе Глендэле ездить на автомашине задом наперед. В Прескоте дискриминации подверглись лошади, которым запрещено гарцевать на лестнице у входа в городской суд. Закон города Томбстона милостиво разрешает мужчинам и женщинам, чей возраст перевалил за 18, улыбаться, но только, если во рту отсутствует не более одного зуба.

Следующая остановка – штат Вашингтон. «Водитель, имеющий уголовное прошлое,- гласит закон,- обязан, въезжая на территорию штата, позвонить шефу полиции и сообщить, что он пребывает в город». Запрещена почему-то продажа матрасов по воскресеньям, а также поджигать имущество соседа без его предварительного разрешения. В городе Сиэтле женщине, сидящей на коленях у мужчины в автобусе или вагоне и не подложившей под себя подушку, грозит тюремное заключение.

Штат Алабама. Здесь запрещается держать вафельный стаканчик с мороженым в заднем кармане брюк в любое время суток, а также водить машину с завязанными глазами и босиком, а по воскресеньям играть в домино. Зато мужьям города Джаспер разрешается бить жен палкой, но не толще, чем большой палец руки…

В штате Флорида противопоказан секс с дикообразом. Не разрешается разбивать в день более трех тарелок и четырех кружек. Находиться в центре города Пансакулы могут лишь те, у кого в кармане не менее 10 долларов.

Штат Джорджия. В Атланте запрещено лежать на спине у другого человека. В городе Санта Мэри нельзя плевать на тротуар после захода солнца. Каждый житель Асворса обязан иметь грабли.

И на закуску небольшая пробежка по некоторым другим штатам. В городе Сан-Антонио (Техас) не разрешается пользоваться автобусом обезьянам. Им же в Саут-Бенде (Индиана) курить сигары. В Эссексе (Нью-Джерси) уткам запрещено крякать после 10 часов вечера. В Балтиморе (Мэриленд) водить львов в кинотеатры города. В Милфорде (Массачусетс) нельзя мочиться из окон автомобиля. А в городе Детройте даже семейным парам заниматься любовью в автомобиле за пределами их земельной собственности…

И таких законов в Америке много. Все ли они сегодня действуют, сказать не берусь. Но поскольку их никто не отменял, значит, силы своей не утратили. В любом случае, они – прекрасный повод улыбнуться и еще раз убедиться, до чего беспредельна человеческая фантазия и…

А вот «и» пусть каждый придумает сам. Глупость это или тупость, а может, что-то другое. Не бойтесь, свобода слова и неприкосновенность вам гарантированы Конституцией .

НЕСКОЛЬКО ЭСКИЗОВ К ЗАРИСОВКАМ

Об американской рекламе написано столько, что сказать о ней что-то новое трудно. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, так как сие изобретение чисто американского происхождения.

Реклама в Америке вездесуща, Она на земле, на воде и в воздухе, она ходит, плавает, летает. Звучит по радио, на телевидении, где одна минута рекламного времени порой стоит миллион долларов. Она в газетах и журналах, буклетах и просто листовках. Она вещает, просит, уговаривает, обещает. Поет, танцует, кружится. Переливается всеми цветами радуги. Бежит, сломя голову, торопится быть у цели первой. А цель эта – обыкновенный человек, которого, словно паутина, обволакивает и не отпускает до конца его дней. И нужно обладать большим мужеством и волей, чтобы устоять перед ее массированными атаками .

Даже я со своим совковым сознанием, считавший рекламу ни чем иным, как великим обманом (хорошее в рекламе не нуждается) вынужден был признать несостоятельность своей теории, когда после нескольких рекламных роликов о Лас-Вегасе, решил воочию убедиться, что это за штука – всемирный центр игорного бизнеса. Увиденное во сто крат превзошло все ожидания. Предо мной предстала сказка, воплощенная человеческим разумом и мастерством в неповторимую действительность.

Конечно, обещанных несколько тысяч долларов, я не выиграл и выделенные для этой цели деньги в двузначном выражении благополучно спустил, но это нисколько не испортило мне настроения. Обманутым я себя не почувствовал…

Об изобретательности американцев в области рекламы, вокруг которой крутятся десятки миллиардов долларов, говорить не приходится. Работают в этой сфере настоящие профессионалы. Достаточно для этого увидеть неоновую фантасмагорию на 5-й Авеню в Нью-Йорке.

Но, пожалуй, самую оригинальную рекламу я увидел недавно из окна автобуса на пересечении двух бульваров Санта Моника и Уилшир в Лос-Анджелесе. На огромной заднице (здесь это не диковина) темнококожей девицы, одетой в белые брюки, большими буквами было написано “All stand!». Я перевел, как «Все стоит!»

Конечно, сказано чересчур смело, но, по-видимому, девица знала это по собственному опыту…

х х х

Собак, кошек и прочую домашнюю живность американцы обожают. Так в 8-миллионом Нью-Йорке, например, в домах проживает 5 миллионов представителей животного мира.

Правда, понятие «домашняя живность» здесь весьма относительное, поскольку включает в себя также крокодилов, змей, обезьян и тому подобное.

Первенствуют в этом необозримом домашнем зверинце собаки. Пород видимо-невидимо, столько, сколько успела сотворить на сегодня природа. Ухожены, что называется, по высшему разряду, и, судя по всему, от хорошей жизни все невероятно добрые, на людей не лают. Могут иногда на встречного коллегу тявкнуть, но и то беззлобно. Кто знает, может, так здороваются. Единственное, чего не умеют, так это, как их хозяева, улыбаться. Но зато с такой неистовостью виляют хвостом, что начинаешь опасаться, как бы он не оторвался…

Собак я любил всегда, сколько себя помню. За редким исключением, они мне платили тем же. В Америке эта моя любовь достигла еще больших размеров, так как четвероногие здесь на редкость общительны. Стоит остановиться, чтобы полюбоваться очередной красоткой с бантом, подстриженной по последней собачьей моде, что, кстати, влетает в изрядную копеечку, как она сразу бежит навстречу. Ну, а если ты ее еще погладишь, то тут же лезет целоваться и готова всего тебя облизать, а некоторые, складывается впечатление, даже усыновить. Наверное, чуют родственную душу…

Видя такие нежные отношения, сестра выдвинула предположение, что, вероятно, в прошлой жизни я был собакой. Возражать я не стал, но заметил, что если да, то овчаркой, потому что, когда меня уж очень достают, могу огрызнуться…

х х х

Если бы два года назад мне кто-то сказал, что в богатой и благополучной Америке есть бомжи или, как их здесь называют, «homeless» – бездомные, я бы ни за что не поверил. Оказывается, есть, особенно, в больших городах. Нельзя сказать, что много, но все же встречаются и своим присутствием, скажем прямо, не украшают общую картину. Причем, излюбленными местами, как правило, выбирают парки, набережные, где люди проводят свободное от работы время.

Кто же такие американские бомжи?

За редким исключением, это темнокожие, возраст от 30 до 45 лет. Об интеллекте ничего сказать не могу. Думаю, что этой штукой они не обременены: например, читающего бомжа не видел. Наверняка, какой-то процент из них ментально нездоровы. Что до физического развития, то с этим, на мой взгляд, все в порядке – подавляющее большинство без промедления может быть отправлено на ринг против самого Тайсона…

Откровенно говоря, быть в Америке бомжем – одно удовольствие. Никаких забот. Платить за квартиру не надо, потому что ее нет, а если есть, то делает это государство. Жить в домах-приютах, что понастроили местные власти, не хотят, а желают быть на свежем воздухе, поближе к природе, еще лучше возле океана.

Большую часть дня и, само собой, ночью спят. На скамейках, подстилках, а то и прямо на траве, когда погода позволяет. В Калифорнии это примерно 300 дней в году. Весь свой скарб таскают в сумке или чемодане. Если барахла, много, возят его на тележке. У некоторых есть транспортное средство – видавший виды велосипед. Из других «ценностей» можно упомянуть портативные приемники.

Думать об еде тоже не нужно. На то есть всякие благотворительные общества, которые кормят. А кормят так, чтобы не похудели.

Вот что мне удалось разглядеть в полглаза, дабы не привлечь к себе внимания. Все-таки неудобно заглядывать в чужую тарелку, могут еще неправильно понять. Так вот на одной лежал салат, кусок курицы с гарниром и булочка, на другой – апельсин, виноград, несколько печений и стакан то ли сока, то ли воды. Все это на одного человека-бомжа. Меню, естественно, варьируется. Посуда, включая пластиковые вилочки и ножи, – одноразовая. Но многие, не знаю почему, предпочитают есть руками. Наверное, так вкуснее. Да, чуть не забыл про салфетки.

Нет проблем и во что облачиться, если конечно, не приглашен на прием к президенту. Достаточно порыться в горах одежде, которую американцы выбрасывают, потому что надоела или вышла из моды, как найдешь такое, что другому стиляге во сне не снится.

Как положительный факт, следует отметить, что, в отличие от своих русских коллег, от американских бомжей дурно не пахнет. Как они этого добиваются, известно только им. Еще один плюс – до попрошайничества опускаются буквально единицы.

«Не жизнь, а малина!»- скажите вы. И будете на 100 процентов правы, если к этому добавите, что о какой бы то ни было работе вообще не может быть речи. Трудиться, пардон, не по их части.

И еще – абсолютное безразличие к тому, что происходит вокруг, тем более, в мире. Единственное, чего хотят, чтобы никто не вмешивался в их жизнь. И они это получают по полной программе, причем «на тарелочке с голубой каемочкой», как об этом когда-то мечтал незабвенный Остап Бендер. Ибо Свобода в Америке – незыблемое право каждого человека, независимо от того, бомж он или член правительства.

***

Послесловие. Многолетние друзья и сослуживцы Борис Постовский, Сергей Воронков, Юрий Авербах, Дмитрий Плисецкий, Виктор Чепижный, Фридрих Малкин, вспоминают о Борисе Турове. Приводится также биография и список изданной литературы.

Опубликовано 23.11.2016 7:40

Борис Туров. Воспоминания (ч. 2)

Продолжение. Начало

Глава пятая

«ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА»

Я снова в Москве. Никаких салютов по этому поводу произведено не было. Я понимал, что на новом месте найти свою нишу, будет непросто. Журналистская братия столицы только спала и видела, чтобы их ряды пополнились еще одним международником.

Испытывало острый «недостаток» и общество «Знание», особенно в лекторах моего класса без званий и титулов. Аспирантура Института Востоковедения Академии Наук, куда я подал документы, тоже безумно «радовалась» каждому новому претенденту на единственное место по специальности экономика Турции. Если отбросить иронию, то можно смело сказать, что никто в Москве меня не ждал и никому я здесь не был нужен.

И все равно месяца полтора я по-честному готовился к экзаменам, пытаясь восстановить в памяти хотя бы часть того, что когда-то знал. Ведь прошло уже два года, как я окончил институт и все это время занимался чем угодно, только не учебой. Поэтому почти каждый день ходил в Ленинку. Кстати там я встретил Эдика Розенталя, который заканчивал кандидатскую диссертацию. Одна эта встреча с лихвой окупила в итоге мои бесполезные посещения храма науки. Именно с нее, этой встречи, началась наша дружба, которая ныне уже перевалила свой золотой юбилей – 55 лет!

Желающих посвятить себя экономике Турции набралось целых семь человек. Узнав об этом, я, как ни странно, успокоился – с аспирантурой не светит, следует заняться более земными делами: решать проблему с жильем, искать работу.

Наверное, с месяц я жил в Новогиреево у Люсиных родителей – добрых и милых людей. Но чувствовал себя оторванным от остального мира. Ни телефона, ни друзей поблизости…

Розалия Михайловна, конечно, меня снова приняла, моя студенческая келья все еще пустовала. Но особой радости по этому поводу не выказала, так как московской прописки у меня не было. А это грозила неприятностями, правда, небольшими, но все же.

Отправляясь Москву, я отнюдь не надеялся, что столица раскроет мне свои объятия. Какие-то мысли «а вдруг… » иногда мелькали, но скорее от врожденного оптимизма. Однако то, с чем пришлось столкнуться, могло повергнуть в уныние кого угодно: череда похожих друг на друга маловыразительных дней с трафаретными ответами вакансий нет, специалисты вашего профиля не нужны, позвоните через несколько месяцев… Словом, можно рехнуться. Но ведь устраиваются некоторые!

Когда я в Ленинке готовился к экзаменам, то чаще всего занимался в спецзале, куда доступ был по пропускам. Газеты здесь, в отличие от других залов, выдавались любые. Меня в первую очередь, интересовали турецкие, которые находились в закрытом фонде. Просматривая их, я почти в каждой находил сообщения о спорте, особенно футболе, к которому по-прежнему был неравнодушен.

И я подумал: а что если написать заметку о спорте в Турции и предложить ее газете «Советский спорт»? Что я теряю? В крайнем случае, не возьмут. И я написал, отнес в редакцию. Через несколько дней она была опубликована.

Потом я еще сделал пару материалов, после чего почувствовал, что пора оставить в покое бедную Турцию, которая, между нами говоря, большого интереса для читателей не представляла. Быть может, как экзотика, но не более.

Конечно, можно было попробовать подоить еще Францию (французский я знал тогда прилично), но она почему-то спортивных эмоций у меня не вызывала. Короче, моя деятельность на ниве спортивной журналистики в тот момент продолжения не получила, но, по странному обстоятельству, вскоре во многом изменила мою жизнь…

Вам не приходилось сталкиваться с таким парадоксом: помощь часто приходит оттуда, откуда меньше всего ожидаешь. С отчаяния я решил обратиться, куда бы вы думали, в райком партии. Советский райком, куда территориально входил Трехпрудный переулок, размещался в двухэтажном особняке напротив сада «Эрмитаж»

Отправился я туда во всеоружии, прихватив с собой диплом, военные реликвии, афишу, на которой значилось, что лекцию о международном положении читает действительный член общества «Знание» Гольденшлюгер Б.И., пару русскоязычных таджикских газет с моими статьями, «Советский спорт», где были опубликованы мои последние материалы .

Инструктор, который принял меня, оказался молодым человеком примерно тех же лет, что и я, с добрыми, понимающими глазами, что явилось для меня первой приятной неожиданностью. Чиновники, тем более из такого учреждения, всегда представлялись мне людьми угрюмыми, желчными, страдающими, как минимум, язвой желудка. А тут перед тобой нормальный человек, которому хочется поплакаться в жилетку, что я и сделал, подкрепляя каждый свой «всхлип» документально.

Больше всего инструктора заинтересовали результаты моей фронтовой деятельности. Прочитав все 13 благодарностей Верховного Главнокомандующего, он вытащил из ящика стола какой-то лист бумаги и стал водить по нему пальцем сверху вниз. Я понял, что то была сводка, каким организациям, кто на данный момент требуется. Почти в самом конце страницы его палец остановился.

– Издательству «Физкультура и спорт» нужен корректор… Ничего другого подходящего я не нашел.- сказал инструктор.- Сплошные инженеры, техники, токари…

– Согласен! – выпалил я.

Мне показалось, что только сейчас до него дошло, в каком отчаянном положении я нахожусь. Он тут же позвонил в издательство и сказал, что посылает человека для переговоров и просит сделать все, что возможно. Затем написал адрес и объяснил, где находится издательство и как к нему проехать. Прощаясь, сказал: «Если не получится, приходите. Что-нибудь придумаем…». Это был второй и самый главный сюрприз от моего посещения райкома. Оказывается, чиновники тоже бывают разные, а я до этого стриг их всех под одну гребенку.

Со смешанным чувством любопытства и недоверия постучался я в дверь, на которой висела табличка «Отдел кадров» и чуть ниже Ионова Валентина Ивановна. Услышав «Войдите!», я открыл дверь и очутился в маленькой комнатке. За письменным столом сидела обыкновенная женщина средних лет.

Снова пришлось повторить основные вехи своей биографии. По-моему, они произвели на кадровичку неплохое впечатление. Ее серостальные глаза оттаяли, и она начала рисовать передо мной довольно радужную перспективу, что корректором буду недолго, до первого освободившегося редакторского кресла. Тем более, что они собираются вот-вот открыть несколько вакансий, так как спрос на выпускаемую издательством литературу непрерывно растет…

Я, затаив дыхание, ждал вопроса, есть ли у меня московская прописка. И дождался. Пришлось немного приврать, что тетя, у которой живу, готова хоть завтра меня прописать, но, пока не устроюсь не работу, сделать это невозможно. Объяснение, по-видимому, удовлетворило Валентину Ивановну, так как она без комментариев перешла на другую тему.

Кстати, Валентина Ивановна свое слово сдержала. Когда для журнала «Шахматы в СССР» открыли новую должность литсотрудника, она тут же предложила ее мне. Причем, ей пришлось выдержать нелегкий бой, поскольку руководство журнала имело свои виды на это место. Но она твердо заявила, что редакция получит новую единицу только вместе со мной.

Беготня с футбольными программами рано или поздно должна была надоесть, тем более, что кое-кто стал косо посматривать на меня – ишь, устроился: в издательстве почти не появляется, гонорар сам себе выписывает (за текст к программке я получал аж 15 рублей), распоряжается билетами, которые на вес золота…

А кадровичка Валентина Ивановна, как назло, при встрече мило улыбается, интересуется, как дела, будто не знает. Спросить ее насчет редакторского места, считал неудобным. Это «удобно-неудобно» преследует меня постоянно…

В таком подвешенном состоянии я пребывал почти полтора года. Но вот однажды Валентина Ивановна вызывает меня и спрашивает, как я отношусь к тому, чтобы перейти на работу литсотрудником в журнал «Шахматы в СССР». Я сходу ответил, что готов хоть завтра приступить к исполнению обязанностей, хотя абсолютно не представлял, в чем они будут заключаться. Шахматы я любил с детства, в студенческие годы иногда гонял с ребятами блиц.

Я уже упомянул, что Валентине Ивановне пришлось выдержать бой за меня. Можно было понять и главного редактора журнала, который сопротивлялся, так как им нужен был человек, профессионально разбиравшийся в шахматах. Таких без дела слонялось сколько угодно. А тут дилетант, окончивший какое-то турецкое отделение института востоковедения…

Поэтому когда я появился в редакции, радушного приема, в первую очередь со стороны зам. главного редактора Михаила Михайловича Юдовича не встретил. В «наказание», хотя вины за собой не чувствовал, кроме одной, что не шахматист высокой квалификации, я был брошен на самую что ни на есть черновую работу – письма читателей. Справедливости ради, надо признать, что ничего другого в то время я не умел, но все равно было чуточку обидно…

Редакция журнала, когда я в ней появился, находилась в проезде Серова, на Дзержинке. Нашими соседями по невзрачному одноэтажному дому были журнал «Физкультура и спорт», а также стоматологическая поликлиника. Домик явно выпадал из окружаюшего ансамбля, поэтому вскоре его снесли. Правда, к тому времени редакция успела перебраться в особняк на Гоголевском бульваре, где открылся Центральный шахматный клуб СССР.

С поликлиникой на Дзержинской связан забавный эпизод. В журнале одно время работал талантливый мастер, вскоре ставший гроссмейстером Игорь Зайцев. Чудесный парень, остроумный, блестящий шахматный аналитик, эрудит. Не случайно его взял к себе тренером чемпион мира Анатолий Карпов.

У Игоря был недостаток – он никогда вовремя не приходил на работу, больше того, мог вообще не появиться. Но его все любили, и ему все прощалось. Как-то он не показывался в редакции подряд два дня. Приходит. Михаил Михайлович спрашивает:

-Игорь, где ты был?

-Зубами маялся…

-Хоть бы позвонил!

-Вы не представляете, какая была дикая боль. Пришлось поехать в поликлинику на Дзержинку и удалить…

К тому времени здание уже снесли. Юдович, по-видимому, знал об этом, а Игорь нет. Шеф, конечно, не мог пройти мимо, чтобы не подковернуть.

-Представляю, что это был за зуб, если здание рухнуло…

Никаких последствий прогул для Игоря не имел.

Михаил Михайлович Юдович был личностью неординарной. Талантливый шахматный мастер, которому в тридцатых – в начале сороковых годов прочили большое будущее. Однако дальше этого звания он так и не продвинулся, поскольку был реалистом и понимал, что если даже станет гроссмейстером, в элиту ему все равно не пробиться. Зачем тогда ломать копья? В шахматах немало других способов жить безбедно.

Когда я появился в журнале, он, помимо того, что руководил редакцией, вел еще передачу «Внимание, на старт!» на всесоюзном радио, редактировал шахматный отдел в журнале «Милиция», сотрудничал в зарубежных изданиях, писал книги, не отказывался от лекций и сеансов одновременной игры…

Кстати, гроссмейстером он таки стал, но когда ему уже было за шестьдесят и в другой категории – по переписке. Есть такая разновидность шахматной игры, которую остряки прозвали «играть в ящик», потому что ходы пересылаются по почте.

С «Вниманием, на старт» как-то вышел казус. Вообще Мих. Мих. (так мы называли его между собой и даже часто к нему так обращались ) в отпуск уходить не любил. Но однажды решил этим правом воспользоваться, чтобы съездить в Югославию, где у него были друзья, и наверняка гонорар тоже. Он попросил меня, заменить его на радио, подготовить пару передач.

Проходит несколько дней, в редакцию заваливается жена Мих. Миха. Александра Федоровна – дама решительная и, судя по всему, не любившая, когда ей изменяют. Вызывает меня в коридор. Каким-то образом она разузнала, что ее муженек «спутался с одной б…» – это ее выражение. Работает машинисткой на радио.

-Ты ее видел?

-Кого?

-Не строй из себя дурачка. Я же сказала (та-та-та) машинистку!

Александра Федоровна любила разбавлять свою речь ненормативной лексикой. Получалось у нее это, как бы, на одном дыхании. Помню, однажды она появилась в редакции в самый разгар рабочего дня, когда все были в сборе и, войдя в нашу комнату, при всем честном народе спросила: «Мой блядун у себя?» Услышав, что да, она как ни в чем ни бывало, продефилировала в его кабинет…

-Видел. Сидела какая-то мадам за машинкой, но я не обратил на нее внимания.

Отдал материал заведующему и сразу ушел, – продолжал я гнуть свою линию.

Я в самом деле не знал о связи Мих. Миха с машинисткой, кстати, миловидной женщиной, моложе Александры Федоровны. Но если бы даже знал, все равно не выдал бы – мужская солидарность.

-По глазам вижу, что врешь! Устроили на радио бардак. А вам, мужикам, только того и надо. Все вы одним дерьмом мазаны!

Можно лишь догадываться, какой скандал ожидал Мих.Миха. по возвращении…

Сколько я знал Михаила Михайловича, а это более тридцати лет, он всегда занимал должность зам. главного редактора, хотя фактически тащил на себе весь журнальный воз. Главные редакторы, а в мою бытность их было два, выполняли, в основном, представительские функции.

Вначале эту почетную должность занимал гроссмейстер Рагозин – добрейший человек, интеллигент с аристократическими замашками. Потом его сменил не менее известный гроссмейстер Авербах, которому тоже было не до журнала, поскольку постоянно вращался в высших сферах, одно время даже возглавлял Всесоюзную федерацию, а уж в замах и членах Президиума, по-моему, ходил всю жизнь.

К этой несправедливости Мих. Мих. привык, потому что «главные» предоставляли ему полную свободу действий, которой он умело пользовался. Из всех журнальных работников его ранга он единственный, кто ни разу не получал взысканий от начальства за «ошибочные и несвоевременные» публикации. Мих. Мих., как флюгер, безошибочно улавливал, куда дует ветер. Кроме того, придерживался правила – вычеркивать все, что может быть неверно истолковано.

Патологическую неприязнь испытывал он к первому абзацу, который часто, не читая, вымарывал, так как считал, что смысловой нагрузки он не несет. А ведь сколько мучительных минут, а порой часов тратят авторы, чтобы придумать именно первый абзац, который, по их мнению, должен, задать тон всей статье. Кстати, я над этим тоже многократно ломал голову.

Мы, сотрудники, как могли помогали Мих. Миху. создавать журнал. Отредактированный нами материал обязательно проходил через его руки и часто подвергался нещадной правке, а иногда возвращался на доработку. Мне не все нравилось, что он делал, но то была хорошая школа для молодого редактора…

За то короткое время, что журнал находился на Дзержинке, я успел найти свою будущую жену. Где? На этот раз можно сказать, в… капусте. Сейчас, по прошествии 50 лет с того исторического момента, а также принимая во внимание, чем все кончилось, мне не хотелось бы давать оценку случившемуся. Наверное, то была судьба, а с ней шутить не следует.

Написав слово «судьба», я подумал, а как ее увязать с бытующим мнением, что человек – сам кузнец своего счастья? Или оно придумано для того, чтобы снять подозрения в несправедливости того, кто занимается распределением судеб? И вообще, на каких весах взвешивается эта самая справедливость? Почему одним дарует все, а у других, наоборот, все отнимает? Причем, дарует часто тем, кто меньше всего этого заслуживает.

Еще хотелось бы услышать, по какому принципу происходит распределение судеб? Потому как если принципа нет, то решение порой может зависеть от того, с какой ноги утром встал Главный Распределитель.

А может, судьба – это только прелюдия, и каждому воздается по заслугам лишь тогда, когда все уже позади, и перед человеком открываются два пути – отправиться в ад или рай. Но кто, исходя из собственного опыта, может поручиться, что они на самом деле существуют? А если даже да, то стоит ли он того, чтобы всю жизнь вести праведный образ жизни? Словом, неясного с судьбой много…

Затеяв все эти рассуждения, я меньше всего хочу, чтобы они воспринимались, как жалоба на свою судьбу. Уже одно то, что мне удалось выбраться живым из Великой отечественной, достаточно, чтобы быть Ему благодарным. Правда, в дальнейшем, мне кажется, Он мог бы проявить ко мне чуть больше благосклонности. Но сверху, говорят, виднее…

Итак, с Анной Клейменовой – будущей моей супругой я познакомился при следующих обстоятельствах. После переезда на Студенческую, у меня возникла проблема, где обедать. Кто-то сказал, что на площади Ногина – недалеко от редакции – в Министерстве торговли есть отличная столовая, но посторонних туда пускают только по пропускам и в определенные часы, когда свои уже отобедали.

Первым делом мы, в редакции попытались найти лазейку в хозяйственное управление, ведавшее выдачей пропусков, но безуспешно. После чего на фирменном бланке было отправлено письмо с просьбой выдать пропуск очень ответственному сотруднику журнала, которого если регулярно не кормить обедом, то это может обернуться катастрофой для любимого в народе издания.

Короче, пропуск я, в конце концов, получил и начал посещать столовую, которая во многом оправдывала добрую молву, несмотря на то, что к приходу «чужих» «свои» успевали хорошенько подмести самое вкусное, но даже то, что оставалось, было вполне съедобным и, что не менее важно, недорогим.

«Профиздат», который тоже находился недалеко от злачного места, и где, как я потом узнал, работала Аня, каким-то образом сумел выколотить из Министерства изрядное количество пропусков, поэтому его сотрудники появлялись в столовой шумной стайкой, большинство – девчат.

Тот знаменательный день с утра не предвещал ничего из ряда вон выходящего. Как всегда, утром я появился в редакции и засел за письма читателей в надежде найти хоть одно, из которого можно было слепить заметку. «Глас народа – глас божий!» – любил говорить Юдович.

В обед я отправился в столовую. Занял очередь туда, где производилась раздача, в просторечье – разблюдовка. Не помню, что взял на первое, но когда подошел ко второму, из гарнира оставалась капуста и жареная картошка. Я, естественно, выбрал картошку, после чего раздатчица объявила, что она тоже закончилась. И тут за моей спиной женский голос прощебетал: «Везет же людям…» Я обернулся и увидел девушку лет двадцати пяти, симпатичную. Как истый джентльмен, я, не раздумывая, уступил ей картошку, себе взял капусту.

Аня пришла в столовую с подружкой по работе. Втроем мы сели за столик, познакомились. Затеялся разговор. Я, как всегда, пытался острить, рассказал какой-то анекдот. Закончив обед, мы вместе вышли на улицу. Дальше наши пути разошлись. Я еще успел украдкой посмотреть на фигуру новой знакомой и убедился, что очень даже ничего.

До этого в столовую я наведывался не каждый день. Но после знакомства с Аней зачастил. Мне кажется, мы оба были рады встречам, тем не менее, делать последующие шаги ни она, ни я не торопились.

С каждым разом я все больше убеждался, что первая оценка оказалась верной. Внешне Аня уступала многим из тех, кто был у меня раньше. В то же время в ней была какая-то изюминка, которая притягивала.

С Аней мы прожили почти двадцать всяких лет – счастливых и не очень, а под конец весьма сложных. Мог ли быть найден компромисс, чтобы в итоге семья не распалась? Скорее всего, нет. И вот почему.

Увы, как это не прискорбно, но мне кажется, что я не создан для семейной жизни. Беру на себя смелость предположить, что я неплохой любовник, могу, кажется, быть настоящим другом, бескорыстно помогать тем, кто нуждается. Но постоянно находиться в плену обязательств и условностей, которые невольно порождает брак, не по мне, рано или поздно это вызовет протест.

Это не эгоизм, как может показаться на первый взгляд. Потому что по большому счету, я никогда не жил только для себя, ради своих удовольствий. Наоборот, я всегда испытывал и испытываю радость, когда могу сделать другим что-то доброе, полезное, приятное. Но так уж я устроен, мне периодически нужна смена декораций и действующих лиц в спектакле, именуемом жизнь…

Не уверен, внесла ли ясность в этот сложный вопрос моя попытка себя препарировать. Но я считал своим долгом сказать правду, какой она мне представляется. А, может, все это плод моей фантазии? Не знаю, не знаю, не знаю…

Как проходил процесс ухаживания за Аней, увы, не помню. Наверное, потому, что особенно ярких событий в нем не было. Причем, получился этот процесс довольно затяжным – около двух лет. Встречались, ходили в кино, иногда Аня приходила ко мне на Студенческую.

Никогда не забуду шок, который я испытал, впервые появившись у Ани дома в Нижне-Таганском тупике. Настоящие трущобы! Контраст был тем более разительным после шикарной квартиры Розалии Михайловны в Трехпрудном. Да и на Студенческой все было по высокому разряду.

Аня со своей мамой Прасковьей Петровной занимали две комнатки в одноэтажном домике, который до революции явно выполнял иные функции, нежели жилье. Еще были две соседки. Кухонька общая. При входе со двора имелась небольшая деревянная пристройка, служившая, с одной стороны, для утепления, с другой, естественным холодильником в зимнее время. Через несколько лет после того, как мы поженились, одна из соседок выехала, и у нас стало на комнату больше.

В памяти больше всего сохранилось с того момента, как на свет появился Геннадий Борисович. Произошло это 14 мая 1959 года в родильном доме Грауэрмана, что на Арбате, рядом с рестораном «Прага». Мемориальную доску в честь этого события на здании повесить забыли, но мы с Гришей – мужем моей тети Полины – находившимся в то время в Москве по своим диссертационным делам, рождение нового человека отметили, как следует.

С первых же дней Генка был окружен сумасшедшей любовью – около его люльки постоянно кто-то дежурил, то и дело находя новые признаки сходства с близкими и дальними родственниками и даже со мной.

Когда же молодая мама снова пошла на работу, днем за малышом присматривала Прасковья Петровна, которой Аня оставляла всякие бутылочки – воду, сироп и т.д. И вот однажды бабушка вместо воды, дала крохе неразбавленный сироп. С ребенком начало твориться что-то невероятное: он задыхался, хрипел. Перепуганная насмерть теща бросилась к соседке, та позвонила на работу Ане, которая, как угорелая, примчалась. Я тоже моментально прилетел. Словом, Генку спасли.

А вот еще случай. Гена был весьма подвижным ребенком. Как-то Прасковья Петровна, уложив его на большую подушку посреди нашей с Аней кровати, отправилась на кухню готовить обед. Уверенная что ничего из ряда вон выходящего произойти не может, она, не торопясь, колдовала у плиты. Возвращается в комнату, а Гена лежит на полу, причем, на подушке и, как ни в чем ни бывало, дрыгает ножками. Бабуля на радостях тут же растрезвонила, что Боженька, подложил под ребенка подушку, чтобы, падая, тот не разбился…

А Генка, тем временем, рос. Первое вразумительное слово, которое он произнес в девять месяцев – «папа» – стоило мне трехколесного велосипеда. Правда, он продолжительное время стоял без движения, дожидаясь, когда владелец подрастет.

Примерно к году он начал передвигаться по комнате, хватаясь за попадавшиеся на пути предметы. Тогда же у него началась дружба с печкой: он отковыривал или отгрызал с нее известку и с удовольствием ее уплетал. По-видимому, в организме у него чего-то не хватало.

В детстве у него напрочь отсутствовало чувство опасности. Если бы его вовремя не останавливали, он мог шагнуть вниз с любой высоты. Став постарше, когда мы снимали летом дачу, он тоже любил устраивать всякие «представления» – залазить на заборы. Видя это, некоторые отворачивались, чтобы не оказаться свидетелями трагического финала. Но, как ни странно, все обходилось, и Генка снова принимался искать новые приключения.

Любой запрет вызывал в нем протестную реакцию. Так однажды он пообещал хозяйке дачи, не позволившей ему забраться на ветхую крышу сарая, поджечь ее хозяйство. В подтверждении того, что не шутит вынул из кармана помятый коробок спичек, который тут же был у него экспроприирован.

В букете Генкиных недостатков меня больше всего волновала его неприязнь к учебе. Всякими способами, часто недозволенными он боролся с учебным процессом. Его вольнолюбивой натуре никак не соответствовал школьный уклад. Ему хотелось делать только то, что доставляет удовольствие. Например, вместо уроков ходить в кино, причем для этого он отправлялся из Очаково (мы получили там трехкомнатную квартиру) аж на Арбат, в кинотеатр «Художественный», недалеко от моей работы, где в любую минуту могла произойти незапланированная встреча со мной. А это грозило скандальчиком.

Обеспокоенный таким поведением, я решил проконсультироваться у знакомого известного психолога, доктора наук, профессора, работавшего с космонавтами. Выслушав мой взволнованный рассказ, он заявил, что Генка – нормальный парень. Вот если бы он проявлял рвение в учебе, не старался облегчить себе жизнь, тогда, может быть, следовало бы обследовать…

В мои обязанности по дому входила доставка продуктов. Таганка в этом плане была местом благодатным – магазинов навалом. Я еще застал торговые ряды в центре площади. Походы по магазинам, которые я обычно совершал в нерабочие дни, занимали иногда часа полтора – очереди.

Нагруженный всякой-всячиной, я заваливался домой, где меня ждала соответствующая настроению Ани встреча. Сверкая очами, она, например, могла бросить мне: «Где ты шлялся так долго?» Чаще всего я мирно реагировал на подобные выпады, но иногда обида брала вверх, и я отвечал примерно в той же тональности, о чем после жалел.

Маленького Генку, а потом и большого Аня любила без ума. Помню, собрались мы с ней поехать в Югославию. Мои белградские друзья Сава и Вера Попржены пригласили нас провести пару недель на Адриатике, на экзотическом острове Брач. В Югославии до этого я уже бывал не единожды, и мне там все нравилось – и люди, и природа. Не последнюю роль, по-видимому, играло и то обстоятельство, что я неплохо болтал на сербско-хорватском языке.

Сава, военный пенсионер, полковник освободительной армии Тито, состоял членом какого-то общества, которое ежегодно организовывало летом поездки на остров. Жили в палатках, сами готовили, убирали. Подъем, завтрак, обед, ужин, дежурство на кухне – все по расписанию. Остальное время купайся, загорай, читай, играй в карты, шахматы.

Правда, была проблема с водой. На острове пресная вода отсутствовала. Местные жители пользовались дождевой. Для этого во дворах имелись специальные хранилища (бунары), куда собирали дождевую воду, перед употреблением ее кипятили, но некоторые, я видел, пили некипяченую. И та, и другая были невкусные, без минеральных солей. В магазинах продавалась кока-кола, пепси, всевозможные соки, но не по нашему карману.

Генка тогда уже ходил в школу. Время поездки совпало с его каникулами. Аня прощалась с ним так, словно уходила на фронт. Генка к нашему отъезду отнесся спокойно, мне кажется, был даже рад – меньше глаз, меньше запретов.

В Югославию поехали поездом: вещей набралось изрядно. Одна палатка занимала чуть ли не полкупе. Попржены просили привезти большую, кстати, мы ее им оставили. Из Белграда через день мы всем кагалом снова поездом отправились в Сплит.

И вот на набережной Сплита, перед погрузкой на паром, который должен был доставить нас в конечный пункт, Аня закатывает истерику: «Хочу домой! Что там с Генкой? Если что-нибудь с ним случится, я покончу с собой…» и т.д. и в том же духе…

Я ее успокаиваю – в Москве все в порядке, мы ведь день назад звонили Маре, сестре Ани, и она обещала не оставлять Генку с бабушкой одних. Что находимся мы не в Мытищах, откуда электричкой за полчаса добрались бы до Москвы, а за две с лишним тысячи километров. Не слушает, рыдает «Хочу домой!», и все. С большим трудом удалось ее уговорить прекратить стенания.

А на самом острове она тоже находила повод быть недовольной. То дождь пошел, то подул ветер, и море разволновалась. Но больше всего ее раздражало, что я со всеми свободно общаюсь, а она языка не понимает. Многое я ей переводил, но не мог же от первого и до последнего слова. Ей казалось, что я что-то утаиваю.

Совсем в норму Аня пришла, когда мы возвратились в Белград, и она начала совершать экскурсии по магазинам. Кстати, с «брошенным» Генкой во время нашего отсутствие ничего страшного не произошло.

Мне бы не хотелось, чтобы сложилось впечатление, будто Аня всегда брюзжала, была недовольна. Она умела веселиться, любила застолья, реагировала на шутку, неплохо танцевала (для меня немаловажно), когда хотела, вкусно готовила (правда, случалось это редко), особенно фаршированного карпа, которого научила ее делать моя мама. Иногда мне даже казалось, что ученица превзошла учителя.

В то же время Аня была человеком настроения, болезненно подозрительной. Больше всего на свете она боялась быть обманутой. Последние несколько лет нашей совместой жизни, когда у нее ко всему прочему прибавилась болезнь щитовидки, ее подозрительность достигла невероятных размеров. Скандалы следовали один за другим, и почти все на почве того, что я ей изменяю… Домашний Везувий!

Я дал себе слово писать только правду. Так вот: за два десятилетия, что мы были вместе, ни одного серьезного романа с другой женщиной я себе не позволил. Флиртовать случалось. Но флирт этот не представлял ни малейшей угрозы семейному благополучию.

Да и времени для измен у меня просто не было – работа, по вечерам писал статьи, книги. А домашние дела! Сколько раз, когда мне хотелось вкусно поесть, я брал с собой на кухню пишущую машинку, надевал фартук и становился к плите. Потому что шеф-повар Прасковья Петровна, кроме нескольких блюд – окрошки и кислых щей, ничего другого готовить хорошо не умела. Я же, говорят, делал неплохие борщи, плов, харчо, мог запечь баранью ножку, предварительно ее нашпиговав. Пока готовилось, садился за машинку и печатал свои «бессмертные произведения».

Моя единственная «измена» заключалась в том, что зимой в выходные дни мы с Эдиком часто отправлялись на дачу, чтобы покататься на лыжах, сыграть в шахматишки, поболтать о том, о сем. Амурные дела исключались хотя бы по той причине, что в любой момент с инспекцией могла нагрянуть моя или Эдика мадам, а то и обе вместе. Аня с Ниной перезванивались, причем, и та, и другая, правда, в разной степени, не верили, что мы ведем себя на даче образцово…

Не надо забывать, что, кроме непростой семейной жизни, у меня еще была непростая редакционная. Давайте пробежимся по этой дорожке.

Как шахматному непрофессионалу мне был поручен раздел в журнале «По Советскому Союзу». Через какое-то время к нему добавилась рубрика «За рубежом». Кроме того, в мои обязанности входило обеспечивать журнал иллюстративным материалом. И, наконец, за несколько лет до того, как моя чаша терпения наполнилась до краев, я еще выклеивал макет, то есть выполнял функции ответсекретаря – технического редактора.

Судя по тому, какой ворох обязанностей лежал на мне, свой вклад в издание журнала я все же вносил. Но должен честно сказать, что «взамен» получал значительно больше. Речь не о зарплате, а о том, что я имел возможность встречаться с очень интересными, неординарными, талантливыми людьми, беседовать с ними, брать интервью, с некоторыми даже сотрудничать…

Рассказать обо всем этом – заняло бы много места, тем более, что в 2008 году вышла моя книга «Им покорился Олимп», где многое из этого есть. И все же о двух таких встречах, оставивших яркий след, считаю нужным рассказать.

Появление романтика Таля на фоне захлестнувшего шахматы практицизма явилось той живительной струей, к сожалению, недолговременной в которой нуждается каждое искусство. Миша тоже не любил проигрывать. Но для него «его величество» очко было вторичным. На первом месте был сам процесс борьбы, творчество. Можно только догадываться, как нелегко было плыть ему против течения, но зато наверняка интересно. Кроме того, по-другому он просто не умел. Шахматная борьба его буквально захлестывала. В такие минуты он напоминал горьковского Буревестника, жаждавшего бури. Он столько энергии вкладывал в борьбу, что многие поверженные соперники всерьез считали, что Таль их гипнотизирует. Один из сторонников этой версии как-то сказал мне: «Посмотри на его взгляд! А профиль? Вылитый Мефистофель!»

Я вовсе не склонен идеализировать Таля. У него была своя собственная модель жизни, Можно спорить о ее достоинствах и недостатках, но только в ней он мог существовать, только она отвечала его натуре, образу мышления, смыслу жизни. Поэтому ему никогда не хватало времени на мелочи. Ему было безразлично, как и во что он одет, что ест и ест ли вообще, В пылу шахматного сражения он мог не заметить, что сорочка выбилась из брюк или сбился набок галстук. Пиджак обычно висел на нем мешком. Но даже самые тривиальные недостатки несли на себе печать его яркой индивидуальности, были окрашены в неповторимые талевские тона.

Мне довелось видеть разного Таля. Например, образца 60-года – красивого, жизнерадостного, с шевелюрой волос цвета вороньего крыла, расточавшего налево, направо улыбки, способного в любую минуту выдать очередной афоризм. Таля, который на вопрос, что он испытывает, став шахматным королем, не задумываясь, ответил словами песни Ива Монтана: «Солнцем полна голова!»

Видел я Таля спустя пару лет, не менее жизнерадостного и оптимистичного, несмотря на то, что к званию чемпиона мира уже добавилась приставка «экс», познавшего, что спортивная жизнь – довольно сложная штука и к тому же в полосочку.

Помню, как после одного из туров чемпионата страны он по памяти диктовал прямо на машинку комментарии ко всем сыгранным в тот день партиям. Я был буквально сражен – вот она, высочайшая вершина мастерства на грани ирреального. А спустя какое-то время я встретился с Талем, когда он больным играл в турнире (с ним это случалось довольно часто). Превозмогая недуг, он старался изо всех сил, но игра не шла. На мою просьбу рассказать о закончившейся партии Миша извиняющимся тоном ответил: «Сумбур в голове».

Наконец, я видел Таля незадолго до его кончины на блицтурнире в ЦДЖ. В нем едва теплилась жизнь, но талант был по-прежнему ярок, а воля неугасима. Он успешно боролся с полными сил и амбиций молодыми гроссмейстерами, побеждая их в игре, требующей молниеносной реакции и точного расчета. Такое было под силу только гению!

Наша первая встреча произошла через день после его коронации в звании чемпиона мира, на которой я присутствовал в качестве корреспондента журнала. В ту пору я еще увлекался фотографией и всюду таскал с собой «Лейку», стараясь запечатлеть наиболее интересные события. Мне было поручено взять интервью у нового обладателя шахматной короны, победившего не кого-нибудь, а самого Ботвинника.

Накануне утром по всесоюзному радио в передаче «Внимание, на старт!» прозвучала моя литературная зарисовка о молодом чемпионе, так что кое-что о нем мне было известно. Тем не менее, к встрече подготовился основательно

Миша предложил мне прийти в гостиницу «Юность», где жил во время матча. В назначенный час я, слегка волнуясь, стоял перед дверью его номера. Постучал. Женский голос пригласил войти. Очутившись внутри номера, я увидел полуодетого Мишу, лежащего на небрежно застланной кровати и мурлыкавшего какую-то мелодию, Рядом на стульях сидели актриса Нонна Мордюкова и молодой человек, явно не шахматист.

Нетрудно было догадаться, что Миша продолжал праздновать свою блестящую победу. Мне и в голову тогда не могло прийти, что в будущем я не раз еще буду видеть Таля в таком состоянии. Постояв для приличия минуту-другую, я откланялся. Но что самое поразительное, я не испытывал ни капельки обиды за несостоявшееся интервью…

Я не раз потом задумывался, почему Миша был неравнодушен к алкоголю, бесспорно ускорившего его смерть. Должен признаться, что однозначного ответа найти не мог. И все же мне кажется, что, будучи человеком физически не совсем здоровым (многие годы прожил с одной почкой), Миша пытался таким образом обмануть природу, организм. Алкоголь был для него своего рода допингом. И еще складывалось впечатление, что сам Миша об этом никогда всерьез не задумывался. Упорядоченная жизнь, когда все разложено по полочкам – «можно-нельзя» – была не для него. Жить с оглядкой он не умел, тем более, что издержки в шахматном плане были незначительны…

Одна страничка моих воспоминаний о Мише Тале связана с тем, как я более года пытался заполучить у него комментарии к партии со Смысловым, которую он считал одной из своих лучших. Нужна она была мне для книги «Жемчужины шахматного творчества», и когда я об этом его попросил, он сказал:

– Конечно, сделаю. Это была моя первая победа над Василь Василичем. Помнишь, я там пожертвовал ферзя на е2. Как-нибудь сядем, и я продиктую комментарии…

Названную партию, по правде говоря, я не помнил. Миша в те годы столько жертвовал, что все запомнить было невозможно. И я стал терпеливо ждать обещанного «как-нибудь».

Прошло изрядное количество времени. Книга постепенно начинала приобретать конкретные очертания. С Мишей за это время мы виделись не единожды, и всякий раз на мой вопрос «Когда же?», он виновато улыбался, извинялся, ссылаясь на страшный цейтнот, что в принципе соответствовало действительности. Меня это, естественно, огорчало, но не более того: сердиться на Мишу было невозможно, столько было в нем обаяния и непосредственности..

Тем временем срок сдачи рукописи неумолимо приближался. Я начал подумывать о том, чтобы вместо Смысловской партии включить в книгу какой-нибудь другой Мишин шедевр – у него их было предостаточно. И когда я окончательно созрел в своем решении, на горизонте в очередной раз замаячила фигура Миши, и я решил, как говорится, взять быка за рога, предложив поужинать в ресторане Центрального Дома журналистов. Помимо того, что было приятно провести с ним вечер, я еще надеялся между блюдами выудить многострадальные примечания. Для этого даже прихватил с собой карманные шахматы.

Не стану описывать наш ужин. Скажу только, что посидели мы здорово. К тому же Миша был великолепным рассказчиком, особенно когда бывал в разогретом состоянии. Ни о каких комментариях, понятно, не могло быть и речи. Под конец я все же нашел в себе силы спросить его, как он относится к тому, если я на свое усмотрение выберу другую партию? Он удивленно посмотрел на меня, на мгновение задумался и сказал:

-Зачем другую? Партия со Смысловым была опубликована в рижском журнале с моими примечаниями. Возьми ее оттуда!..

Наверняка, выражение моего лица в тот момент напоминало лицо городничего из заключительной сцены «Ревизора». Ну, что тут скажешь? Год гоняться за комментариями-призраком, а они давным-давно опубликованы. Да, такое возможно только с Талем. Немая сценка продолжалась недолго. Я расхохотался. Что еще оставалось делать?

Конечно, у Таля и в мыслях не было водить меня за нос. Все обстояло проще: я попросил прокомментировать партию для книги, Мише неудобно было мне отказать (он вообще никому не отказывал). В тот момент он не удосужился вспомнить, что она уже была напечатана с его же примечаниями. Но в критической ситуации извлек из какого-то тайничка в голове необходимую информацию и выдал ее…

Несколько раз я встречал Мишу Таля в доме Иосифа Игина, известного художника-карикатуриста. Игин был большим поклонником шахмат и не меньшим любителем выпить. Жил он у метро «Кировская». Сейчас того домика, напоминавшего ильфо-петровскую «Воронью слободку», уже нет. На его месте выросло административное безликое здание из бетона и стекла. Но всякий раз, попадая в этот район, я вспоминаю квартиру Игина, похожую на голубятню, Чтобы попасть в нее, нужно было подняться по деревянной лестнице, которая жалобно скрипела, придавая жилищу неповторимый аромат андерсеновских сказок.

Игин был фигурой колоритной. Без аудитории не мог, поэтому в доме почти всегда были гости. Одни приходили, другие уходили, какие-то девицы убирали со стола грязную посуду, вновь готовили немудреную закуску, потому что, то и дело появлялась новая бутылка – словом, богема!

Любимым занятием Игина было коллекционировать знаменитостей – писателей, актеров, художников. Он был напичкан всякими байками о них, анекдотами, воспоминаниями, понятно, с немалой долей выдумки. Но слушать его рассказы об Утесове, Качалове, Вертинском, Олеше, Чуковском было интересно. Больше всего Игин гордился дружбой с Михаилом Светловым, которого считал эталоном остроумия. Наверное, так оно и было на самом деле.

В «Дом на Кировской» я попал, можно сказать, случайно. Как-то мы в журнале задумали сделать разворот об известных деятелях культуры и науки – любителях шахмат. Чтобы материал лучше «заиграл», главный редактор Юра Авербах предложил иллюстрировать его дружескими шаржами. Так появилось имя Игина.

Игин принимал меня всегда радушно. По части выпивки я для него интереса не представлял. У него хватало других, более достойных напарников. Но играть со мной в шахматы ему нравилось, так как я разрешал брать ходы обратно, подсказывал, на мой взгляд, лучшие продолжения.

Абсолютно трезвым я его не видел никогда, может быть, потому что приходил уже под вечер, после работы, По этому поводу у меня даже родился каламбур: «Художник часто путал палитру с поллитрой!» Игин, скептически относившийся ко всему, что в этом жанре не сказано Светловым, снисходительно хмыкнул: «Конечно, это не Светлов, но все же…»

Как попал в этот богемный дом Миша Таль, мне неизвестно. В те редкие часы, что я его там заставал, предо мной обычно открывалось такое зрелище: на столе пустая или недопитая бутылка, остатки неприхотливой закуски, тут же, на краю стола, шахматная доска с останками какой-то позиции и разбросанными возле фигурами. Сам хозяин дома либо дремал за столом, либо похрапывал в соседней комнате. И, наконец, мой любимый Миша Таль, естественно, под градусом, не скрывавший радости по поводу того, что появился знакомый человек, к тому же имеющий отношение к шахматам, которому можно показать комбинацию из только что сыгранного турнира, и он сможет по достоинству ее оценить.

Судя по состоянию шахматного хозяйства, нетрудно было догадаться, что Миша, чтобы доставить гостеприимному хозяину удовольствие, играл с ним. На каких условиях, можно только догадываться. Но уж меньше фору, чем ладью или даже ферзя, он ему давать никак не мог.

Однажды, взглянув мельком на взъерошенную шахматную доску, я обнаружил вполне игровую позицию. И тут черт меня дернул предложить Мише: «Доиграем?» Он кивнул головой, я быстро выбрал черный цвет, на стороне которых был явный материальный перевес. Правда, фигуры белых занимали более активные позиции, что в руках Таля было достаточной компенсацией.

Не буду подробно описывать ход нашего поединка. Попав под атаку, я оборонялся, аки лев. Все хитроумные попытки прорвать мою оборону кончались ничем (по-видимому, сказывался опыт полученный мною на фронте).

Исчерпав все возможности и видя, что я непоколебим в своей решимости «стоять насмерть», Миша предложил заключить перемирие, на что я тут же согласился – шутка ли, ничья с самим Талем! Увы, это была моя первая и последняя партия с великим шахматистом.

Миша был удивительно афористичен, с мгновенной реакцией. На любой вопрос или реплику у него сразу находился остроумный ответ. Однажды во время очередного приступа почечной колики врач скорой помощи спросил Таля, не морфинист ли он. «Нет, я – чигоринец!» – молниеносно отреагировал Таль. Для тех, кто не знает: Морфи и Чигорин были великими шахматистами прошлого.

Его самоирония, умение посмеяться не только над другими, но и над собой вызывали не меньшую симпатию. Проиграв Полугаевскому отборочный матч на первенство, Миша сказал: «Я теперь Полуталь». Как-то он заметил: «Жертвы делятся на две категории: первые – корректные, вторые – мои». Неудивительно, что в общении с Талем человек, хоть немного обладавший чувством юмора, сам непроизвольно настраивался на шутливую волну.

На межзональный турнир в Ленинграде 1973 года Миша пожаловал со своей новой супругой, которую я до той поры ни разу не видел. Я же приехал собирать материал для статьи о соревновании, и вечером позвонил ему в гостиницу, чтобы договориться о встрече – хотелось услышать его впечатления о турнире.

Дверь номера, где расположились молодожены, открыла миловидная женщина. Она протянула мне руку и сказала: «Геля». Появившийся тут же Миша добавил – «Моя жена». На что у меня совершенно неожиданно вырвалось: «Выходит, теперь ты уже на гелиоцентрической орбите…» Миша и Геля рассмеялись.

И еще один каламбур родился у меня тогда в городе на Неве: «Любители шахмат бывают двух видом: первые, поклонники Таля – тальцы, остальные – неандертальцы!»

Сегодня, когда Таля уже нет, особенно остро понимаешь, как неразрывно переплелись два понятия – Таль и шахматы. Это была удивительная гармония, во многом созданная самой природой, которая позволяет себе очень не часто…

Конечно, в окружавшем меня шахматном мире были не одни Тали. Встречались и другие характеры, порой диаметрально противоположные. Но все равно, все они были Личности, давали пищу для размышлений. Еще с одним представителем плеяды Великих я намерен познакомить читателей, но чуть ниже…

Генка школу все-таки одолел. Трудно сказать, добился бы он такого успеха, не будь Указа о всеобщем, обязательном среднем образовании, потому что то, что он вытворял в школе, не укладывалось в голове. Пропуски занятий были самыми безобидными шалостями.

Показываться в школе я боялся, так как знал, что ничего хорошего там меня не ждет. Но однажды Аня все же настояла, чтобы я сходил – «Отец ты или не отец?» Ребенок тогда «грыз» науку, а вместе с ней и учителей не то в пятом, не то в шестом классе. Первое, что я услышал, перешагнув порог школы, было заявление завуча после того, как он узнал, что я Туров-старший: «А вчера ваш Гена сломал дверь уборной!..» Что и говорить – приятное начало.

Произошло это так. Кто-то из мальчишек заперся в туалете, и на просьбы ребят открыть дверь шалун упрямо отвечал отказом. Позвали тяжеловеса Генку, и он так дернул дверь, что та слетела с петель.

Оценивать это происшествие можно, конечно, по-разному. По большому счету, Гена сделал общественно-полезное дело, открыв ребятам доступ в туалет. Мне оно было преподнесено, как хулиганство. Разубеждать завуча я не стал, поскольку Генка собственными руками вылепил свой образ.

Вместе с аттестатом об окончании десятилетки встал вопрос, что дальше? Я придерживался мнения, что Гена и учеба понятия несопоставимые. Куда денешься, встречаются и такие экземпляры. В конце концов, не обязательно всем иметь высшее образование. Специалистом можно стать и без него…

Все это я имел неосторожность высказать вечером за ужином, причем для большей убедительности добавил, что есть ребята, которым сам Бог велел продолжать учебу, и в качестве примера привел старшую дочь Эдика Иру, талантливую девчонку, но, увы, тоже бросившую университет после первого курса.

Мне казалось, что доводы мои неопровержимы. Но ошибся. Разгневанную речь в мой адрес Аня закончила словами: «Ты – изверг, а не отец!» Правда, после продолжительных дебатов компромисс все же был найден: Генка подаст документы в техникум, где готовят ассистентов оператора и фотографов для работы в кино.

Не знаю, каким образом, но в техникум он поступил. К сожалению, больше чем на два месяца учебы его не хватило. Перед тем, как оставить техникум, у нас с ним состоялся мужской разговор, без свидетелей. Решение Гены я встретил без энтузиазма, но, по правде говоря, и не очень огорчился, так как был готов к такому финалу. Единственное, что я ему посоветовал – заняться фотографией. Аня, заведовавшая фотолабораторией в издательстве «Прогресс», поможет.

Со своей стороны, я предложил ему сотрудничать в моем журнале. Предложение это он встретил без энтузиазма. Я иногда брал его с собой на соревнования, и он видел, что собой представляет шахматная игра. После нескольких минут разглядывания участников, безмолвно сидящих за столиками, он обычно интересовался: «А где здесь буфет?» и, взяв деньги, отправлялся туда.

Тем не менее, Генка постепенно приобщился к фотографии, но тематику избрал нешахматную. Его увлек другой мир – артистический. Он стал делать афиши известным певцам, эстрадным артистам. Среди них были Кобзон, Розенбаум, Винокур, Вески, музыкальные коллективы, которые размножались в ту пору, как кролики. И надо сказать, что получалось у него неплохо благодаря прежде всего богатой фантазии. Порой мне даже казалось, что она малость перехлестывает. Но заказчикам нравилось, а это – главное.

Звонит мне как-то Генка.

-Папа, давай сходим на концерт Винокура. У меня пригласительные билеты.

Приходим в Театр Эстрады. Гена ведет меня за кулисы знакомиться с Винокуром.

-Володя,- говорит он артисту,- это мой папа!- и добавляет на полном серьезе,- дважды Герой Советского Союза!

-О, очень приятно! – произносит Винокур, пожимая мне руку.

Я стою и не знаю, как реагировать: то ли опровергнуть шутку моего дорогого сынули, то ли пропустить ее мимо ушей. Из полушокового состояния меня вывел голос Винокура:

-Я сейчас переговорю, чтобы вас посадили в ложу…

Уже сидя в ложе, я подумал, что отсюда самый короткий путь очутиться в луже. Зная непредсказуемость эстрадных артистов, вдруг Винокуру взбредет на ум объявить, что на концерте присутствует дважды Герой Туров…

Можно догадываться, с каким нетерпением я ждал конца представления. Сакраментальную фразу артист так и не произнес. То ли не догадался, то ли хорошо знал Геннадия.

Другой раз Генка взял меня с собой на концерт Розенбаума. Знакомство с бардом почти полностью повторило предыдущее с той лишь разницей, что на этот раз я был представлен, как коллега легендарного разведчика Абеля. Не знаю, за кого еще выдавал меня Гена в мое отсутствие. Думаю, что на этом его фантазия не исчерпалась.

Но мир, куда попал Генка, был населен не одними звездами и звездочками. Немало в нем вертелось людей сомнительных, в том числе и любителей выпить. Иммунитет к последнему у Генки оказался слабым, и он стал выпивать. К этой больной теме, к счастью, завершившейся благополучным исходом, я еще вернусь. Но поскольку пытаюсь, по возможности, придерживаться хронологии, то расскажу сначала о некоторых событиях, произошедших немного раньше.

Я, наконец, развелся. Последний год совместной жизни был сущим адом и для меня, и для Ани. Каждый из нас понимал, что финиш близок, но она упорно не хотела давать развода, придумывая всякие аргументы: то Гена еще несовершеннолетний, то ей стыдно перед знакомыми и самое главное – что ждет нашу трехкомнатню квартиру?

По поводу квартиры я обещал, что претендовать на нее в любом случае не буду. Знакомым пусть скажет, что во всем виноват я. Генке, пока мы будем оформлять развод, исполнятся заветные 18. Кажется, были еще какие-то доводы. Короче говоря, с большим трудом удалось Аню уговорить.

Конечно, я мог просто уйти, поставив ее перед свершившимся фактом, но хотелось по-людски, прежде всего, чтобы не травмировать Гену, который, как мне казалось, был на моей стороне, потому что на его глазах иногда происходили шумные сцены, затеваемые его мамочкой. Я же всегда предпочитал худой мир доброй ссоре.

Аню я попросил только об одном: пока не решится мой квартирный вопрос, меня не выписывать. Когда это может произойти, понятия не имел. Но я дошел до такого состояния, что готов был бежать, куда глаза глядят. Собрав свои нехитрое имущество: пишущую машинку, шахматные книги, одеяло из верблюжьей шерсти – подарок мамы, подушку-думку, я ушел, можно сказать, в никуда. Несколько дней переночевал у знакомых, потом перебрался на дачу Эдика…

С Аней в дальнейшем у нас установились нормальные отношения. Мне кажется, что после того, как она убедилась, что в нашем деле не замешана другая женщина, она успокоилась, тем более, что с Геной я поддерживал постоянный контакт.

Приближался 25-летний юбилей моей работы в журнале. Если говорить честно, то не имеет права творческий человек, тем более, с характером, жаждущим новизны, так долго засиживаться на одном месте. Хочет он того или нет, его засасывает рутина, становится неинтересно ни тебе, ни другим.

Я и раньше не раз задумывался, куда бы податься. Даже подключил к этому Эдика. Он попытался перетащить меня в издательство АПН, где работал главным редактором. Но я почему-то настороженно относился к этой организации, к тому же должность, на которую он меня сватал, была технической. Правда, мой друг уверял – «Тебе бы только «внедриться», а там что-нибудь придумаем…». Потом вопрос о работе был отодвинут разводом на второй план, жилищным вопросом, и я, не слишком большой любитель кардинальных перемен (этот некий консерватизм я унаследовал от дорогого папочки) продолжал тянуть лямку.

У каждого человека есть, если нет, то должен быть, свой ангел-хранитель. В отношении меня эту роль однажды сыграл директор издательства Юра Метаев. В неофициальной обстановке я всегда называл его только по имени без отчества и не потому, что были однолетки, кстати, он тоже побывал на фронте, просто я давно его знал, когда он еще работал в отделе пропаганды Всесоюзного комитета физкультуры, курировал печать.

Красивый, стройный, не лишенный административных способностей, он медленно, но верно поднимался по иерархической лестнице. Спустя какое-то время стал ответственным секретарем журнала «Спортивные игры», потом его главным редактором и в конце директором издательства «Физкультура и спорт».

Мы друг другу симпатизировали, поэтому я счел возможным поделиться с ним своей жилищной проблемой. Он пообещал при первой возможности помочь. А такой вариант не исключался, так как издательство года два назад перечислило деньги на две однокомнатные квартиры, и дом вот-вот должен быть сдан в эксплуатацию.

Юра слово свое сдержал. Правда, ему пришлось преодолеть упорное сопротивление районной жилищной комиссии, заявившей, что много людей находятся в значительно худших, чем я, условиях. Ничего страшного не произойдет, если Туров с экс-супругой разменяют свою квартиру. Райисполком готов им в этом помочь…

На заседании жилищной комиссии Юра присутствовал не только, как заинтересованное лицо, но и как член райисполкома. У него были прекрасные отношения с самим председателем, который в тот день вел заседание. И тут мой ангел-хранитель произносит трогательную речь по поводу того, что я фронтовик, имею три ранения, много наград, известный журналист и т.д. Заканчивает он свое выступление обращением – «Я никогда ни за кого не просил, но это случай особый!» Председатель Юру поддержал. Ну, а раз Сам сказал «да», то и члены комиссии возражать не стали.

Полчаса, что я прохаживался перед зданием райисполкома на углу Столешникова переулка и Пушкинской улицы в ожидании решения, показались мне вечностью. Но вот, наконец, появляется улыбающийся Юра. «Поздравляю!» – говорит он.

В августе 79-го я въехал в новую однокомнатную квартиру и начал подумывать о новой работе. Был бы Юра Метаев жив (накануне Московской олимпиады его не стало буквально в считанные месяцы после того, как врачи обнаружили у него злокачественную опухоль), он наверняка и на этот раз что-то придумал бы. Об устройстве по полученной почти тридцать лет назад специальности речи вообще не могло быть – от турецкого остались рожки да ножки, французский я тоже прилично подзабыл.

Редакторская работа, положа руку на сердце, восторга у меня никогда не вызывала. Но худо-бедно, я в ней постепенно стал что-то соображать. Уйти на свободные хлеба не решался, хотя, уверен, с голоду бы не помер. Кроме того, приближался пенсионный возраст. Но самое главное, что меня удерживало – это шахматы и все, что было связано с ними. Это «все, что связано с ними» стало для меня таким близким, что я не представлял себя без него.

Все эти мотивы я выложил новому директору издательства Жильцову. Он отреагировал положительно, заявив, что Госкомиздат обещал открыть дополнительную ставку старшего научного редактора, и, если это случится, то я первый претендент на это место.

Через несколько месяцев все так и произошло…

Скажите, вам когда-нибудь доводилось видеть фильм «Голубые горы»? Если нет, то жаль: великолепный фильм в жанре комедии фарс, в неореалистической манере, который под силу было сделать только грузинам с их потрясающей самоиронией, талантливой игрой актеров, таких, как Софико Чаурели. Фильм этот о небольшом издательстве, его буднях, проблемах, с которыми сталкиваются сотрудники.

Я не хочу сказать, что в моем дорогом «ФиСе», которому в общей сложности я отдал сорок лет, происходило то же самое, но что-то до боли знакомое проглядывалось определенно. И прежде всего обстановка трудового подъема в конце каждого квартала, не говоря уже о конце года, когда план выпуска неизменно оказывался под угрозой срыва.

Сказать, что все стояли на ушах, все равно, что ничего не сказать. По коридорам туда сюда сновали сотрудники с озабоченно-трагическими лицами. Невероятный шум стоял в художественной редакции, поскольку к некоторым рукописям оформление еще не было готово. В технической редакции тоже творилось черт те что: кто-то болел, кто-то находился в декретном отпуске.

В производственном отделе вообще все пребывали в шоке от количества одновременно поступивших рукописей, которые нужно было в срочном порядке рассовать по типографиям. А их в Москве в ту пору насчитывалось единицы. И только в корректорской, как всегда, стояла тишина. Здесь вычитывали, сверяли, исправляли малограмотных авторов и полуграмотных редакторов (попадались и такие), не спеша, делали свое дело.

А потом, между авралами, словно по чьей-то команде, все возвращалось на круги своя и наступал штиль. Редакторы, за редким исключением, делали вид, что трудятся над очередной рукописью, пытаясь сделать из нее конфетку. Заведующие редакциями под предлогом поиска новых тем и авторов подолгу исчезали из поля зрения, а то и вовсе по несколько дней не появлялись в издательстве, восстанавливая затраченную во время штурма квартального плана энергию. Активисты-общественники с удвоенным энтузиазмом развивали свою кипучую деятельность. В эту сферу неожиданно попал я. На полную катушку развертывалась работа над очередным капустником, под руководством сценариста, режиссера и постановщика в одном лице – Эрлена Кияна.

Надо сказать, что издательские капустники всегда вызывали живейший интерес. Остроумные, веселые, изрядно приперченные, они привлекали не только своих сотрудников. В зал во время представления набивалось такое количество народу, что яблоку было негде упасть, стояли даже в коридоре. У Эрлена был особый дар на театрализованные представления. Кроме того, если уж он за что-то брался, что случалось нечасто, то делал это талантливо…

После квартальных и годового авралов, само собой, появлялся приказ директора с критикой недостатков, назывались имена виновников, выносились благодарности и выговоры, кто-то лишался премии, а кто-то, наоборот, получал надбавку. Заканчивался приказ призывом соблюдать график сдачи рукописей. Этот пункт неизменно фигурировал на всех производственных, партийных и профсоюзных собраниях…

И тем не менее, «ФиС» был издательством уникальным, хотя бы потому, что, по масштабам, во всяком случае, в Европе, аналогов ему не было. Какую-то конкуренцию пытался составить гедеэровский «Спортферлаг», но он явно уступал по количеству изданий, не говоря уже о тиражах. 50-тысячный тираж считался в нашем издательстве неудачей.

Еще несколько особенностей было у «ФиСа». Пожалуй, ни в одном другом московском издательстве не работало столько евреев и никто не мог сравниться с таким количеством красивых женщин и девушек на один квадратный метр полезной площади. Когда я впервые в отчетном докладе произнес эту шутку, раздался гром аплодисментов.

Издательскую тишь и благодать, не считая авралов, иногда сотрясали небольшие скандальчики. Однажды взбунтовались заведующие редакциями. Они направили в Госкомиздат коллективное письмо о творящихся в издательстве безобразиях, виновником которых, по их мнению, был директор и его ближайшее окружение. Началось разбирательство, не обошедшееся без перемывания грязного белья. Но бунт был организован из рук вон плохо, хуже, чем на броненосце «Потемкине». В итоге, как и ожидалось, враждующие стороны заключили перемирие, и жизнь в «ФиСе» потекла своим чередом…

«Крупным» общественным деятелем в масштабе издательства я стал совершенно случайно. Ничего не подозревая, я однажды вместе со всеми отправился на отчетно-выборное профсоюзное собрание, а по его окончании стал, кем вы думаете, председателем профкома.

Предыдущий профсоюзный босс (им была довольно энергичная женщина) подверглась острой критике, несмотря на то, что устраивала руководство. Досталось на орехи и некоторым членам комитета. Однако когда зачитали список кандидатов в новый профком, то выяснилось, что он почти в точности повторяет старый.

Оппозиция пройти мимо такого надругательства над демократией не могла. Поднялся страшный галдеж, в котором громче других звучали голоса моего зав. редакцией Виктора Чепижного, а также признанного борца за справедливость Эрлена Кияна и еще нескольких ребят, обладавших такими же мощными голосовыми аппаратами.

Оставшееся время до голосования уже проходило под лозунгом «Турова в профком!» Короче говоря, я и еще две-три новые фамилии были включены в бюллетени для тайного голосования. А когда счетная комиссия подвела итоги, то выяснилось, что я прошел. Больше всех, по-моему, радовались победе мои доверенные лица, мечтавшие, чтобы в профкоме был свой человек. Зачем он им там нужен был, я так и не понял.

Вновь избранный профком тут же удалился на первое заседание, чтобы избрать председателя и заместителя. Возникшую на первых минутах неловкость прервал появившийся в комнате секретарь партийной организации. Хорошо поставленным голосом он заявил, что дирекция и партбюро рекомендует на пост председателя Турова – фронтовика, опытного журналиста и т.д. Ну а коль скоро руководство рекомендует, то вопрос с повестки дня был автоматически снят.

Не могу сказать, что я сильно сопротивлялся этому назначению. С одной стороны, немного льстило самолюбию, с другой, хотелось проверить, справлюсь ли я с таким непростым поручением. Судя по тому, что после этого меня еще дважды избирали председателем что-то, по-видимому, получалось.

Из не слишком богатого наследства, которое досталось от старого профкома, был обмен профсоюзными делегациями со спортивными издательствами Берлина, Праги и Братиславы. Происходило это так: ежегодно мы принимали у себя одну из этих делегаций и соответственно посылали нашу. Так что на мою долю пришелся полный цикл – три туда, три обратно. Две наши делегации – в Прагу и Братиславу возглавлял я. В Берлин не поехал, так как неоднократно бывал там по приглашению журнала «Шах», в котором сотрудничал.

Обмен имел свою специфику: в гости хотели поехать многие, а мест было всего семь. Поэтому борьба велась нешуточная, списки то и дело перекраивались, утверждались, потом снова переписывались. Когда же нужно было принимать делегацию, желающих участвовать в этом мероприятии почти не находилось. И я, засучив рукава, не без помощи нескольких активистов, надеявшихся попасть в очередную поездку, принимался за дело – составлял программу, доставал билеты на спектакли, в Кремль, что было непросто, бронировал номера в гостинице.

Встречу и прощальный ужин мы всегда устраивали в издательстве, один раз даже у меня дома. Скажу без ложной скромности: организовать прием на достойном уровне я умел. И что любопытно, для меня это большого труда не составляло, потому что тоже было своего рода творчеством.

Особое место в жизни коллектива занимали избирательные кампании, и в первую очередь в Верховный Совет, которые, к счастью, проходили раз в четыре года. Меня они тоже не миновали. Но если раньше я был просто агитатором, в задачу которого входило обеспечить явку подопечных, то став профсоюзным боссом, резко пошел на повышение, был включен аж в Окружную избирательную комиссию, и я мог познакомиться с кухней этого спектакля.

О том, что за блок коммунистов и беспартийных обязательно должно быть отдано не менее 99 целых с десятыми процентами голосов, знали все, в том числе и я. А вот, как это достигается – немногие, остальные, наверняка, догадывались. Но одно дело догадываться, другое, когда это происходит на твоих глазах.

Надо сказать, что нерушимый блок на самом деле собирал высокий процент голосов. О том, что двигало избирателями, разговор особый. По большому счету, незачем было подбрасывать сотню-другую бюллетеней, чтобы достичь завораживающей цифры с тремя, а за Сталина с четырьмя девятками. Но на самом верху считали, что это не тот показатель единства партии и народа, которым можно поразить мир, для чего вся эта шумиха и устраивалась…

Каждый уважающий себя избирательный участок считал своим долгом найти в рядах своих избирателя, которому будет доверена честь открыть голосование. Высоко котировались для этого делегаты съездов РСДРП, члены редколлегии газеты «Искра», а также участники штурма Зимнего. Но все они не шли в сравнение с теми, кому посчастливилось таскать вместе с Владимиром Ильичем бревно на субботнике в Кремле.

Несмотря на то, что в этом историческом событии участвовало весьма ограниченный круг людей, с каждым годом соратников Ленина по бревну становилось все больше. В середине 70-х их уже насчитывалось более тридцати человек, и, судя по непрекращающемуся потоку воспоминаний старых большевиков, это еще был не предел.

Если же никого из названных людей найти не удавалось, то довольствовались знатной ткачихой или, на худой конец, заслуженной учительницей республики, желательно солидного возраста. Ее доставляли на участок к открытию. «Случайно» тут же оказывался фотограф, а иногда и корреспондент газеты или радио. Первооткрывательнице голосования вручались цветы, и она торжественно совершала дарованный сталинской конституцией акт о том, что каждый советский гражданин имеет право избирать и быть избранным. Что касается второго, то на этот счет были б-а-а-льшие сомнения.

Затем начинались томительные часы ожидания, потому что где-то к часам трем дня основной поток избирателей уже проголосовал, агитаторы, чьи подопечные исполнили свой гражданский долг, разбежались. Буфетчица продолжала сиротливо стоять за прилавком в надежде продать еще несколько бутербродов и пирожных, но и она то и дело начинала поглядывать на часы, мол, пора сворачиваться. Для членов избирательной комиссии в отдельной комнате был накрыт стол с бесплатными бутербродами и напитками, разумеется, безалкогольными.

Согласно положению, участок закрывался в десять вечера. Но уже в восемь председатель окружной комиссии и его заместитель начинали проявлять активность, хотя протокол был заранее отпечатан, и следовало только проставить цифры: проголосовало столько-то, «за», «против» столько, и главное – процент: 99 целых с десятыми.

За час до закрытия участка в райисполком, где размещался штаб районной избирательной комиссии, направлялся гонец, чтобы занять очередь. И в 22-00 по московскому времени занавес опускался, опечатанный сургучными печатями конверт с протоколом на дежурившей у подъезда машине отправлялся в конечный пункт.

Но если вы думаете, что на этом жизнь участка прекращалась, то ошибаетесь. Начиналось второе действие. Для членов избирательной комиссии накрывался роскошный стол. Из тайников доставался армянский коньяк, предназначенная на экспорт водка, икра, лососина, всякие шейки-карбонаты, и далеко за полночь звучали тосты в связи с успешным окончанием выборов. Затем нас, пьяненьких, на машине развозили по домам…

Работать книжным редактором, на мой взгляд, легче, чем редактором в журнале.

Прежде всего потому, что авторами книг, как правило, являются специалисты. В журнал пишут все, кому не лень, поэтому часто приходится переписывать от первой и до последней строчки.

Я не подсчитывал, сколько шахматных книг отредактировал. Думаю, десятка два а, может, больше. Среди них попадались хорошие рукописи, приходилось иметь дело и с посредственными. Но самой памятной для меня осталась работа над четырехтомником Михаила Моисевича Ботвинника «Аналитические и критические работы». Это был еще один подарок судьбы, позволивший мне в течение нескольких лет соприкасаться с удивительно многогранной и в то же время непростой и противоречивой личностью, еще больше утвердившей меня в мысли о многообразии шахматного мира…

Предложение стать редактором четырехтомника Ботвинника я, честно говоря, воспринял без особого энтузиазма: был наслышан о сложном характере автора, о том, что ему трудно угодить и т.д. и т.п. Но вместе с тем было интересно заглянуть в творческую лабораторию великого чемпиона, который во многом оставался для меня загадкой, несмотря на то, что в середине 60-х годов, случай уже однажды свел нас.

Работая в «Шахматы в СССР», я одновременно какое-то время редактировал «Бюллетень» Центрального шахматного клуба и содействовал появлению на свет программной статьи мэтра «Алгоритм шахматной игры». Статья была насыщена многоэтажными формулами (тогда это был ручной набор), и мне удалось уговорить начальника производственного отдела типографии набрать ее в обмен… на выступление чемпиона мира перед работниками типографии. Причем «сделку» эту я заключил без ведома Ботвинника и, помню, сообщил ему о ней с опаской и извиняющимся тоном, ожидая выговора. К моему удивлению, Михаил Моисеевич воспринял сообщение спокойно, попросив лишь согласовать удобное для обеих сторон время.

И вот спустя два десятилетия появилась возможность проверить на собственной шкуре, что такое Ботвинник на самом деле.

Пять лет совместной работы! Почти три тысячи страниц рукописи. Десятки встреч, большинство которых проходило у Ботвинника дома, сотни телефонных звонков. До сих пор у меня в ушах его голос, врастяжку произносящий: «Ба-а-рис Иса-а-кович, это Ботвинник», на что я неизменно отвечал, что представляться не нужно, поскольку «ваш голос мне снится уже по ночам…» Михаил Моисеевич не обижался, понимая, что это не более чем шутка. Звонил обычно он, я же старался без особой надобности не досаждать. Темой наших разговоров была не только рукопись, хотя она, естественно, занимала львиную долю времени. Нередко мы обсуждали различные события, происходившие в шахматном мире, и за его пределами.

Поначалу меня немного раздражала безапелляционность Ботвинника, но постепенно я привык к этому, поражаясь подчас глубине его видения сути события. Причем, он никогда не напоминал: «Вот видите, я же говорил…» Но и когда результат не совпадал с его прогнозами, случалось и такое, он о своей ошибке тоже не вспоминал.

Видел я его разным: разгневанным и веселым, ироничным и грустным, раздраженным и приветливым. Иногда мне начинало казаться, что он соткан из одних противоречий, и в такие минуты я клял судьбу, которая послала на мою голову такого автора. Но чувство это быстро проходило (как и настроение Ботвинника), и я снова благодарил обстоятельства, на время сблизившие нас. Еще я понял, что другим он просто быть не может. Другой – это уже не Ботвинник.

Было ли все безоблачно в наших отношениях? Если судить по дарственным надписям, которые он делал на каждом вышедшем томе, то – да: «Другу–редактору с благодарностью от друга-автора» и другие в таком же роде. Мы действительно работали дружно. Тем не менее порой случались стычки. Однажды больше месяца не разговаривали друг с другом, и только вмешательство Льва Яковлевича Абрамова, давнишнего приятеля Ботвинника, помогавшему ему в подборе материала для книги, положило конец конфликту. «Да не обижайтесь вы на него,- сказал он мне.- Если бы я всерьез воспринимал его упреки в свой адрес, я бы давно должен был порвать с ним всякие отношения. Вы его не переделаете…»

Вначале, когда возникали спорные моменты по рукописи, и Ботвинник голосом, в котором явно слышался металл, ни за что не хотел ни в чем уступать, мне казалось, что это от характера. Потом понял, что не совсем так. Знаток русского языка, отличный стилист с почти фотографической памятью на людей и события, он по-своему слышал слово, фразу. И это своего рода музыкальное восприятие он отстаивал со всей твердостью, на которую был способен. И должен признаться, что в большинстве случаев был прав. А когда все же шел на компромисс, было видно, как трудно ему это дается.

Однажды Ботвинник сказал о втором чемпионе мира Эммануиле Ласкере, что тот, когда не играл в шахматы, занимался тем, что думал (добавив, что, к сожалению, не все нынешние мастера на это способны). Эти слова можно в полной мере отнести к самому Ботвиннику. Его мозг постоянно был занят мыслями, решением каких-то задач. Поэтому, если уж он принимал решение, переубедить его было почти невозможно. Мне, грешным делом, тоже однажды показалось, что это от упрямства, и я спросил:

-Михаил Моисеевич, вы когда-нибудь меняете свое решение?

На что последовал ответ:

-Только в том случае, если я его еще не принял.

И я понял, что это не столько твердость характера, тем более не упрямство, а глубокая убежденность в своей правоте, свойственная тем, кто ставит перед собой большую цель. И еще одно веское основание было в этой убежденности – высокая степень нравственности, вообще присущая Ботвиннику, желание быть полезным людям. Не у многих так органически переплеталось личное с общественным. Несмотря на внешнюю неприступность, он всегда был готов прийти на помощь, если кто-то действительно в ней нуждался. В то же время он отнюдь не старался казаться лучше, чем был на самом деле.

Во время работы над четырехтомником мне довелось несколько раз «выпивать» с Ботвинником. Это наверняка сенсационное сообщение требует пояснения, поскольку Михаил Моисеевич всегда числился в «клубе трезвенников».

В июне 1984 года увидел свет первый том «Аналитических работ». Получив авторские экземпляры, Михаил Моисеевич, судя по всему, остался доволен первенцем и вечером позвонил мне домой.

-Ба-а-рис Иса-а-кович, у меня к вам просьба, – интригующе начал Ботвинник.

Наступила пауза. Он ждал моей реакции. Я же лихорадочно соображал, что ему еще от меня понадобилось, что я такое натворил…

-Как вы относитесь к тому, – продолжал Ботвинник, так и не дождавшись от меня вопроса, – чтобы отметить выход первого тома?

-Очень положительно!- облегченно выдохнул я, считая, что уже в самом предложении содержится некая оценка моей работы.

-В таком случае, не взяли бы вы на себя труд организовать ужин для тех, кто принимал участие в появление первого тома. Думаю, человек шесть-семь…

Я ответил, что попробую, но мне нужно пару дней на разведку. Для себя я уже решил, что лучше, чем Центральный Дом журналиста, места не найти. Я частенько бывал там, и меня многие знали, в том числе директор ресторана. Так что заполучить столик в привилегированном «закутке» или даже в отдельном кабинете будет несложно. Через день я доложил обо всем Ботвиннику. Идея была одобрена.

-Только постарайтесь, пожалуйста, чтобы еда была на соответствующем уровне, – добавил он.

-А выпивка? – спросил я игриво.

-На ваше усмотрение. Мне достаточно рюмки хорошего грузинского вина. Можно «Киндзмараули» или «Хванчкару».

Ужин прошел превосходно, в чем, прежде всего, была заслуга Ботвинника, который сразу же создал непринужденную обстановку, В тот вечер сидевшие за столом были равны. Все шутили, смеялись. Виновник торжества был на редкость раскован и остроумен. Такие же застолья сопровождали потом выход каждого следующего тома с той лишь разницей, что менялось место встречи. Появление третьего мы отметили в ресторане ВТО (ныне Дом актера), а подвели итог в Центральном Доме литератора. И неизменно на этих встречах царил дух доброжелательности…

Таким я знал Ботвинника. Наверняка, в моих заметках немало субъективного. Но тут уж ничего не поделаешь: каждый видит мир и оценивает людей и события через призму собственного восприятия.

Теперь, надеюсь, понятно, почему, когда мне надоело работать в журнале, я, тем не менее, совсем отойти от шахмат не смог. Ибо в нем встречались такие Личности, как Таль, Ботвинник, Смыслов, Петросян, Спасский и многие другие…

К своему 60-летию я неожиданно был обласкан властями. Указом Президиума Верховного Совета Российской Федерации меня удостоили звания «Заслуженный работник культуры» – выдали значок и Почетную грамоту.

Не запомнил, постановлением какого ведомства, я еще стал «Персональным пенсионером республиканского значения», что автоматически повышало мою пенсию на целых 10 рублей. Кроме того, ежегодно мне полагалась бесплатная путевка в санаторий и я был прикреплен к полузакрытой поликлинике, единственное достоинство которой заключалось в отсутствии очередей к врачам.

Думаю, что все это привалило мне не потому, что в то время я возглавлял профком. В моей биографии, при желании, можно было отыскать более весомые основания, не считая, конечно, пятого пункта. Видимо, они и сыграли главную роль, когда решался вопрос, давать или не давать звания.

Наверняка, кто-то в издательстве надеялся, что, получив столько «подарков», я тут же отправлюсь на пенсию. Мне это никто вслух не высказывал. Сам же проявить инициативу не хотел. Попросят – уйду…

Но началась перестройка, с карты мира исчез Союз нерушимый республик свободных, мучительно стала пробивать себе дорогу рыночная экономика. Все, что складывалось десятилетиями, как карточный домик, в одночасье рухнуло. Издательство «Физкультура и спорт» тоже очутилось под катком дикого капитализма и, как шагреневая кожа, стало сжиматься. Одних уволили, кто-то предпочел уйти сам в поисках лучшей доли – возможностей стало намного больше. В конце концов, пришел и мой черед. Вызывает меня новый директор:

-Боря, ты сам видишь, что творится. Конечно, ты, как работник, можешь еще дать сто очков вперед многим молодым. Но не могу же я уволить такую-то? Она одна, да еще с ребенком. У тебя хоть пенсия и ты действующий журналист…

Я тут же накатал заявление об уходе: доводы директора были убедительны.

Потом года полтора я еще проработал в Шахматной академии Каспарова. Подготовил к печати несколько книг, которые планировалось выпустить за рубежом. Но из этой затеи ничего толком не вышло – одна, кажется, книжонка для начинающих появилась в Испании.

Так завершилась моя трудовая деятельность, продолжавшаяся без малого пять десятков лет. Тешу себя мыслью, что что-то полезное за эти годы я все-таки сделал!…

Генка, в отличие от меня, оказался однолюбом. Поехав как-то по фотоделам в Кемерово, он познакомился там с красивой девушкой и влюбился. По возвращении в Москву объявил маме, что собирается жениться на Светлане – так звали кемеровчанку. Аня сообщение это встретила в штыки, мол, у Светы одно на уме – получить в Москве жилплощадь. Она даже позвонила мне и попросила, чтобы я повлиял на жениха. Попытка разубедить, что обвинять Светлану в нечестности, оснований нет, что в подобных ситуациях родители должны проявлять максимум такта и не навязывать своего мнения, успеха не имела. Она ответила: «Не тебе же с ними жить!..»

Если уж Генка что-то задумал, переубедить его невозможно. Видя, что с мамой найти общий язык не удается, он позвонил мне и сказал, что хочет прийти. Я, естественно, приготовил обед. Пока моя будущая невестка по его окончании мыла на кухне посуду, мы с Генкой уединились. Я ему сказал, если он действительно любит, то никого слушать не надо.

Вскоре они поженились. Две женщины, одна из которых с самого начала была настроена против другой, так и не смогли ужиться под одной крышей. Противостояние кончилось тем, что «мамочку» отселили, купив ей однокомнатную квартиру.

Детей, к сожалению, у Генки со Светой нет, зато есть домашний зверинец: обезьянка лемур, который по ночам свистит, большой красивый попугай, который вместо слов только охает и забавно играет с пустыми металлическими баночками, и собака Рекс с мощным лаем, светлокоричневая с большими серыми веснушками на лапах и на носу. Пес очаровательный. Генка его обожает, часто они спят рядом. Стоит Генке на минуту встать и отлучиться, как Рекс тут же занимает его место, причем, морду обязательно кладет на подушку.

Я уже упоминал, что Гена изрядно выпивал. Причем, стоило ему набраться, как он тут же звонил мне, неважно час это или два ночи, и объяснялся в любви. Нетрудно догадаться, какой была моя реакция на такое проявление чувств. Я его умолял, в таком состоянии не звонить. Бесполезно.

Но это были пустяки по сравнению с теми мыслями, которые не давали мне покоя – так недолго может стать и алкоголиком. Трудно представить себе сколько сил и энергии я потратил, чтобы убедить его бросить пить. В конце концов он это сделал. Не хочу приписывать заслугу в этом только себе. Без его доброй воли ничего бы не вышло. По-видимому, до него самого дошло, чем это грозит. Но свой вклад и немалый, мне кажется, я внес, и меня это радует.

С Генкой у нас после этого установились нормальные отношения. Я стараюсь не вмешиваться в его жизнь, хотя не все мне в ней нравится. Мы абсолютно независимы друг от друга, что тоже немаловажно для добрых отношений. Помню, когда он был еще мальчишкой, я объяснял ему, что главное в жизни – ни от кого не зависеть. Тогда мне казалось, что он пропускает эти слова мимо ушей. Но, судя по всему, они застряли в его голове. С тех пор, как он порвал с алкоголем, у меня к нему претензий нет. Если иногда возникают трения, то лишь потому, что мы разные.

С фотографией он, к сожалению расстался, как только открылся простор для бизнеса, что соответствует его характеру любителя острых ощущений…

Когда-то решение вернуться в Москву я считал своей самой большой авантюрой. Сейчас, спустя многие десятилетия, могу сказать: это был единственно разумный вариант. Пройдя через множество испытаний, я познал мир, раздвинул его рамки. Я жил интересной, полнокровной жизнью со всеми ее радостями и огорчениями, взлетами и падениями. Наверняка, мне было бы значительно труднее, не будь все эти годы рядом со мной тех, о ком пойдет речь в следующей главе.

Глава шестая

«СИЛЬНЕЕ СТРАСТИ И БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЛЮБОВЬ…»

Это из популярной в довоенные годы песенки о дружбе.

Сколько себя помню, я всегда с кем-то дружил. Приятелей, знакомых было много

но один или два занимали особое место в моей жизни. Они пользовались полным доверием, я делился с ними самым сокровенным, готов был сделать для них, как мне казалось, даже невозможное.

Поскольку по части дружбы у меня накоплен немалый опыт, то возьму на себя смелость утверждать, что дружба – это своего рода искусство, хотя больших жертв не требует. Для этого нужно: быть терпимым к недостаткам других, потому что и у тебя их, наверняка, не меньше, не навязывать своего мнения, не стараться сделать из друга себе подобного, не вмешиваться в семейные и любовные дела, тем более, не советовать, как поступать в конфликтных ситуациях, наконец, не участвовать в совместных финансовых операциях. Это на первый взгляд кажется, что слишком много «не», на самом деле все просто.

Дружбу цементирует не только общность взглядов, некоторых черт характера, но и увлечений. С тремя из четырех моих самых близких друзей, помимо всего, нас еще связывала любовь к шахматам, футболу, спорту вообще. Причем, случалось, что болели за разные команды, но это вносило дополнительную остроту в спортивные переживания.

В школьные годы моим другом, об этом я упоминал в первой главе, был Миша Крупник. Нас разлучила война, потом пути наши разошлись. О тех, кто пришел на смену, я попытаюсь рассказать.

Леня Розенберг

Когда мы познакомились, он носил двойную фамилию: Розенберг-Гельбергер. И это при том, что букву «р» он почти не выговаривал. У него получалось нечто среднее между «р» и «г». Правда, спустя какое-то время на вполне законных основаниях он вторую половину фамилии «потерял», однако и в первой осталось достаточно рыкающих звуков.

Парень Леня был потрясающий. Немного пижон – любил наряжаться, чистюля, добрый, отзывчивый, обожал компании. Занимался в юридическом, копья в учебе не ломал, но благодаря способностям благополучно перебирался с одного курса на другой, пока не получил диплом, с которым долго не знал, что делать. Одно время был даже директором мебельного магазина, но скоро понял, что торговля – не его призвание. Устроился юристконсультом, но поскольку платили гроши, то вкалывал на двух работах. Насчет «вкалывал» я, конечно, преувеличиваю, так как для любимых увлечений он всегда находил время, даже средь бела дня…

Надо сказать, что Игроком он был с большой буквы. Играл самозабвенно, безразлично во что – будь то в шахматы или карты. А сколько эмоций выплескивал, когда болел за футбольную команду ЦСКА?!

Жил Ленька с родителями и с сестрой около Зубовской площади в трехкомнатной квартире, в нескольких троллейбусных остановках от меня. Так что виделись мы часто, особенно, когда были студентами.

В ту пору в его увлечениях ярко выраженного фаворита еще не было: он в равной степени делил себя между шахматами, преферансом, футболом и девушками. Но постепенно преферанс стал вытеснять все остальное. А так как у меня была комнатка, то, если не находилось более подходящего места, Ленька с приятелями-преферансистами заваливался ко мне. Когда приходили втроем, я ненавязчиво предлагал себя четвертым. Но, зная «класс» моей игры, Леня деликатно (ему вообще это было свойственно) говорил:

-Боря, преферанс – не твоя игра. Если тебе очень хочется, давай на пару. Будешь смотреть, советовать…

Я соглашался, потому что даже смотреть, как ребята жонглируют картами, ловят соперника в сомнительном мизере, было страшно интересно. Должен признаться, что не всегда я поспевал за ходом мыслей и действиями играющих, когда они, едва заглянув на карты, объявляли, что такой-то сел без двух взяток или не набрал положенного количества вистов…

Имея такой пример, я, тем не менее, прилично играть не научился. Леня был абсолютно прав, когда говорил, что карты – не моя стихия. Причина, как мне кажется, кроется в том, что я недостаточно азартен, не очень люблю рисковать. Даже попав как-то в известное казино в Монте-Карло, я этому правилу не изменил.

Совсем остаться бесстрастным наблюдателем я, конечно, не смог: сама обстановка располагала к тому, чтобы пощекотать нервы. Взвесив свои финансовые возможности, я пришел к выводу, что потеря десяти франков меня не нокаутирует, а вот попытаться обанкротить казино стоит. Из всевозможных игр, которые были к услугам посетителей, я выбрал рулетку, в надежде, что Его Величество Случай отнесется ко мне благосклонно. Тем более, новичкам, говорят, везет…

О том, что можно ставить на «чет» или «нечет», «красное» или «черное», я сообразил сразу. Еще можно было сыграть на какую-то цифру или несколько, но это – высший пилотаж. Я решил пойти по примитивному пути: «красное – черное».

Тут мое внимание привлек мужчина лет 40, перед которым лежала груда фишек

и тетрадь, в которую он после каждой ставки что-то записывал. Нетрудно было догадаться, что это бывалый игрок. И я пристроился к нему. Как только он клал кучку фишек на какой-то цвет, я тут же повторял его маневр, но с одной фишкой, чтобы продлить удовольствие и повысить шансы на выигрыш.

Я всегда испытываю удовлетворение, наблюдая профессиональную работу, особенно, когда результаты налицо. С легкой руки «напарника» капитал мой вскоре удвоился и, наверняка, стал бы расти дальше, не отлучись он минут на десять. Этого времени как раз хватило на то, чтобы большую часть выигрыша я благополучно спустил, хотя по моим соображениям, должен был выиграть.

Окончательно убедившись, что в этот раз обанкротить казино не удастся, я покинул зал в стиле «Ампир», как говорится, при своих. Но перед самым выходом на улицу меня ждал очередной соблазн – комната с игровыми автоматами – «однорукими бандитами». Бросаешь в щель франк, дергаешь рычаг, внутри что-то приходит в движение и… дальше, кому как повезет.

Я уже намеривался пройти мимо, как вдруг мой взгляд задержался на человеке, который с отрешенным видом опускал франк за франком, дергал рычаг, и через какое-то время раздавалась ласкающая слух металлическая дробь падающих в специальное углубление монет.

Поскольку в ту пору мои извилины работали быстро, то я решил, что упустить такой шанс обогатиться было бы глупо. Главное – определить, с какой силой надо дернуть рычаг, чтобы послышалась ласкающая слух дробь.

Чтобы не затягивать рассказ, скажу только: бандит он всегда бандит. Десять франков, которые с самого начала выделил, я быстро проиграл. Но меня это не расстроило, так как знал, что тем, кому не везет в азартных играх, везет в любви…

Остался верен я себе даже тогда, когда спустя много лет побывал в общепризнанной ныне игорной столице мира – Лас-Вегасе. Меня не столько поразили игровые залы, размером в футбольное поле, напичканные самыми современными электронными автоматами и прочими «орудиями производства», сколько сам облик города, выросшего посреди пустыни, человеческая фантазия, потрясающая архитектура казино.

Вот уголок Венеции. На голубом небе плывут облачка, сквозь которые пробиваются золотистые лучи солнца. Канал с нависшими над ним домами и плавающими по нему гондолами с гондольерами, распевающими неополитанские песни.

Напротив другое казино – «Париж» с Эйфелевой башней, на которую можно, при желании взобраться, и некоторые другие достопримечательности французской столицы – фасад оперного театра, вокзал. Чуть левее – казино в виде египетских пирамид и так далее в том же духе.

А музыкальный фонтан, длиной в несколько сот метров, с извивающимися и танцующими в такт музыки струями разного калибра. Или лазерное шоу из 3 миллионов лампочек. Мелькающие в вышине диковинные животные – динозавры, ихтиозавры и им подобные в сопровождении шумовых эффектов производят такое впечатление, словно присутствуешь при рождении мира…

Передать словами неповторимость Лас-Вегаса невозможно. Это нужно видеть. И хотя этот сказочный мир был создан не самыми благородными целями, нельзя не восторгаться искусством тех, кто его создавал. Поэтому проигрыш каких-то пятидесяти долларов на этом фоне никак не воспринимался…

Леньке всегда были нужны острые ощущения. Если они отсутствовали, он их придумывал. Звонит как-то:

-Борька, я на углу Малой Бронной. Купил два больших арбуза, а положить их некуда. Бери авоськи и беги сюда!

Типично для Леньки – сначала купит, а потом подумает, что с ними делать. Я схватил большую сумку, помчался выручать друга, в голове которого за это время уже созрел план дальнейших действий.

-Поедем ко мне. Поедим арбуза, сыграем в шахматы…

Дома у Леньки первоначальная программа несколько изменилась. После шахмат и арбуза мы, по инициативе хозяина, затеяли необычное соревнование – метание ножей в оставшийся арбуз. Для этого он был установлен на полу кухни, а мы из прилегавшей к ней комнаты через открытую дверь бросали по очереди ножи. Очко присуждалось тому, чей нож острием втыкался в цель.

Не помню, кто из нас победил, и сколько раз нож попадал в арбуз. А вот то, что Ленькина мама, вернувшись с работы, никак не могла понять, отчего пол на кухне истыкан каким-то острым предметом, а Леня, как разведчик, попавший в плен, молчал и только удивленно пожимал плечами, память сохранила.

Еще отчетливо помню, как мы пробирались на стадион «Динамо» на финальные матчи Кубка страны. Они почему-то всегда проходили накануне ноябрьских праздников, когда погода преподносила самые неожиданные сюрпризы, вплоть до снега. Но нас это не останавливало, как и то, что о сидячих местах мы даже не мечтали – лишь бы попасть на стадион.

Ходили обычно группой, человек пять-шесть, без билетов, потому что достать их было невозможно. Собирали с каждого по несколько рублей, делали солидную «куклу» и кто-то из самых смелых незаметно вручал ее контролеру, который нас пропускал. Для согрева брали с собой бутылку водки, пару батонов хлеба и килограмма два горячих сарделек, продававшихся тут же, у метро. Забирались на самую верхотуру стадиона, где на ветру полоскались флаги спортивных обществ, и вовсю переживали происходящее на футбольном поле…

Ленька был трижды женат. На первой свадьбе – с его однокурсницей я присутствовал. Не уверен, что в ту пору он уже созрел для такого шага. Я имею ввиду не материально. Мне кажется, он считал, что это тоже своего рода игра, и она не изменит его образа жизни. Поэтому брак оказался непродолжительным, и Леня снова стал вольной пташкой.

Вторая женитьба почти в точности повторила первую с той лишь разницей, что новой спутницей стала балерина Большого театра. Общности интересов у них оказалось еще меньше, и спустя два года союз этот также распался.

Правду говорят, что Бог троицу любит. Со своей третьей женой Ирой Леня тоже был знаком со студенческой скамьи. Предыдущие попытки, по-видимому, его чему-то научили, и он по-другому стал смотреть на семейную жизнь. К тому же у Иры оказался очень мягкий характер, она многое старалась не замечать, Леню боготворила. Союз их, я считаю, был счастливым но, увы, непродолжительным…

На всю жизнь врезалось в память лето 1972 года. До этого Леня с Ирой были у нас частыми гостями, особенно, когда мы жили на Таганке. Могли даже заявиться, не предупредив – оказались рядом и зашли. Тут же накрывался стол. Да и ребята никогда не приходили с пустыми руками – у Леньки была широкая натура.

Когда мы переехали на новую квартиру в Очаково, Леня с Ирой стали появляться у нас реже. Во-первых, можно было пообщаться по телефону. Во-вторых, добираться до Очаково было значительно сложнее, чем до Таганки.

В середине августа звонит Ленька и сообщает, что они достали две путевки в санаторий в Сочи и через пару дней улетают. А когда вернутся, сразу увидимся. Обещал из Сочи звонить.

Слово свое он сдержал – пару раз звонил. Когда остались считанные дни до возвращения, Ленька снова объявился и сказал, что никогда они еще так здорово не отдыхали – погода великолепная, санаторий отличный. Им удалось продлить путевки еще на несколько дней. «Приедем, тут же дадим о себе знать!» – это были его последние слова.

И я стал ждать звонка. По моим подсчетам они должны были уже приехать. Но Ленька имел обыкновение иногда пропадать на неделю-другую. Звоню им домой, телефон не отвечает. Еще несколько дней промаялся, не зная, что думать. Наконец решил связаться с Ленькиной сестрой Люсей. Та совершенно упавшим голосом спрашивает:

-Ты что не слышал о трагедии с самолетом из Адлера?

-Конечно, слышал…

У меня по телу побежали мурашки. Неужели Леня с Ирой были в том самолете, который через несколько минут после взлета нырнул в море и все находившиеся в нем люди погибли?

-Леня с Ирой были в том самолете, – сквозь рыдания услышал я.

Такая нелепая смерть в расцвете сил. Ведь каждому из них было чуть более сорока…

Так не стало чудесного парня, настоящего друга Лени Розенберга. Иногда мне хочется спросить его словами популярной песенки: «Ленька, Ленька, где твоя улыбка, полная задора и огня?» Но знаю, ответа не будет. И только слезы кап, кап, кап…

Виталий и Милочка

Первоначально моя дружба с Виталием Гордоном напоминала цепочку случайностей. Как я попал в его холостяцкую обитель в коммунальной квартире у Никитских ворот, не помню. Кто-то, наверное, привел. Первое, что меня поразило, это кавардак. Виталька жил один, родители умерли рано. Дяди-тети пытались наставить его на путь истинный, в первую очередь, женить, но Виталька упорно сопротивлялся: ему нравился свободный образ жизни, когда дверь можно сказать, ни на мину- ту не закрывалась для друзей и подруг. Виталий внешне был весьма привлекательным, чуть выше среднего роста, спортивного вида, веселый, компанейский – девушки таких любят.

Знакомство не оставило у меня яркого впечатления. Парень, как парень. Но то, что увидел в его обители, меня смутило. Я привык к порядку и дома, в Тульчине, и у Розалии Михайловны, словом всюду, где жил. А тут…

Через довольно продолжительное время мы снова случайно встретились в Центральном доме журналиста. Виталий был одет с иголочки, рядом с ним стояла красотка еще более расфуфыренная. Увидев меня, он сразу перешел в атаку: «Где так долго пропадал?» и, не дожидаясь ответа, представил меня своей даме – «Это – Боря! А это моя жена…» Красотка протянула руку и назвалась «Людмила». С языка едва не сорвалось, что «ради такой Людмилы так и хочется стать Русланом…», но сдержался, так как не знал ее реакции на каламбуры.

Продолжения эта встреча не имела, и только через много лет мы столкнулись с Виталькой нос к носу на Арбате, и он затащил меня к себе домой. Жили они с Милой (она сохранила девичью фамилию Краузова) в маленькой двухкомнатной квартире на улице Двинцев, рядом с Сущевским валом. В этот раз я без сопротивления был взят в «плен» на целых 20 лет…

Милочка тогда в «Березке» уже не танцевала, работала в Доме актера. Мы с Виталькой иногда ходили туда на вечера, капустники, где собирался артистический бомонд столицы. Своеобразная публика, скажу вам!

За двадцать лет дружбы с Виталькой и Милочкой в их доме я бывал, наверное, не менее тысячи раз. Несмотря на такие близкие отношения, Виталий знал, что, как друг, он проходит под № 2. Пальма первенства безоговорочно принадлежит Эдику, чей авторитет для него тоже много значил. Когда мы, например, обменивались мнениями о каком-нибудь событии, он непременно спрашивал, а что по этому поводу думает Эдик?»

Мила, кстати, тоже увлекалась политикой и на самые животрепещущие проблемы у нее всегда имелась своя точка зрения, но она с легкостью с ней расставалась, если аргументы другой стороны казались более убедительными.

Виталька не переносил одиночества. Ему обязательно нужен был собеседник или партнер по шахматам, или, на худой конец, собутыльник. Он считал, что почти всем этим требованиям, я отвечаю. Как собутыльник – на троечку. Когда я отказывался от очередной рюмки, он говорил: «Как хочешь, мне больше останется…»

Мила до вечера была занята на работе. Виталий тоже трудился режиссером на студии документальных фильмов, но весьма своеобразно.

На то, чтобы отснять ленту минут на двадцать (за точность цифр не ручаюсь) отпускалось, кажется, месяца три. Так вот два из них Виталька валял дурака. В лучшем случае, пару раз наведывался к заказчикам для знакомства с предметом будущих съемок. Оттуда приволакивал кучу брошюр. Если фильм касался, например, новой автоматической линии на обувной фабрике, то приносил еще (за деньги) пару обуви, которую в открытой продаже было не достать. Так что свободного времени у него хватало. Вот и звонит мне:

-Борька, кончай делать вид, что работаешь!

-Ты с ума сошел, сейчас только час дня!

-Ну и что? Сыграем в шахматишки. Я кое-что тебе расскажу…

Последнее, чтобы заинтриговать, хотя иногда в самом деле сообщал довольно любопытные подробности, которые успел почерпнуть из брошюр. Вообще, Виталька был очень любознательным и мог интересно рассказывать о самых разных вещах. Напоследок он оставлял самый важный аргумент, почему я должен немедленно мчаться к нему:

-Я получил сценарий и хочу, чтобы ты его прочитал…

Он знал, что в этом я ему никогда не откажу так же, как и в редактировании этого сценария. И я, в зависимости от обстановки в редакции, тут же или немного погодя отправлялся на встречу. Но не успевал уйти, как следовал второй звонок

-Не забудь по дороге купить батон хлеба!

С хлебом у него почему-то всегда была проблема…

Когда я стал завсегдатаем их дома, отношения между Виталькой и Милочкой были, мягко говоря, натянутыми. Виталий увлекся какой-то девицей, и многое в Миле ему перестало нравиться: то она не так сказала, то не так сделала. Причем, свое недовольство он часто высказывал в резкой форме в моем присутствии.

Хотя он и был, как бы, крестным отцом нашей дружбы, а, значит, мне ближе, мои симпатии во время ссор были на стороне Милы. Я считал, что разговаривать в таком тоне с женщиной непозволительно. Во время одной из таких сцен терпение мое лопнуло, и я заявил, что если подобное повторится, ноги моей в этом доме больше не будет.

Между прочим, с той девицей-разлучницей, оказавшейся малопривлекательной худой дылдой, он меня познакомил. И когда поинтересовался, какое впечатление она произвела, я ответил, что «Милу на шилу» я бы ни за что не променял.

Думаю, что моя угроза плюс шутка сыграли определенную роль. Виталька постепенно успокоился, и в доме воцарилась нормальная обстановка. Правда, «нормальная обстановка» применительно к дому Виталия с Милочкой – понятие весьма относительное. Вот небольшая зарисовка, многократно повторявшаяся.

Вечереет. Мы с Виталькой сражаемся в шахматы – блиц с часами. Просто так он играть не любил, непременно на ставку – пусть хоть двадцать копеек за партию. Ему обязательно нужен был элемент азарта, так как по натуре был игрок. Это качество, кстати, ему пригодилось, когда, он, уйдя из кино, занялся посредническим бизнесом. И надо признать, что получалось у него неплохо. Успеху способствовало и то, что он с невероятной легкостью завязывал знакомства, мог запросто, как говорится, открыть ногой любую дверь.

Мне кажется, что Виталий мог бы стать неплохим бизнесменом, если бы не один минус: он всегда хотел получить максимум при самых минимальных затратах, а то и вовсе без них. Как-то во время одного из моих приходов Виталька радостно сообщил:

-Нашел обалденный банк! Дает такие проценты, закачаешься!.

Когда разговор заходил о процентах, я всегда скептически улыбался, что должно было означать примерно следующее: «Ну, и дурак ты! Кто в наши дни верит обещаниям?..

-Ну, что ты улыбаешься? – Возмущался Виталий. – Ты же ни черта не понимаешь в финансах!

Он был абсолютно прав. Но мой скепсис строился на том, что каким бы диким и непредсказуемым ни был рынок, такие запредельные проценты (доходило до 1000) противоречили здравому смыслу. Больше того, он уговорил Милу тоже вложить деньги в какую-то сногшибательную строительную компанию, которая обещала акционерам золотые горы. Конец этих авантюр предсказать было несложно – деньги они потеряли…

Итак, играем в шахматы. Звонит Мила:

-Я собираюсь домой. Ничего не нужно купить?

Дом Актера тогда находился рядом с «Елисеевским».

-По-моему, нет,- отвечает Виталька.- У нас Борис.

-Пусть не уходит, вместе поужинаем. Начистите картошки.

Чищу, конечно, я, потому что Виталий к кухонным делам не прикасался, хотя любил вкусно поесть и выпить. Кстати в последнем он находил поддержку у своей дорогой супруги.

Мила была отличным кулинаром, делала все быстро. Пока мы доигрывали матч,

она успевала приготовить ужин. Сидим, кушаем, болтаем. Раздается телефонный звонок. Трубку берет Виталий.

-Кто это?

-Николай из Саратова.

-Вот так сюрприз! Где находишься?

-На Комсомольской площади.

-Бери такси и валяй сюда! Мы тебя ждем…

Виталий объясняет, как найти их дом. Мила многозначительно смотрит на меня:

куда, сюда? Хоть спросил бы, есть ли чем кормить гостя. А Виталий уже рассказывает, что когда года два назад был в командировке в Саратове, то познакомился там с во мужиком. Зовут Николаем. Занимает какой-то пост в рыбном управлении. Увидите, он вам понравится.

Через полчаса заявляется Николай – нормальный мужик, с бутылкой коньяка и с соленой рыбиной. И все начинается по-новому – закуска, тосты, рассказы за жизнь. В полночь я с трудом вырываюсь из объятий захмелевшей тройки – надо успеть на метро. Николай, естественно, остается ночевать у гостеприимных хозяев.

Такое происходило не каждый день, но часто. Поэтому спокойная обстановка в доме у Виталия с Милой, как говорил Райкин, была весьма «спесифицкой».

Но весело было всегда. До сих пор не могу понять, каким образом в небольшую гостиную набивалось человек пятнадцать, а то и двадцать, когда встречали Новый год. Мы с Виталькой вели парный конферанс. Но он имел обыкновение быстро до- ходить до определенной кондиции, выпив «положенные» несколько сот граммов водки, и отключаться: либо сам незаметно уходил баиньки, либо его укладывали. И я оставался один развлекать народ. Иногда к новогоднему вечеру я готовил миниатюру. Если был год «Быка», то главным действующим лицом в ней был бык, в год «Тигра» – тигр. и т.д..

Дни рождения, а тем более юбилеи отмечались еще более торжественно и весело.

К ним я тоже иногда что-то сочинял. По просьбе Милы, приходил пораньше, помогал ей накрыть стол Она считала, что у меня неплохо получается..

Если накануне меня посещало вдохновение, то свои чувства-пожелания я излагал

в рифмованной форме. Однажды в связи с Милочкиным юбилеем разразился целой «поэмой». Разумеется, не смог удержаться , чтобы не проехаться и по Виталию.

В бывшем нашем государстве,

Государстве, но не царстве

Родилась одна девица,

Будущая танцовщица.

Нарекли ее Людмилой,

Была нежной и красивой.

Школу кончила с медалью,

Но ее манили дали…

И в «Березку» поступила

Танцовщица наша Мила.

Континенты обскакала,

Взоры зрителей ласкала,

Выходила на поклон,

«Бис» неслось со всех сторон.

Словом, девушка, что надо,

Божий дар, одна награда.

Все мужчины восторгались,

Ее дружбы добивались.

Но увел один пижон

По фамилии Гордон.

И головка закружилась,

Что-то сладкое приснилось.

Очутилась под венцом

С нашим добрым молодцом.

Потекли потом недели,

Началися канители.

Мила день-деньской хлопочет,

Ей никто помочь не хочет.

Любит рюмку? То ли грех

Веселиться, слышать смех.

А как вкусно-то готовит,

Словно кайф на кухне ловит.

И работает, как ловко…

Но беда – муж полукровка:

Полурусак, полуеврей,

Глянешь в морду – иудей,

Демократ и сионист

И немножечко садист.

Никакого политесса,

Сразу видно, что Одесса.

Милка смотрит сериал,

А Гордон в кино удрал

И другой есть диссонас,

Скажем прямо, мезальянс:

Милка – дочь КПСС,

А Виталий ни бельмес.

Говорит, что ленинизм

Все равно, что онанизм.

Но и это не беда,

Мила чашу пьет до дна.

Здесь трагедия в другом,

Он не только скопидом,

Нынче муж ее Виталий

Годен только для деталей.

И тепла уж не хранит,

Ванька-встанька чуть стоит.

А женуля очень хочет,

Жар внутри у ней клокочет,

Пар бы выпустить пора,

И тогда бы с плеч гора…

Так живут герои наши,

Водку пьют, не любят каши.

Поострей им подавай –

Хрен, сациви, деваляй,

Словом, пир стоит горой,

Залихватский, удалой.

И тому своя причина:

Их свела любовь-кручина.

Значит, жить должны счастливо.

Мила – чудо, Мила –диво!

 

И снова, увы, приходится менять тональность повествования. За двадцать лет нашей дружбы Виталька редко жаловался на самочувствие. Но как каждый уважающий себя мужчина был не в меру мнительным. Однажды звонит и просит, чтобы я немедленно приехал – у него инфаркт. Я как угорелый примчался, усадил его в машину, отвез к врачу. На Витальке лица нет.

Наблюдавший его терапевт тоже сначала перепугался, послал Виталия на электрокардиограмму. Сижу в коридоре, а в голове проносятся всякие мысли: а что, если в самом деле инфаркт?! Наконец, появляется Виталька. На лице смертельной бледности уже нет, но все равно видно, что продолжает находиться под стрессом.

-Ну, что сказал врач? – спрашиваю.

-Он считает, что сегодняшняя электрокардиограмма лучше предыдущей…

Дома Виталька окончательно пришел в себя, и то после того, как мы на радостях изрядно приложились к бутылке.

И вот Виталька, в принципе, здоровый человек, по-настоящему заболевает. У него обнаруживают злокачественную опухоль, и он на глазах начинает таять. Наташа Кулешова – наш общий друг, работавшая в онкоцентре, после того, как специалисты его осмотрели, сказала Миле и мне, что Витальке осталось жить максимум полгода. Она ошиблась на месяц.

Но нужно было видеть, как мужественно вел он себя в эти последние дни. Я, как мог помогал: доставал лекарства (это тоже была проблема), по первому зову и без него приходил к нему. В шахматы играть ему уже было трудно, но я рассказывал о том, что происходит в мире. Когда он лежал в онкоцентре на Каширке, часто к нему наведывался, приносил, что заказывал.

4 июля 1998 года Витальки не стало. Чуть больше месяца он не дожил до своего 67-летия. Чтобы Миле было легче перенести одиночество первых, самых трудных, дней, я постоянно звонил ей, помогал улаживать дела. Мы вместе ходили заказывать новый памятник, так как на старой мраморной доске, где были выбиты имена родителей Виталия, еще для одной надписи места не оставалось.

А 11 августа 2001 года ему исполнилось бы 70. В тот день в Москве меня не было, но уверен, что на его могилке на Новодевичьем цветов было много. Это сделать есть кому – он оставил о себе добрую память.

Розентали

Вот о ком я мог бы написать целую книгу. У Розенталей я всегда чувствовал себя, как дома. Старшие напоминали мне родителей, остальные были моими братьями, которых мне не доставало, и сестричкой.

Они тоже считали меня родным. Месяцами я жил у них на даче, не сосчитать, сколько раз, до моей женитьбы, звонит мне Эдик по телефону: «Боря, мы ждем тебя с обедом. Мама велела, чтобы ты немедленно ехал!» И я, как послушный «старший сын», раз мама велела, отправлялся в путь, потому что не хотелось получать от Розы Абрамовны, несмотря на ее доброту, выговор.

После каждой командировки за рубеж Марк Моисеевич привозил всем, в том числе и мне, какие-то сувениры. Но самым дорогим для меня было их соучастие в моих проблемах, желание облегчить мне жизнь вдали от родительского дома.

Итак, действующие лица и исполнители семьи Розенталей.

Папа – Марк Моисеевич, один из ведущих философов страны, доктор наук, профессор. Имей более благозвучную фамилию, как ученый и по вкладу в философскую науку, он наверняка был бы членкором, а то и академиком. Кстати, его дважды выдвигали в академики и столько же на Ленинскую премию, но… Вообще ко всяким титулам и званиям он относился с иронией, не переживал, поскольку был настоящим ученым, беспредельно преданным избранному делу.

Тем не менее, это не помешало тем, кто развязал постыдную борьбу с космополитизмом, назвать Марка Моисеевича идейным вождем космополитов в философии. Правда, справедливость (а может, чудо), в конце концов, восторжествовала. Во время заседания в райкоме партии, когда стоял вопрос об его исключении из рядов КПСС, какими это последствиями грозило, ясно без слов, в последний момент неожиданно раздался звонок «сверху», и позорное решение принято не было.

Но можно себе представить, сколько было попорчено ему крови. Наверняка, в душе остался глубокий шрам, хотя Марк Моисеевич об этом вспоминать не любил.

К сожалению, он рано ушел из жизни, не дожив до 7О, сохранив до последнего дня большой творческий потенциал. За месяц до кончины закончил две книги, одна – о диалектическом материализме, где авторитет его был непререкаем.

Доброжелательный, немногословный, прекрасный семьянин, он жил, никому не мешая. Роза Абрамовна старалась оградить его от мирской суеты. Марку Моисеевичу пришлось пройти непростой путь. Без родителей остался, когда ему было 12. В 16 он токарь на заводе. Но его тянуло к знаниям. В 1929-м по конкурсу был принят в Институт Красной профессуры. Окончив его, какое-то время работал замом, а потом главным редактором журнала «Литературное обозрение». Затем был назначен главным редактором «Партиздата».

Во время войны судьба забросила Марка Моисеевича в Свердловск в качестве зама. первого секретаря обкома по идеологии. Вернувшись в 1943-м в Москву, вначале преподавал в ВПШ, а потом до конца дней своих – в Академии общественных наук, писал книги, статьи, был ярким примером того, как благодаря таланту и трудолюбию можно достичь высот в науке.

Мама – Роза Абрамовна. Родители ее тоже рано умерли. Я любил слушать ее рассказы о трудном детстве, о погромах, свидетельницей которых была. Рассказчиком Роза Абрамовна была великолепным. Я постоянно твердил Эдику, давай запишем на диктофон. Он соглашался, но дальше разговоров дело не дошло, а теперь, когда мамы нет, жалеем, что не сделали этого.

Как и Марк Моисеевич, Роза Абрамовна сама выбилась в люди: работала в совхозе, потом на сахарном заводе, где познакомилась с будущим мужем. В Москве одно время трудилась на электроламповом. Закончила пединститут, пару лет преподавала русский язык. Учителем была врожденным. Но появились дети, и она целиком посвятила себя их воспитанию.

Роза Абрамовна очень хорошо пела. В детстве едва не попала в Одесскую консерваторию, но родители побоялись отпустить одну в большой город. Так и осталась самодеятельной певицей. Музыкальные способности мамы унаследовали все трое детей.

Роза Абрамовна намного пережила мужа. Последние годы она часто болела, читала с лупой. Жила вместе со Светой и внучкой Милочкой. Мы с Эдиком часто наведывались к ней, особенно днем, когда она оставалсь одна.

Роза Абрамовна знала, что я люблю тыквенную кашу – популярное на Украине блюдо. Приготовит и звонит: «Боренька, приходите кушать кашу» А у меня, как назло, какие-то дела. Но Розе Абрамовне я отказать не мог, не из-за каши, конечно. Мой приход доставлял ей удовольствие: я рассказывал о своей работе, она вспоминала эпизоды из своей жизни, читала остроумные письма Олега, который ежегодно уезжал в экспедиции. На 89-м году жизни Розы Абрамовны не стало.

Сыновья – Эдуард (старший) и Олег. О первом разговор будет особый, поскольку с его легкой руки, я вошел в их семью, и нашей дружбе, как я уже упоминал, полвека, причем, дружбе необыкновенной, настолько нас сблизившей, что мы стали братьями…

Олег, пожалуй, был самым талантливым из нас. Натура ищущая, независимая, гордая и сложная. Только он один знал, что у него на уме, поэтому в любой момент можно было ожидать от него самых неординарных решений.

После университета немного поучительствовал, но быстро понял, что это не его стихия. Решил попробовать себя в журналистике, для чего отправился на Сахалин. Уверен, из него мог бы получиться первоклассный журналист: для этого он обладал всем необходимым – эрудицией, юмором, тонко чувствовал слово.

Но и это занятие ему тоже не понравилось. Потом он пробовал себя в разных качествах. Одно время даже разгружал хлеб в булочной, причем, вспоминал это время не без удовольствия – никаких забот, разгрузил, и свободен, читай, сколько душе угодно. А читал Олег много и самые разные книги.

В конце концов он нашел себя в археологии. Не менее пяти месяцев в году в составе экспедиции он проводил в степях Туркменистана, раскапывая древние поселения, курганы. Даже когда стал руководителем экспедиции, все равно не выпускал из рук лопаты.

Условия, в которых жил, – без чистой питьевой воды, на одних консервах – наверняка, сказались на здоровье. Но он был романтиком: ему нравилась степь с неповторимыми красками, закаты, ночное небо, усеянное звездами, возможность остаться наедине со своими мыслями…

Тяжелейшая работа в нечеловеческих условиях явилась одной из причин того, что он заболел. За два месяца до своего 60-летия его не стало.

Уже будучи неизлечимо больным (он об этом знал), Олег написал потрясающую поэму о Коктебеле, куда ежегодно ездил со своей женой Наташей. Это был одновременно гимн и прощание с тем, что он больше всего любил – природой. Эдик опубликовал поэму в своей книге о Максимилиане Волошине.

Дочь – Светлана. Девочкой она запомнилась мне по Коктебелю. Было ей тогда лет двенадцать. Худенькая, бледненькая она напоминала цветок, к которому опасно прикоснуться – может сломаться.

В тот год Роза Абрамовна и Марк Моисеевич, прихватив двоих детей, поехали отдыхать в Коктебель, а мы с Эдиком занимались покупкой дачи в Новых Горках. Успешно проведя операцию, Эдик сообщил об этом маме с папой. Те сказали, что бы мы приехали, так как комнату они сняли до конца сезона. И мы тут же махнули в Крым.

С неделю жили все вместе у хозяйки-переселенки с Украины. Земля в Крыму особая, нужно уметь с ней обращаться. У местного населения – татар, которых после войны Сталин выселил, якобы, за сотрудничество с немцами, получалось великолепно – все росло и давало урожаи. А у переселенцев – нет. Хозяйка все время со слезами на глазах жаловалась: «Та хиба ж то земля? Ничого не расте!»

Завтракали и ужинали мы дома, обедать ходили в забегаловку под названием «Идальня». Со Светкой обязательно что-то приключалось. Я ее называл «аристократка». Не припомню случая, чтобы в ее тарелку не попала муха или какое-то другое насекомое. Тут же на всю идальню раздавался вопль:

-Мама, муха!

Первым реагировал Эдик.

-Ну что ты орешь? Подумаешь, муха. Выбрось ее и ешь.

-Не могу-у-у.

-Хочешь, поменяемся тарелками?

Не дожидаясь ответа, Эдик забирал у Светы тарелку и отдавал ей свою. Инцидент был исчерпан, и мы снова, отобедав, отправлялись на пляж, загорали, купались, а Роза Абрамовна дефилировала вдоль берега и собирала отточенные морем камешки. Тогда еще попадались сердолики удивительной красоты, которые, казалось, вобрали в себя и голубизну неба, и синеву моря, и золотистые лучи солнца…

Многое еще потом было в жизни Светы – институт, замужество, рождение ребенка, развод, потеря близких людей. Но она сумела сохранить доброту, мягкость. Она удивительно женственна, в ней столько обаяния, что не любить ее нельзя. К Светлане я всегда испытывал самые нежные чувства. Мне кажется, она ко мне тоже.

Эдик! Если о ком-то воспоминаний у меня не хватает, то о нем они перехлестывают через край. Так что, Эдька, держись, я о тебе такое расскажу…

Познакомил нас в году 49-м мой сокурсник по институту, уже знакомый читателям Леня Цейтлин. Леня часто ностальгировал по тем временам, когда учился в военно-морском училище и всегда при этом упоминал Эдика Розенталя – парня «своего в доску», несмотря на то, что сын известного философа, профессора. Чинопочитание у Леньки было в крови.

Однажды, после лекций Леня уговорил меня поехать с ним на метро до станции «Парк культуры», где у него была назначена встреча с Эдиком: «Буквально на несколько минут, мне нужно ему что-то сказать…». Даже самое пустяшное дело Ленька любил «завертывать» в интригующую обертку.

Рядом со станцией «Парк культуры» находился институт Международных отношений, где занимался Эдик. Мы встретились. Леня нас познакомил. Я увидел круглолицего, с серо-голубыми глазами, спортивного вида парня, ростом чуть выше меня. Вот, пожалуй, все, что бросилось мне в глаза с первого раза.

Еще я заметил некоторую суетливость, что, как потом выяснилось, ему несвойственную. По-видимому, Эдик куда-то торопился: может, на футбол – он играл за сборную института – а может, на свидание. Ленька говорил, что Эдик пользуется успехом у девчонок.

Еще бы! Симпатяга с хорошим характером, к тому же еще с легковым автомобилем, что в ту пору было редкостью. Машина, разумеется, была не его, а папина, которого, когда появлялась необходимость, возил шофер. Когда же Эдик сдал на права, то машиной стал пользоваться он и тоже при надобности обслуживал Марка Моисеевича.

Какое впечатление произвел я на Эдика в ту первую встречу, не знаю и никогда об этом не спрашивал, потому что следующий раз мы увиделись спустя четыре года в Ленинке. Об этом я уже рассказывал.

Многие годы нашей дружбы связаны с дачей в Новых Горках. Летом, когда не

были еще женаты, вообще перебирались туда. Года два Эдик после того, как расстался со своей женой Ниной, постоянно жил на даче, и я старался, почаще к нему наведываться, чтобы ему не было скучно одному.

Потом я тоже имел удовольствие какое-то время в одиночку там куковать, разведясь с Аней. Но даже когда на семейном фронте у нас было более или менее спокойно, все равно старались сбежать на дачу.

У нас с Эдиком была своя программа: летом – речка, футбол, пинг-понг, шахматы, зимой – лыжи, шахматы, по вечерам иногда телевизор. Конечно, читали, обсуждали события, происходящие в мире, Под руководством Розы Абрамовны весной пытались даже что-то посадить. Петрушка, укроп и морковь, к удивлению, давали всходы.

Случалось, что по несколько часов каждый занимался своим делом – редактировал, писал, слушал музыку, не мешая друг другу. На мне еще лежали поварские обязанности, так как я считался в этой области авторитетом. Но посуду после еды безропотно, я бы даже сказал, с некоторым воодушевлением, мыл Эдик, внося свой вклад в наше маленькое хозяйство.

Когда зимой в выходные дни выезжали всей семьей, Эдику дома вручалась сумка с едой. Я захватывал с собой карманные шахматы. Встречались на Ярославском вокзале. Как только прибывала электричка, я стремглав влетал в вагон, чтобы занять места. Родители с Олешкой и Светкой обычно приезжали позже.

Народу в вагон всегда набивалось уйма, проходы были забиты. Сумку с едой мы забрасывали на багажную полку, и как только электричка трогалась, начиналось шахматное сражение. Езды-то всего было минут 40 (потом автобусом еще 15), но мы так увлекались игрой, что едва успевали выскочить из вагона на нашей остановке. Один раз выскочили, но без сумки, купленной Розой Абрамовной за день до этого, новенькой, приятно пахнущей, хрустящей.

Не помню, как мы с Эдиком выкрутились из этой истории. Кажется, у родителей изменились планы, и они не приехали. Себе покушать купили в магазине. Но любопытно другое: Роза Абрамовна ни разу потом не вспомнила о новой сумке, будто ее не было вовсе. По-видимому, она не успела к ней привыкнуть.

Приехав на дачу, мы первым делом разводили огонь в печках. Поселок еще не был газифицирован, поэтому отоплялись по старинке. На самой даче печка была сложена так, что обогревала сразу три комнаты. Обогревала, конечно, сказано громко, но все же было теплее, чем на улице. Зато в, так называемом, зимнем домике, где имелась печка-плита, сложенная известным во всей округе мастером-печником, можно было устраивать баню. В этом домике мы с Эдиком ночевали, кипятили на плите чай, подогревали обед, а в духовке после лыжных прогулок сушили ботинки.

Делали мы это десятки раз, и все кончалось благополучно. Но однажды, поместив туда ботинки, покушав чем Роза Абрамовна послала, мы, как обычно, засели за шахматы. Должен заметить, что нос у меня на запахи, как у собаки. Чую, что-то не то. Спрашиваю Эдика:

-Тебе не кажется, что пахнет паленным?:

-По-моему, нет,- отвечает он.

Дай, думаю, все же загляну в духовку. И точно – ботинки наши начали обугливаться. Пришлось покупать новые.

А один раз Эдик едва не угорел. Поехал в субботу без меня, я почему-то не смог и обещал приехать на следующий день. Заявляюсь, а он все еще не может прийти в себя. Рассказывает, что проснулся ночью от странного звона в ушах. Голова тяжеленная, перед глазами все плывет. К счастью, форточка оказалась полуоткрытой. С трудом добрался до двери, открыл ее настежь. Постепенно начал отходить. А произошло все это потому, что рано закрыл задвижку дымохода, хотел сохранить побольше тепла: утром должен был приехать я.

Сейчас того домика нет. Его сожгли какие-то пьянчужки то ли случайно, но, скорее всего, нарочно. Остались две обуглившие стенки, напоминающие, что здесь когда-то был приют для двух неразлучных друзей.

Все Розентали, особенно Роза Абрамовна, Эдик и Олег, были влюблены в Коктебель Официально поселок назывался «Планерское», но старожилы, а это были, в основном, писатели, художники, поэты, приезжавшие сюда за вдохновением, и некоторые, надо сказать, его здесь находили, так вот, старожилы иначе, как Коктебель поселок не называли.

Благодаря Эдику я тоже еще успел захватить кусочек старого Коктебеля, когда Дом Волошина был самым высоким зданием. Я не буду рассказывать об этой достопримечательности, тем более, об ее хозяине – замечательном поэте, художнике, мыслителе Максимилиане Волошине. За меня это сделал в двух своих книгах Эдик, который часто бывал в Доме, хорошо знал супругу поэта Марию Степановну и даже обещал ей, что когда-нибудь обязательно напишет о ее Великом муже. Что он, на мой взгляд, талантливо сделал.

В Коктебеле я вместе с Эдиком был раз пять. И каждый приезд открывал мне что-то новое, привлекательное. Однажды в Коктебель отправились на машине, прихватив с собой его старшую дочь Ирочку. Было ей тогда лет пятнадцать. В Коктебеле за ней, симпатягой, постоянно увивался хвост ребят, но она всех игнорировала, предпочитая наше с Эдькой общество.

По дороге в Крым накупили по дешевке овощей. Из Москвы привезли сухую колбасу, консервы, печенье, конфеты – все из буфета Академии общественных наук, где Марк Моисеевич преподавал. Продукты там были высшего качества. Подстать им была и столовая, куда мы с Эдиком частенько заглядывали.

Академический буфет я использовал на полную катушку, покупая по заказу Генки колбасы и прочую снедь. До сих пор помню вкус «Докторской», «Любительской». Их вырабатывал известный в Москве Микояновский мясокомбинат, но в спеццехе, сами понимаете, из чего и для кого. Неслучайно, мой продуктовый портфель вскоре из плоского превратился в круглый…

В тот наш приезд хранителем Дома-музея Волошина был знакомый Эдика Володя Купченко. Он нам выделил а самом низу крохотную комнатку, в которой стояла железная кровать. Ее по праву занял командор пробега. Я спал на надувном матрасе, Ирочка – тоже, но на веранде второго этажа, откуда открывался потрясающий вид, не раз вдохновлявший Волошина-художника и поэта.

После великолепного моря с множеством бухточек, заливами коктебельские горы – явление не менее привлекательное. Чего стоит один Карадаг! Тогда он еще был открыт для простых смертных, и мы имели возможность любоваться его красотами, растительностью. И, конечно же, феноменом, когда в лучах заходящего солнца на Карадаге вырисовывался профиль Волошина… Надо же, такая символическая игра природы.

Вообще горы вокруг Коктебеля не бог весть какие, но попадаются крутые спуски, подъемы, иногда приходится передвигаться по узенькой тропинке в затылок друг другу, так как слева и справа обрывы. Но достигнув высшей точки, ты уже не можешь оторвать глаз от величественной картины бескрайней водной глади от голубого до темносинего цвета, рыжевато-серого безмолвия гор, холмов и холмиков, наверняка хранящих в себе какие-то тайны. Тебя окутывает пьянящий запах горного воздуха, смешанного с морским, и ты с жадностью его вдыхаешь, вдыхаешь и никак не можешь насытиться. В такие минуты начинаешь понимать, почему те, кто заболел горной «болезнью», не хотят от нее избавляться…

Однажды мы с Эдиком поехали в Коктебель не дикарем, а по путевкам в Дом творчества Литфонда. Как член союза писателей, Марк Моисеевич помог достать их на апрель, когда писательская братия еще отсиживалась в своих теплых городских квартирах. Летом, особенно в бархатный сезон, туда было не пробиться.

Вместе с нами тогда отдыхали шахтеры из Донецка – Литфонд всегда нуждался в деньгах. Пили донецкие ребята по-черному: ну, какой же это отдых без водки! А в пьяном виде они себе кое-что позволяли. Это «кое-что» падало пятном на писательский Дом.

В этой малоприятной ситуации дирекция Дома приняла весьма «оригинальное» решение: провести среди отдыхающих разъяснительную работу о вреде алкоголя. И вот во время одного из обедов перед присутствующими с трогательной речью самолично выступил директор. Свое выступление он завершил призывом: «Дорогие гости, друзья, администрация убедительно просит вас, когда пьете, пожалуйста, закусывайте!» Слез раскаяния и желания откликнуться на этот призыв в глазах шахтеров я не приметил. Мы с Эдиком с трудом сдерживали себя, чтобы не расхохотаться.

Последний наш приезд в Коктебель меня немного огорчил. Недалеко от берега выросли дома – башни для отдыхающих, административные здания, в Литфонде появились новые кирпичные корпуса. Поселок во многом потерял свою неповторимость.

Как и раньше, остались южные чернильные ночи с шумным дыханием моря. Как и раньше при виде гор, бухточек, заливов, комок восхищения подкатывал к горлу. Поразительная тишина и разлитый всюду покой действовал убаюкивающе. Так и хотелось воскликнуть: «Как прекрасен этот мир!»

По-прежнему, на пляже было много детишек с мамашами, но никто не искал сердоликов. Наверное, большинство даже не слышало о них. Словом, Коктебель изменился, но чужим не стал. Слишком много воспоминаний было связано с ним…

Благодаря Эдику я познакомился еще с одним прелестным уголком на земле – Швейцарией, разумеется, не со всей, а с частью, и всего за двенадцать дней. Но этого оказалось достаточно, чтобы впечатления не выветрились до сих пор.

В начале 70-х Эдик работал зав. корпунктом АПН в Женеве. Как он со своей фамилией туда попал, отдельная история. Кстати, его папа был тут ни причем. И вообще, я знаю точно, Марк Моисеевич никогда не использовал своих связей и имя, чтобы как можно лучше устроить своих детей. Эдик – прекрасный публицист, великолепный редактор, не говоря уже о его способности легко сходиться с людьми. На мой взгляд, он заслуживал больше, нежели то, что ему преподносила судьба. Но он никогда не жаловался – это уж от характера.

Эдик довольно часто звонил мне из Женевы. Каждый наш разговор кончался одним и тем же: «Ну, Борька, приезжай!» Каким образом, ни он, ни я не знали. Даже в соцстрану тогда было непросто выбраться, а тут Швейцария…

И вот я случайно узнаю, что на чемпионат мира по хоккею, который должен был пройти в Женеве, организуется тургруппа из спортивных журналистов. Хоккей я любил смотреть иногда по телевизору, но не более того. Начал искать ходы, куда там – претендентов на поездку уйма, а мест мало. Все это я выложил Эдику во время очередного телефонного звонка. «Постарайся узнать, от кого зависит, а я здесь тоже подсуечусь…», – сказал он.

Когда я выяснил, что зависит от всемогущего председателя «Интуриста», мне стало не по себе – на кой черт я втянул Эдьку в эту авантюру. Но колесо завертелось, и, не знаю уж, с чьей помощью, он организовал мне встречу с председателем «Интуриста». Тот, выслушав мою просьбу, сказал, чтобы я через несколько дней позвонил. Короче, в группу я был включен. Потом оказалось, что освещать чемпионат поехали не только журналисты, но и такие известные артисты, как Игорь Ильинский, Алла Демидова, а также представители некоторых других профессий, весьма далеких от хоккея…

Кроме руководителя и переводчика, в группе были еще два человека явно выполнявшие функции недремлющего ока, которых потом я прозвал «невидимками», потому что на следующий день после приезда в Женеву они «исчезли». Руку к этому приложил Эдик.

Увидев, что я не горю желанием присутствовать на матчах, он задался целью заполучить меня полностью в свое распоряжение, для чего требовалось «добро» загадочного тандема. И он обратился к ним, заверив, что в назначенный день и час я буду в целости и сохранности доставлен в аэропорт. Молодые люди пошептались между собой. Потом один спрашивает:

-Говорят, у вас в посольстве есть хороший магазин?

-Вам что-то нужно купить?- поинтересовался Эдик. На «авантюрное» реакция у него была мгновенной.

-Да,- выдавил из себя второй.

-Да не стесняйтесь, ребята, говорите, что надо.

-Нам бы водки… Которая на экспорт.

-Нет проблем.

Через час Эдик привез им ящик водки. После этого они уже почти не показывались на людях, а я был отпущен на все четыре стороны с условием, что ночевать буду в гостинице.

Раза два на хоккей я все же сходил, так как ответственные игры проходили вечером. Оказывается, для журналистов работал бесплатный бар. Там я встретил двух наших популярных телекомментаторов Яна Спарре и Николая Озерова. Первый все время прикладывался к коньяку, второй в огромных количествах поглощал бутерброды.

Иногда мне удавалось вместе с группой пообедать. За одним столом со мной сидела бледненькая Алла Демидова, которая почти ничего не ела, так как чувствовала себя неважно. Все ее жалели, отчего настроение у нее отнюдь не улучшалось.

Однажды к нашему столу подходит официант и спрашивает, кто здесь Борис Туров? Узнав, что я, берет с подноса какое-то письмо и вручает его мне. Вот это да! Кому я в Швейцарии понадобился? Неужели Клейменова и здесь меня достала?

Открываю конверт, а оттуда с треском выскакивает маленький чертик на резинке и начинает прыгать по столу. От неожиданности я опешил. В себя я пришел от общего смеха. Даже Алла Демидова и та улыбнулась. Это Эдик так пошутил.

А вот Игоря Ильинского в ресторане я ни разу не встречал. По-видимому, ему, как мэтру, еду приносили в номер. Но как-то он подошел ко мне в вестибюле и сказал, что очень хотел бы посмотреть один фильм, но не знает французского. По рекламке, которую держал в руках, я понял, что это, скорее всего, порно, Ему посоветовали обратиться ко мне.

Сами понимаете, если просит Игорь Ильинский, то какие могут быть отговорки. И мы пошли. По дороге он открылся, что ему еще не приходилось видеть подобные фильмы, поэтому его снедает любопытство. В отличие от него, я кое-что в этом жанре успел повидать, но на меня большого впечатления они не произвели. Игорь Ильинский извиняющимся тоном добавил, что жена, правда, заказала кофточку, но он скажет, что не нашел подходящей. Денег нам обменяли – гроши.

Фильм оказался нудным и глупым. Но Игорь Ильинский, которому тогда уже перевалило за 60, как мне показалось, смотрел с интересом. Я шепотом переводил все, что успевал уловить. Главная интрига фильма состояла в том, что голые мужчина и женщина гонялись друг за другом, а потом занимались любовью. Переводчик для этого вряд ли требовался.

Как руководитель корпункта, Эдик своим временем распоряжался сам. У него была машина, и мы разъезжали по окрестностям Женевы. Один раз забрались довольно далеко, остановились у какого-то леса. Вышли погулять. Прошли метров двести, и Эдик объявляет: «Мы во Франции!» Этого мне еще не хватало.

Другой раз он устроил для корреспондента «Комсомольской правды», Аллы Демидовой и меня встречу с Жоржем Сименоном, который жил в Лозанне. Всемирно известный писатель обитал в двухэтажном замке в форме карэ. В комнатах на стенах висели полотна выдающихся художников – Пикассо, Дали, подаренные хозяину.

Сименон не без гордости продемонстрировал свою внушительную библиотеку, не забыв упомянуть, что после Ленина он самый издаваемый в мире автор. Потом повел нас к красавцу-бассейну высотой в трехэтажный дом, одна стена которого, с солнечной стороны, полностью открывалась.

Голубое зеркало воды в бассейне так и манило к себе. Сименон уверял, что воду можно, не опасаясь, пить, так как она все время фильтруется. Мы делать этого не стали, так как еще раньше нам был предложен целый набор всевозможных прохладительных напитков.

По дороге в бассейн я еще обнаружил необычную траву, которая росла вокруг. Нога в ней, словно в пушистом ковре, утопала. Стоило ногу убрать, как она сразу выпрямлялась. Я даже подумал, не искусственная ли? Сорвал, нет.

Все увиденное, разумеется, впечатляло, чего нельзя сказать о самом Сименоне. Ничего выдающегося я в нем не обнаружил. Во время интервью он тоже не показал себя остроумным, эрудированным собеседником. Чувствовалась какая-то зацикленность на собственной персоне.

Кстати, Сименон рассказал нам, как он работает. На роман у него уходило в общей сложности месяца четыре. Творил стоя, не зная заранее, как будут дальше развиваться события. Месяца через три рукопись вчерне была готова. Еще месяц уходил на редактирование, после чего он отдавал ее издателю.

Невольно вспоминалось, как некоторые классики годами трудились над одним произведением. Что ж, не всем, видно, дано быть классиком…

Познакомил меня Эдик и с вечерней Женевой – повел на стриптиз. До этого стриптиз я представлял себе, как нечто из ряда вон выходящее, необыкновенно волнующее. Несмотря на то, что в программке стояло, что предстоит лицезреть представление с участием победительниц международных конкурсов, на самом деле все оказалась довольно примитивно. Здоровенные кобылицы, сменяя друг друга, под музыку постепенно снимали с себя различные части туалета, пока не оставались с фиговым листочком на соответствующем месте. После чего, по-балетному, выбрасывая вперед ноги, удалялись.

Во всем этом действе меня больше всего заинтриговало, каким образом держатся фиговые листочки. Перебрав в уме возможные варианты, я остановился на том, что их, по-видимому, приклеивают. Не прибивают же!

Этажом ниже с закончившими выступление стриптизершами можно было договориться о дальнейшем времяпрепровождении, разумеется, за плату…

Один раз мы с Эдиком поехали поглазеть на ночных «бабочек». Вообще, где-то после десяти вечера Женева вымирает, на улицах ни души, только туда-сюда снуют машины, и то количество их резко уменьшается. Это – самое время, когда на охоту выходят представительницы первой древнейшей профессии.

В каждом большом городе есть улицы, где они обитают. Не доезжая до одной из них, Эдик оставил машину, и мы, не спеша, прогулочным шагом направились к маячившей невдалеке фигурке. Приблизившись, я увидел весьма симпатичную девицу в короткой юбчонке, с точеными ножками, которая на указательном пальчике вертела связку ключей, как объяснил Эдик, от своей квартиры.

Зайдя за угол, мы остановились в надежде увидеть продолжение «охоты». Минут через пять напротив девушки останавилась шикарная машина, и из нее вышел молодой человек. Переговоры были недолгими, после чего девица села в автомобиль, и парочка укатила. Эдик сказал, что все удовольствие, продолжительностью в одну ночь, обойдется любителю острых ощущений франков двести, а мне обменяли всего двадцать…

Этот эпизод спустя какое-то время имел продолжение, но уже в Париже. Побывать в столице Франции и не заглянуть на Пляс Пигаль, откуда произошли «пигалицы», такого я упустить не мог. Поэтому познакомившись сначала, как положено, с главными достопримечательностями – Лувром, Эйфелевой башней, Собором Парижской богоматери, Домом Инвалидов, где покоятся останки Наполеона, Елисейскими полями, я на закуску оставил сексуальное чрево Парижа – так назвал я Пляс Пигаль после его посещения.

Те, кто побывал там раньше, советовали не замедлять шага перед увеселительными заведениями, а мимо знаменитого «Мулен руж» вообще пройти строевым, ибо чрезмерное любопытство здесь наказуемо – не успеешь оглянуться, как окажешься внутри, а это немалые деньги, которых у меня, как понимаете, было в обрез. Тем более, что накануне я приметил потрясающую надувную лодку с веслами, и с каждым часом решимость ее купить во мне крепла, хотя понимал, что за подобное приобретение дома я буду подвергнут остракизму. Кстати, лодка не на шутку удивила также таможенную службу аэропорта «Орли», привыкшую к тому, что русские обычно везут на родину всякий ширпотреб.

Проституция во Франции в то время была официально запрещена, но не на Пляс

Пигаль, где стайки представительниц древнейшей профессии, а иногда и в одиночку, встречались на каждом шагу, особенно около небольших ресторанчиков, кафе. Иногда они выстраивались в шеренгу, демонстрируя себя – смотри и выбирай

И вот, проходя мимо одной такой живой рекламы, я увидел совершенно очаровательное создание, лет 20, темнокожую африканку, настоящую статуэтку. Заметив мой восторженный взгляд, она тут же вышла из строя и приблизилась ко мне.

-Же сюи а вотр диспозисион. (Я к вашим услугам),- сказала она по-французски, который я в ту пору еще прилично знал.

-Комбьен? (Сколько?)

-100 франков!

Из предпрогулочного инструктажа я еще знал, что, прежде, чем заняться основным делом, партнершу необходимо угостить, причем, в том кафе, номерами которого она пользуется. А это еще франков 25-30. Таким образом, все удовольствие обойдется в 130 франков. А у меня только 120. Можно было, конечно, поторговаться. Девица наверняка уступила бы, узнав, что я из России…

Все мои подсчеты и сомнения – лодка или статуэтка – заняли не более минуты.

Пробормотав извиняющимся тоном: «Это дорого», ничего другого придумать не смог, я быстро удалился.

Лодку я на следующий день купил. Она до сих пор у меня. Когда плаваю на ней, что случается крайне редко, у меня всегда мелькает мысль, правильно ли я тогда поступил, отдав предпочтение лодке…

Но покинуть Пляс Пигаль, совсем не солоно хлебавши, было обидно. Свою нерешительность и безденежье я компенсировал в «секс-шопах», специальных магазинах, куда вход был свободный и где продавалась эротическая литература, красочно оформленные буклеты, всевозможные аксессуары, в том числе и мазохистские – скребки, плетки, цепи, искусственные фаллосы, надувные резиновые женщины и т.п.

Книги и журналы можно было бесплатно рассматривать сколько угодно. Новинки были целлофанированы. Хочешь познакомиться с внутренним содержанием, купи. Но сделать это мне не позволили остатаки коммунистической морали и боязнь осложнений на нашей таможне…

Втиснуть пятьдестя лет моей дружбы с Эдиком в несколько страничек – задача непосильная. Не знаю, удалось ли мне хоть немного раскрыть сущность моего «альтер эго» – второго я. А я так этого хотел…

Галочка

В конце 70-х я не без труда достал путевку в Дом творчества журналистов и кинематографистов в Пицунде. Пицунда – место сказочное, и в последующие годы я не раз еще здесь бывал, так как рядом, в Гаграх жил мой приятель, Котэ Мивака, чудесный мужик, настоящий грузин с присущей этой нации гостеприимством.

О наших с ним встречах я мог бы рассказать немало занимательного, хотя бы о том, как однажды пьяным он вез меня на своей машине в Пицунду и мы едва не врезались в корову, имевшую неосторожность переходить дорогу, и многое другое в том же духе. Но у меня другая задача …

Итак, Пицунда. Лето. Погода великолепная, пляж чудесный, отдыхающих немного. Вообще, в Пицунде я никогда не видел толпы, как, например, в Сочи или в тех же Гаграх.

Чем обычно занимаются на отдыхе мужчины, если рядом нет того, кто считает своим долгом заботиться о твоей нравственности, то бишь, жены? Правильно, «сортируют» и оценивают окружающих представительниц слабого пола. И если находится такая, что приглянулась, начинают фантазировать, строить воздушные замки…

Примерно такое произошло со мной в то лето. Я увидел женщину, интересную, с отличной фигурой, улыбчивую, веселую. Где бы она ни находилась, вокруг нее тот час же собиралась группка поклонников, и оттуда доносился ее переливчатый смех

Мне очень захотелось с ней познакомиться, стать участником их игр, но никак не решался. Взять и подойти без повода – не в моем стиле. Оставалось наблюдать за происходящим со стороны.

Не знаю, может быть, в конце концов, я что-нибудь придумал бы, но пока раскачивался, она взяла и уехала. Осталось только имя Галочка – так ее называло окружение.

У администратора Дома творчества я узнал, что она из Москвы, фамилия – Поповян. На армянку похожа никак не была, типичная – русачка. Наверное, фамилия мужа, – решил я. При желании, конечно, мог бы еще достать адрес, но подумал, а что буду с ним делать?

Прошло, наверное, больше года. Я стал забывать таинственную незнакомку с Пицунды, тем более, что в издательстве у меня наметился роман. Но вот звонит мне как-то на работу Виталий:

-Боря, бегом сюда. Я познакомлю тебя с очаровательной женщиной. Она сидит напротив и улыбается!

Мою издательскую пассию, не знаю, уж почему, Виталька недолюбливал, называл ее, в шутку, «эсесовкой».

Прихожу на Двинцев и застаю такую картину: на кухне сидят и пьют чай мой дорогой друг и… Галочка, та самая Галочка, с которой я мечтал тогда в Пицунде познакомиться. Я так и застыл в дверях, потом говорю:

-А я вас знаю. Вас зовут Галочка…

Наступила ее очередь удивиться. Пришлось рассказать о моих пицундских «страданиях», и мы вместе посмеялись. Потом выяснилось, что Виталий знаком с Галкой чуть ли не с юных лет, когда жил рядом с Арбатом. Красивую, разбитную девчонку по имени Галочка знали многие в округе, так как была коренной жительницей Арбата. Ребята ее даже называли «Галочка арбатская». Потом она одно время сотрудничала в кино, к которому Виталька имел отношение.

Не присматриваясь, не взвешивая все за и против, мы с Галкой сразу потянулись друг к другу. Что-то неуловимое нас сближало. В этом «что-то» были и оптимизм, и доброта, и открытость. Она излучала столько положительной энергии, жизнелюбия, что невольно сам этим заряжался, хотя во мне этого добра тоже хватало.

С Галочкой всегда было легко. Она никогда не требовала больше, чем я мог дать. Я тоже не претендовал на невозможное. Может быть, поэтому мы так бережно до сих пор относимся друг к другу. Ей я тоже посвятил стихи «Зеленые глаза».

Я видел в жизни много глаз,

И часто проходил я мимо.

Но те, что встретил в этот раз

Навек меня пленили.

 

Глубокие, бездонные,

Такие непонятные,

В них ноченьки бессонные

С тоскою необъятною.

Они чуть-чуть раскосые,

Зеленые-зеленые,

Умытые все росами

И страстью опаленные.

 

Из моря появилась ты,

Окутанная пеною,

Но были то мои мечты

Такие сокровенные.

С тех пор прошло немало лет,

Но не могу забыть я чуда:

Сиянье глаз, их лунный свет,

Они со мной всегда и всюду.

 

Глубокие, бездонные,

Такие непонятные,

В них ноченьки бессонные

С тоскою необъятною.

Они чуть-чуть раскосые,

Зеленые-зеленые,

Умытые все росами

И страстью опаленные.

 

Галочка сейчас одна из самых близких мне людей. Мы часто вместе, но бываем и порознь. Мне кажется, что оба чуточку боимся нарушить гармонию проверенных двумя десятилетиями отношений, строящихся на полном доверии. Она давно мне простила грехи моей молодости. Со своей стороны, я никогда не интересовался, есть ли у нее нечто такое, что нужно замаливать…

Одному я не нахожу объяснений, почему нашу дружбу я так долго от многих скрывал, за исключением, конечно, Эдика. Даже Виталий, который нас познакомил и тот не знал. Наверное, я понимал, что, как замужней женщине, ей трудно будет участвовать в наших встречах-посиделках. Но почему, когда муж у Галочки умер (остался сын Андрюша – талантливый парень с непростым характером), я не ввел ее в нашу компанию? По-видимому, по инерции. Но ни единого слова упрека я от нее не слышал. Она слишком горда для этого…

Пожалуй, здесь можно было бы закончить повествование, не произойди в моей жизни еще одно немаловажное событие. О нем в заключительной главе.

Опубликовано 22.11.2016  11:58