Category Archives: История страны

ЕЩЕ О ШЕСТИДНЕВНОЙ ВОЙНЕ

Александр Гостев

50 лет безусловного существования

05 июня 2017 г.

Израильские солдаты у Стены Плача в Иерусалиме. 8 июня 1967 года

В Израиле на этой неделе вспоминают победу в Шестидневной войне, продлившейся с 5 по 10 июня 1967 года. Крошечное и совсем молодое еврейское государство тогда одержало верх над мощной коалицией арабских государств, по некоторым военным показателям обладавшей трех-четырехкратным превосходством в силах, и доказало всем и самому себе, что продолжит существование. Многочисленные последствия тех событий повлияли на судьбы десятков миллионов человек, они ощущаются на Ближнем Востоке и во всем мире до сих пор. В самом Израиле при этом и в помине нет ни культа “победы”, ни государственного мифотворчества, ни торжественного пропагандистского накала по этому поводу.

Шестидневную войну, которую Израиль выиграл у Египта, Сирии, Иордании, Ирака и Алжира, еврейское государство начало первым. Имелся ли у израильского правительства, во главе с тогдашним премьер-министром Леви Эшколем, какой-то иной выход? В течение трех недель перед началом войны вплотную к границам Израиля подтягивались армии Египта и Сирии, а также подразделения других арабских государств. Практически во всем мусульманском мире шла истерическая “антисионистская” информационная кампания, результатом которой стало заключение военного союза между упомянутыми арабскими странами.

“Единственным методом воздействия, который мы применим в отношении Израиля, станет тотальная война. Мы должны сбросить евреев в море, уничтожив их как нацию!” – эти слова президента Египта Гамаля Абделя Насера постоянно передавало официальное радио в Каире. “Сирийская армия держит палец на спусковом крючке. Я уверен, что пришло время вступить в войну на уничтожение” – так в те дни говорил Хафез Асад, отец нынешнего сирийского диктатора Башара Асада, в то время бывший министром обороны Сирии. Ахмед Шукейри, тогда возглавлявший Организацию освобождения Палестины, заявил: “Уцелевшим евреям мы поможем возвратиться в страны их рождения. Но мне кажется, что никто из них не уцелеет”.

Массовая молитва мусульман на Храмовой горе в Иерусалиме в Рамадан. 1 июня 2017 года

Утром 5 июня ВВС Израиля внезапно за несколько часов уничтожили почти всю военную авиацию и аэродромы Сирии и Египта, завоевав абсолютное господство в воздухе, после чего мощные сухопутные силы арабских стран, обладавшие самыми современными советскими вооружениями, танками и другой техникой, были разгромлены. Иордания, на тот момент контролировавшая Восточный Иерусалим и Западный берег реки Иордан, также предпочла ввязаться в проигрышную для нее войну, начав артиллерийский обстрел израильской территории, хотя власти Израиля несколько раз заявили иорданскому королю Хусейну, что, если он первым не предпримет никаких враждебных действий, Израиль также не причинит Иордании никакого вреда.

В результате Шестидневной войны занятые израильской армией земли покинули примерно 400 тысяч арабов. К 10 июня 1967 года Израиль в ходе кровопролитных и очень жестоких боев взял под контроль территории, более чем в три с половиной раза превосходящие его площадь до войны – весь Синайский полуостров, сектор Газа, Голанские высоты, Западный берег реки Иордан и восточную часть Иерусалима, со Старым городом, Храмовой горой и Стеной Плача.

Тот же захват десантниками полковника Мордехая Гура Храмовой горы (которая вскоре, впрочем, была добровольно возвращена под контроль мусульман тогдашним министром обороны Израиля Моше Даяном) для евреев всего мира имел не меньшее символическое значение, чем, например, штурм Рейхстага весной 1945 года для всех советских людей. Однако, как рассказывает израильский журналист и публицист Борис Хотинский, в Израиле и в те годы, и сегодня к громким победам былых времен относятся совсем иначе, чем в СССР и, тем более, в современной России:

– На каком уровне и с каким размахом отмечается в Израиле 50-я годовщина Шестидневной войны?

– В этом году торжества проходили 24 мая, в день “50-летия объединения Иерусалима” в ходе Шестидневной войны, который у нас отмечается по иудейскому календарю. Уровень памятных мероприятий был общенациональным, но масштабы их весьма скромные. 24 мая состоялся традиционный Иерусалимский марш, на этот раз он назывался “Танцы с флагами”. В этих маршах участвуют делегации из очень разных стран, причем вовсе не только еврейские. Были также церемонии с участием некоторых первых лиц государства. В школах прошли тематические уроки, в некоторых воинских частях – торжественные построения. Но никаких военных парадов, конечно, нет!

– В России в последние годы сложился настоящий помпезный культ разных войн и военных побед, одержанных и во времена Российской империи, и особенно – Советского Союза. Высшая точка здесь – пропагандистский накал вокруг Дня Победы, 9 мая. В Израиле власти и общество воспринимают войну, и даже громкие победы, по-другому?

– По-разному воспринимают это общество и истеблишмент. Для подавляющего числа обычных израильтян победа в Шестидневной войне является событием колоссального значения, конечно, раз и навсегда перевернувшим национальное мировоззрение. Что касается большой части истеблишмента – надо помнить, что первые почти три десятка лет существования Израиля нашей страной все время управлял “левый лагерь”. У тех социалистов и их наследников восприятие Шестидневной войны совсем не однозначное. Для них победа 50-летней давности стала во многом и трагедией, потому что была сопряжена и с началом идеологического разрыва с Социнтерном, и с социалистическим лагерем. Сегодня, может быть, это звучит смешно, но тогда это было действительно очень для них серьезно. И Голда Меир в воспоминаниях так и пишет, что, когда произошел раскол в Социнтерне, для нее это было потрясением. Кроме того, это война, это был очевидный отход от идей пацифизма. Еще одним результатом ее стала утрата связей Израиля с Францией, которая резко осудила израильские действия. А ведь Франция тогда была основным поставщиком нам вооружений и оборонных технологий.

Иорданские траншеи на Арсенальной горке. 1967 год, Шестидневная война

– Военные действия 1967 года обильно отражены в израильской культуре, искусстве?

– Книг написано достаточно. Первой израильской книгой, которую лично я когда-то прочел запоем, были воспоминания тогдашнего командующего Центральным фронтом Узи Наркиса “Первым делом Иерусалим”. Были даже комиксы для детей! А вот всем известная песня о войне всего одна –”Арсенальная горка”.

Можно сюда же причислить и песню “Золотой Иерусалим” Наоми Шемер, написанную весной 1967 года, в которую через несколько недель был добавлен особый куплет, после войны, в честь воссоединения города. То есть всего две песни.

Документальных фильмов снято довольно много. Первые были героические, потом пошли полемические, потом критические. А вот, как ни странно, израильские художественные фильмы можно пересчитать по пальцам. Большая часть их была сделана в первые годы после войны. Те, что я смотрел, рассказывают отнюдь не о героизме и славе! Есть фильм “Осада”, например, там идет речь о вдове погибшего солдата и ее тяжелых переживаниях. В фильме “Каждый ублюдок – царь” (может быть, на русский язык это название переводилось по-другому, но таков дословный перевод), например, уравнивается вклад в итоги всего бойца-танкиста – и пацифиста, перелетевшего тогда в знак протеста против наших действий к египтянам на легком самолете. Есть еще один странный фильм 1986 года, Avanti Popolo. Чтобы было понятно о чем, достаточно сказать, что там в одном из эпизодов на Синае якобы египетские солдаты и военнослужащие ЦАХАЛа вместе поют эту самую песню “Бандиера росса”.

– Вне зависимости от того, какое внимание уделяет этому государство, настоящие события Шестидневной войны, как, может быть, и войны Судного дня, которая случилась через шесть лет, не стали мифами для сегодняшних молодых людей? Сказками, к реальности имеющими мало отношения?

– Мифов мало, потому что участники тех событий живы и всегда могут выступить с опровержением. А споры идут вовсю. В основном о значении всех войн для страны и их последствий. Скажем, могут спорить, сколько танков в войну Судного дня, на самом деле, подбил “Коах Цвика”, экипаж танка героя Израиля Цви Грингольда. Но с главными фактами не поспоришь – сирийцы на Голанских высотах тогда были остановлены.

После танкового сражения на Голанских высотах. 10 июня 1967 года

– Сегодня в израильском обществе в целом ощущение степени собственной безопасности выше, чем 50 лет назад? Люди в разговорах сравнивают 60-е, 70-е годы и нынешнее время, именно в этом контексте?

– Ощущение безопасности несравнимо выше! Тогда крошечный Израиль, с не слишком развитой собственной военной промышленностью, противостоял гигантским регулярным армиям арабских государств, большинство которых было оснащено советским оружием. Идут всякие частные разговоры, формируется коллективное бессознательное… После 1967 года в Израиле наступила эйфория, которую остудил 1973-й. В 1982 году Израиль увяз в “ливанском болоте”. В 2006-м провел еще одну войну с очень неоднозначным результатом, войну уже нового типа. Нет больше в регионе могучих сухопутных армий. Разве что египетская – которая еле-еле справляется с радикальными исламистами на Синайском полуострове. Несмотря на то, что напряжение сохраняется, что появилась ядерная угроза со стороны Ирана, главное, что после 1967 года поняли все: ЦАХАЛ – сильнейшая армия на Ближнем Востоке. И арабы это тоже поняли, что важно! Основная трансформация общественного израильского сознания с тех лет заключается в том, что теперь мы знаем: конвенциональным военным путем Израиль едва ли одолеют. Это изменило и израильский менталитет, и менталитет всех евреев мира, – полагает Борис Хотинский.

(svoboda.org, в сокращ.)

* * *

УCПАМІНАЕ НАШ АЎТАР

Ні расейскія, ні беларускія, ні ўкраінскія даступныя мне СМІ нічога не далі пра 50-годдзе Шасцідзённай вайны. Бі-бі-сі дала.

Чым гэтая вайна запомнілася мне?

Вайну 1948 г., калі Ізраіль адстаяў права на жыццё, я з вядомых прычын не памятаў, а ў савецкіх кніжках пра тое, як ізраільцяне перамаглі сваіх агрэсіўных суседзяў, прачытаць было нельга. Вайну 1956 г. (аперацыя «Кадэш»), як і Венгерскае нацыянальнае паўстанне, якое адбывалася ў тыя самыя дні, я памятаў кепска (мне было 8 год). Толькі дзве рэчы ўрэзаліся ў памяць: як людзі ў нас у Заходняй Беларусі кінуліся купляць запалкі, мыла і газу, і як людзі спадзяваліся, што прыйдуць амерыканцы і… (Гэтыя спадзяванні паўтарыліся і ў 1962-м, падчас Карыбскага крызісу.)

Як і я, мае равеснікі пра адну вайну нічога не ведалі, а пра другую ведалі мала. У прыватнасці, не афішавалася, што Штаты «здалі» Вялікабрытанію, Францыю ды Ізраіль. Нацыяналізацыя Суэцкага канала падносілася як перамога антыімперыялістычных сіл, а спыненне вайны — як поспех савецкай дыпламатыі…

Мабыць, і з тае прычыны, што Штаты і СССР змусілі Ізраіль адступіць, мае равеснікі лічылі, што жыды (слова было звычайнае, бытавое) не ўмеюць ваяваць. А яшчэ быў і няяўны, падступны антысемітызм афіцыйных колаў. Даводзілася чуць, што жыды страляюць з-за вугла з вінтовак з крывымі рулямі. Такая вось сатыра ўзводзілася ў той час на ізраільцянаў і на ўсіх патомкаў Якава-Ізраіля. І дарма я — чалавек кніжны — спрабаваў аспрэчыць гэтыя сцвярджэнні, спасылаючыся на тое, што больш за сто габрэяў былі Героямі Савецкага Саюза, а некаторыя і двойчы.

Шасцідзённая вайна змусіла «сатырыкаў» прыкусіць языкі. Пра крывыя рулі ўжо ніхто не згадваў. Канчаткова спыніліся размовы пра труслівасць жыдоў адразу пасля вайны Суднага дня (1973). Я дык, напрыклад, быў злы на амерыканцаў, што не далі Арыэлю Шарону і ягоным танкістам дайсці да Каіра і ўзняць над горадам сцяг перамогі. Змог бы Арыэль. І змаглі б ягоныя салдаты. Але, з другога боку, навошта ім патрэбен быў той Егіпет? Лішняя нагрузка на бюджэт, на грамадзян Ізраіля. Гэта пазней я зразумеў, што эвакуацыя войска — таксама складаная і дарагая аперацыя.

Што ізраільцяне, жыды ўяўляюць сілу, якую Савецкаму Саюзу нельга адолець, можна было зразумець па той шалёнай антысеміцкай кампаніі, якая пад выглядам барацьбы з сіянізмам пачалася ў СССР у дні Шасцідзённай вайны і працягвалася да «перабудовы». На гэты раз я не мог зразумець, што кепскага ў жаданні жыдоў ехаць у Ізраіль. «Ехалі ж тутэйшыя палякі і проста католікі ў Польскую Народную Рэспубліку, агітавала ж савецкая ўлада нашых эмігрантаў вяртацца ў БССР… Чаму яўрэям нельга ехаць у Ізраіль?» — спытаўся я ў аднаго функцыянера. «Ты задаеш надта шмат пытанняў», — быў адказ. Тое быў функцыянер раённага маштабу, і не такі ўжо паганы чалавек. Мясцовы, добра ведаў свой край і людзей. Хораша гаварыў па-беларуску, але, як чалавек партыйны, быў адкрыты да пэўнай меры. Ну не мог ён сказаць, што патомкі Якава-Ізраіля маюць такое ж права ехаць у Зямлю Абяцаную, як, напрыклад, бацька і сын Шэрманы з Аргенціны пераехаць у Беларусь, на радзіму.

Праз 50 гадоў пасля Шасцідзённай вайны ўжо ніхто не задае тыя пытанні, якія задаваў я, малады і цікаўны.

Анатоль Сідарэвіч

Ад рэд. Яшчэ адзін матэрыял пра Шасцідзённую вайну можна пачытаць на сайце «Рэха Масквы»

Опубликовано 06.06.2017  23:18

А. Локшин о евреях и революции


14 МАЯ 2017

Еврейские партии России и Октябрьский переворот

В ГОСТЯХ: Александр Локшин доктор исторических наук
ВЕДУЩИЙ: Михаил Соколов

М. Соколов― В эфире программа «Цена революции», ее ведет Михаил Соколов. И наш гость сегодня Александр Локшин, старший научный сотрудник Института востоковедения Российской академии наук. Сегодня мы говорим об Октябрьском перевороте, ну, или об Октябрьской революции большевиков – как уж вам хочется, и о русских еврейских партиях. Что, собственно, происходило с ними в этот период.

Александр Ефимович, добрый вечер. И хотел бы первый вопрос вам задать как бы для уточнения и напоминания, чтобы люди понимали ситуацию в целом. Была ли Россия в 1917 году государством с самым большим еврейским населением в мире?

А. Локшин― Да, совершенно верно. В ту пору еврейское население составляло порядка 6 миллионов человек, несмотря на начавшуюся с 80-х годов ХIХ века, как известно, массовую еврейскую миграцию. Но за счет низкой смертности и высокой рождаемости это все восполнялось. 1917 год – это время уже распада, начала распада России, поэтому можно довольно условно начать говорить о российском еврействе, ибо уже формируется украинское еврейство и так далее.

Но я хотел бы вначале, если вы не возражаете, представить партии, о которых мы будем говорить, еврейские политические партии, как они существовали после Февральской революции.

М. Соколов― Может быть, нам напомнить все-таки вот в начале века, как они возникали и развивались.

А. Локшин― Да, совершенно верно. Партии условно можно разделить на пессимистов и оптимистов. Хотя, как говорится, пессимист – это хорошо информированный оптимист. Так вот, были партии, которые считали, что будущее еврейского населения, еврейского народа в Российской империи, в России, не в России, а за ее пределами, прежде всего, в Палестине, на исторической родине. То есть, партии, которые не считали Россию страной с длительным пребыванием в ней еврейского населения, а ориентировались на палестинофильские сионистские идеи.

К ним, конечно, прежде всего относились такие общие сионисты. Они требовали и стояли за эмиграцию евреев из России, за поселение их на исторической родине. Но еще с 1906 года на Гельсингфорсском съезде Жаботинский, молодой тогда Владимир Жаботинский, участвовавший в составлении программы, написал, и это было принято, что сионистское движение присоединяется к освободительному движению России. Но тем не менее, сионисты были несколько дистанцированы от таких российских дел, хотя и требовали прав и свобод для всего населения страны, включая раздел земли между крестьянами, 8-часовой рабочий день и так далее. Но требования в основном были национальные – это выходной день в субботу, религиозное образование, финансовая поддержка этого религиозного образования и так далее. Но главная цель, конечно, была выезд из России на историческую родину.

М. Соколов― То есть, для них Россия была таким временным пристанищем – ну, чтобы там было все хорошо, но до того момента, пока еврейское население не покинет эту территорию?

А. Локшин― В общем-то, да, но это было возможно, и общие сионисты тоже поддержали, и очень решительно поддержали Временное правительство, свержение царизма, и были с Временным правительством в очень хороших отношениях. И, как показала сионистская конференция, или съезд, которая была в мае 1917 года, были приветствия на съезд от Временного правительства и так далее.

М. Соколов― А они все-таки были либералы или социалисты?

А. Локшин― Нет, они были, конечно, не социалисты и даже не либералы тоже. Ну, конечно, это были литерально-демократические требования, и в этом, конечно, плане их можно отнести в лагерь либерально-демократический.

Но оставим общих сионистов и перейдем к другой партии, которая совмещала, была такая партия Поалей Цион (Рабочие Сиона), которая являлась как бы гибридом марксизма и сионизма. По общим своим российским требованиям они были близки к меньшевикам-интернационалистам. И даже некоторые из этой партии симпатизировали большевикам, но сионизм этой партии был непреодолимым препятствием для союза с большевизмом.

Итак, Поалей Цион. Это еще одна партия. Все партии сформировались к концу ХIХ – началу ХХ века, но получили такую зрелость, идеологическую зрелость, программную, интеллектуальную в годы первой русской революции и вновь заявили о себе сразу же после свержения самодержавия.

М. Соколов― Скажите, а кто лидерами был у тех же Рабочих Сиона?

А. Локшин― У Рабочих Сиона был лидером Бер Борохов, очень интересная личность, который рано ушел, в 1917 году, в декабре 1917 года он умер, не дожив даже до сорока лет. Он был интересным публицистом такого марксистского плана, писал статьи на самые различные темы и был исследователем, вот в еврейской дореволюционной энциклопедии статья, посвященная идишу, морфологическому, фонетическому развитию этого разговорного еврейского языка идиша написана именно Бороховым. Но Борохов стал как бы вождем, и после смерти его портреты Борохова висели в каждом помещении партии Поалей Цион вместе с портретом Карла Маркса.

М. Соколов― А вообще рабочих-евреев какая доля была, и вообще какие-то цифры здесь известны? Вот партия есть, а пролетарии были?

А. Локшин― Общие сионисты, конечно, сделали себе имя в значительной степени благодаря декларации Бальфура, о которой, наверное, здесь много говорили, я не буду говорить это.

М. Соколов― Ну да, которая давала возможность создать еврейское государство.

А. Локшин― Да, в какой-то степени правоохраняемое убежище от Британии.

М. Соколов― Но я все-таки по поводу пролетариев. Вот пролетарии-то были? Насколько их много было в еврейском населении?

А. Локшин― В еврейском населении пролетарии довольно значительно присутствовали, примерно две трети, если считать сюда ремесленников, если считать мелких торговцев, это мелкая буржуазия, конечно, но…

М. Соколов― То есть люди, которые своим трудом зарабатывали.

А. Локшин― Да, которые своим трудом зарабатывали, и они, конечно, больше склонялись к другим партиям. Но я хотел бы чуть позже сказать об этих партиях.

И к пессимистам, пожалуй, отнес бы я такую партию, как Социалистическая еврейская рабочая партия, и сионисты-социалисты. С мая 1917 года эти партии объединились, и известно, как под названием Объединенная еврейская социалистическая партия или Фарейнигте, так ее и называли и русские товарищи, Фарейнигте, то есть, объединенная, она была по своим программным установкам близка к эсерам, но строила свою – почему я отношу их к пессимистам – поскольку они исходили из идеи территориализма.

М. Соколов― Это что такое?

А. Локшин― Из идеи, что не обязательно Палестина должна быть будущим еврейского народа, а любая территория, которая сможет предоставить возможность для развития культурного, духовного, экономического развития для еврейского народа. Например, Аргентина с начала 80-х годов кроме Соединенных Штатов и Палестины, туда в Аргентину ехало немало евреев. И сейчас аргентинская еврейская община, все они выходцы из Восточной Европы. Но они достаточно сильно испанизировались.

М. Соколов― То есть, вот эта партия, она не требовала создания государства, она была согласна на какие-то автономии, да?

А. Локшин― Ну почему, она готова и на государство в перспективе, на автономию были согласны другие партии, о которых я скажу чуть позже.

Итак, мы как бы покончили с пессимистами, перейдем к оптимистам, то есть, тем партиям, которые исходили из того, что будущее еврейского народа в России и только в России, но в демократической России, России, которая будет общим домом для всех народов и конфессий. Прежде всего, конечно, сюда нужно отнести Еврейскую социал-демократическую рабочую партию.

М. Соколов― Это Бунд?

А. Локшин― Это Бунд, совершенно верно, Союз. Которая была близка к меньшевикам по программе и решительно выступала против романтической утопии сионистов. И в программе очень важное место занимал идиш, именно идиш должен стать основой и будет основой еврейской культуры, а не иврит.

То есть, эти партии между собой и до революции достаточно сильно враждовали, то есть, эта вражда происходила в публицистике, на каких-то митингах, тоже в Швейцарии между различными группировками еврейских студентов, но никак не выражала какие-то воинственные действия, что стало уже после революции, когда те же Фарейнигте, объединенная партия вошла в еврейские секции при Центральном комитете.

М. Соколов― Александр Ефимович, я хотел спросить, вот вы говорите об этих партиях, одни, скажем так, демократы, другие социалисты, но тоже демократы. А были ли правые партии религиозные? Вот сейчас они есть в Израиле. А тогда какие-то зачатки такого движения были или нет?

А. Локшин― Вряд ли можно говорить о правых партиях, сами евреи практически не входили в партию октябристов, все евреи, как говорили классики наши Ильф и Петров, все евреи левые. Евреи в основном если и входили в российские партии, то эта партия была кадетов, партия свободы, народной свободы, конституционно-демократическая партия.

Здесь можно называть партию Ахдут, или Ахдус, в таком ашкеназском произношении. Это была религиозная партия, которая сформировалась уже в 1917 году, и она прежде всего, как они говорили – каждая партия говорила, а религиозная партия особенно, было несколько религиозных группировок Петрограда и Москвы, они говорили о том, что они представляют – в общем-то, это и было так – интересы большинства еврейского народа в России, поскольку абсолютное большинство были люди религиозные, исповедовали иудаизм. Ну, обратимся дальше, если у вас нет пока вопросов.

М. Соколов― Про Бунд хорошо бы рассказать.

А. Локшин― Бундовцы разделяли взгляды меньшевиков на революцию, что царь возглавляет полуфеодальный режим, и Россия находится лишь на ранних стадиях капитализма. И настоящие марксисты – считали бундовцы – должны поддерживать буржуазный порядок, так же как считали и меньшевики, который лишь значительно позже уступит место социалистическим отношениям, социалистическому порядку. И поспешный захват власти – считали бундовцы – лишь ускорит разгром социалистической революции, так как у нее в настоящее время, то есть, в 1917 году, нет никакой ни социальной, ни экономической базы.

Ленину и его единомышленникам еврейского происхождения, Троцкому, Свердлову, Каменеву, Зиновьеву – они их резко критиковали за заявления о том, что нельзя отказываться от власти из-за того, что власть падала сама в их руки, руки большевиков, в частности – казалось, что за несколько месяцев, им казалось достаточно для буржуазной стадии. Власть, она валялась на дороге, и это действительно так было. Временное правительство оказалось достаточно слабым и не смогло создать такой новый порядок в стране, который бы определил развитие, ибо дожидались Учредительного собрания. И эта власть – это признавал сам Ленин – валялась на дороге, и нужно было ее только поднять. И во многих бундовских организациях возникали левые организации, которые с симпатией поддерживали большевистскую идею о том, что вскоре разразится революция в Европе, которая придет на помощь менее развитому рабочему классу в России.

Партия Поалей Цион тоже начала раскалываться по этому вопросу поддержки большевиков, но другие еврейские партии, организации, такие как Фолкспартей (Народная партия), а также Ахдус, о которой я говорил, религиозная партия, не питали никакой симпатии ни к социализму, ни к атеизму и так называемому интернационализму.

Была еще, вообще вот Фолкспартей, лидером которой был известный историк Семен Маркович Дубнов, она строила свою программу на национальной автономии.

М. Соколов― А у бундовцев тоже была ведь национально-культурная автономия?

А. Локшин― Да, национально-культурная автономия. А вот у этих была экстерриториальная автономия для всего еврейского народа, в то время как у Бунда, они об автономии говорили с упором именно на рабочий класс.

И еще нельзя не назвать Еврейскую народную группу, она была очень немногочисленная, но в нее входили очень влиятельные и участвовавшие в дальнейшем развитии революции и в эмиграции уже такие деятели, как Винавер, Слиозберг – это крупные адвокаты и крупные общественные политические деятели.

М. Соколов― А вообще их принято считать кадетами.

А. Локшин― Да, они были одновременно и кадетами, и поддерживали тесные отношения с этой Еврейской народной группой. Конечно, это были карликовые партии, но по своей интеллектуальной мощи, по влиянию, по прессе, по активному участию в событиях они, конечно, превосходили значительно свою численность.

Однозначно отрицательно относились к захвату власти большевиками и сионисты. Сионисты называли это преступной узурпацией. Бундовцы тоже солидаризировались в данном случае, что редкий случай, с сионистами, и называли большевистский переворот безумием. Им вторили, этим оценкам вторили многие еврейские публицисты. Современник, например, свидетельствовал: для большинства разница между революциями была очевидной. Кто может забыть, какой великий душевный подъем, — говорил один из представителей, один из публицистов в еврейской общине, — какой великий душевный подъем, какую радость и ликование побудила первая русская революция в феврале 1917 года, (он ее называл первой революцией). Сама душа пела «Марсельезу». Сущностью Февральской революции была свобода, а сущностью Октябрьской революции – диктатура. Стремительная, решительная диктатура меньшинства над большинством. Революция вылилась в анархию, бесстыдную грубую анархию. И повсюду раздавались призывы и в еврейском обществе, и в русском, российском, призывы к бойкоту большевиков. Евреи оказались среди тех, кто и свергал Временное правительство, и среди тех, кто был среди его защитников. В день большевистского переворота в Зимнем дворце оказалось немало юнкеров-евреев.

М. Соколов― А ведь как раз, по-моему, в 1917 году и дали возможность и обучения офицерского, и производства в чин.

А. Локшин― Совершенно верно. После отмены всех дискриминационных ограничений, не только черты оседлости, огромного числа ограничений, в том числе запрета на поступление даже в третьем поколении для уже русских людей, крещеных, но которые в третьем поколении имели деда еврея или так далее, они не имели в годы Первой мировой войны, скажем, поступить в юнкерские училища.

И после Февральской революции буквально сотни молодых еврейских юношей, а может быть, и тысячи, ринулись и становились юнкерами. И вот эти юнкера оказались в Зимнем дворце в ту драматическую ночь 25 октября, и в историю вошли такие имена, как Шварцман, Шапиро, братья Эпштейны, Больцман и многие другие.

Поручик Синегуб, командир взвода юнкеров, вспоминал – он тоже оказался тогда в Зимнем – что кругом была полная неразбериха. «Казаки, злые насупленные лица. «Когда мы сюда шли, — говорил подхорунжий, — нам сказок наговорили, что здесь, — вспоминал Синегуб, — чуть ли не весь город с образами. А на деле оказались жиды да бабы. А русский-то народ там с Лениным остался». Я, — вспоминал Синегуб, накинулся на подхорунжего: а кто мне не говорил на этом самом месте, что у Ленина вся шайка из жидов, а теперь вы уже здесь жидов видите! Да, рознь, среди евреев. Я вспоминал своих милых светлых юнкеров».

Во главе восстания против большевиков, которое было организовано спустя четыре дня после прихода большевиков к власти после Октябрьского переворота, стал Михаил Гоц, глава созданного Комитета защиты родины и революции. Юнкерам удалось захватить Петропавловскую крепость и Смольный, но части петроградских казаков к ним не присоединились. Большевики с кронштадтскими матросами вскоре подавили это восстание. Газеты сообщали, что еврейская община оплакивает свои многочисленные жертвы. На еврейском Преображенском кладбище похоронены 50 жертв – сообщали газеты. Среди похороненных 35 юнкеров, погибших при осаде Владимирского училища и телефонной станции. Первые месяцы после Октябрьского переворота в разных регионах страны возникали такие организации, даже партизанские отряды для борьбы с большевиками, среди которых было немало еврейской молодежи.

М. Соколов― Я думаю, здесь мы должны сделать с Александром Локшиным небольшой перерыв на объявления и продолжим вот после такой паузы.

РЕКЛАМА

М. Соколов― В эфире «Эха Москвы» программа «Цена революции», ее ведет Михаил Соколов, у нас в гостях Александр Локшин, старший научный сотрудник Института востоковедения. Говорим об Октябрьском перевороте и, собственно, русских еврейских или российский еврейских партиях.

Вы уже рассказали собственно о ситуации в 1917 году, когда часть активная политизированная российского еврейства приняла участие в борьбе с большевиками. А вот, с другой стороны, у нас есть эта легенда, миф – я не знаю, как а этому относиться – об участии активнейшем выходцев из еврейства в Октябрьском перевороте. Вот как вы, как ученый, выскажетесь на этот счет – действительно от выходцев из еврейства многое зависело в эти дни?

А. Локшин― Вряд ли что-то многое зависело. Хотя действительно во главе Октябрьского переворота стояли Ленин и Троцкий. Уже много раз здесь в этой студии, очевидно, говорили, что Троцкий был еврейского происхождения, но не считал себя евреем, считал себя интернационалистом и очень мало интересовался, хотя понимал свое происхождение, еврейскими интересами и еврейскими делами. Кроме того, в верхушку большевистской партии Военно-революционный комитет входили, как известно, Яков Свердлов, Каменев, Зиновьев также были среди участников тех революционных событий.

М. Соколов― Каменев и Зиновьев как раз были против переворота в тот момент.

А. Локшин― Да, в тот момент они публично выступили. Но вскоре присоединились к Совнаркому и участвовали во всех этих событиях большевиков.

М. Соколов― Кстати, Каменев был сторонником Народного социалистического правительства какое-то время.

А. Локшин― Да, совершенно верно.

М. Соколов― То есть, можно сказать, что они были в тот момент такими мягкими большевиками, с которыми боролся Ленин.

А. Локшин― В общем-то, да. Но если говорить об их еврейском происхождении, то они были, кроме происхождения, крайне далеки от всех этих национальных интересов, национальных еврейских требований. Они считали себя не евреями, а интернационалистами, ибо революция, социалистическая революция покончит со всем вообще с разделением народа на национальности, на вероисповедание и так далее. Это была глубокая вера. И эти люди, в общем-то, стояли далеко от еврейства как такового.

Вспоминается такой случай, который рассказывал Дубнов, и Юлий Гессен тоже к этому имел отношение, другой еврейский историк. Петроград находился на осадном положении, войска Юденича подходили к Петрограду, и вот-вот колыбель большевистской революции должна была пасть. Ожидали еврейские погромы. Один из участников предложил связаться с Зиновьевым, связаться с Троцким, чтобы как-то защитить евреев Петрограда от возможных насилий.

В ответ на это все участники в один голос заявили, что они не хотят иметь дело с этим правительством, с этой властью, с этими узурпаторами, и никогда не вступят с ними ни в какие переговоры и не выставят никакие просьбы. То есть, даже когда речь шла о жизни и смерти, поддерживать большевиков эти люди не желали.

Ну если продолжить рассказ о первых днях после крушения порядка, который был при Временном правительстве и власти большевиков, то надо сказать, что кроме вот созданного Комитета защиты родины и революции им удалось захватить, как я уже говорил, и Петропавловскую крепость, и Смольный, но они были подавлены, это первое, собственно, выступление против большевиков спустя четыре дня, было подавлено это выступление петроградскими матросами.

Газеты тогда сообщали, еврейские, русские газеты, что еврейская община оплакивает свои многочисленные жертвы. На еврейском Преображенском кладбище похоронены 50 жертв. Среди похороненных 35 юнкеров, погибших при осаде Владимирского училища и телефонной станции.

М. Соколов― То есть, это серьезные были бои, значит, раз такие потери.

А. Локшин― Да, были бои в самых разных местах.

М. Соколов― Миф же, знаете, такой, что это бескровная была революция. Вот в Петрограде бескровная, а в Москве, значит, были тяжелые бои. А на самом деле, если рассматривать хотя бы на протяжении дней десяти, получается, что это не менее кровавое событие.

А. Локшин― Да, совершенно верно, было и сопротивление в Петрограде. И не только в Петрограде. В первые месяцы после Октябрьского переворота в разных районах страны возникают для борьбы с большевиками, как я уже говорил, партизанские отряды, в которых много было молодежи. Особенно активная поддержка борьбы, как говорили, с узурпаторами, была на юге, где состоятельные евреи, например, Ростова-на-Дону пожертвовали на борьбу с большевизмом 800 тысяч рублей – сумма немалая. Их представитель заметил, что лучше спасти Россию с казаками, чем погубить ее с большевиками.

В Добровольческую армию вступило и немало евреев, хотя отношение к ним было такое довольно подозрительное, и Добровольческая армия очень скоро развернула такую активную антисемитскую агитацию, был ОСВАГ, осведомительное бюро, такая пропагандистская группа, которая выпустила, кстати, и «Протоколы сионских мудрецов», в которые верили многие офицеры Добровольческой армии.

М. Соколов― Александр Ефимович, я хотел немножко вернуться назад от Добровольческой армии. Все-таки были выборы в Учредительное собрание. Вот как еврейские партии приняли участие в этих выборах? Я так понимаю, что Бунд входил как автономная такая структура в меньшевистскую партию, а вот остальные, там, религиозные партии, сионисты и так далее?

А. Локшин― Первоначально были одновременно выборы и в Учредительное собрание, почти одновременно, и в ноябре 1917 года, как раз когда происходили уже в первые дни после большевистского переворота выборы на Еврейский учредительный съезд, который должен тоже был решить вопросы устройства еврейской жизни. И на этом съезде, то есть, большинство не на съезде, а делегатов на этот съезд поддержало, большинство было у сионистов, которые очень быстро завоевали популярность благодаря декларации Бальфура, о которой мы уже вспоминали. Здесь впервые сионистское движение получило очень широкую международную поддержку, поддержку Британии, и это сыграло огромную роль.

За сионистами шли в Учредительное собрание и на еврейский съезд социалистические партии, бундовцы шли. И вровень с ними довольно серьезное влияние имела и религиозная партия. Несколько религиозных объединений, Ахдус, Союз, и в Учредительном собрании еврейские структуры, еврейские партии были представлены как вместе, в составе русских партий, так и самостоятельно, отдельно.

М. Соколов― Вот я вижу, у меня тут записаны некоторые цифры. Я не знаю, точно ли это я взял или нет, но за блок религиозных партий сионистов голосовало порядка 400 тысяч человек, за бундовцев около 35-40 тысяч человек. То есть, получается, что выбор был среди еврейского населения не в пользу социалистов, по крайней мере.

А. Локшин― Это верно, но ситуация быстро менялась, основная партия, которая получила большинство голосов, была, как известно, эсеры, социалисты-революционеры, которые составляли большинство депутатов, делегатов на Учредительное собрание. А с социалистами-революционерами поддерживал тесную связь Семен Ан-ский, выдающийся еврейский этнограф и общественный деятель, который начинал как секретарь Петра Лаврова, известного русского народника-теоретика, а затем вновь вернулся в еврейское движение и много сделал в культурном плане и в революционном плане. Он же участвовал в переговорах о создании, вот вы упоминали, вот этого объединенного единого революционного правительства, в которое вошли бы все социалистические партии, которые были в России. Но фактически большевистский переворот поддержали, можно сказать, левые эсеры, которые к этому времени уже находились на грани раскола, левые эсеры поддержали большевиков. Но, как, опять-таки, как известно, эта поддержка закончилась разгромом и выступлением левого мятежа, выступлением левых эсеров 6 июля 1918 года.

М. Соколов― Там такая видная фигура была, Исаак Штейнберг, который, кстати, был одним из создателей Всемирного еврейского конгресса.

А. Локшин― Да. Это очень интересная фигура. Он был религиозный еврей, и наркомом юстиции был одно время. Неизвестно, как его занесло на какое-то короткое время в Совнарком, Совет народных комиссаров, но очень быстро он ушел оттуда.

И надо сказать в целом об отношении к этому большевистскому перевороту, что из двух миллионов эмигрировавших из России к 1920 году примерно 10% составляли евреи, то есть, 200 тысяч человек. Берлин на время становится центром русско-еврейской жизни уже в эмиграции, и среди тех, кто эмигрировал, трудно назвать вообще какую-либо яркую личность, которая оставалась в Москве или в Петрограде. Уехали практически все видные деятели еврейской общественной жизни периода Временного правительства, дореволюционного периода, как Генрих Слиозберг, Марк Вишняк, как Винавер.

М. Соколов― И бундовцы, по-моему, тоже – Абрамович, Либер, Эрлих.

А. Локшин― Да, Абрамович. Вот надо сказать, что еще один момент, это уже отдельная большая тема, как постепенно начавшееся погромное движение и массовое убийство евреев на Украине, страшные погромы начинают влиять на еврейские партии.

М. Соколов― А ведь на Украине сначала еврейские партии вошли, по-моему, в правительство Центральной Рады, Петлюры, там было специальное министерство по еврейским делам.

А. Локшин― Совершенно верно, Моисей Зильберфарб даже был министром по еврейским делам, и Украина был первой страной, которая предоставила евреям национальную персональную автономию наряду с другими национальными меньшинствами в стране – с русскими, поляками, евреями, и формально те решения, которые тогда были предприняты, имели огромное значение.

М. Соколов― А в чем суть вот этой национальной персональной автономии?

А. Локшин― Она создавала возможность выбора языка, выбора школы, выбора культурного развития, создания собственных национальных общин и так далее. То есть, по этому пути потом пошли другие страны, как в Балтии, например, в Литве нечто подобное создавалось. Но в Украине оказалось невозможным контролировать ситуацию, которую вначале поддерживала украинская народная республика, и начались вот эти массовые погромы, которые и повлияли на настроения того же Бунда, который, во-первых, смотрел, что действительно революция начинается, происходит и в Европе – Баварская социалистическая республика, революция в Венгрии во главе с Бела Куном, революция в Мюнхене, в Баварии с Евгением Левине, все это как бы подрывало некие традиционные представления Бунда, ортодоксальные представления марксизма о революции, действительно как будто большевики правы – революция началась в Европе, революция началась в Германии, которая затем окажет свою поддержку и революционной России.

Но, как известно, эти выступления были быстро подавлены, но Бунд раскололся на левый и правый бунд, и бундовцы все равно стояли несколько дистанцировано от большевистской партии, и когда и в Украине, и в Белоруссии одним из лидеров Бунда в этот период становится Эстер Фрумкина, которая вынуждена была вступить и в большевистскую партию, бундовцы предлагали вступить в большевистскую партию на тех же началах, как они предлагали это на втором съезде.

М. Соколов― То есть, автономная структура?

А. Локшин― Да, автономная структура. Но это большевиками было жестко отвергнуто, и бундовцев принимали персонально каждого в большевистскую партию. Но партийный стаж им засчитывали со времени вступления в Бунд, то есть, с 1897 года.

М. Соколов― Просто часть бундовцев, я так понимаю, все-таки критиковала красный террор, но была за отпор белогвардейцам, вот такая двойственная позиция. И вот эти бундовцы в компартию сразу не вошли.

А. Локшин― Это так, но надо сказать, что создается специальная структура при большевистской партии, при центральном бюро, я ее уже упоминал, еврейскую секцию, которая пытается установить диктатуру пролетариата на еврейской улице. Создается при ВЧК специальный стол по борьбе с контрреволюцией и сионизмом на еврейской улице, с антисемитизмом и контрреволюцией на еврейской улице. Под контрреволюцией имелся в виду сионизм.

И борьба с сионизмом, хотя появляется новый сионизм уже с 1917 года, такой халуцианский сионизм, халуцим, пионеры, молодежь активно участвуют в сионистском движении и поддерживают некоторые идеи Октябрьской революции, всеобщего переворота, перехода на новый образ жизни и так далее. Гехалуц тоже был таким, можно сказать, как говорят сейчас современные исследователи, советским сионизмом, то есть он поддерживал некоторые идеи октября, но был и нелегальный Гехалуц, который был решительно настроен против большевистского режима, и легальный Гехалуц, правда и за теми, и за другими следила очень активно ЧК и фиксировала все их действия.

М. Соколов― Скажите, а что произошло вот с этими партиями, вот социалистическая эта партия СЕРП и вот эти Рабочие Сиона после 1917 года? Они в конце концов пошли к большевикам, или все-таки тоже раскололись?

А. Локшин― Да, Поалей Цион тоже раскололся, и вскоре возникла даже такая партия, Еврейская социал-демократическая рабочая партия Поалей Цион Комфарбанд, Коммунистический союз Поалей Цион, которые ставили задачу, такая, можно сказать, карманная партия и «диванная партия» как говорил, кажется, об этом Плеханов. Они могли все разместиться на одном диване. Но формально они стояли за установление диктатуры пролетариата в Палестине. И их не трогали до поры до времени, до 1927 года, и в этом смысле можно сказать, что в Советском Союзе была даже двухпартийная система – и большевистская партия, и вот этот вот Коммунистический Поалей Цион.

М. Соколов― Ну да, остальные-то уже все сидели фактически по ссылкам и лагерям.

А. Локшин― Да, совершенно верно. И с этими коммунистами Поалей Цион очень быстро покончили к концу 20-х годов, и они оказались там же, где их прежние единомышленники. То есть, к концу 20-х годов с еврейскими политическими движениями, которые существовали в советской России, в Советском Союзе было покончено. Все они были арестованы, часть удалось выехать при помощи Красного креста и Пешковой, в Палестину они были высланы, другие оказались в лагерях до победы мировой революции, третьих просто расстреляли во время красного террора.

Так что, ситуация была соответствующая, тренд был понятен. Еврейство, которое поддержало большевистскую революцию и первоначально, как говорил Ленин Диманштейну – а Семен Диманштейн, это такая фигура важная очень и очень влиятельная, сам он имел, один из немногих, большевистский стаж до революции, заодно он закончил религиозную иешиву в слободке и имел хорошее религиозное образование. Он возглавил всю еврейскую работу советской власти, был близок к Ленину. После 1917 года возглавлял так называемый еврейский комиссариат и еврейский отдел при Наркомнаце, которым командовал, руководил Сталин, и еврейские секции. Он пытался, вот как говорили, установить диктатуру пролетариата на еврейской улице.

М. Соколов― А что же ему Ленин-то сказал?

А. Локшин― Ленин ему сказал, по словам самого Диманштейна, что революция в немалой степени была спасена в провинции благодаря действиям еврейской средней прослойки, которая на бойкот большевизма, который был, и вообще большевистских организаций, каких-то структур, отделений, наркоматов и прочее, на местах организовали бойкот, то на их место пошла вот эта средняя группа еврейской мелкой буржуазии, члены партии Фарейнигте, бундовцы, которые обладали кое-каким образованием.

И поэтому в глазах населения это была еврейская власть, поскольку они получали и соответствующий паек, и занимали посты в еврейских органах власти и в ВЧК. Но процент их был не столь велик, как это пытаются представить некоторые, он был относительно незначителен. Он был несколько выше процента еврейского населения в России, но в целом это были следователи, но никак не те, которые принимали участие, которые занимали какие-то интеллектуальные посты в этих организациях.

М. Соколов― И с другой стороны, мы можем сказать, что значительная часть интеллектуального сопротивления большевизму, она была сформирована теми людьми, в том числе еврейского происхождения, которые ушли в эмиграцию. И тот же, например, «Социалистический вестник» меньшевистский.

Оригинал

Опубликовано 27.05.2017  23:45

 

Марк Солонин о евреях, Израиле…

25.05.17

О евреях и России

 18 марта 1909 г.  писатель А.И.Куприн пишет письмо своему близкому другу Ф.Д. Батюшкову (филолог, философ, литературовед, а также внучатый племянник поэта К.Батюшкова). Письмо сугубо личное. Более того, в конце письма приписка: “Сие письмо, конечно, не для печати, и не для кого, кроме тебя”. Так оно и пролежало в безвестности десятки лет в архивном фонде Института русской литературы (“Пушкинский дом”), пока в 1984 г. отрывками не было опубликовано в израильском журнале “22”. Затем полный текст был размещен в № 9 журнала “Наш современник” за 1991 г. Ну и далее – везде. Полагаю, что это снимает с меня моральное табу на чтение чужих писем и позволяет публично обсудить незаурядное содержание письма:

http://www.zlev.ru/169/169_25.htm

Непосредственным поводом к его написанию послужила наделавшая много шума в узких кругах полемика, начавшаяся с перебранки между русским писателем и общественным деятелем Евгением Чириковым (ныне безнадежно забытым, но имевшим тогда собрание сочинений в 17 томах) и евреем-литератором Шоломом Ашем, перешедшая затем в дискуссию о допустимости участия евреев в литературной жизни России. Кстати, не прошел мимо этого спора и блестящий русский публицист, выдающийся деятель сионистского движения Зеев Жаботинский, написавший (в отличие от Куприна – вполне публично), что “во всем этом нет для нас ничего нового. Когда евреи массами кинулись творить русскую политику, мы предсказали им, что ничего доброго отсюда не выйдет ни для русской политики, ни для еврейства, и жизнь доказала нашу правоту. Теперь евреи ринулись делать русскую литературу, прессу и театр, и мы с самого начала с математической точностью предсказывали и на этом поприще крах… мы наперед знаем все унизительные мытарства, какие ждут евреев на этой наклонной плоскости, конец которой в мусорном ящике”.  

Вернемся, однако, к Куприну. В первых строках письма он аттестует себя и своего собеседника так: “Все мы, лучшие люди России…”  Нескромно? Но это, повторю еще раз, сугубо личное письмо, где можно было не упражняться в демонстрации девичьей скромности. А кем же должен был считать себя талантливый, читаемый всей страной русский писатель? И разве же не к лучшим людям России должны мы причислить сегодня русского патриота, способного написать о действиях своего правительства так: “У башкир украли миллион десятин земли, прелестный Крым превратили в один сплошной лупонар (т.е. бордель – М.С.), разорили хищнически древнюю земельную культуру Кавказа и Туркестана, обуздывают по-хамски европейскую Финляндию, сожрали Польшу как государство, устроили бойню на Дальнем Востоке…” Можете представить Мединского, Прилепина, Дугина, Проханова, произносящих такие слова?

И можно ли заподозрить в тупом антисемитизме автора “Суламифи” и “Гамбринуса”, который даже в этом, очень резком и злобном письме не забывает сказать: “В течение пяти тысяч лет каждый шаг каждого еврея был направлен, сдержан, благословлен и одухотворен религией, одной религией, от рождения до смерти, в беде, питье, спанье, любви, ненависти, горе и веселии. Пример единственный и, может быть, самый величественный во всей мировой истории… И если еврей хочет полных гражданских прав, хочет свободы жительства, учения, профессии и исповедания веры, хочет неприкосновенности дома и личности, то не давать ему их – величайшая подлость. Так дайте им, ради Бога, все, что они просят и на что имеют священное право человека”.

Думаю, что можно поверить Куприну и тогда, когда он многократно повторяет: “Все мы сознаем это… так же, как ты и я, думают, но не смеют сказать сотни людей… так, именно так, думаем в душе мы все – не истинно, а просто русские люди…” Почему нет? И он, и его адресат жили в самой гуще интеллектуальной и художественной жизни России, общались – заочно и лично – с сотнями умных, образованных, общественно активных людей. И какая же картина мира представлялась им тогда, в 1909 году?

Будущее России – ослепительно прекрасно (“тверже, чем в завтрашний день, верю в великое мировое загадочное предназначение моей страны”). Великое предназначенье определено не высокой ценой барреля нефти, а величием духовных богатств (“мы, русские, так уж созданы нашим русским Богом, что умеем болеть чужой болью, как своей; сострадаем Польше, отдаем за нее жизнь, идем волонтерами к Гарибальди...” ) Но есть проблема. Расползлись по русской земле людишки,“грязные физически”, вонючие как “клопы”, злобные как“стая оводов”, навязчивые как “старая, истеричная, припадочная бл@дь”. Мозгов у них нет, “во всем творческом – работа второго сорта“, верят в“детский бред” о своем “грядущем Сионе, за которым жид всегда бежал, бежит и будет бежать, как голодная кляча за куском сена, повешенным впереди оглобель”.

Однако, даже этим “клопам” и “припадочным бл@дям” русский народ в силу своей необъятной доброты и всемирной отзывчивости должен предоставить всю полноту гражданских прав – но за одним категорическим исключением. “Но есть одно – одна только область, в которой простителен самый узкий национализм. Это область родного языка и литературы…. Ради Бога, избранный народ – иди в генералы, инженеры, ученые, доктора, адвокаты – куда хотите! Но не трогай нашего языка, который вам чужд… Вы его обоссали, потому что вечно переезжаете на другую квартиру, и у вас нет ни времени, ни охоты, ни уважения для того, чтобы исправить свою ошибку… Эх, писали бы вы, паразиты, на своем говённом жаргоне и читали бы сами себе свои вопли и словесную блевотину и оставили бы совсем, совсем русскую литературу”.

Прошло сто лет.

Прошло долгих сто лет, и Высший Суд вынес свой  приговор. Можно сказать мягче – подвел итог грандиозного социального эксперимента.

То, что представлялось большому русскому писателю “клочком сена, подвешенным перед носом голодной клячи”, превратилось в государство Израиль. По цифрам ВВП на душу населения эта страна, выросшая в бесплодной и безводной пустыне, вышла на уровень самых мощных европейских держав. По достижениям в высоких технологиях, по числу инновационных старт-апов и размеру инвестиций в них – второе место в мире (после “кремниевой долины” в США), и не в процентах, а в абсолютных величинах! По любым показателям качества жизни отрыв от нынешней России такой, что преодолеть, или хотя бы существенно сократить его при жизни нынешнего поколения нереально. Многократные попытки уничтожить Израиль, предпринятые с использованием циклопических гор советского оружия, завершились для агрессора позором и разгромом. В больницы, построенные и оснащенные “физически грязными жидами”, считают за счастье попасть страждущие исцеления русские олигархи. Всем прочим, кто не олигарх, остается только кашлять на лавочке да вспоминать Цилю Абрамовну из районной поликлиники (“золотые руки у покойницы были, царство ей небесное, а нонешние-то, дипломов понакупили, а чирей на попе вылечить не могут”).

Ни публичные призывы Жаботинского, ни злобное брюзжание Куприна и активное противодействие его идейных наследников не помогли – “вонючие клопы” таки пролезли в русскую культуру! И поэтому русские мамы читают русским детям любого года рождения стихи Самуила Маршака и поют им песенки Владимира Шаинского. Взрослые получили с десяток новых русских народных песен (“Катюша”, “В лесу прифронтовом”, “Синий платочек”, “Зачем вы, девушки, красивых любите” и прочее “Русское поле” – музыка Яна Френкеля, стихи Инны Гофф, исполняет Иосиф Кобзон). Книгу, написанную Ильей Файнзильбергом (“12 стульев”) разобрали на пословицы и поговорки. Ну а тем, чьи художественные запросы выходят за рамки пословиц и застольных песен, достались стихи Мандельштама, Пастернака и Бродского, проза Алданова, Бабеля, Бакланова, Гроссмана, Каверина, Казакевича, Рыбакова, Стругацких, Тынянова, Эренбурга… И это только имена мастеров самого первого ряда! А сколько тысяч безвестных тружеников культуры во всех уголках огромной страны сеяли разумное, доброе, вечное (следующая строка, как вы помните, “спасибо вам скажет сердечное русский народ”).

Долго спорить про “второсортность евреев во всем творческом” просто смешно. Народ, составляющий четверть процента населения Земли, дал четверть всех нобелевских лауреатов по физике, медицине и физиологии. 21 гражданин СССР стал лауреатом Нобелевской премии, из них 8 евреев; девятый – Илья Мечников (еврей по маме). А вот что совсем не смешно – это успехи России и русского народа за отчетный вековой период.

У нас тут на днях, с благословения Мединского и Гундяева, создался “Русский художественный союз”. Дело доброе. Художники, композиторы, актеры, режиссеры… Люди публичные, бледнеть и неметь перед микрофоном не должны. Так вот, кто из них – но только по-честному, без монтажа, в прямом эфире и трезвом состоянии – сможет произнести вслух: “Тверже, чем в завтрашний день, верю в великое мировое загадочное предназначение моей страны, и в числе ее милых, глупых, грубых, святых и цельных черт горячо люблю ее за безграничную христианскую душу”. И не засмеяться при этом. И не заплакать.

 Оригинал 

Опубликовано 25.05.2017  16:39

 

50-летие воссоединения Иерусалима / חגיגות יום ירושלים ה-50

Празднования Дня Иерусалима в Кирьят-Оно, 23 мая

יום ירושלים בקרית אונו 23 במאי

***

ירושלים של זהב. תרגם מעברית פבל קסטוקביץ’. (לראשונה פורסם בכתב העת הבלארוסי-יהודי ” עדיין כאן!“, מס’ 35, אפריל 2008

Наомі Шэмэр 

ЗАЛАТЫ ЕРУСАЛІМ

Віном паветра разьлілося
Па стромах гор, грудоў.
І ў вечаровы хор уплёўся
Гоман хваін, званоў.

А цяжкі сон спавіў каменьне
Дрымотнаю тугой.
Самотны горад, тваё сэрца
Пасечана сьцяной.

У пыл крыніцы перайначыў,
А пошум плошчаў – ў дым,
Ніхто не лашчыць Муру Плачу
У горадзе старым.

Бяжыць сьляза і шчыміць грудзі,
І проймы стогн як скон.
Зусім забылі нашы людзі
Той шлях на Ерыхон.

Прыпеў:

Ерусаліме залаты!
І медзяны, і сьветлавы!
Я сярод тваіх песьняў
зык скрыпкавы.

А сёньня прыйду, засьпяваю,
Спляту табе вянок.
Хто я? Адно паэт найменшы,
Малодшы твой сынок.

Імя тваё пячэ мне вусны –
Бы кратаў серафім.
Не, не забуду цябе, ясны,
У золаце тваім.

Прыпеў.

Мы ажывім усе крыніцы,
і плошчы засялім.
Трубіць шафар ля Муру Плачу
У горадзе старым.

Бяжыць сьляза і шчыміць грудзі,
Бо явай стаўся сон.
Адновяць скора нашы людзі
Той шлях на Ерыхон.

Прыпеў.

З іўрыту пераклаў П. Касьцюкевіч

(упершыню апублікавана ў беларуска-яўрэйскім бюлетэні “Мы яшчэ тут!“, № 35, красавік 2008)
***

Израиль празднует 50-летие воссоединения Иерусалима

***

Почему боялись русских и не спешили освобождать Старый город. Интервью с Майклом Ореном о войне 1967 года

время публикации: 22 мая 2017 г., 07:00 | последнее обновление: 22 мая 2017 г., 09:14блогверсия для печатифото
Эксклюзив NEWSru Israel

В эти дни Израиль отмечает полувековую годовщину победы в Шестидневной войне. Триумф 1967 года коренным образом изменил ситуацию на Ближнем Востоке, повлияв при этом и на израильское общество, и на еврейский народ в целом. Об этом мы побеседовали с бывшим послом Израиля в США, депутатом Кнессета Михаэлем (Майклом) Ореном (партия “Кулану”) – известным историком, одним из ведущих специалистов по Шестидневной войне, автором книги “Шесть дней войны”.

Мы привыкли считать победу в Шестидневной войне предрешенной. Насколько оправдана эта точка зрения?

Абсолютно не оправдана. Накануне войны израильтяне считали, что само существование государства под угрозой. В общественных парках были подготовлены места для 10 тысяч могил – и это считалось недостаточным. Мы были одни, у Израиля не было союзников. США были дружественным, но не союзным государством. Франция, поставлявшая нам оружие, накануне войны перешла на другую сторону.

В обществе царила подавленность. И народ давил на правительство, чтобы заставить его начать войну. Предвоенный период был очень напряженным, очень нервным. Призвали резервистов, и израильская экономика, на тот период по преимуществу аграрная, просто встала. А ведь середина 60-х годов и без того была периодом экономического кризиса. Никто не мог предположить, что результаты войны окажутся такими.

Действительно ли арабы намеревались уничтожить Израиль?

Арабская общественность действительно требовала уничтожить Израиль. Среди оперативных планов арабских армий были и предусматривающие не только завоевание, но и уничтожение. Даже иорданская армия планировала захватить иерусалимский коридор и расстрелять жителей Моцы и мошава Бейт Заит. У египетской армии был подробный список объектов, которые необходимо уничтожить – в том числе Димону. Планировалось разрезать Израиль пополам и аннексировать Негев. Целью сирийцев был захват Хайфы.

Но если вы спросите, хотели ли арабские лидеры, прежде всего Насер и Хусейн, войны, мой ответ – нет. Они и не думали, что война начнется. Насер хотел бескровной победы. Он вел борьбу за лидерство в арабском мире, расколотом на два лагеря. Радикалы, которых поддерживал СССР: Египет, Ирак, Сирия, Алжир. Консерваторы: Саудовская Аравия, Иордания, государства Персидского залива, Марокко. Но и эти лагеря были расколоты. Например, Сирия конфликтовала с Египтом, Иордания – с Саудовской Аравией.

Насер, видевший себя лидером всего арабского мира, был ослаблен. Интервенция в Йемен оказалась провальной, экономика находилась в глубоком кризисе, что вызвало брожение в народе. Насер хотел демонстративно поиграть мускулами, не доводя дела до войны. Что может быть лучше, чем выгнать силы ООН из Синая и перекрыть Тиранский пролив для израильского судоходства? Чистая победа без единого выстрела.

Велика ли была роль СССР в провоцировании войны? Чего хотели добиться в Москве?

Я не знаю русского, но вместе с переводчиками оказался одним из первых исследователей, попавших в 90-е годы в советские архивы. Там я нашел несколько очень интересных вещей. В 1967 году американцы начали бомбардировки Северного Вьетнама. СССР это очень напрягло, и в Москве стали искать место, где можно спровоцировать конфликт низкой интенсивности, чтобы облегчить положение Северного Вьетнама.

Мир как шахматная доска?

Да. С точки зрения СССР, эти действия вполне логичны. Вы давите на нас там, а мы действуем здесь. Вам придется отвлечься, а мы наберем массу очков. Нам нужны победы, и это – победная стратегия. Не думаю, что СССР хотел войны, но он подлил масла в огонь, распространяя слухи о концентрации ЦАХАЛа на сирийской границе. Мол, Израиль готовится атаковать. Египетские самолеты совершили облет этой границы и установили, что никакой концентрации нет. Но, тем не менее, СССР сыграл значительную роль в разжигании конфликта.

Как вы уже отметили, вторая сверхдержава, США, на тот момент еще не союзник Израиля. Что представлял собой этот конфликт с точки зрения американцев?

Он был для них проблемой. Американцы увязли во Вьетнаме. Именно в 1967 году начались массовые антивоенные демонстрации. Год спустя, под общественным давлением, ушел в отставку президент Линдон Джонсон. Последнее, что им надо было – еще одна горячая точка. Но не будем забывать, что у США не было никаких обязательств перед Израилем. Разве что моральный долг, а это очень абстрактное понятие. Так что СССР могли много что выиграть, а США – много что проиграть.

На ваш взгляд, стал бы Израиль решать проблему “границ Освенцима”, если бы Египет не предоставил Casus belli?

Главным мотивом действий правительства было опасение утратить сдерживающий потенциал. Насер выгнал ООН с Синайского полуострова, перекрыл Тиранский пролив, выступал с воинственными заявлениями. Если бы Израиль оставил это без ответа, потенциал был бы утрачен.

То есть самостоятельно Израиль не стал бы инициировать войну?

Не стал бы. Интересно, что в апреле 1967 года израильская военная разведка пришла к выводу, что война с арабскими странами будет не раньше 1970 года.

Накануне Шестидневной войны у начальника генштаба Рабина произошел нервный срыв, а премьер-министр Эшколь запнулся в прямом эфире. С другой стороны, Моше Даян, назначенный министром обороны, проявил редкую самоуверенность. Имеют ли лидеры право на слабость или на заносчивость?

Назначение заносчивого Даяна министром успокоило общественность, которая была в панике. Запинка Эшколя была вызвана простудой и тем, что текст бы напечатан на машинке и содержал правку от руки. Это одиночный инцидент. Но Рабин во время войны не играл практически никакой роли. Он так и не пришел в себя.

Если обратиться к протоколам, то практически во все судьбоносные моменты войны (идет ли речь об Иерусалиме или Голанских высотах) Рабина нет. Доминантной фигурой войны был Даян. Он принимал все решения. А решение о завоевании Голан было принято им вопреки однозначному запрету правительства.

Через несколько часов после того, как правительство решило не атаковать Сирию, Даян звонит командующему северным округом Дадо (генерал-майору Давиду Элазару – прим.ред.), и, в обход премьер-министра и начальника генерального штаба дает приказ начать военные действия. За это его даже хотели отдать под суд. Но если победителей не судят, как отдать под суд национального героя?

А чем занимался Эшколь?

Он занимался в первую очередь вопросами внешней политики. И его роль была очень велика – особенно в том, что касается Иерусалима. Правительство Израиля, в том числе – религиозные министры, колебались, стоит ли освобождать Старый город, Стену плача. И если смотреть на это не через призму дня сегодняшнего, было чего опасаться.

Война была очень проблемной. Американцы от нее не в восторге, СССР выступает на стороне противника. Израиль в полном одиночестве. Война продолжается три дня, победа на этом этапе уже не подлежит сомнению. Положен конец иорданским обстрелам. Зачем завоевывать Старый город?

Там святыни всех мировых религий. Позволит ли христианский мир, чтобы евреи захватили Храм гроба Господня? Позволит ли мусульманский мир завоевать мечеть аль-Акса – третью по важности святыню ислама? Не окажемся ли мы в конфронтации со всем миром?

Сильнее всего против завоевания Старого города выступал МАФДАЛ. Хаим-Моше Шапиро. Религиозные партии изначально выступали против войны, но особенно – против завоевания Старого города.

Почему?

Они боялись, что ЦАХАЛ выйдет к Стене, протрубят в шофар, а потом Израилю придется уступить Старый город. И это станет слишком глубокой раной. Так что лучше остаться на горе Нево и не войти в Землю Обетованную.

Первым за освобождение Старого города выступил Менахем Бегин, вошедший накануне войны в правительство национального единства. На это Эшколь ему на идише ответил: “Толково придумано”. Мол, только этого нам не хватало.

Когда десантники Моты Гура занимают Масличную гору и смотрят на Старый город сверху вниз, Эшколь обращается с посланием к королю Хусейну – каналы связи продолжали действовать: “Мои солдаты окружили Старый город, но если вы согласитесь на немедленное прекращение огня, выгоните из Иордании египетских офицеров и согласитесь начать переговоры о мире с Израилем – ЦАХАЛ не войдет в Старый город”.

То есть впервые за две тысячи лет лидер еврейского государства может установить контроль над Старым городом, но готов отказаться от этого ради мира с арабским государством. Но Хусейн не отвечает – и всего за два часа ЦАХАЛ занимает Старый город.

Как действовал Бегин, впервые вошедший в правительство?

На мой взгляд, предельно ответственно. Он голосовал против завоевания Голанских высот. Там опасения были не в открытии третьего фронта – к этому времени военные действия на двух других фронтах практически завершились. Дело было в том, что сирийский режим был близок к СССР даже в большей степени, чем египетский. И правительство опасалось, что Советский Союз не станет сидеть сложа руки.

Это поколение было все в шрамах – Война за независимость, операция “Кадеш”, Холокост… И одним из главных его страхов был страх перед вмешательством СССР. Панический страх перед советской армией. Даже я, участник Ливанской войны, это помню. В 1982 году серьезно опасались советского вмешательства. На каком-то этапе был слух, что “русские пришли”, и я помню этот страх…

Кстати, в 1967 году опасения были оправданы. Советская эскадра вышла в море, и если бы война продлилась дольше шести дней…

Известно, что в 1968 году к берегам Израиля была направлена атомная подлодка с крылатыми ядерными ракетами, на случай, что Израиль пересечет “красную линию”…

А у армий есть тенденция их пересекать. В 1967 году был отдан приказ не выходить к Суэцкому каналу, но ЦАХАЛ к нему вышел – просто за счет наступательного порыва. С первого дня курса молодого бойца солдат учат атаковать. Так что мы вполне могли занять и Дамаск. С Бейрутом, кстати, так и произошло. Бегин, который сидел в советской тюрьме, очень боялся русских. Поэтому он был против захвата Голан.

Почему после освобождения Иерусалима слова Моты Гура “Храмовая гора в наших руках” так и осталась лозунгом, не наполнившись реальным содержанием?

Сама по себе эта фраза – результат двух тысячелетий галута. В наших руках, в руках Армии обороны Израиля. Это слова, которые еврейский народ мечтал услышать две тысячи лет.

Но сама-то Храмовая гора осталась в руках мусульман.

И да, и нет. Это было решение Даяна, возможно, не самое удачное. На Храмовой горе был поднят израильский флаг, но Даян приказывает его снять. Приходит главный военный раввин Шломо Горен и предлагает взорвать мечети на Храмовой горе – конечно, этого не сделали.

Даян и правительство вместе с ним пришли к выводу, что в святынях Иерусалима необходимо соблюдать статус-кво. Это касается не только Храмовой горы, но и Храма гроба Господня. К тому же Вакф 1967 года – не сегодняшний Вакф. Он склонил голову перед израильскими властями и не делал проблем. Израиль также признал особый статус Иордании – государства, которое было частью антиизраильской коалиции.

Каким образом освобождение превратилось – в глазах части общества – в оккупацию? Почему через 50 лет после завершения Шестидневной войны ее исход вызывает столь жаркую полемику?

Из-за палестинцев. Касательно Голанских высот таких споров нет. Там действует израильское законодательство, с 1981 года это суверенная территория Израиля. Контроль над Голанами не угрожает еврейскому характеру государства. Под нашим контролем находятся 2,5 миллиона палестинцев – и это после того, как в 2005 году мы вышли из сектора Газы. Иудея и Самария – родина еврейского народа, но международное сообщество признает эти территории оккупированными.

Насколько изменилось израильское общество в результате Шестидневной войны?

Начнем с израильской мощи. После этой войны и войны Судного дня арабские страны поняли, что с помощью конвенциональных военных средств Израиль не победить. С 1973 года мы не воевали против армий арабских стран. Это огромное достижение по сравнению с Войной за независимость, когда египетская армия остановилась только в 30 километрах от Тель-Авива, когда Иерусалим был в осаде. С военной угрозой было покончено.

Началось вытеснение СССР с Ближнего Востока, то, что называется Pax Americana. Стал возможным стратегический союз между нами и США. На сегодняшний день, пожалуй, ни с одной другой страной у США нет таких тесных отношений. Израиль получил военную помощь на сумму 40 миллиардов долларов.

Резолюция 242 Совета Безопасности ООН, установившая принцип “мир в обмен на территории”, позволила нам заключить мир с Египтом, а он, в свою очередь, привел к миру с Иорданией. Израиль получил возможность инвестировать средства в технологическое развитие, в инфраструктуру. Кардинальным образом изменились отношения между Израилем и еврейской диаспорой.

Я знаю, что в Риге в 1967 году латыши поздравляли евреев с победой.

Наиболее сильно Шестидневная война повлияла именно на советских евреев. Как говорят узники Сиона, именно победа дала им силы выступить против режима, что далеко не само собой разумеется. Освободительное движение советских евреев стало значительным фактором падения СССР и привело к репатриации миллиона евреев. Алия придала Израилю огромный импульс, но началом стал 1967 год.

Но война изменила и палестинцев. До нее о палестинцах никто не говорил. Конфликт, который был арабо-израильским, постепенно стал палестино-израильским. Одним из центральных вопросов визита президента США Дональда Трампа станет возобновление палестино-израильского мирного процесса. Но и визит Трампа, и палестинцы – результат Шестидневной войны.

Когда вы смотрите на то, что происходит сейчас в арабском мире, что лучше: Шарм аш-Шейх без мира или мир без Шарм аш-Шейха?

Даян сказал это, потому что считал контроль над Шарм аш-Шейхом залогом безопасности Израиля. Сейчас это звучит по-империалистически: мы не собираемся отказываться от завоеваний во имя мира. Но имел он в виду другое. Мир и безопасность неразрывно связаны. Ни одно правительство Израиля, будь оно правым или левым, не станет подписывать мирный договор, угрожающий безопасности государства. Никто не допустит возникновения в Иудее и Самарии независимой Палестины, которая станет новой Газой или оплотом “Исламского государства”.

Беседовал Павел Вигдорчик

Опубликовано 25.05.2017  01:24

פורסם 25/05/2017 01:24

 

Дорогами войны / דרכי המלחמה בנאצים

 

Добавлены снимки и обновлены материалы 24.05.2017  08:33

***

Давид Фабрикант. Перешагнуть через страх

в Ветеранское движение Израиля 13.10.2015

veteran«Я только раз видала рукопашный,

Раз наяву, и тысячу во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.»

Юлия Друнина

Об этом же сказал мне и участник Великой Отечественной войны Ефим Столяров. «Шансов погибнуть было достаточно. Было страшно, волосы вставали дыбом, когда ты видел невдалеке от себя эту железную махину-танк, шедшую прямо на тебя, летели снаряды, бомбы, казалось все на твою голову. Но я знал: назад не побегу!»

В школу города Харькова, где жил и учился Ефим, пришли ребята в военной форме, спросили, кто желает стать офицером. Набирали молодежь в 14-ю артиллерийскую школу, где готовили будущие офицерские кадры. Единственным из седьмого класса поднялся Столяров.

— Сынок, армия не для тебя. Ты переболел в детстве всевозможными болезнями, комиссия не допустит тебя к учебе, — сказал отец. Все же он прошел, парня приняли в военную школу. У Ефима была хорошая успеваемость, физическая подготовка. Когда он принес домой обмундирование, были слезы, вопрос: «Зачем?»

— Патриотизму меня научили отец Абрам и дядя Иосиф Пробер, — рассказывает Столяров. – Папа – участник Первой мировой войны, сражался в гренадерском полку имени фельдмаршала графа Румянцева-Задунайского, кавалер Георгиевского креста. В 1975 году вспомнили о нем, как участнике Гражданской войны и вручили медаль «За боевые заслуги». Два его брата погибли в гражданской войне. Мне говорили, что один из них был на стороне большевиков, другой – меньшевиков. Дядя Иосиф сбежал на фронт в 18 лет, бился с врагами в 1-й конной Буденного. У него было несколько грамот, одна из них подписана Ворошиловым, Буденным и Мининым.

Шла обычная учеба в артиллерийской школе. Но вскоре загремели взрывы, началась война с лютым врагом – гитлеровским фашизмом. Над нами летали немецкие самолеты, сбрасывали бомбы. Один из них оказался в одиночестве, возле него кружили четыре наших «кукурузника». Смотрим от «Юнкерса» отвалилось крыло, затем хвост. Летчики спасались на парашютах, одного отнесло близко к нам. Я с товарищем подбежали, схватили его, обезоружили, он был ранен. На нем Железный крест, воевал в Испании. Это было 3 августа 1941 года. Пистолет гитлеровца у меня забрал командир взвода. Части немецкого самолета были вскоре выставлены в Харькове на площади Дзержинского.

Артиллерийскую спецшколу отправили в Малиновку, возле Чугуева. Курсанты копали землю, рыли траншеи, потом на заводе разбирали пришедшие с фронта обгоревшие, неисправные танки. В конце сентября они выехали в Сталинград, затем в Куйбышев, оттуда в Актюбинск. Месяца два убирали урожай с полей.

— Я с товарищами постоянно писал рапорты об отправке на фронт, но нам все время отказывали. Сказали: «Вы будете кончать войну». Присвоили звание младших лейтенантов и выпустили нас, артиллеристов, лишь в октябре 1944 года. Отправили на 2-й Украинский фронт. Начался мой боевой путь в 680-й истребительной противотанковой Краснознаменной орденов Богдана Хмельницкого и Александра Невского дивизии. Конечно, положение на фронтах было намного лучшее, чем в предыдущие годы, но и на нашу долю хватило.

Ефим Столяров по дороге в действующую армию оказался в родном Харькове, забежал домой – ни одной живой души. Правда он знал, что отец был бойцом десантного отряда, воевал в составе бронепоезда № 75 имени лейтенанта Шмидта. Гораздо позже после окончания войны придет сообщение о награждении Абрама Столярова медалью «За боевые заслуги». Мать эвакуировалась, переехала в Актюбинск поближе к сыну.

Ефим взволнован, события тех лет наскакивают друг на друга, мешая порой точному времени действий, но мы вместе справляемся с этим потоком. — Часть находилась на границе Венгрии и Чехословакии. На нашу батарею надвигались две самоходки. Дана команда выкатить орудия. Стреляем, возле нас рвутся снаряды. Я справа от пушки. Снаряд разорвался рядом, погиб почти весь расчет. Не было и меня, если бы стоял позади орудия. Вижу один боец ранен в обе ноги, я к нему. У этого немолодого мужчины родом из Одессы было четверо дочек. В минуты отдыха каждый из нас делился рассказами о своей мирной жизни. Еще с одним солдатом оттащили его в сторону. Слышали только свист пуль.

— Товарищ лейтенант! Большое вам спасибо. Это у меня уже четвертое ранение, – произнес раненый.

— А самоходки прут. Прицелился к одной, но увидел, что машина запылала, ее подбил сосед справа. Переношу прицел на вторую, командую: «Огонь!», уничтожена с первого выстрела вместе с экипажем. В этом бою противник потерял восемь боевых машин.

Было положено, чтобы возле каждого орудия был офицер. Вышли мы на рекогностировку, командир взвода распределил нас по местам. Поступил приказ штурмовать немецкие позиции на высоте 387. «Кто поведет в атаку?», — спросил начальник разведполка майор Рябыкин.

— Товарищ майор, мне терять нечего – ни жены, ни детей, — откликнулся я. Взял автомат, кликнул клич и вперед. Еще раньше заметили двигающийся куст. Теперь по ходу атаки кинули в него гранату, за кустом оказался немецкий снайпер, лежал мертвый. Навстречу поднялась группа фашистов, наши солдаты открыли огонь, уничтожили их. Высота была взята. Командир полка велел писать рапорт для награждения меня орденом.

Боевые действия для Ефима закончились в Моравии у города Брно. От Праги отделяло их 140 километров. Ветеран показал копию наградного рапорта. В нем написано: «В настоящих боях за города Немецкое Правно, Гайдель, Брод, Злин Столяров проявил мужество и отвагу в борьбе с немецкими захватчиками. В районе Немецкое Правно тов. Столяров под сильным огнем противника, руководя взводом лично, вручную выкатил орудия на открытые позиции и в период артподготовки уничтожил: пулеметных точек -3, орудий прямой наводки – 1, НП на церкви – 1, рассеял и частично уничтожил до 20 солдат противника, чем обеспечил продвижение частей наступающей пехоты.

В бою 6.04.45 года в районе Гайдель лично руководил штурмовой группой автоматчиков при взятии высоты 387. В этом бою Столяров, действуя как пехотинец, проявил мужество и отвагу, шел на высоту первым, увлекая за собой свою группу. В результате стремительной атаки высота была взята, противник понес большие потери. В плен было взято пять солдат».

— Мы ликовали, радовались – Победа! 10 мая передислоцировались, но поломалась одна машина. Меня оставили возле нее. Прислали за мной немецкую автомашину. Еду по прямой дороге минут 15-20, натыкаюсь на какой-то поселок. Ратуша, на ней пулеметы, немецкие солдаты. Стал я разворачивать пушку, автомат наготове.. Ко мне подошли двое: офицер и второй в штатской одежде, как видно власовец. Он и говорит по русски, что знают о капитуляции, сопротивление бесполезно, немецкий гарнизон сдается в плен. Обрадовался, с сердца словно камень упал. Через некоторое время приехала наша часть во главе с полковником, я доложил. Оказывается попал на 4 Украинский фронт. Мне подсказали, где сейчас находится 2 Украинский, я вернулся к своим.

После Чехословакии нас перебрасывали с одного места в другое. Так оказались в Каменец-Подольске. Оказывается наш полк разыскивали, чтобы вручить награды за наши боевые заслуги в боях под Немецкой Правной. Я получил орден Красной Звезды. Вот мои грамоты от Главнокомандующего Советской Армии И. Сталина, одна из них за взятие города Злин (Готвальд).

Много теплых слов услышал о боевых товарищах Столярова. Четверо вместе с ним прошли и артиллерийскую школу, и бои за освобождение восточноевропейских стран от фашистской нечести. Вот они его друзья: Оттон Хомутовский – поляк, хотя в документах записан был русским, в мирное время он станет биологом, доктором наук, работал в институте Богомольца; Леонид Навальный – украинец, позже судья, член коллегии и Президиума Харьковского областного суда, сибиряк Борис (фамилию Ефим подзабыл); четвертый сам Ефим Столяров. Все они были награждены орденом Красной Звезды.

В 1948 году он демобилизовался, вернулся в свой родной город, закончил Харьковский юридический институт, трудился адвокатом в Кировограде, в управлении Министерства юстиции, в прокураторе Мордовской АССР. В 70 лет ушел на заслуженный отдых.

В Израиль Столяров приехал в 1995 году. И на родине предков остался он патриотом. Восемь лет работал добровольцем в ЦАХАЛе, 15 лет — в Битуах-Леуми, возглавляет ветеранскую организацию района Новей Шанан. Часто посещает своих подопечных, знает о них многое. Известный русско-израильский поэт Марк Луцкий посвятил славному бойцу Великой Отечественной войны Ефиму Столярову стихотворение «Курсанты».

Они успели на войну попасть,

А вот вернуться удалось немногим…»

Одним из счастливчиков стал Ефим Абрамович Столяров.

Сокол

***

Уинтон, Николас

Сэр Ни́колас Джордж Уи́нтон (англ. Sir Nicholas George Winton;19 мая 1909, Хампстед — 1 июля 2015[1], Слау) — британский филантроп, накануне Второй мировой войны организовавший спасение 669 детей (преимущественно еврейского происхождения) в возрасте от двух до семнадцати лет из оккупированной немцами Чехословакии в ходе операции, получившей впоследствии название «Чешский Киндертранспорт». Николас Уинтон находил для детей приют и организовывал их вывоз в Великобританию. Пресса Соединённого Королевства окрестила Уинтона «Британским Шиндлером»[2]. В течение 49 лет он хранил тайну спасения детей.

Благодарю профессора-математика Владимира Семеновича Пясецкого из Таллина за помощь в подготовке этого материала. Например, Ефим Столяров, был другом его родителей.

***

Некоторые ранее опубликованные материалы:

День Победы 2016 / יום הניצחון 2016

К 70-летию Победы (в последнее время добавлены фото калинковичских ветеранов войны: Бердичевского А.Я., Бухмана Л.И., Бурдина Л.М, Винокура А.Ф., Гендельман В,А., Гендельмана Г.А., Голода Е.И, Гомона Э.К., Гутман С.И., Зальцман Я,М., Комиссарчика М.Я, Лившица Б.М. Лившица Е.З., Штаркера Г.Б.)

Опубликовано 09.05.2017  18:55

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (54)

Чарговы шалом.бай. Ізраільцы пасмуткавалі ў Дзень Катастрофы і Гераізму (23 красавіка) і Дзень Памяці (1 траўня), павесяліліся ў Дзень Незалежнасці (2 траўня)… Не каб браць прыклад з беларусаў! У нас жа апошнім часам кожная дата – нагода для дэманстрацый і затрыманняў. Вунь 1 мая схапілі, а 2-га аформілі на 15 сутак Паўла Севярынца і Максіма Вінярскага. З абодвума сядзеў на завулку Акрэсціна ў далёкім кастрычніку 2001 года – пасля разагнанага АМАПам шэсця ў гонар першых мінскіх падпольшчыкаў 1941 г. Мы крочылі па вул. Валадарскага са здымкамі падпольшчыкаў і плакацікам «Не фашызму ў Беларусі!» За гэты час, выглядае, у карнай сістэме наўрад ці што cутнасна змянілася, а калі і адбыліся змены, то да горшага. У той жа аўторак, 2 мая на два тыдні пасадзілі гомельскага актывіста Васіля Палякова, з якім некалі праходзіў перападрыхтоўку ў Рэспубліканскім інстытуце вышэйшай школы БДУ. Дзіўна шчыльны гэты свет…

На фота з адкрытых крыніц: П. Севярынец, М. Вінярскі, В. Палякоў

Падпалкоўнік запасу Мікола Статкевіч – рэкардсмен па колькасці адседак (і, вядома, па працягласці зняволення) сярод экс-кандыдатаў у прэзідэнты Беларусі. Калі ў 2017 г. яго «закрылі» перад масавай акцыяй першы раз, у сакавіку, тое выглядала як выпадковасць або праява каварства спецслужб, калі другі раз – 28 красавіка на 5 сутак, сёння выпусцілі – гэта падобна ўжо да маркотнай заканамернасці. Ну, умелі ж некалі «нелегалы» хавацца, блытаць сляды – той жа Ленін 100 гадоў таму ў Разліве, які потым «касіў» пад рабочага Канстанціна Іванова, меў пропуск на Сестрарэцкі збройны (!) завод. Палітактывісту можна – і трэба – атачыць сябе сябрамі-аднадумцамі, якія папярэджвалі б пра небяспеку загадзя. Нават непалітыкі часам не грэбавалі… Сяргей Даўлатаў так упадабаў эпізод з «падманам» міліцыянтаў, што ўключыў яго ў два свае творы, «Запаведнік» і «Нашы» (дзея адбываецца ў СССР канца 1970-х):

Пачалося сапраўднае цкаванне. Я абвінавачваўся па трох артыкулах крымінальнага кодэкса… Усе тры абвінавачванні былі ліпавыя.

Міліцыя з’яўлялася ледзь не кожны дзень. Але я і тут прыняў абарончыя меры.

Жылі мы на пятым паверсе без ліфта. У акне насупраць пастаянна тарчаў Гена Сахно. Гэта быў спіты журналіст і, як многія апівохі, чалавек бліскучай высакароднасці…

Калі да нашага пад’езда ішла міліцыя, Гена здымаў слухаўку.

– Бл*дзі ідуць, – лаканічна паведамляў ён.

І я адразу замыкаў дзверы на клямку.

Міліцыя сыходзіла ні з чым. Гена Сахно атрымліваў сумленна зароблены рубель.

Нехта скажа – дык пасадзяць і сяброў… Аднак чамусьці мне здаецца, што на ўсіх пратэстоўцаў «малпоўнікаў» і лжэсведкаў можа і не хапіць. Ясная рэч, калі статкевіцкі «Беларускі нацыянальны кангрэс», заснаваны год таму, – моцная, згуртаваная суполка, а не чарговая паўвіртуальная бурбалка.

Апошнім часам людзі панадзіліся пратэставаць з чыстымі аркушамі паперы, як у тым анекдоце часоў СССР; y Баранавічах і Брэсце за гэта ўжо і затрымлівалі. Калі 8 год таму я раздаваў сімвалічны «пусты» нумар бюлетэня «Мы яшчэ тут!» з адным загалоўкам ды надпісам «I так усё ясна!», то абышлося. Хоць у сакавіку 2006 г. нязменная гендырэктарка «галоўнага яўрэйскага саюза» нацкоўвала на мяне міліцыю за распаўсюд «газетёнки», помнім-помнім 🙂 Людзі на «Яме» заступіліся, дый «сілавікам» хапіла глуздоў не лезці ў разборкі па бабскіх нагаворах.

Звыш 15 гадоў спрабую ўплываць на «грамадскую думку» – адчуванні супярэчлівыя, калі-нікалі і ў пустэчу крычэў. З іншага боку, да болю кранальна выглядае, напрыклад, Лявон Баршчэўскі, які на «Радыё Свабода» ў каментах спрачаецца наконт праграмы «Вольная Беларусь» з нейкімі ананімамі: «Адказваю за кожнае слова, што я пісаў у Праграму. Гатовы абмяркоўваць гэта хоць перад мільённай аўдыторыяй! Беларускі гуманітарны ліцэй паказаў альтэрнатыву саўковай адукацыі… Я зьвяду вас з Паўлам Церашковічам, з Аляксандрам Казуліным, зь іншымі, раскажу пра свой 37-гадовы досьвед выкладаньня ў школах, ліцэях і ВНУ – далібог, усе пытаньні закрыем!» Ладна я, трыкстэр ад паліталогіі, а Леанід Пятровіч – кандыдат філалагічных навук, паліглот (няблага валодае ідышам), экс-дэпутат парламента… Двойчы, хоць і не падоўгу, кіраваў партыяй БНФ – у канцы 1990-х і на 10 гадоў пазней. Цяпер – быццам той айцец Макензі з бітлоўскай песні «Eleanor Rigby»…

Яшчэ адна прамова, звязаная з адукацыяй у Беларусі, падалася мне куды менш кранальнай. Прафесарка Юлія Чарняўская з дзяржаўнага ўніверсітэта культуры 30.04.2017 вырашыла паскардзіцца на студэнтаў, дый на сучаснасць. Шчыра папярэдзіла, што меркаванні апанентаў ёй не надта цікавыя: «Догадываюсь: на форуме развернется то, что некоторые по наивности считают «дискуссией» — и что на деле оборачивается злобными наскоками на автора статьи и друг на друга». Між тым апаненты, у прыватнасці, незнаёмая мне Donna_Kichot, выдалі серыю годных адказаў, хоць і не ўладаюць сацыяльным капіталам Ю. Ч. Падзівімся на фрагменты разам (пераклад з рускай):

Ю. Ч.: Не так даўно я высветліла, што ніводзін чалавек на курсе гуманітарнай ВНУ не чытаў [пушкінскага] «Меднага конніка». Калі я абурылася, мяне спыталі: «А хто аўтар?». Калі я напісала пра гэта ў Facebook, мне пярэчылі – звычайна двума спосабамі. Першы: «А вы ў такіята гульні гуляць умееце?». Другі: «Гэта не наша, не еўрапейскае, гэта іх, рускае. Навошта гэта беларусам». У гульні я гуляць не ўмею, што праўда, то праўда. Але тое, што паэзія і камп’ютэрная гульня ставяцца на адзін узровень, здалося дзікім… Што да «не нашага», то, папершае, «Медны коннік» – гэта даўно ўжо сусветны набытак, а падругое, самі пытанні паэмы: чалавек і ўлада, абывацель перад тварам катастрофы – што ж больш сучасна, што агульначалавечна? Можна падумаць, тыя, хто кажа «не наша», чытаюць Купалу, Жылку, Дубоўку, Стральцова, Сыса і мн. Інш. Як і Рыльке, і Одэна, і Эліата; як і Бадлера, Верлена, Рамбо; як і Галчынскага, Тувіма, Стафа, як Забужка і Жадана. Не кажучы пра гісторыю, філасофію і сур’ёзную псіхалогію.

D. К.: Не бачу ніякай праблемы ў сучаснай моладзі. У яе проста іншыя інтарэсы. І так, сучаснае жыццё дыктуе паскарэнне працэсаў, адпаведна, няма калі чалавеку быць ёмішчам велізарных сфер ведаў, якія, па сутнасці, неўжывальныя ў справе (ведаць усё пра ўсё – гэта, лічы, не ведаць нічога, павярхоўныя веды такімі і застануцца). Час вымагае вузкіх спецыялістаў… Рабяты, якія распрацоўваюць праграмы, аўтару артыкула пададуцца неадукаванымі, але мозг у такіх рабят варыць як мае быць, проста там кнігі і мэты адукацыі іншыя. Я сутыкаюся з тэхнічнай моладдзю, гэтыя будуюць мадэлі робатаў, пішуць самі праграмы, вочы гараць. Ім вашыя жарсці па паэзіі да лямпачкі, але і вам, паважаны аўтар, ніколі не агораць падручнік сапрамату.

Ю. Ч.: Я спрабавала вучыць вас, дарагія студэнты. Спрабую без малага 30 гадоў. Раней я спадзявалася на тое, што свае веды захоча паглыбіць палова. Потым – што чвэрць. Зараз – што 10−15 чалавек са ста. Буду спрабаваць, нават калі застанецца адзін. Пакуль нітачка «настаўнік – вучань» не парвецца канчаткова. Зразумела, можна дакараць педагогаў. Не захапіў, не зацікавіў, у працы не прыдалося… Але хто ведае, што прыдасца ў жыцці – на самых нечаканых яго паваротах, напрыклад, пры змене прафесіі. Аднак вы ж мне не паверыце? Не ведаць – сорамна. І нашы маладыя (якіх – адкрыю таямніцу – я ўсе адно люблю) гэта калінебудзь уцямяць. Не ўсе. Нехта.

D. К.: Студэнты не дурныя, яны выдатна адчуваюць, чаго чакаць ад выкладчыка, і ўжо за першыя 15 мінут першай лекцыі вызначаюць, ці варта прыслухоўвацца да чалавека ля дошкі, або атрымаць інфармацыю з іншых крыніц… І калі прафесар наракае, што не можа знайсці агульную мову з сучаснымі студэнтамі, і так з года ў год, то, можа, яму варта перагледзець свае падыходы да падачы матэрыялу? У рэшце рэшт, у вас ёсць гэтыя першыя 15-20 мінут першай лекцыі, калі ўся аўдыторыя слухае вас…

Праблема ў вышэйшай беларускай адукацыі ёсць. Асноўная – нізкія прахадныя балы і тое, што ва ўніверсітэт бяруць усіх, і жука, і жабу; у рэгіянальных ВНУ у гэтым плане проста дно. Да ВНУ і выкладчыкаў даводзяцца планы; галоўнае – лічбы і выкананне паказчыкаў. Якасць на апошнім месцы, якой матывацыі чакаеце ад студэнтаў? Чаму паважаны аўтар не пытаецца ў кіраўніцтва свайго ўніверсітэта, з якой прычыны да залічэння дапускаюцца яўныя былыя двоечнікі? Чаму заданні на курсавыя работы дазваляюцца адны і тыя ж з года ў год, што заахвочвае плагіят і спісванне? Чаму выкладчыкі ў ВНУ прымаюць да заліку курсавыя, якія відавочна былі выкананы пабочнай асобай, а не самім студэнтам? Чаму замест таго, каб адлічыць непрыхаванага гультая, вы ставіце 4 балы і прапускаеце такога студэнта на наступны курс? Дзе ваш голас, прафесура, па гэтым пытанні? Не чуваць.

З 2005 г. не працую ў ВНУ. Адмаўляць зніжэнне планкі ў белуніверах за апошнія 10-12 гадоў бессэнсоўна, сам заўважаў шматлікія сімптомы заняпаду. Але мне не даспадобы, калі пад маркай «любові-любові» і самаахвярнасці контрагентам прышчапляецца пачуццё – і нават комплекс – віны. Калі студэнтаў і іншы люд паспаліты рыхтуюць да таго, што ім так ці іначай трэба адказваць за «касякі» менеджменту. Шкада, што найбуйнейшы недзяржаўны інтэрнэт-партал tut.by усё часцей займаецца маралізатарствам а-ля «Советская Б.»… і сячэ сук, на якім сядзіць. У выпадку імавернага «наезду» з боку дзяржавы абараняць рэсурс будзе цяжэй…

Наконт чытання кніг і яго процістаўлення камп’ютэрным гульням – дальбог, шмат у якіх сітуацыях гэтая альтэрнатыва падманлівая. Добра сказаў паважаны Юліяй Ч. (і мною) расійскі літаратуразнавец Дзмітрый Быкаў: «Калі ў вас упадак духу, трэба знайсці прычыну ў сабе і з гэтай прычынай справіцца. Зусім не абавязкова для гэтага чытаць якую-небудзь кнігу… у 1970-х гг. СССР быў самай чытаючай краінай: усе чыталі і нічога не рабілі для таго, каб сітуацыю змяніць. А яе трэба мяняць». Далей Быкаў усё ж вылучае некалькі варыянтаў для чытва ў час крызісу, але рэзюмуе задзірліва: «больш актыўна жывіце і менш чытайце».

Мяркую, многія творы пісьменніка Анатоля Алексіна (1924–2017, у 1993–2011 гг. жыў у Ізраілі), памерлага 1 мая, захаваюць прызнанне чытачоў, пагатоў ён пісаў не толькі для савецкіх дзяцей, а і для постсавецкіх дарослых… Будзе нагода, перачытаю «земляка» (бацька А. А. – ураджэнец Мінска). Сёння ж цікава было памацаць акаўнт «Горад ценяў», адкрыты 4 месяцы таму: гэта «нататкі з чытаньня хронікі паралельнага сусьвету – кнігі памяці “Менск. Горад-Маці” (Minsk, ir va-em)». Я і не ведаў, што «Напачатку габрэйскі Менск жыў у ценю важных юдэйскіх рэлігійных цэнтраў навакольля – Ракава і Сьмілавічаў. Але ў сярэдзіне XVII стагодзьдзя ён іх дагнаў і перагнаў і набыў велічны арамэйскі тытул “Мінск Карсэ Дэшуфрэе”, Велікапышнае Места Менск». А таксама пра тое, што Мойшэ Кульбак «згалівудзіў» рэальную гісторыю разбойніка Бойтры.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

03.05.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 04.05.2017  00:44

День Независимости Израиля / יום העצמאות

דב גרונר – תמר ויעל

מרדכי אלקחי

יחיאל דרזנר 

אליעזר קשאני

אליהו בית צורי

אליהו חכים

משה ברזני

מאיר פיינשטיין

שלמה בן יוסף

אבשלום חביב

יעקב וייס

מאיר נקר

***

Взошедшие на эшафот Очерк жизни, борьбы и смерти двенадцати взошедших на эшафот борцов подполья «Эцель» и «Лехи»

ГРУНЕР, ЭЛКАХИ, ДРЕЗНЕР, КАШАНИ

23 апреля 1946 года в 7 часов утра в одном из цитрусовых садов Петах-Тиквы 40 членов «Иргун Цваи Леуми» выслушивали последние указания, связанные с операцией. Бойцы разделяются на четыре группы. Одна перережет шоссе у Бней-Брака, чтобы прекратить любое движение в Рамат-Ган с севера; вторая — прекратит движение с юга у кинотеатра «Рама»; третья — группа «грузчиков» из десяти человек с ответственным во главе и четвертая — четыре «задержанных араба» и «конвой» из шести «английских солдат».

Старшим в группе «грузчиков» был Дов Грунер, демобилизованный из еврейской бригады английской армии всего две недели тому назад. Он будет руководить погрузкой захваченного оружия и взрывом внутри здания полиции. Многие из бойцов впервые видели Грунера. Он ничем не выделялся: один из многих, простой солдат.

Первыми тронулись в путь «грузчики». Они выехали на автобусе, сошли недалеко от здания полиции и ожидали здесь сигнала от нападающих. Появление людей в рабочей одежде грузчиков ни у кого, конечно, не могло вызвать подозрений. Затем на военном грузовике прибыли «задержанные арабы» в сопровождении «англичан». Было почти 12.00 — час начала операции. В это время парень с английским автоматом «Стен» в руках преградил путь машине на углу шоссе и улицы Бялик в Рамат-Гане у кинотеатра «Рама». По его приказу машина развернулась и стала поперек дороги. В несколько минут образовалась «пробка»: десятки машин замерли в длинном ряду.

Так же был прегражден путь с севера у Бней-Брака. Кроме того, с обеих сторон шоссе было взорвано. Принятые меры исключали прибытие подкрепления с какой бы то ни было стороны. В то же время была проведена обманная отвлекающая операция. Ребята из «ЭЦеЛ» напали на железнодорожную станцию Тель-Авива, чтобы лишить полицейскую станцию Рамат-Гана поддержки соседей. Эта операция обошлась одним убитым и несколькими ранеными.

Военный грузовик остановился у входа в здание полиции. Из него выпрыгнул «английский сержант» и вошел в здание. Он сообщил дежурному, что привез четырех арабов, задержанных по подозрению в воровстве в военном лагере Тель-Литвинский. «Сержант» просит посадить «арабов» под арест до суда. Ордера на арест у него пока нет, но стоит ли заниматься пустячными формальностями? Кроме того, если дежурный желает, он может позвонить в Тель-Литвинский… После коротких переговоров с дежурным сержант кричит в сторону машины: «Эй, капрал Джонсон, веди прохвостов…» Подгоняемые пинками и затрещинами «арабы» вводятся в полицию. Их руки в наручниках, головы опущены. Арабский полицейский выстраивает их в ряд, но прежде, чем он успевает начать запись задержанных, они неожиданно выхватывают пистолеты:

— Руки вверх!

В мгновение ока часть нападающих бросается в правое крыло здания, другая — в левое. Немедленно прерываются телефонные провода, а один из «арабов» направляется к комнате радиста, чтобы предотвратить вызов подкрепления. И тут происходит непредвиденное. Перепуганный еврей-радист, увидев направленный на него «арабом» пистолет, вытолкнул «араба» из комнаты и запер дверь. Пока дверь высаживали, радист успел передать сообщение о нападении. Сообщение было принято в полицейском участке Петах-Тиквы, и офицер с полицейскими немедленно выехал на помощь.

Но никто из нападающих не подозревал об этом. Времени в обрез, надо спешить. После того, как полицейские обезоружены (один застрелен при попытке оказать сопротивление) и здание захвачено, в него входят «грузчики». Отсюда нападающие вместе с «грузчиками» направляются к складу оружия в одной из комнат северной башни полицейского форта. Дверь склада взорвана, оружие выносится во двор и укладывается в грузовики. Под жаркими лучами полуденного солнца пот струится с них градом. Дов Грунер подает пример: взвалив на плечи ящик с патронами, держа в руках две винтовки, он бегом бросается из склада к машине. Время не ждет. Все спешат, хотя никто не подозревает, что офицер с полицейскими, минуя заслон из автомобилей, пешком, по садам и задворкам приближаются к форту…

В самом начале операции произошло несчастье. Англичане с верхнего этажа форта открыли огонь по грузчикам во дворе у грузовика. От их пули пал Израиль Файнерман, который стоял на веранде одного из домов напротив участка и должен был в случае необходимости прикрывать товарищей из автомата. Теперь «грузчики» вынуждены были работать под непрерывным огнем. Многие, истекая кровью, продолжали грузить оружие. Шофер, который тоже был ранен, получил приказ вывезти машину на соседнюю улицу и ожидать там сигнала к отступлению.

Погрузка продолжалась под градом пуль. Раненые и обессиленные бойцы грузили оружие и боеприпасы, пока не закончили работу. Они не прекращали погрузку даже тогда, когда была замечена группа английских полицейских, приближавшаяся к форту.

Склад был опустошен за 20 минут. Взорвать башню уже не оставалось времени — все бросились к машине. Раненый шофер все время не выключал мотора: кто знает, хватит ли времени завести его снова?! Англичане приближались, их выстрелами были уже ранены несколько бойцов. Сигнал к отступлению уже был подан, но не все еще были в грузовике. Командир группы Яаков Злотник — «Нимрод» на бегу был ранен в голову, упал на колючую проволоку, и его бездыханное тело осталось висеть на ней.

Не оставалось уже никакой возможности подобрать еще одного раненого — Дова Грунера. Англичане совсем близко от машины: вернуться за Довом значит подвергнуть всех опасности. Машина срывается с места… Дов остается. Его челюсть разворочена несколькими пулями. Он падает без сознания в ров около колючей проволоки в северной стороне ограждения форта.

9 месяцев пролежал Дов Грунер в тюремной больнице, где перенес три тяжелые операции лица. 1 января 1947 года он предстал перед военным судом в Иерусалиме. На процессе присутствовали журналисты со всего мира. Страна Израиля была в центре внимания мировой прессы. Особенно много писала о борьбе еврейского подполья американская пресса. Лондонская комиссия, при помощи которой министр иностранных дел Англии Бевин пытался оправдаться за палестинский кризис, никого не интересовала. Время переговоров прошло, свист пуль и взрывы гранат заменили речи политиков. Молодежь, стрелявшая из засад и вступавшая в бой среди бела дня, приковала к себе всеобщее внимание. Политики, все еще искавшие «английских друзей», не могли с ней соревноваться. Еврейское подполье стало единственным серьезным представителем сионизма и выразителем его воли.

Потому не удивительно, что мир был намного больше заинтересован подробностями нападения на полицейский участок в Рамат-Гане, чем бесконечными переговорами с англичанами о выдаче разрешения на въезд в Палестину 4.000 евреев в месяц. Дов Грунер стал центром этой драмы лишь после вынесения ему смертного приговора. Майор Вильсон, командир шестой моторизованной дивизии английских парашютистов в Палестине писал в 1950 году — через два года после ухода англичан из страны:

«Из всех людей — англичан, арабов, евреев и других, действовавших в Палестине после войны мало кто удостоился такой известности, как еврей по имени Дов Грунер, член „ЭЦеЛ“ — „Иргун Цваи Леуми“, чье имя стало известно всему миру».

Грунер обвинялся по чрезвычайным законам военного времени в соответствии с параграфами 58-а и 58-б в стрельбе по полицейским и в намерении произвести взрыв с целью убийства лиц, находящихся на службе Его Величества. В начале процесса Дов зачитал заявление на иврит, в котором отрицал полномочия английского суда:

— Вам отлично известно, что захват этой страны и закрытие ее ворот, подобны непрекращающемуся кровавому покушению на жизнь миллионов мужчин, женщин и детей — детей моего народа. Но несмотря на это, а возможно, именно поэтому вы решили превратить страну в свою военную базу — в одну из своих многочисленных баз и отнять ее у народа, у которого кроме нее нет на свете клочка земли, и которая дана ему Господом и историей, и из поколения в поколение освящалась кровью его сынов.

Вы попрали договор, заключенный с нашим народом и народами мира. Поэтому ваша власть лишена законного основания, она держится силой и террором. А если власть лишена законного основания, то право граждан — даже их долг — бороться с ней и свергнуть ее. Еврейская молодежь будет бороться пока вы не покинете эту страну и не передадите ее законному владельцу — Еврейскому Народу. Знайте: нет силы, способной расторгнуть связь между Еврейским Народом и его единственной страной. И рука, пытающегося совершить это, будет отрублена, и проклятие на нем навеки веков.

Дов Грунер отказался принимать участие в ходе процесса и просил не переводить ему на иврит показаний свидетелей. Напрасно прокурор советовал Грунеру хотя бы потребовать выслушать свидетельство своего сослуживца по бригаде о более, чем пятилетней, безупречной службе обвиняемого в ее рядах и его участии в боях в Италии. Суд приговорил Грунера к смертной казни через повешение. Тотчас по прочтении приговора Грунер поднялся и громко произнес:

«Бе дам ва эш Еуда нафла, бе дам ва эш Еуда такум!» — «В крови и огне пала Иудея, из крови и огня она восстанет!»

Выслушав перевод этой фразы, судьи поспешно покинули зал заседаний.

Дов (Бела) Грунер родился 6 декабря 1912 года в венгерском городке Кишварда. Его отец был военным раввином и умер в России в лагере военнопленных. В 1926 году скончалась мать. Дов, оставшийся на попечении деда, учился в «хедере», носил «пейсы» и свято соблюдал традиции. До 18 лет он посещал «ешиву» и был одним из способнейших учеников. Затем Дов учился на инженера в Чехословакии, но не закончив учебы, в 1938 году после вторжения немцев переехал в Будапешт и работал техником на заводе электрического оборудования.

25 декабря 1939 года суденышко «Грейн» доставило по Дунаю из Будапешта в румынский порт Солина группу нелегальных еврейских эмигрантов, среди которых был и Дов Грунер. Еще несколько групп, организованных Бейтаром, уже ждали в Солине — и вместе они составляли весьма значительный «груз».

Лишь 1 февраля 1940 года вышло из Солина судно «Сакрия» с 2300 нелегальными иммигрантами. Босфор был пройден без помех, но как только судно покинуло турецкие территориальные воды к нему приблизился английский военный корабль и, сделав несколько предупредительных выстрелов, взял судно «на буксир» и отвел в Хайфу. 13 февраля судно бросило якорь в хайфском порту. Англичане переправили на берег старых и больных, а потом и бейтаристов, которых немедленно заключили в лагерь в Атлите.

6 месяцев просидел Дов Грунер в лагере. Бейтаристы немедленно организовали свой «кэн» — «гнездо» с лекциями и спортивными мероприятиями, с изучением и усовершенствованием языка иврит.

Здесь в лагере застигла бейтаристов страшная весть о кончине Рош Бейтара в далекой Америке. А через несколько дней, в начале августа, после трехдневной голодовки заключенных, нелегальные иммигранты были освобождены и разъехались по стране. Дов Грунер попал в Рош-Пина. Подразделение Бейтара в Рош-Пина жило под знаком траура по Владимиру Жаботинскому.

Здесь вступил Дов в «ЭЦеЛ». 21.2.1941 согласно приказу Бейтара мобилизовался в английскую армию, где прослужил до 28.3.1946 г. Но не прошло и 30 дней «демобилизационного отпуска», и Дов, который все еще считался английским солдатом, принимает участие в нападении на полицию в Рамат-Гане с целью захвата оружия для «ЭЦеЛ».

Но еще перед этим, за две недели до ареста, Дов принимает участие в другой операции «Иргуна» в Натании. В полдень машина с «англичанами» подъезжает к военному лагерю, офицер предъявляет часовому документы, ворота раскрываются. Несколько пистолетов направлено на часового, он молча поднимает руки и становится лицом к стене. «Грузчики» спускаются в склад оружия и за несколько минут перетаскивают содержимое в машину. Ничто не нарушает спокойствия лагеря. Машина отъезжает. Через несколько минут, сидящие в ней, уже издалека слышат сигнал тревоги и выстрелы в лагере. Эта последняя удачная операция, в которой участвовал Дов, перед арестом.

105 дней прожил Дов под сенью виселицы, не склонив головы, смеясь смерти в лицо. Даже самые заклятые враги Сиона не могли скрыть своего восхищения мужеством «террориста».

26 января 1947 года — за два дня перед казнью — людьми ЭЦеЛа в Иерусалиме был похищен из своей квартиры бывший офицер английской разведки майор Колинс, а на следующий день — из зала суда в Тель-Авиве был уведен председатель окружного суда Ральф Виндхам. Английская полиция и армия провели тщательные обыски в обоих городах, но заложников обнаружить не удалось. В тот же день Верховный Комиссар Алан Канинграм пригласил к себе официальных представителей еврейских учреждений и предупредил их, что, если в течение 48 часов заложники не будут возвращены, власти заменят гражданскую администрацию военной, иными словами парализуют всю жизнь в еврейской «черте оседлости» в стране — районы Тель-Авива, Рамат-Гана, Петах-Тиквы. Напрасно члены делегации уверяли Верховного Комиссара, что они бессильны и требование обращено не по адресу, что они тоже осуждают похищение, но не имеют никакого влияния на ЭЦеЛ. В конце концов от имени официальных учреждений еврейского населения Палестины Иргуну был отправлен ультиматум освободить заложников до 6 часов вечера того же дня — в противном случае «Хагана» начнет братоубийственную войну и не остановится ни перед чем.

Командование ЭЦеЛ, политическим принципом которого было непринятие ультиматумов, не испугалось, разумеется, и на этот раз. Кто-то должен был отступить, и этим кем-то оказался «сам» генерал-антисемит Баркер. Вечером того же дня радио «Кол Иерушалаим» сообщило о том, что исполнение приговора над Довом Грунером откладывается, до рассмотрения его обжалования королевским советом в Лондоне. Это была ложь, Дов не посылал никакого обжалования, но английские власти должны были найти какое-то объяснение своей уступке — нельзя же было рисковать престижем: что скажут и сделают в других частях Британской Империи?

Только по истечении ультиматума англичан и Сохнута и в ответ на отсрочку исполнения приговора на неопределенный срок ЭЦеЛ освободил заложников. Этот шаг создал благоприятную психологическую обстановку для окончательной отмены смертного приговора.

Из своей тюремной камеры Дов Грунер пишет письмо командиру «Иргун Цваи Леуми» Менахему Бегину.

«Командир.

Я благодарю Вас от всего сердца за моральную поддержку, которую Вы мне оказали в эти роковые дни. Вы можете быть уверены, что что бы ни случилось, я буду помнить наше учение, учение о „величии, благородстве и твердости“, и не уроню достоинства еврейского борца. Разумеется, я хочу жить. Кто этого не хочет? Но если я сожалею о том, что жизнь кончена, то лишь потому, что я слишком мало сделал.

У еврейства много путей. Один — путь „еврейчиков“ — путь отказа от традиций и национализма, т. е. путь самоубийства Еврейского Народа. Другой — путь слепой веры в переговоры, как будто существование народа подобно торговой сделке. Путь, полный уступок и отказов, который ведет назад в рабство. Мы должны всегда помнить, что и в Варшавском гетто было 300.000 евреев. Единственно правильный путь — это путь ЭЦеЛ, который не отрицает политических усилий, разумеется, без уступки пяди нашей страны, ибо она наша целиком; но если эти усилия не приносят желаемых результатов, готов любыми средствами бороться за нашу страну и свободу, которые одни и являются залогом существования нашего народа. Упорство и готовность к борьбе — вот наш путь — даже если он иногда и ведет на эшафот, ибо только кровью можно освободить страну.

Я пишу эти строки за 48 часов перед казнью — в эти часы не лгут. Я клянусь, что если бы мне был предоставлен выбор начать все сначала, я снова пошел бы тем же путем, не считаясь с возможными последствиями.

Ваш верный солдат Дов».

На этот раз дело Грунера нарушило спокойствие не только в Палестине, но и в столицах Европы и Америки — и прежде всего в Лондоне. В столице Англии усиливались требования уйти из Палестины пока не поздно. Похищение Колинса и судьи Виндхама повергло в ужас английские власти в Палестине. Семьи чиновников гражданской администрации были отправлены в Англию, а сами чиновники были поселены в специальных «районах безопасности», обнесенных рядами колючей проволоки. Это было предвестие ухода англичан, наступившего через год.

Министр колоний Криц-Джонс заявил в английском парламенте: «Я предупреждаю евреев Палестины и всех тех, кто смирился с такой жестокостью (похищение заложников), что последнее развитие событий неизбежно приведет к введению строгого военного режима во всей стране — со всеми вытекающими последствиями».

Эта очередная угроза, к которым уже привыкла даже сама Англия, была явным проявлением бессилия. По требованию оппозиции во главе с Черчиллем 31 января в парламенте состоялись прения по вопросу «Еврейский террор», центральной темой которых было дело Грунера.

В своей речи Черчилль обвинил английское правительство в слабости, в уступках угрозам террористов, в нарушении законов. Черчилль подчеркнул, что Дов Грунер не обжаловал приговора, что его заставили подписать обжалование — заставило давление со стороны Еврейского Агентства. Сообщив, что Дов уже отменил свою подпись под обжалованием, лидер оппозиции требовал приведения приговора в исполнение.

Мужество Дова Грунера вызывало симпатии даже у враждебной английской прессы. В лондонской газете «Дейли экспресс», принадлежавшей ближайшему другу Уинстона Черчилля лорду Бивербруку, появилась статья Пауля Холта «Рядовой», посвященная Дову Грунеру. Холт писал:

«Грунер хочет умереть. Люди, принимающие такое решение, получают тем самым страшное оружие, способное спасти или уничтожить мир. Он отказывается обжаловать смертный приговор перед Королевским Советом, ибо не признает законности британской оккупации. Своей смертью он хочет доказать жестокость английских оккупантов. Евреи будут с гордостью повторять его имя. Прежде, чем Грунер умрет, Британия вынуждена будет сообщить евреям дату своего ухода из Палестины».

Среди потока протестов, статей и воззваний спокойным и непреклонным оставался Дов Грунер. Ничто и никто не могли поколебать его в решимости не просить милости оккупанта. Представители различных кругов еврейства Палестины, всех его слоев, бомбардировали английские власти просьбами о помиловании Дова. Организация еврейских солдат США — ветеранов Второй мировой войны — обращаются с такой же просьбой к английскому правительству. Подобные же телеграммы поступают от различных организаций и общественных деятелей. За просьбой о помощи обращаются также и к французскому правительству. Газеты используют каждую возможность смягчить Верховного Комиссара или уговорить Дова подписать просьбу о помиловании. У Стены Плача происходят молебны о спасении пленного еврейского бойца.

ТРОЕ

До 10 февраля Дов был один в камере смертников. С этого дня к нему присоединяются еще трое — участники «ночи розог» — Иехиель Дрезнер, Элиезер Кашани и Мордехай Элкахи. Теперь они сидят по двое в каждой камере. Грунер и Дрезнер в одной, Кашани и Элкахи в камере напротив. Через решетчатые двери они видят друг друга днем и ночью (электричество в камере смертников не выключается), их сближают общая участь и идеалы. Судьба четверых зависит от исхода борьбы, развернувшейся вокруг приговоров, и прежде всего от того, подаст ли Дов прошение о помиловании.

Дело «ночи наказания розгами» началось арестом двух бойцов ЭЦеЛ Беньямина Кимхи и Иеуды Каца после нападения на «Оттоманский банк» в Яффо. Оба были приговорены к заключению и, согласно обычаю по отношению к малолетним арестованным, — к наказанию розгами.

Выпущенная Иргуном листовка — на иврит и английском — гласила:

«Предупреждение!

Еврейский солдат, попавший в плен к врагу, „приговорен судом“ английской оккупационной армии к порке розгами.

Мы предостерегаем оккупантов от приведения этого унизительного приговора в исполнение.

В противном случае к тому же наказанию будут приговорены английские офицеры. Любой из них сможет быть подвергнут 18 ударам розгами.

Национальная Военная Организация в Стране Израиля».

Соображения «престижа» заставили англичан привести приговор в исполнение по отношению к юному Беньямину Кимхи. В ответ 29 декабря 1946 года в ночь «наказания розгами», бойцы Иргуна схватили и выпороли майора и трех сержантов одновременно в трех местах: Натании, Тель-Авиве и Ришон-Леционе.

Назавтра известие о порке англичан, достигнув Лондона, заставило многих устыдиться. В парламенте произносили гневные речи, молодчики фашиствующего сэра Мосли подожгли синагогу в Лондоне, а мир смеялся над незадачливыми угнетателями.

В эту ночь 29 декабря была арестована группа членов ЭЦеЛ, которая должна была провести порку офицеров в районе Петах-Тиква.

Члены группы, состоявшей из Иехиеля Дрезнера, Авраама Мизрахи, Элиезера Кашани, Мордехая Элкахи и Хаима Голубовского, вооруженные автоматом и тремя пистолетами, весь вечер проездили на угнанной машине в безрезультатных поисках английских офицеров.

Они наткнулись на заслон из колючей проволоки, из-за которого был открыт огонь. Авраам Мизрахи был тяжело ранен. Машину моментально окружили вооруженные до зубов англичане, принявшиеся прикладами винтовок и рукоятками пистолетов избивать попавших в плен еврейских бойцов. Арестованных бросили в бронемашину и с этого момента без перерыва их избивали и над ними издевались в течение двух суток. Только один из них «избавился» от мучений — Авраам Мизрахи — который скончался от раны. В лагере парашютистов, куда доставили арестованных, их подвергли зверскому избиению, в котором принимало участие множество солдат, сопровождавших свою кровавую «игру» криками «Хайль Гитлер!». С истязаемых сорвали одежду и остригли головы, поливали их покрытые кровоточащими ранами тела холодной водой, а на следующий день заставили ногтями сдирать засохшую на стенах и досках пола кровь.

Через два дня их перевели в тюрьму в Иерусалиме. Их посещает адвокат, которому они рассказывают о пережитых пытках, и издевательствах. Сам их вид — опухшие от побоев лица, на которых не видно глаз, свидетельствует ярче всяких слов. У арестованных только две просьбы: сообщить об их судьбе семьям и заклеймить позором зверства истязателей.

5 января 1947 года в различные инстанции было подано письмо протеста с описанием пыток, которым подверглись арестованные, и с требованием создать следственную комиссию для наказания виновных. 27 января один из секретарей генерала Баркера ответил адвокату письмом, в котором отрицал все выдвинутые против английских солдат обвинения.

И все же из «ночи розог» англичане сделали соответствующие выводы: 22 января была опубликована поправка к закону о военно-полевых судах, разрешающая им присуждать к розгам лишь обвиняемых младше 16 лет (до этого закон разрешал порку до 18 лет). Товарищ Беньямина Кимхи Иеуда Кац не подвергся экзекуции. Английский судья сказал ему: «Твое счастье, собака: слишком молод для виселицы, слишком взрослый для плетки».

Четверым заключенным оказали первую помощь в тюремной больнице, а вскоре их навестили родные. Всех, кроме Иехиеля Дрезнера, который до конца скрывал свое настоящее имя, чтобы не подвергнуть опасности членов семьи и был похоронен под чужим именем Дова Розенбаума.

 

Иехиель родился во Львове в 1923 году. В 1934 году семья Дрезнер переехала в Израиль и поселилась в Иерусалиме. Здесь, в Иерусалиме, в стенах школы пришлось мальчику впервые выдержать борьбу взглядов и мировоззрений. В 13 лет Иехиель вступил в Бейтар и получил в нем национальное воспитание. И тут он неожиданно столкнулся с сопротивлением со стороны школы. За принадлежность к молодежному движению Жаботинского, преследовали. Директор школы не может примириться с тем, чтобы «души его учеников отравлялись присутствием убийц…». В то время кровавый навет против последователей Жаботинского в убийстве руководителя политического отдела исполкома Всемирного Еврейского Конгресса Хаима Арлозорова (1933), навет, призванный служить интересам политических противников Рош Бейтара в их клеветнической компании против талантливейшего оратора и публициста сионизма Аба Ахи-Меира, еще витал в воздухе, хотя обвиняемые уже были оправданы. Но никакие угрозы и уговоры не повлияли на Иехиеля Дрезнера: он остался в рядах Бейтара. Во время погромов 1936 года в Иерусалиме тринадцатилетний Иехиель принимает участие в патрулировании ночных улиц еврейского квартала. В своем дневнике, на странице, обведенной траурной рамкой, 15-летний Иехиель записывает: «29 июня 1938 года. На виселице в Ако умерщвлен английским правительством герой Шломо бен-Иосеф. Его кровь взывает к нам — Отмщения! Похоронен в тот же день в Рош-Пина».

В 1940 году Иехиель работает в Натании шлифовщиком алмазов и здесь вступает в Иргун — ЭЦеЛ. Ночью 31 марта 1941 года, через неделю после свадьбы, был арестован брат Иехиеля — Цви. В октябре он был выслан в Судан, а оттуда в Кению. Через три месяца после этого английская охранка начала поиски Иехиеля, который был в то время членом разведки ЭЦеЛа. С тех пор в доме родителей, которые переехали в Тель-Авив, часто производились обыски.

Осенью 1944 года Иехиель покидает Тель-Авив, меняет имя и отправляется в местечко Шуни, где служит заместителем командира курса боевой подготовки членов Иргуна. Отсюда он посылается в отделение Иргуна в Хедере и проводит здесь почти год. Здесь он принимает псевдоним Дов Розенбаум, который и остается за ним до конца. Ради алиби он работает «столяром» в одном из английских военных лагерей. Эту работу он получил через «Гистадрут» — профсоюзную организацию. Дов Розенбаум преданный подписчик гистадрутовской газеты «Давар», ходит в синей блузе горячего сторонника рабочего движения и находит моральное удовлетворение в усердном труде.

Так проходил месяц за месяцем, пока его деятельность не стала вызывать подозрения сыщиков — на этот раз не английских, а еврейских. Это был период «Сезона» — период преследования и похищений членов ЭЦеЛ членами «Хагана». Чудом спасся Иехиель от рук усердствующих еврейских преследователей. Однажды по дороге в Хедеру около шедшего пешком Иехиеля затормозила машина и еврейский парень, сидевший за рулем, предложил подвезти. Ничего не подозревавший Иехиель с благодарностью сел в машину. Машина рванулась, и шофер прибавляя газу, погнал ее с бешеной скоростью. В сердце Иехиеля закралось подозрение: остановить пешехода и подобрать его у водителя было время, и вдруг — такая спешка. Иехиель просит сбавить скорость, но водитель не обращает внимания. Иехиелю вспоминается его товарищ Шмуель, который вернулся после похищения с выбитыми зубами. Не сбавляя скорости приближается машина к повороту на Хедеру, но вместо того, чтобы свернуть в город, шофер поворачивает на боковую дорогу. Быстро сунув руку в карман, делая вид, что держит там пистолет, Иехиель другой открывает дверцу машины и прыгает на дорогу. Его тело ударяется о землю, он ползет с дороги и прячется в зарослях кактуса. Не замедляя хода, машина скрывается за поворотом, но через некоторое время возвращается в сопровождении еще одной. Из нее выходят несколько юношей и начинают искать «жертву автомобильной катастрофы». В наступившей темноте тщетно шарят фонари сыщиков — добыча ускользнула из рук. Наутро Иехиель добирается до Хедеры. Но оставаться здесь уже опасно, и через несколько дней он перебирается в Тель-Авив. Здесь он играет важную роль в следственном отделе разведки ЭЦеЛ — «Делек», а затем переводится в ударные отряды в качестве командира подразделения. В «нормальной» жизни он слесарь в частной мастерской, которая изготовляет также оружие для Иргуна. Расположение мастерской не оставляет желать лучшего — в одном доме с коммунистическим клубом.

Иехиель-Дов принял участие в операции Иргуна по уничтожению английских самолетов на аэродроме Лод 27 февраля 1946 года, которая была проведена в рамках «Движения сопротивления» — короткого периода сотрудничества между ЭЦеЛ, ЛеХИ и Хагана. В ту ночь подразделения ЭЦеЛ напали на аэродром в Лоде (командир Гидеон — Амихай Паглин), а подразделение ЛеХИ (во главе с «Довом Блондином») — на аэродром в Кфар Сиркин. Группа Шимшона — Дова Коэна из 30 человек (в которой был Иехиель Дрезнер) успешно выполнила задание. Вся операция проходила под проливным дождем. Подход к аэродрому, нападение и отступление продолжались 10 часов и потребовали огромной выдержки и силы. Во время нападения на полицию в Рамат-Гане (после которого был схвачен Дов Грунер) Иехиель участвовал в «спасательных операциях». Он вывез из больницы доставленного туда раненым Иошуа Себена (Поп) и, прорвав кольцо оцепления Рамат-Гана, спас товарища. Иехиель принимал участие в нападении на вокзал в Ашдоде 2 апреля 1946 года и многих других операциях. Последней перед «ночью розог» было испытание новой электрической мины, которую доставил партизан из России.

 

Элиезер Кашани, сидящий в камере смертников вместе с Мордехаем Элкахи, родился в Петах-Тикве в 1924 году. Дед его прибыл в Палестину из Иранского города Кашан (по имени этого города и сменил отец Элиезера свою слишком распространенную фамилию Мизрахи на Кашани). Элиезер рос здоровым, стройным юношей, веселого и спокойного нрава, был любим товарищами. Он был членом молодежной спортивной организации «Юный Маккаби». Он не был воспитанником Бейтара и в Иргун Цваи Леуми пришел естественным путем патриота и честного человека.

Это было в период преследования Иргуна. Бен-Гурион издал приказ: выгонять членов ЭЦеЛ с работы, не укрывать их, не поддаваться на их угрозы и сотрудничать с британской полицией. Руководители «Юного Маккаби» в Петах-Тиква также решили провести «чистку» в своих рядах. На собрании было объявлено, что все члены ЭЦеЛ должны покинуть «Маккаби». И тут скромный и молчаливый Элиезер неожиданно встал и заявил: «Это же просто донос!» Все были поражены: что случилось с этим спокойным парнем? Наверно, он и сам террорист! Элиезер и еще несколько юношей были исключены из «Маккаби».

Это был первый урок, приблизивший Элиезера к подполью. Изгнание товарищей за их национальные и политические взгляды глубоко ранило его. Он должен быть на стороне преследуемых. Но он еще не вступает в ЭЦеЛ.

5 сентября 1944 года Элиезер был схвачен англичанами, устроившими облаву на еврейскую молодежь в Петах-Тикве, известной как гнездо «террористов». Всех задержанных (несколько сот) разделили на группы: «известные террористы», «подозрительные», просто юноши и т. д. Элиезера допрашивал английский офицер Уилкин (позже казненный членами ЛеХИ в Иерусалиме). Увидев молодого и широкоплечего брюнета со смеющимися глазами, Уилкин спросил:

— Бейтарист?

— Нет.

— Как же так? Такой парень — и не предан Родине? Неужели не состоял ни в какой молодежной организации?

— Я был членом «Юный Маккаби».

— Неужели ты не мечтаешь о Еврейском Государстве по обе стороны Иордана. (Дикий смех.)

— И это еще будет.

— В Латрун его.

И Элиезер был заключен в лагерь в Латруне. 19 октября 1944 года 251 заключенных из Латруна были вывезены из страны «по соображениям безопасности». Операция была проведена без предупреждения: арестованных вывели из бараков, посадили в машины, доставили в аэропорт и отправили в Эритрею, в Эфиопию. Среди тех, кто на следующий день прибыл в Асмару, был и Элиезер Кашани. В лагере в Судане (куда позднее переводят заключенные) Элиезер вступает в ряды ЭЦеЛ.

Высылка в африканские лагеря была новой мерой наказания, впервые примененной англичанами и вызвавшей многочисленные протесты. Власти пошли на уступки и перевели обратно в Палестину 18 ни в чем не повинных юношей, из числа высланных. Среди освобожденных был и Элиезер, в непричастности которого к ЭЦеЛ англичане наконец (теперь уже с опозданием) поверили.

Теперь Элиезер занимается всем тем, чем должен заниматься новичок ЭЦеЛ: расклеивает листовки, переправляет оружие, слушает лекции. Из-за своего участия в ЭЦеЛ он оставляет любимую девушку: он не хочет обманывать, а сказать правду — нельзя — значит, надо расстаться.

Элиезера арестовывают снова в тот краткий период, который вошел в историю как «Движение сопротивления». Вместе с сотнями других юношей он помогал местным жителям строить ограждения вокруг кибуцов Шфаим и Ришпон для пассивного сопротивления повальным обыскам английской армии. Он арестовывается на короткое время и в числе многих других вскоре освобождается.

Теперь он вынужден каждый день отмечаться в полиции. Такие поднадзорные, как он, были первыми кандидатами на арест при малейшем беспокойстве в стране. После взрыва ЭЦеЛем в июле 1946 года гостиницы «Царь Давид» в Иерусалиме Элиезер Кашани снова заключается — на этот раз всего на 16 дней — в Латрун. После освобождения Элиезер стал посещать курсы командиров Иргуна, но не кончил их. В «ночь розог» 29 декабря 1946 года он вышел отомстить за поругание чести Израиля и больше не вернулся.

 

Его товарищ по камере смертников Мордехай Элкахи также родился в Петах-Тикве в семье выходцев из Турции, был чемпионом страны по плаванию 1941 года и вступил в Иргун — в конце 1943 года.

Одна из первых его операций — в августе 1944 года — была связана с нападением на полицию Абу-Кабира. С несколькими товарищами он захватывает сторожевой пост на железной дороге недалеко от полиции и перекрывает завалом единственный путь, по которому может подоспеть помощь англичанам. Первый бой, в котором принял участие Мордехай, было нападение на полицейский участок в Калькилии с еще 30 бойцами под командованием Шимшона — Нико Германта. Нападение проводилось в рамках согласованных атак на английские форты в стране — так называемые «Станции Тайгарта», которые были предприняты в этот день, на исходе праздника «Иом Кипур» одновременно в нескольких местах. Группа Германта опоздала на два часа, и, когда бойцы приблизились к зданию полиции, англичане, предупрежденные о нападениях на другие форты, уже ждали их. Саперы, приблизившиеся к воротам форта, были встречены огнем. Многие были ранены. Продолжать открытый бой с засевшим за стенами форта вооруженным до зубов врагом не имело смысла, и группа Нико Германта отступила. Тут и проявил Мордехай Элкахи мужество и преданность товарищам: под светом прожекторов и градом пуль он вытаскивал раненых бойцов.

В мае 1945 года Мордехай принимает участие во взрывах телеграфных столбов, в октябре — в вывозе оружия из английского военного лагеря в Рош-Пина, где бойцы Иргуна в английских униформах с поддельными документами среди бела дня спокойно вывезли машину с оружием. В декабре он участвовал в нападении на военный лагерь в Тель-Авиве. Нападение было молниеносным и неожиданным. В апреле 1945 Мордехай в одной группе с Довом Грунером участвует в нападении на санаторий для английских солдат в Натании и полицейский участок в Рамат-Гане.

С тех пор Мордехай участвовал во многих операциях. Закладка мин около аэродромов или на железнодорожных путях стала будничным занятием. Мечта Мордехая бороться с врагом стала явью. Действительность была намного прозаичней мечты, она была жестокой — со страданиями, кровью и опасностями, поджидавшими на каждом шагу. Операция, казавшаяся такой простой, окончилась трагично в ту «ночь розог», когда Мордехай вел джип с четырьмя товарищами в поисках англичан. Это было его последнее боевое задание.

Раны четырех арестованных заживали, опухоли прошли и только синяки еще свидетельствовали о перенесенных побоях. Англичане спешат провести расправу, но прокурору никак не удается закончить следствие: арестованные не соглашаются давать показания. Наконец установлены фамилии, возраст и профессии обвиняемых: Дов Розенбаум, инженер (ошибка полиции — Иехиель Дрезнер не был инженером), 24 года; Хаим Голубский, шлифовщик алмазов, 17 лет (из-за противоречий в различных документах возраст был установлен путем рентгеновского исследования, и несовершенолетие спасло Хаиму жизнь); Элиезер Кашани, шлифовщик алмазов, 23 года; Мордехай Элкахи, шофер такси, 21 год.

Четверо обвиняются в хранении оружия, приспособлений, способных нанести тяжелые телесные повреждения, и двух плетей.

10 февраля 1947 года в военном суде Иерусалима начался процесс над четырьмя «террористами». Обвиняемые не принимали участия в дебатах, не отвечали на вопросы и не реагировали на предъявленные обвинения: бойцы подполья не принимают участия в подобных спектаклях. Суд длится всего один день. И только в конце процесса двое обвиняемых — Иехиель Дрезнер и Хаим Голубский — выступили с короткими заявлениями, в которых отрицали право английских оккупантов судить еврейских бойцов, попавших в плен, и описывали издевательства, побои и унижения, которым подвергают пленных солдафоны армии Его Величества. После короткого совещания судьи объявляют приговор: трое — Иехиель, Элиезер и Мордехай — приговариваются к смертной казни через повешение: четвертый — Хаим Голубский — к пожизненному тюремному заключению. В ответ на приговор четыре обвиняемых запели национальный гимн «Атиква».

Приговор требовал утверждения командующего британскими войсками в Палестине генерала Евелина Баркера. Срок его полномочий истекал через два дня, и генерал с нетерпением ожидал того момента, когда сможет покинуть эту Святую Землю, превратившуюся для англичан в пылающий вулкан. «Террористы» преследуют генерала днем и ночью. ЭЦеЛ и ЛеХИ пытались совместными силами совершить покушение на генерала. Генерал Баркер уже давно добивается перевода, и вот наконец получено разрешение. Но прежде, чем покинуть эту неблагодарную страну, генерал должен кое-что сделать: удовольствие утвердить смертный приговор трем «террористам» он не оставит своему приемнику. Он требует, чтобы ему немедленно доставили приговор, и, не дожидаясь положенных 48 часов, утром 12 февраля утверждает смертный приговор, вынесенный военно-полевым судом, и в тот же день после полудня, без прощальной церемонии, без почетного караула тайно, как вор, покидает страну.

Вечером радио «Коль Иерушалаим» передало сообщение об утверждении приговора. В адрес командующего английскими вооруженными силами в Палестине от различных учреждений, общественных деятелей и частных лиц стали поступать просьбы о помиловании трех юношей, и только сами приговоренные отказывались просить помилования. В письме, переправленном из тюрьмы командованию ЭЦеЛ для опубликования в печати они пишут:

«К учреждениям и газетам.

Мы хотели бы ответить на статьи, напечатанные в „Давар“ и „Гаарец“. Эти газеты (других мы не видим) осуждают приведение в исполнение смертных приговоров доносчикам. И, очевидно, с целью переубедить подпольные организации, используют нас — приговоренных к смерти. Их аргументация — когда боец, боровшийся в подполье за освобождение народа, приговаривается к смерти, все еврейские учреждения требуют помилования, а просить помилования за доносчика не у кого. Поэтому мы решили обратиться к вам, руководители еврейских учреждений. Когда наконец вы освободитесь от груза диаспоры? Неужели вы не понимаете, что ваши просьбы о помиловании унижают вас самих и честь всего народа? Ведь это же галутовское пресмыкание перед властью. Мы — пленные, и требуем относиться к нам, как к пленным. Если вы можете этого требовать (не умолять, а требовать) — требуйте, если же нет, то наберите в рот воды и не унижайте чести народа. Мы в руках врагов. Мы не можем оказать сопротивления, и они могут делать с нами все, что хотят, — до определенного предела: нашего духа им не сломить. Мы сможем умереть с честью, как подобает евреям.

А по поводу доносчиков мы напомним вам об этике наших предков: „Да не будет надежды доносчикам…“

Приговоренные к смерти в Иерусалимской тюрьме».

Трое приговоренных решительно отказались просить помилования. Теперь их судьба зависела от судьбы Дова Грунера, ибо исход его дела, вокруг которого развернулась широкая кампания в мировой прессе, должен был послужить пробным камнем.

Между тем волнение все больше охватывало еврейское население. После обстрела «Клуба Гольдштейна» англичане ввели военное положение в наиболее густо населенных «еврейских» районах страны. 250.000 евреев были полностью изолированы от внешнего мира. В этой операции участвовали 20.000 солдат. Результат был довольно неожиданным для англичан: угроза ввода военного положения, превратившись в действительность, потеряла все свое сдерживающее и устрашающее влияние — действительность не была такой мрачной, как представлялась. Новое положение лишний раз подтвердило беспомощность англичан. В результате этой акции было задержано всего 25 известных борцов подполья и 50 подозрительных. В условиях осады ЭЦеЛ и ЛеХИ не только не прекратили борьбы, но, наоборот, активизировали свою деятельность, чтобы доказать англичанам, что на еврейского борца не влияют угрозы.

У жителей Страны Израиля были по существу отняты все гражданские права: можно арестовать любого из них, провести в его доме внезапный обыск, изгнать из страны, отправить в ссылку, лишить права вернуться в страну. 17 марта 1947 года в день отмены военного положения в стране в камеру смертников к Кашани и Элкахи ввели еще одного приговоренного к виселице — Моше Барзани. 26 марта Дову Грунеру было объявлено, что королевский Совет не находит возможным смягчить приговор. Дов принял это сообщение с невозмутимым спокойствием.

Выдающиеся политические деятели и международные организации все еще продолжают обращаться к английскому правительству с просьбой о помиловании. Даже политические противники Дова из среды еврейских организаций Палестины — как исполком профсоюзного объединения Гистадрута — присоединяются к этому хору. Верховный Комиссар и командующий английскими войсками в Палестине, не желая вмешиваться в сферы «высокой политики», куда перешло теперь дело Грунера, выезжают на совещание в Лондон — пусть решают в резиденции премьера.

Между тем в камерах смертников прибавилось еще двое — Файнштейн и Азулай (который избежал, в конце концов, смертной казни). 14 апреля 1947 года рано утром в сопровождении усиленного конвоя Грунер, Элкахи, Дрезнер и Кашани переводятся из иерусалимской тюрьмы в крепость Акко. Их сопровождают отряды моторизованной пехоты.

Причина перевода была ясна: в арабском городе Акко бойцам подполья намного труднее совершить попытку освободить приговоренных товарищей.

О переводе заключенных в Акко не сообщили никому: операция была проведена внезапно и в полной тайне. В этот день ЭЦеЛ собирался похитить осужденных из иерусалимской тюрьмы. Согласно плану далеко от Иерусалима в Петах-Тикве должна была быть похищена бронемашина полиции и на ней через несколько часов в тюремную ворота должны были въехать шофер, «двое полицейских» и «осужденный араб». Это должно было произойти между 3.30 и 4.00 после полудня — время прогулки четырех смертников. Закованные в кандалы осужденные, должны были как можно быстрее добежать до машины. Нужно было «убрать» двух охранников у ворот и пулеметчиков на вышке и отступить. Заключенные знали о плане и ждали лишь сообщения о дне операции. 14 апреля, когда адвокат Крицман прибыл в тюрьму, чтобы сообщить им, что они должны быть готовы сегодня, Грунера и его товарищей уже не было в Иерусалиме. В последнюю минуту перед похищением полицейской машины в Петах-Тикве Крицману по телефону удалось сообщить о случившемся. Попытка спасти осужденных не удалась.

Как только стало известно о переводе заключенных в Акко, начались попытки выяснить его причины. Англичане успокаивали — дата казни еще не установлена; традиционный день казни — вторник — уже миновал, верховному раввину Палестины Герцогу будет сообщено о казни за 24 часа, чтобы он мог исповедать приговоренных… Даже заключенные тюрьмы Акко — бойцы ЭЦеЛ и ЛеХИ — которые переговаривались во время прогулки с четырьмя смертниками через стену, разделявшую их, верили, что до дня казни еще далеко. Член ЛеХИ Мататияу Шмулевич, которому удалось через стену обменяться с Довом несколькими словами, рассказывает, что Грунер сказал: «Нас собираются повесить». Но никто из заключенных не принял этого сообщения всерьез. Заключенные, которые всегда чувствуют опасность и немедленно узнают о каждом подозрительном происшествии в тюрьме, на этот раз не подозревали о надвигающемся несчастьи: ведь мешок с песком взвешивают за 24 часа перед казнью, которую проводят во вторник — но вторник прошел, а мешка не взвешивали.

В тот же вечер, во вторник 15 апреля 1947 года, заключенные в цитадели в Акко легли спать как обычно, не подозревая, что в эту ночь совершится ужасное злодейство. Наутро надзиратели долго не открывали камеры — это вызвало подозрения. И лишь спустя некоторое время стало известно, что в эту ночь четверо взошли на эшафот. Дов, Иехиель, Элиезер и Мордехай проделали свой последний путь в крепости Акко, в которой в это время безмятежным сном спали сотни их товарищей — заключенных… Даже пение «Атиквы» в камере с виселицей не донеслось до спящих.

В 7 часов утра 16 апреля 1947 года дрожащий голос диктора донес до евреев Палестины страшную весть. Британские власти были до того напуганы, что лишь после казни опубликовали поправки к закону о военном положении, принятые накануне казни, согласно которым смертный приговор, вынесенный военным судом, не подлежит обжалованию и может приводиться в исполнение не только в 8 часов утра во вторник над не более, чем 3 приговоренными, но в любое время и над неограниченным количеством осужденных, по усмотрению командующего войсками.

Дов Грунер хотел, чтобы его похоронили в Рош-Пина рядом с могилой Бен-Иосефа. Того же хотели и трое его товарищей. Но англичане не допустили этого «по соображениям безопасности». Все четверо были похоронены в Цфате (Сафед), — городе каббалистов, где согласно преданию был похоронен раби Хуцпит, один из десяти убиенных легионерами римского императора Адриана. На похоронах присутствовали родственники казненных — сестра Грунера; брат, сестра и родители Кашани; отец и сестра Элкахи. Лишь родственников Дрезнера не было — его настоящее имя до конца сохранилось в тайне.

В этот день народ Израиля пережил еще одно потрясение: нелегальные иммигранты с судна «Теодор Герцль» были изгнаны из страны, причем двое из них были убиты. Горе и ужас охватили людей: если есть на свете справедливость, она должна свершиться немедленно.

Волна демонстраций против убийства Грунера и его товарищей прокатилась по свету.

Четверо юных бойцов «ЭЦеЛ» погибли недаром: благодаря их борьбе Еврейский Народ добился свободы и независимости.

ЭЛИЯУ БЕЙТ-ЦУРИ — ЭЛИЯУ ХАКИМ

«Я надеюсь увидеть тех, кто вернул „Струму“ нацистам, повешенным на дереве, как Гаман».

Из речи Вуджевуда в английской палате лордов, в 1942 году


Среда, 10 января 1945 года. Раннее каирское утро. С Нила дует прохладный ветерок. В Европе и Азии гремят орудия — Вторая мировая война еще не кончилась, но эхо ее раскатов глохнет в шуме толпы, собравшейся у здания суда в Каире. Взгляды всего мира устремлены к этому дому, в котором начинается один из исторических судебных процессов нашего поколения, процесс над двумя членами еврейского подполья, совершившими покушение на жизнь британского лорда, представителя Империи на Ближнем Востоке. Вход в здание — только по специальным пропускам, число которых ограничено — менее 300. С восхода солнца вооруженные до зубов полицейские оцепили здание, заняли все входы и выходы. Пропуска трижды проверяются. Неожиданно разнесся слух, что в один из подвалов здания подложена мина. Полиция немедленно приступает к тщательным поискам. Прибывают саперы с миноискателями. Слух оказывается ложным.

В зале суда представлена вся мировая пресса. Суд имеет международное значение, редакции всех крупнейших газет мира требуют от своих корреспондентов подробных отчетов. Какова цель покушения на лорда Мойна? Что заставило подпольную организацию — «Лохамэй Херут Исраэль» — «Борцы за свободу Израиля» — сокращенно ЛеХИ послать с таким заданием своих людей? Каким будет приговор военно-полевого суда? Эти вопросы вызывали любопытство, но больше всего приковывали к себе внимание сами обвиняемые — двое молодых евреев. Просто ли они убийцы — уголовники, какими пыталась изобразить их английская пресса? По неясным фотографиям, опубликованным в прессе, можно было заключить, что они обычные преступники. Поэтому публика в зале суда была поражена, увидев на скамье подсудимых юношей, возможно только недавно покинувших школьную скамью. Вот они какие?

Элияу Хаким, высокого роста, худой, смуглый, с лицом оттененным печалью, с тонкими усиками и карими глазами, выглядит не старше 18 лет. Воротничок его белой рубашки расстегнут, на нем элегантный серый костюм. Второй обвиняемый, Элияу Бейт-Цури, среднего роста, в сером свитере и брюках цвета хаки. Его лицо немного раскраснелось, волосы светло-каштановые, желтоватые усики, мечтательный взгляд голубовато-зеленых глаз. Нижняя челюсть чуть-чуть выдается вперед и придает лицу несколько агрессивное выражение. Как и его товарищ, он стоит прямо, чуть отклонившись назад, сложив руки на груди, всей своей позой выражая достоинство, спокойствие и уверенность в себе. «Они относятся к происходящему вокруг с хладнокровным высокомерием» — писал корреспондент французского еженедельника «Имэдж».

Это «холодное высокомерие» не покидало двух бойцов подполья в течение всего процесса — ни на секунду не проявили они волнения или нетерпения. Суд предстоял скорый — все ясно, обвиняемые признались в убийстве, о чем толковать? Немногие в начале суда подозревали, что обвиняемые превратят узкую клетку, в которой они находились, в трибуну, — с которой бросят в лицо миру свое «Я обвиняю». Судьи собирались строго придерживаться процедуры. Они не позволят использовать суд для политической полемики с другим государством! Председатель суда Махмуд Мансур-бей, в прошлом прокурор, с честью выполнит возложенную на него задачу. Обвиняемых защищали лучшие египетские адвокаты. Оба обвиняемых знали арабский, но потребовали говорить на иврит. Председатель суда обратил их внимание на тот факт, что арабский — официальный язык страны. На что Бейт-Цури ответил: «Иврит — официальный язык моей страны». Пришлось пригласить переводчика. Затем встал Хаким и потребовал передать их дело международному суду, ибо оно выходит за рамки Египта, а кроме того, местный суд, находящийся под влиянием и непрекращающимся давлением англичан, не может быть беспристрастным. С этого момента суд был втянут в политические дебаты. Судья поспешил отклонить это требование и перешел к обсуждению деталей покушения на лорда Мойна.

Полдень, понедельник, 6 ноября 1944 года. Британский государственный министр на Ближнем Востоке лорд Мойн приехал обедать в свою виллу в квартале Замальк в пригороде Каира. Около него на заднем сидении сидела секретарша, рядом с шофером на переднем — адъютант. Машина остановилась у ворот, и адъютант поспешил распахнуть перед лордом дверцу. Но лорд Мойн не успел выйти. Двое молодых людей, вооруженных пистолетами, вскочили со своих мест в тени ограды и бросились к машине. Один из них (Хаким) решительно подошел, распахнул левой рукой дверь и три раза выстрелил б министра. Секретарша не получила даже царапины. Бейт-Цури стоял в нескольких шагах от машины, прикрывая товарища. В этот момент шофер попытался схватить Хакима. Бейт-Цури поспешил к шоферу и приказал ему лечь на землю. Шофер не подчинился и Бейт-Цури выстрелил в него. Все кончилось в течение нескольких секунд. Адъютант лорда бросился за ними и, пробегая мимо расположенного неподалеку здания полиции, поднял тревогу. Совершенно случайно подвернулся регулировщик уличного движения на мотоцикле, который присоединился к преследователям.

Беглецы могли бы застрелить полицейского и скрыться, но они не хотели причинить вред полицейскому — ведь война идет с колониальной британской властью, а не с египетским народом. Они приближались к мосту через Нил, когда пуля полицейского-мотоциклиста ранила Бейт-Цури в бок, и он упал на землю. Хаким поспешил на помощь. Полицейский настиг их, и в мгновение ока вокруг парней собралась толпа и на их головы посыпались удары, сопровождающиеся дикими криками: «Великий господин-англичанин — убит!» Их схватили на мосту Булак, операция удалась, отступление — нет.

Выстрелы в столице Египта пробудили эхо во всем мире. Вначале мало кто знал, кем были покушавшиеся; об этом знали только те, кто их послал. Но агентство Ройтер в первом же сообщении намекнуло, что покушавшиеся — не египтяне. И тут же возникло подозрение, что израильское подполье перенесло свои действия за пределы Родины. Больше всех были, разумеется, потрясены политики в Лондоне. Во-первых, опасение, что пламя перекинется на другие части империи — теперь в дни Второй мировой войны. Сегодня в Каире, а завтра такая же участь, возможно, ожидает кого-то в самой метрополии? Во-вторых, Черчилль — глава правительства был задет лично: Мойн был его другом в течение 30 лет.

А Иерусалим? Иерусалим, затаив дыхание, ждет дополнительных сообщений. На следующий день после покушения становится известным, что сыщики английской охранки в Палестине во главе с самим Джейлсом выехали в Каир, чтобы опознать арестованных, которые отказываются отвечать на вопросы, обращаются к египетским полицейским только на иврите и заявляют, что заговорят только на суде. Глава египетского правительства Ахмад Маер-паша полон тревоги — как бы не разгневались на него английские господа. Он лично наблюдает за следствием и созывает экстренное заседание кабинета. Король Фарук совершает царственный жест: награждает полицейского Амин Мухмад Абдаллу, задержавшего покушавшихся, золотой медалью.

Оба еврейских юноши называют вымышленные имена: Моше Коэн и Ицхак Хаим Зальцман. Через некоторое время опубликовано их первое заявление:

«Мы члены организации борцов за свободу Израиля — ЛеХИ, и действовали согласно ее приказу». Далее следовало краткое объяснение мотивов покушения: лорд Мойн стоял во главе политического отделения по вопросам Ближнего Востока в британском правительстве. Он был символом режима угнетения и отвечал за проведение в жизнь в Палестине политики, противоречащей еврейским интересам. В 41–42 годах он был министром колоний. С 42-го — заместитель министра, а с февраля 44 государственный министр. Отсюда его прямая связь с событиями в Палестине и несомненная ответственность.

Следствие продолжалось. Лондон требовал выяснить личности арестованных. Между охранкой в Палестине и Египте поддерживался постоянный контакт. Вскоре после покушения Хаким был переведен в тюрьму, Бейт-Цури в больницу, где был оперирован и пролежал до выздоровления две недели. Арестованные отказывались назвать свои настоящие имена. Их фотографии появляются в местных газетах и перепечатываются в Палестине. И тут же находятся свидетели и становится известно, что Моше Коэн — Элияу Хаким, а Ицхак Хаим Зальцман — Элияу Бейт-Цури.

Приказ ликвидировать Мойна был передан из штаба ЛеХИ Беньямину Гефнеру, который с 1942 году был руководителем ЛеХИ в Египте, а после выезда в Италию в 1943 году передал командование Иосифу Галили. Помощь членов ЛеХИ, находившихся на службе в английской армии в Египте, была ограничена, ибо контакт с ними был затруднен, а его обнаружение могло навлечь подозрение на всех евреев в армии, что было нежелательно. Некоторую помощь оказывали египетские евреи. Элияу Хаким идеально подходил для покушения: он отлично зарекомендовал себя в предыдущих операциях, как уроженец востока прекрасно знал арабский и неоднократно бывал в Египте. По прибытию в Каир он снял комнату у глубоко религиозного еврея, не подозревавшего, разумеется, кого он принимает. По фотографиям в египетско-английской прессе Хаким изучил внешность Мойна, а из раздела светской хроники знал о его месте жительства и передвижении. В начале визита высокого гостя в Египте его охраняла британская военная полиция, затем обычная египетская, а незадолго до покушения и эту охрану сняли. Хаким тщательно исследовал место будущей акции. Позднее в качестве ответственного за операцию был прислан в Каир Бейт-Цури. Ему было доверено разработать детали операции и установить дату покушения. Члены ЛеХИ, находившиеся в Египте, должны были обеспечить Хакима и Бейт-Цури убежищем и информацией. Было решено не использовать для отступления машину, ибо большинство египетских шоферов были агентами охранки. Следовало на велосипедах добраться до моста через Нил в 200 метрах от дома Мойна, переехать по нему и добраться до приготовленного заранее укрытия. В тот же день оба, в форме английских солдат, должны выехать поездом в Палестину. Все было готово и окончилось бы удачно, если бы не подоспел на мотоцикле полицейский Амин Мухмад Абдалла…

Известие о покушении обрушилось на евреев Израиля, как гром с ясного неба. Страх, что это вызовет еще более жестокое угнетение, охватил многих. Черчилль никак не мог успокоиться и время от времени произносил угрожающие речи в адрес сионизма. Он грозил пересмотреть свое отношение к делу сионизма в Палестине, если террору не будет положен конец. Хоть лидер официального сионизма доктор Хаим Вейцман и обещал вырвать зло с корнем, Черчилль требовал более веского залога.

С 6 ноября, почти два месяца до суда сидели Хаким и Бейт-Цури отдельно. Они подружились и сблизились лишь на чужбине во время подготовки к операции: в Израиле они не были знакомы. Вместе они хранили тайну своего прибытия в Каир, вместе, желая дать родным и близким уничтожить все подозрительные бумаги, отказывались называть свои имена. И лишь, когда их фотографии были опубликованы, а они — опознаны, согласились сообщить некоторые данные о себе. После этого в Страну Израиля выехали сыщики охранки, чтобы произвести обыски в семье Хакима в Хайфе и Бейт-Цури в Тель-Авиве.

Элияу Хаким родился в столице Ливана Бейруте и в семилетнем возрасте вместе с родителями прибыл в Хайфу. Он рос избалованным сыном богатой семьи. И лишь начало еврейских погромов 1936–1939 годов пробудило в нем национальное чувство. И сразу же возник вопрос: почему евреи сидят сложа руки? почему ограничиваются гневными заявлениями и протестами? И к чему эта «Авлага» — «Сдержанность»? Нужно организовать еврейскую молодежь на войну с бандитами.

Руководители союзных держав обещают, что все второстепенные проблемы будут решены после войны. Но разве спасение евреев от рук нацистского палача — второстепенный вопрос? Не настало ли время объявить, что после окончания войны евреям будет предоставлена государственная независимость? Но англичане этого не желают и продолжают бесчинствовать: введено чрезвычайное положение, побережье страны блокировано. Юноша Хаким видит, как его братьев, чудом спасшихся из Европы и перенесших мучительное плавание, силой возвращают в открытое море. Элияу еще не исполнилось 17, когда он ушел в подполье. Не помогли уговоры родителей: разве может маленькая организация, горсточка людей, изгнать британскую империю из страны? Народы больше и сильнее нас — Индия, Египет — не могут этого добиться? Он твердо стоит на своем: мы прогоним англичан. Если молодежь поймет, что эта страна принадлежит ей, никакая сила в мире не устоит перед ними. Евреи не индусы и не египтяне, евреи проникнуты древним духом восстания.

Элияу рвется в бой. Он отличный стрелок и полон сил. Он все больше ненавидит поработителей-англичан и все ревностней заботится о чести народа, даже в маловажных вопросах. Ему рассказывают, что арабские юноши нападают на евреев в одном из городских садов Хайфы. С наступлением вечера Элияу нападает на них, мстит за унижение. Так им и надо, в следующий раз не придут. Элияу Хаким продолжает учебу в гимназии. 10 марта 1942 года в сочинении на тему «Можно ли устраивать веселья в честь праздника Пурим после несчастья с судном „Струма“» он пишет: «750 евреев, спасшихся от нацистов, погибли в море… Как может прийти на ум устраивать веселые пирушки? Если не мы будем скорбеть о наших братьях, то кто же? Англичане, не принявшие их, или немцы, их изгнавшие? Как может человек сидеть в кафе, пить вино и веселиться, зная, что вчера в этот час его братья находились на прогнившем суденышке, в положении, которое даже трудно себе представить, буквально на краю гибели… У такого человека нет совести».

ЛеХИ перестраивает свои силы и готовится действовать. Семья Элияу, пытаясь помешать ему принять участие в подполье, заставляет его мобилизоваться в английскую армию. Он не хочет служить чужому народу, захватившему его страну, не хочет изменить товарищам по идеалу. Но родители настаивают: ведь война с нацизмом — не только у англичан, это и еврейская война. Молодежь в большинстве своем идет в английскую армию. И Элияу уступает нажиму. В армии он столкнулся вплотную с диким антисемитизмом английских офицеров и солдат и еще больше возненавидел поработителей. Связей с ЛеХИ Хаким не порвал: он помогает распространять листовки и переправлять оружие, несмотря на то, что это было связано с большой опасностью и каждого еврейского солдата подвергали особо тщательному обыску. Но в конце концов нахождение в рядах армии угнетателей становится невыносимым: Хаким дезертирует и возвращается в ряды подполья. Все мосты сожжены — военная полиция разыскивает дезертира. Элияу под новым именем Беш живет в маленькой комнате в районе Тель-Авива, и экономит каждую копейку своего скудного заработка для организации, остро нуждающейся в средствах.

Участие Бени в операциях учащается. Он всегда стремился к большим и серьезным делам и потому, когда был зачислен в группу по проведению покушения на жизнь Верховного Комиссара Палестины сэра Гарольда Мак-Майкла, его радости не было границ. Руки Верховного Комиссара были обагрены кровью жертв «Патрии» и «Струмы», тысячи беглецов из Европы были по его приказу возвращены в море. Бени принимал участие во многих попытках убить Мак-Майкла, о большинстве из которых жители Палестины даже никогда и не узнали. Однажды, просидев целый день во дворе православной церкви в Иерусалиме около вокзала, где Верховный Комиссар проходил по пути из своего дворца в город, и так и не дождавшись, парни из ЛеХИ, в том числе и Бени, вернулись на то же место на следующий день. Но одна из монахинь, заподозрив недоброе, набросилась на них с бранью, и от плана пришлось отказаться. Другой раз (февраль 1944) Бени с группой ЛеХИ прождал Верховного Комиссара три дня подряд в районе кинотеатра «Рекс» в Иерусалиме, куда по сведениям последний должен был прийти. Еще дважды ребята из ЛеХИ пытались убить Верховного Комиссара; на повороте улицы, где он должен был проехать, и на концерте филармонического оркестра в Иерусалиме. И оба раза в последний момент их ждало разочарование — Мак-Майкл, как будто чувствуя опасность, не появился.

Последняя попытка, совершенная членами ЛеХИ 8 августа 1944 года у арабской деревни Лифта на четвертом километре дороги Иерусалим — Яффо, вызвала бурю в стране и за границей. Верховный Комиссар и его свита должны были принять участие в прощальной церемонии в связи с возвращением Мак-Майкла в Англию. О церемонии сообщалось в газетах — это была последняя возможность отомстить.

Приготовления были проведены в страшной спешке. Командовал операцией Иошуа Коэн. Три группы разместились на холмах у дороги. Первая из трех партий, в которой был Бени, должна была отрезать англичанам путь к отступлению из простреливаемой зоны. Во второй группе был Иошуа Коэн, Дов «Блондин» и еще один, в задачу которых входило открыть огонь из автоматов и уничтожить комиссара. Третья группа из четырех парней должна была столкнуть большие камни на дорогу, как только англичане приблизятся. Но в то утро здесь прошел араб-инспектор дорог и, заметив большие камни, перекатил их на другую низкую сторону дороги, чтобы они случайно не помешали движению. Пришлось отказаться от заграждения. Решили вылить бензин на дорогу и поджечь его.

Впереди автомобиля Верховного Комиссара ехал мотоциклист и машина с сыщиком, сзади — грузовик с солдатами. Неожиданно пламя и дым преградили дорогу — третья группа сделала свое дело. И немедленно открыла огонь вторая группа. Автоматные очереди сыпались на растерявшихся англичан. Первая группа также открыла огонь. Английские солдаты, спрыгнув с грузовиков, попрятались за камни по другую сторону дороги. Машина комиссара свернула с дороги и остановилась. Комиссар получил легкие ранения, его супруга отделалась испугом, адъютант и шофер были ранены.

Нападающие отступили в одной машине. Многие думали, что операция удалась, но Бени удрученно повторял: «Жаль, такой убийца — и уйдет безнаказанно. Такой убийца!»

Напрасно огорчался Бени. Работы хватит. Его выбирают для выполнения миссии в Каире: он отличный снайпер, знает Египет и его народ. Штатский костюм снова заменяется английской униформой. Бени по приказу подполья едет в Египет с исторической миссией.

Через несколько недель в Каир выезжает Элияу Бейт-Цури. Бейт-Цури родился в Тель-Авиве 26 января 1922 года. Его дед приехал в страну несколько десятилетий тому назад и принял имя Бейт-Цури по названию одной из крепостей в горах Иудеи. Мать Элияу, — умершая, когда ему было 16 лет, была сефардской еврейкой и ее предки уже несколько поколений жили в Стране Израиля.

С раннего возраста Элияу был противником сдержанности по отношению к арабским погромщикам. 30 мая 1938 года — через несколько дней после суда над Бен-Иосефом — Элияу пишет о лицемерии сторонников «Авлага», позволяющих себе публиковать на страницах газеты «Давар» статьи, полные «ненависти к сторонникам сопротивления и натравливания на них».

Бейт-Цури с отличием кончает школу и получает стипендию для поступления в гимназию «Бальфур». Он способный математик, но особенно отличается в знании языков: иврита, арабского, испанского, английского и итальянского.

Погромы 36–39 гг. и демонстрации евреев против мандатной власти производят на Элияу глубокое впечатление. В конце 1937 года Бейт-Цури вступает в Национальную Военную Организацию — «Иргун Цваи Леуми» или коротко «Иргун», учиться владеть оружием и принимает участие в боевых операциях. Во время одной из них — нападение на британский автобус — Элияу получает тяжелые ожоги и два месяца не встает с постели. После выздоровления Бейт-Цури назначается руководителем одного из подразделений в группе «Хет» в районе Тель-Авива. Группой командовал Ицхак Шамир (Езерницкий), и она была одной из лучших и активнейших в Иргуне. Элияу принимал участие во многих ответственных операциях — таких, как закладка мины на арабском овощном базаре в Яффо в 1938 году.

Вскоре Бейт-Цури записывается в Иерусалимский университет на факультет гуманитарных наук и изучения Востока. В то же время он проходит курс инструкторов Иргуна и назначается командиром двух подразделений в Иерусалиме. Из-за тяжелого материального положения Элияу вынужден прекратить учебу, вернуться в Тель-Авив, пройти курсы землемеров и начать работать в правительственном учреждении.

После того как в 1941 году судно «Струма» с нелегальными еврейскими иммигрантами не допускается британскими властями к берегам Палестины и тонет в водах Дарданелл, на улицах городов и деревень Израиля расклеиваются фотографии Верховного Комиссара сэра Гарольда Мак-Майкла с короткой надписью под ней: «Разыскивается по обвинению в убийстве». «Иргун» налаживает связь с группой членов «Хаганы» — «армии официального сионизма», которая без ведома руководства решила нарушить преступное бездействие и выступить вместе с ЭЦеЛ. «Иргун» планировал открытое нападение силами в несколько сот бойцов на резиденцию Мак-Майкла, захват и предание комиссара суду. В последний момент по техническим причинам и из-за опасения подвергнуть опасности сразу большую часть «Иргуна» план был отменен. Разочарованный Бейт-Цури решает покинуть ряды «Иргуна» и присоединиться к отколовшейся от него ранее группе ЛеХИ, вождем которой был Авраам Штерн (Яир). Элияу Бейт-Цури встретился со своим бывшим командиром по «Иргуну» Ицхаком Шамиром, перешедшим после раскола в лагерь Яира. В сентябре 1942 года Ицхак Шамир бежал из лагеря Мезра и теперь вновь строил ЛеХИ, разрушенную убийством Штерна-Яира английской охранкой. Бейт-Цури с пылом взялся за работу. Он предлагает совершить покушение на Верховного Комиссара во время молитвы в церкви «Сант Джорж». И эта попытка не увенчалась успехом. Элияу принимает деятельное участие в приготовлениях к последней попытке убить Верховного Комиссара на четвертом километре по дороге Иерусалим-Яффо. Комиссар ускользнул от рук мстителей и на следующий день отбыл в Англию.

Когда возник план покушения на лорда Мойна — символ колониального гнета, Элияу Бейт-Цури приложил все силы, чтобы убедить своих командиров послать его.

Суд в Каире над двумя членами ЛеХИ продолжался со среды 10 января 1945 года до четверга 18 января. Атмосферу суда невозможно описать. Даже судьи почувствовали величие духа израильтян. Окруженные врагами, в чужой враждебной стране они смогли защитить честь Еврейского народа и вызвали симпатии у всех наблюдавших за процессом. «Эти юноши покорили египтян», — телеграфировали иностранные корреспонденты из зала суда. 11 января великий день в жизни Бейт-Цури: в течение двух с половиной часов он произносит обвинительную речь англичанам перед публикой и перед десятками миллионов читателей. Вся его поза с гордо поднятой головой и сложенными на груди руками говорила о спокойствии и уверенности в своей правоте, о гордости за принадлежность к древнему и великому народу, о счастье принадлежать к его борющемуся подполью. Напрасно ждали судьи просьб о жалости или снисхождении. Свою речь Элияу Бейт-Цури произносит по-английски, ибо переводчик недостаточно владеет ивритом, а Элияу — арабским. Бейт-Цури говорит, что приказ уничтожить лорда Мойна он и его товарищ получили от организации, к которой они оба принадлежат. Они получили приказ не наносить вреда никому, кроме Мойна, — ни одному солдату, находившемуся в Египте в связи с войной против Германии, ибо между борьбой ЛеХИ и этой войной нет ничего общего; и ни одному египтянину, ибо между Израилем и Египтом нет конфликта, спор идет между Израилем и Великобританией. Последние слова вызывают у всех симпатию, ибо в конце концов и египтяне ведь хотели бы освободиться от английского господства. Далее Бейт-Цури объясняет причины покушения, но судья прерывает его: он не позволит вести здесь пропаганду против какого бы то ни было человека или страны, он требует ограничиться деталями, относящимися к процессу. Но Бейт-Цури настаивает на своем. И опасаясь гнева Лондона, судья с этого момента запрещает журналистам записывать слова обвиняемого. Все же речь Элияу Бейт-Цури сохранилась почти полностью: западные корреспонденты восстанавливали ее по памяти в перерывах заседаний суда, сидя в соседнем ресторане и дополняя записи друг друга. Один из американских корреспондентов взялся передать речь в газеты. Он вылетел в Бейрут и в ту же ночь телеграфировал содержание речи в редакции крупнейших газет Америки и Европы. Бейт-Цури говорил о том, что Англия, получив мандат Лиги Наций на Палестину, стремится увековечить в ней свою власть, к чему и направлены все преступления ее администрации и полиции.

«Положение в моей стране напоминает мне рассказ Джека Лондона „Морской волк“. Единственного оставшегося в живых пассажира затонувшего корабля подбирает в море другое судно. Человек спасен. Но на судне властвует жестокий и мрачный деспот — капитан. Спасенный терпит от него издевательства, побои и муки, пока это не вынуждает его взбунтоваться, вступить в борьбу и даже убить жестокого капитана. Поведение английского правительства в Стране Израиля намного хуже поведения того капитана. Миллионы моих братьев потонули в море слез и крови. Но английский капитан не поднял их на палубу судна — их последнюю надежду. Он стоял на мостике и спокойно наблюдал, как тонут сыны моего народа. И если кому-нибудь удавалось ухватиться за борт — добраться до берегов Родины, он — англичанин сталкивал их обратно в море в разверзнутую бездну. И мы — те, кто находился на Родине и видел все это, должны были выбирать — покориться или бороться. Мы решили бороться! Решили уничтожить чужую враждебную власть, изгнать ее из страны.

Скажут, что мы не имеем права бороться с англичанами, ибо благодаря им мы находимся в Стране Израиля. Это неправда. Еще в 1915 году из Ришон ле-Циона прибыл сюда в Каир молодой ученый Аарон Аронсон и предложил английскому главнокомандующему помощь еврейской подпольной организации НИЛИ (Нецах Исраэль ло Ишакер) в доставке секретных данных о турецких войсках в Палестине. Когда его спросили, какой награды он требует, он ответил: свободы Стране Израиля. Этого же хотим и мы.

Преступления англичан в моей стране неисчислимы. Закон против нас, но он не распространяется на англичан. Английский полицейский на улице в Иерусалиме бьет до смерти молодого еврея — это законно. Другой убивает старика — это тоже законно. Полицейский капитан Мортон врывается в квартиру в Тель-Авиве и несколькими выстрелами из пистолета убивает Яира-Штерна, заведомо зная, что Яир безоружен. Это было хладнокровным, заранее запланированным убийством: вместе с полицией прибыла машина для доставки трупа в морг. Возможно, у себя дома англичане джентльмены, но в стране Израиля они предстают во всем безобразии колонизаторов.

Вот почему я вступил в подпольную организацию, занимавшуюся распространением листовок и нелегальной литературы, а когда это не помогло, применившей силу против власти, основанной на насилии и прежде всего, против ее представителей, ответственных за наши беды. Мы боремся не за претворение в жизнь „Декларации Бальфура“, не за представление нам „национального дома“, но за самое главное — за свободу. Наша страна — Эрец Исраэль — Страна Израиля должна стать свободной и независимой».

Председатель лишает Бейт-Цури слова; но самое главное уже сказано.

Слово предоставляется Элияу Хакиму:

«Закон должен основываться на справедливости. Он устанавливает обязанности граждан, но и предоставляет им права. В противном случае его не уважают. Мой товарищ и я воспитаны в духе нашей Библии: не убий! Но у нас не было никакой другой возможности заставить уважать наши попранные права. Поэтому мы решили действовать — во имя высшей справедливости. От нас требуют ответа за убийство лорда Мойна. Мы же обвиняем его и правительство, которое он представлял, в убийстве сотен и тысяч наших братьев и сестер. Мы обвиняем их в опустошении нашей Родины и в грабеже нашего имущества. По какому закону можно их судить? К кому мы могли обратиться за справедливостью? Эти законы не писаны ни в каком кодексе, они — в наших сердцах. И мы были вынуждены встать на защиту справедливости.

Поэтому мы требовали передать нас международному суду, который один, возможно, полномочен разбирать наше дело».

18 января 1945 года, на восьмой день суда в 12.05 был объявлен приговор. Здание суда было окружено усиленными нарядами полиции, которыми командовал сам сэр Томас Расел-паша, английский начальник арабской полиции. Председатель суда объявил, что «решено передать протоколы суда Муфтию для того, чтобы он мог высказать свое мнение. Приговор будет объявлен 22 января». Это значило — смертная казнь. Суд проходит по законам Корана и казнить можно только с согласия духовного главы мусульман — муфтия. Заключенных возвращают в тюрьму, в разные камеры. Жить им остается три недели. И именно теперь, в последние часы так тяжко одиночество. Но больше всего тяготит их отсутствие всякой связи с подпольем, т. е. со всем их миром. Что думают о них там, на Родине? Поймет ли народ, оправдает ли, продолжит ли борьбу? Простят ли родители?

В самом Египте не скрывают симпатий к осужденным. В Каире кое-где проходят демонстрации солидарности с ними, одна из которых разогнана выстрелами полиции. В одной толпе несли плакат: «Долой англичан! Свободу покушавшимся на Мойна!» Египетское еврейство постилось в день объявления приговора. Со всего мира в адрес короля Фарука, главы правительства Египта и британского премьера, прибывали телеграммы с просьбами о помиловании. Муфтий утверждает приговор 22 января, но приведение его в исполнение откладывается с недели на неделю. Согласно процедуре дело Хакима и Бейт-Цури переходит от министра юстиции к премьеру, затем к королю Фаруку и наконец к министру внутренних дел, уполномоченному установить день казни. И вдруг, как гром среди ясного неба, на головы тех, кто надеялся спасти двух заключенных, обрушивается неожиданное известие: глава правительства Египта Ахмад Маэр-паша убит мусульманским фанатиком в коридоре парламента в Каире. Усилия последних недель смягчить приговор Хакима и Бейт-Цури оказываются напрасными. Уинстон Черчилль, глава английского правительства, своей подстрекательной речью в палате общин 27 февраля 1945 года помогает затянуть петлю на шее двух еврейских юношей: «Меры безопасности в Египте должны быть усилены. Исполнение смертных приговоров над людьми, виновными в политическом убийстве, должно быть немедленным, что послужит устрашающим примером…»

Последние надежды рухнули.

В четверг утром 22 марта 1945 года заместитель главного раввина Египта рав Нисим Охана посещает осужденных, чтобы принять их исповедь. Он сообщает Элияу Бейт-Цури, что казнь состоится в 8 часов утра. Элияу готов к этому с первого дня вступления в ряды подполья. Он горд тем, что ему дано пожертвовать жизнью во имя Родины. С таким же спокойствием в другой камере принимает сообщение раввина Элияу Хаким. Не сговариваясь с Бейт-Цури, говорит он почти то же самое: «Во имя народа не может быть слишком большой жертвы». Он был готов к этому с самого начала. Элияу Хаким произносит молитву и исповедуется.

По приглашению властей на площади «Баб эль-Халк», где установлена виселица, собрались редакторы крупнейших египетских газет. Приговоренных привозят в одной машине — это их первая встреча после суда. Они обнялись, как братья, перед долгой разлукой. Оба спокойны и равнодушны ко всему происходящему кругом.

Так описывала казнь газета «Жорнал д’Александрия»: «Убийцы Мойна встретили смерть достойно. В 6.30 утра черная полицейская машина доставила их в здание суда на площади „Баб эль-Халк“. Здание окружено нарядами полиции. Осужденных разводят по разным комнатам. Хакиму зачитывается решение о приведении казни в исполнение. Он выслушивает спокойно, даже почти равнодушно. Ему дают пурпурную одежду смертника. Он окружен полицейскими и сыщиками. Когда ему хотят одеть наручники, он протестует: „К чему? Я ведь не собираюсь сопротивляться…“ Но позволяет надеть наручники. Его возводят на эшафот. Он идет спокойно, с достоинством. Ему собираются одеть мешок на голову. Хаким замечает: „В этом нет нужды“. Но позволяет одеть мешок. Неожиданно он поднимает голову и поет слова молитвы („Атиква“ — „Надежда“ — национальный гимн, — примеч. автора). Палачи отходят. Когда он кончает петь, они одевают ему петлю на шею. Тело повисает над ямой.

Через полчаса тело снимают, согласно религии Моисея заворачивают в талес (молитвенное покрывало) и укладывают в гроб.

„Я хочу быть похоронен в Тель-Авиве“, — просил Хаким. Во время казни Хакима Бейт-Цури находился под стражей в комнате в здании суда и беседовал с раввином Охана. Ему зачитали приговор. Он помолился (спел „Атиква“ — примеч. автора). Потом позволил одеть на голову мешок. Он прокричал „Шма“ („Шма Исраэль адонай — элоэйну, адонай эхад“ — „Слушай Израиль, Господь бог наш, господь единый“. — ред.). Под его ногами раскрылся люк. Его тело завернули в талес и опустили в гроб».

В одной машине, без церемоний и оплакивания, были доставлены на еврейское кладбище в Каире их тела и преданы земле в стороне от других могил. На их могилы набросали камней и в спешке написали имена. Через 30 лет их останки были перевезены в Израиль и 26 июня 1975 года преданы земле Родины на горе Герцля в Иерусалиме.

МОШЕ БАРЗАНИ И МЕИР ФАЙНШТЕЙН

«Погибнем прежде, чем мы станем рабами врагов наших, свободными людьми покинем эту землю… Так повелел Господь, поспешим же и вместо радости победы оставим врагам ужас и растерянность перед нашим мужеством…».

Из речи Элиезера бен-Яира к последним защитникам Масады

Иосиф Флавий «Еврейская война»

Барзани и Файнштейн познакомились в тюремной камере. Их решение было непоколебимым: рука палача не коснется их. Товарищи по тюрьме, знавшие об их плане — «да погибнет душа моя с филистимлянами» — поражались: откуда у этих юношей, только начавших жить, столько силы, чтобы свершить задуманное. Иудаизм — религия жизнеутверждающая, а потому — категорически запрещает самоубийство. И все же история Израиля полна рассказов о величии тех, кто добровольно отдал свою жизнь во славу Господа: от защитников Масады до жертв нацизма. Наиболее убедительной защитой самопожертвования была речь зелота Элиезера бен-Яира перед последними из защитников Масады, не пожелавшими сдаться в плен поработителям Родины.

Героизм Барзани и Файнштейна поразил мир. Газеты Америки, Англии и Палестины были полны сообщениями о трагедии в Акко. Разве могут чрезвычайное положение, введенное англичанами в стране, преследование бойцов подполья, запугивания и угрозы остановить такой народ? Перед потомками Самсона и Бар-Кохбы вынужден будет отступить любой враг. «Виселицами нас не запугаете!» — бросил Моше Барзани судьям после объявления приговора, и его поступок подтвердил эти слова.

Суд над Моше Барзани продолжался всего полтора часа. Трое полицейских в своих показаниях рассказали об аресте обвиняемого. 9 марта 1947 года они патрулировали по улицам Иерусалима в поисках подозрительных лиц. В то время деятельность подполья достигла апогея, и полиция находилась в состоянии постоянного напряжения. Англичане покидали свои «Бевин-грады» — укрепленные районы — только при крайней необходимости, и только вооруженными группами. По ночам броневики и танки проходили по улицам Иерусалима, вселяя еще больший страх в сердца самих англичан. В ответ на взрыв Иргуном офицерского клуба «Гольдшмит» в Иерусалиме англичане усилили патрулирование в кварталах еврейской бедноты святого городу — Меа Шеарим и Геула, ибо «здесь находится гнездо террористов».

Трое полицейских проезжали по улицам Иерусалима через несколько дней после дерзкого нападения бойцов «Иргун Цваи Леуми» на командный пункт англичан по улице Шендлер в центре еврейских районов города, которые особенно тщательно патрулировались. Это вконец расстроило нервы оккупантов. Они опасались за свою жизнь и жаждали жертв. И вот на углу улиц Тахкемони и Раши они увидели еврейского юношу. Подкравшись к нему сзади и приставив к его спине дула автоматов, полицейские потребовали от него выбрать руки из карманов и после короткого обыска, обнаружив у подозреваемого гранату, арестовали его.

Офицер английской разведки показал на суде, что генерал Дейлис, командир 9-й дивизии, осуществлявшей патрулирование еврейских районов, обычно проезжал в том месте, где был задержан Барзани. Хотя прокурор и не мог обвинить Барзани в подготовке покушения на жизнь генерала, он утверждал, что само появление с оружием в таком месте запрещено…

Барзани отказался от адвоката и не принимал никакого участия в процессе. И лишь в ответ, признает ли он себя виновным, Моше сказал: «Еврейский народ видит в вас врагов, захватчиков. Мы, члены ЛеХИ, воюем с вами ради освобождения Родины. В этой войне я попал в плен, и вы не имеете никакого права меня судить. Виселицами нас не запугаете, и уничтожить нас вам не удастся. Мой народ и все порабощенные народы будут бороться с вашей империей до ее полного уничтожения». Это были его единственные слова на процессе.

Суд над Барзани начался в 10.25 утра 17 марта 1947 года и закончился в 11.55 вынесением смертного приговора. Он выслушал приговор и громко произнес: «Виселицами нас не запугаете». Когда он запел «Атиква» на него набросилась охрана, надела наручники и вывела из зала. В тот же вечер на улице перед домом солдаты избили 50-летнего отца Барзани Авраама. Авраам Барзани был каббалистом, выходцем из Ирака и, как все восточные евреи, воспитал своих детей в мечте об освобождении народа. Брат Моше Шауль уже сидел в Латруне за хранение нелегальных листовок.

В конце октября 1946 года бойцы ЭЦеЛ совершили нападение на железнодорожный вокзал в Иерусалиме. Это было частью общего плана Иргуна по взрыву вокзалов в стране. Бойцы подъехали к станции в двух машинах, «конфискованных» в ночь перед нападением: в первой «арабы-грузчики» с чемоданами, в которых было 75 кг взрывчатки, во второй «молодожены», отправляющиеся в свадебное путешествие. За рулем второй машины сидел Меир Файнштейн. Чемоданы были оставлены в здании вокзала, но один из арабов-рабочих, заметив, как «невеста» кладет эмблему ЭЦеЛ и листовку, попытался ее задержать. Ребята вмешались, и грянули первые выстрелы. Английская засада открыла огонь по поспешно отъезжавшим машинам. Левая рука Файнштейна была раздроблена несколькими пулями, но он вывел машину из-под огня. И, лишь доехав до отдаленного квартала «Ямин Моше», остановил машину. Участники операции разбежались. Вдалеке они услышали мощный взрыв — операция прошла удачно. Двое тяжело раненных — Файнштейн и Даниел Азулей — попытались укрыться в соседних домах. Английские солдаты, пройдя 300 метров по кровавому следу Меира, обнаружили его лежащим на полу в одном из домов. Врач, позднее осмотревший Меира, спросил согласен ли он, чтобы ему ампутировали руку, ибо иначе возможно заражение крови. Меир без колебаний ответил: «Режьте». Родители Меира приехали в Израиль из Литвы, а сам он родился в 1928 году в Иерусалиме. Меир учился десять лет в иерусалимской иешиве «Эц хаим», и среди его учителей был раби Арье Левин — «отец заключенных», с которым ему суждено было встретиться много лет спустя в камере иерусалимской тюрьмы. После смерти отца Меир вынужден был зарабатывать на жизнь, а в 13 лет решил стать сельскохозяйственным рабочим. Вначале он работал в кибуце Негба, откуда перешел в кибуц Гиват Ашлоша, где прошел военную подготовку в рядах Пальмаха — Плугот Махац — Ударные отряды (военная организация левого движения среди евреев Палестины).

В 1944 году шестнадцатилетний Меир уходит в английскую армию. Для того, чтобы его приняли на службу, приходится подделать документы — записать, что Меиру 20 лет. Это повредит ему во время суда.

Почти два с половиной года прослужил Меир в английской армии, был в Александрии и Бейруте. Здесь он встретил парней из ЭЦеЛ и помог им переправлять оружие в страну. Сразу после демобилизации летом 1946 года Меир переходит из Хаганы в ЭЦеЛ. Это решение он принял из-за бездеятельности Хаганы. Суд над Меиром Файнштейном, Даниелем Азулаем, Моше Горовцем и Масудом Бутоном, задержанным при той же операции, начался 25 марта 1947 года, продолжался 8 дней и закончился смертным приговором Меиру и Даниелю, которые не принимали участия в ходе процесса, и освобождением Горовца и Ботона, утверждавших, что они задержаны по явному недоразумению. Смертная казнь Азулаю была заменена пожизненным заключением. 17 апреля 1947 года через день после казни Грунера и его товарищей командующий английской армией утвердил смертный приговор Файнштейну и Барзани. Так встретились в камере смертников в Иерусалиме два бойца ЭЦеЛ и ЛеХИ, чтобы уже никогда не расстаться.

Казнь Грунера и товарищей настолько взволновала еврейское население Палестины, что официальные учреждения были вынуждены просить помилования для двух новых жертв. С такими просьбами обратились к Верховному Комиссару Бен-Гурион (от имени Сохнута — Еврейского Агентства) и Бен-Цви (от Национального Совета). Официальные представители еврейских учреждений обосновывали свои просьбы «соображениями безопасности» («мы ведем ожесточенную борьбу с террором, но виселицы — не способ успокоить волнение, они только подливают масло в огонь, зажженный отщепенцами…»). Доктор Хаим Вейцман в письме к Верховному Комиссару жаловался: «Именно те, которые всеми силами борются против террора, обеспокоены тем пагубным влиянием, которое приведение смертных приговоров в исполнение может иметь на настроение населения. В напряженной обстановке, царящей в стране, мы никоим образом не хотим, чтобы террористы были окружены ореолом святости погибающих во имя Господа и народа. Их вожди только этого и ждут. Нельзя помогать им».

Все было напрасно. Во вторник 22 апреля 1947 года в 4 часа утра палачи пришли за Файнштейном и Барзани, но в последнюю минуту жертва ускользнула из рук…

В 6 часов вечера Меиру и Моше объявили о часе казни. Позднее их посетил раввин, который в присутствии английского тюремщика более двух часов беседовал с юношами, рассказывая им о геройстве сынов Израиля, погибших от рук преследователей, о святости погибших во имя Господа, Родины и Народа. Тюремщик был поражен мужеством и спокойствием этих двух юношей, которые за несколько часов перед смертью с таким интересом слушают старого раввина, задают вопросы, о чем-то оживленно беседуют и даже смеются. Перед уходом раввин сказал Моше и Меиру, что он будет здесь в тюрьме и не оставит их в последний час. Оба начали убеждать старого раввина не оставаться, не утруждать себя, но он был непреклонен.

Время не ждет. Оба «апельсина» уже готовы. Они уже не думают о прошлом, осталось только совершить последнее усилие в настоящем, а завтра… Завтра они будут покоиться на кладбище на Оливковой горе в Святом Иерусалиме.

Раньше они предполагали подорваться в последнюю минуту, когда палачи войдут в камеру: «погибни душа моя с филистимлянами». Но старый рабби сказал, что придет вместе с ними, а подвергать его опасности они не хотели.

Жертвенник построен, огонь разведен… Последние секунды проходят быстро. Они обнимаются, прижимаются друг к другу, и с криком:

— Слушай Израиль, Господь-бог наш. Господь-един! — поджигают фитиль. Раздается взрыв. Тюремшики, ворвавшиеся в камеру, увидели бездыханные тела Файнштейна и Барзани, истекающие кровью на полу камеры.

Переправка взрывчатки в тюрьму производилась маленькими порциями в корзинах с едой, в банках с вареньем, между двойными стенками корзин, в которых переправлялась пища. Специалисты — заключенные собрали взрывчатку. Таким образом были собраны два «апельсина» и позднее переданы в камеру смертников за четыре дня перед казнью. Шкурка каждого апельсина должна была быть подрезана и отвернута для проверки, и товарищи передавшие восемь апельсинов, между которыми были два со взрывчаткой, опасались провала. Но все прошло благополучно.

Во время одной из последних прогулок Моше Барзани в разговоре с заключенным Аншелем Шпильманом, который переговаривался с гуляющими во дворе смертниками через окно своей камеры, просил передать сердечные поздравления Геуле Коэн — члену ЛеХИ — диктору подпольной радиостанции — в связи с ее успешным побегом из тюрьмы.

После получения взрывчатки Моше и Меир передали свою последнюю записку товарищам:

«Шалом, братья! Примите наш последний привет. Никакая сила в мире не поколеблет нашей решимости, и мы верим, что никакая сила не сломит вас. Несите с честью знамя восстания. Не прекращайте борьбы до полного освобождения. Мы с гордостью идем навстречу смерти».

Врач, исследовавший тела, установил обстоятельства смерти. Барзани прижал взрывчатку к груди левой рукой, а Файнштейн, который лишился в результате ранения и операции левой руки, обнял товарища единственной рукой и прижался своей грудью к груди Моше. Взрывом разорвало грудные клетки молодых героев и оторвало ладонь левой руки Барзани. Смерть наступила от разрыва легких и сердца.

Накануне назначенной казни в Иерусалиме был объявлен комендантский час. По улицам рыскали английские солдафоны, слышались выстрелы. Авуд Мизрахи, который шел с дочкой домой, пал невинной жертвой от пуль англичан. Официальное сообщение, разумеется, гласило: «Убит при попытке к бегству».

Самоубийство Файнштейна и Барзани вызвало волну откликов во всем мире. Многие радиостанции США прервали свои передачи, чтобы сообщить о свершившейся трагедии.

Комендантский час в Иерусалиме был отменен только по окончании похорон. Меир Файнштейн и Моше Барзани были похоронены на Оливковой горе напротив Храмовой горы. Надгробную молитву прочел «раввин заключенных» раби Арье Левин.

Меир и Моше погибли ненапрасно: воодушевленная их героизмом еврейская молодежь продолжала борьбу до полного освобождения Родины.

ШЛОМО БЕН-ИОСЕФ

Я видел, как он сошел с виселицы во дворе Ако и вышел из города, как властелин, исполнивший свой долг.

Ури Цви Гринберг

Нельзя достигнуть вершины, не оставив у подножия могилы.

Шломо Сокольский

Когда Шломо бен-Иосеф, простой парень из польского городка Луцка, предался всем сердцем работе в Бейтаре (Брит Иосеф Трумпельдор — Союз Иосефа Трумпельдора) и идее возрождения Израильского государства, он не представлял себе, что судьба приготовила ему звание национального героя.

После гибели Шломо бен-Иосефа на виселице в тюрьме Акко Жаботинский назвал его «Главой безымянных». Этот бейтарист считал себя одним из простых солдат, честно выполняющих свой долг. И в свой последний час он был поражен не страхом перед неизбежной смертью, а самой мыслью о том, что судьба выбрала его быть первым из «убиенных империей» в нашем поколении.

Эпопея героя из Рош-Пина летом 1938 года далеко выходила за рамки личного мужества, она была первым вестником того, что среди еврейской молодежи на Родине появились новые настроения. В его поступке проявилось общее брожение молодежи, которая мечтала разрушить позор бездействия и начать войну за национальное освобождение. Вот почему даже безызвестность бен-Иосефа приобрела особое значение. Она свидетельствовала о готовности целого поколения к борьбе за независимость. Таких, как он, бейтаристов, было десятки тысяч. Он действовал по собственной инициативе. Он был из тех людей, о которых мечтал глава Бейтара (Жаботинский), — людей, готовых на любые жертвы в борьбе за возрождение народа. В тот самый момент, когда Шломо бросил гранату в арабский автобус, он открыл новый период еврейской истории — продолжавшийся до провозглашения государства 15 мая 1948 года.

Шломо впервые ступил на землю Родины в 4 часа утра в понедельник праздника Суккот 1937 года. Здесь, в стране предков, можно будет начать новую жизнь, полную созидательного труда и исполненных надежд. Из Акко он немедленно отправляется в отряд Бейтара в Рош-Пина в горах Галилеи. Условия жизни в отряде были тяжелыми: 16 часов работ на табачной плантации и сторожевая служба ночью. Но Шломо быстро привыкает, усваивает и совершенствует иврит, которого в Польше почти не знал.

Кровавые ветры веют над страной. Кошмар арабских погромов чувствуется повсюду. Арабские банды господствуют в горах и на дорогах. Еврейская кровь льется рекой. Раньше беспорядки продолжались неделю-две, но на этот раз арабы очевидно решили не успокаиваться до тех пор, пока «последний еврей не будет сброшен в море». Британские власти не стесняются заявлять, что они не в силах обуздать «восстание». Видно, так им удобнее. И только «странный шотландец», боец-партизан, поклонник древнего еврейского Гидеона, — Чарльз Вингейт, считает, что в стране в течение двух недель может быть установлен полный порядок. Но власти заинтересованы в «кровопускании» во имя равновесия сил.

А что думают евреи? Еврейское население беззаботно, экономическое процветание пришлось ему по вкусу. Каждый день погибают евреи — в городах, селах, на дорогах, — а еврейское население молчит. «Авлага» — «Сдержанность» стала официальной линией поведения национальных организаций, а их единственная забота — обуздать «интриганов» и успокоить слишком «горячих». Снова и снова, как бы стараясь перекричать выстрелы погромщиков и стоны убиваемых, кормчие нации повторяют все тот же устаревший припев: «Наш ответ — созидание и строительство», «Они разрушают — мы будем строить» и тому подобное.

«Сдержанности» должен прийти конец. Движение за ответные действия началось снизу, среди молодежи. Лидеры колебались и предавались многочисленным и противоречивым расчетам, а молодежь требовала смыть с еврейского народа позорное имя «закованного в броню труса». «Успокоительные соображения» повлияли и на Новую Сионистскую Организацию (движение, созданное Владимиром Жаботинским). Н. С. О. еще не приняло решения действовать, ибо опасалось разгрома открытого движения, но уже осудило «Авлага» — «Сдержанность». Командиры «ЭЦеЛ» — «Иргун Цваи Леуми» — «Национальной военной организации» (Давид Разиэль и Авраам Штерн — «Яир») требовали ответного террора. Шестьдесят членов отряда в Рош-Пина сгорали от нетерпения. Командиру пришлось пообещать, что скоро бездействие окончится.


И вот трое парней с оружием в руках выходит из Рош-Пина в горы, чтобы совершить акт возмездия. Все приготовления произведены в тайне и, как им кажется, все продумано. Никто не знал о их плане — ни товарищи, ни командир. Уже несколько дней ожидалось проведение серьезной операции — с закладкой мин и с пулеметом, которая пробудит страну и призовет молодежь к оружию. Но «по техническим причинам» операция снова откладывается. Когда же? Когда? И если не мы, то кто же? Положение ухудшается с каждым днем. Последнее сообщение было ужасным. На дороге Акко — Цфат были хладнокровно убиты пятеро евреев и изнасилована девушка, а тело ее разрезано на мелкие куски. Несколько парней из Рош-Пина знали ее лично и видели ее совсем недавно. Неужели еврейская кровь будет проливаться безнаказанно?

Трое решают действовать немедленно: ответственный за склад оружия Шалом Журавин, Авраам Шейн и Шломо бен-Иосеф. Они проследили за движением автобусов из Тверии в Цфат и установили место операции: на подъеме Рош-Пина, на повороте, где автобус вынужден замедлить ход. Шалом Журавин снабдил группу немногочисленным оружием: пистолетами и гранатой. Рано утром в четверг, 21 апреля 1938 года, трое парней спрятались между камнями у поворота. Час расплаты настал. Они выведут молодежь из бездействия, молодежь пойдет за ними. Они нарушили приказ, вернее, действовали на свой страх и риск. Что ж, они готовы ответить за это. Они не могли больше сдерживаться, и, если судить по настроению товарищей в отряде, все будут рады их инициативе. Главное — удача. За этой операцией последуют другие, и будет дан сигнал встать на защиту чести Израиля и жизней его сынов — в Галилее и Иудее, в прибрежной полосе и в долине.

Автобус из Тверии в Цфат они были вынуждены пропустить не тронув, ибо, по несчастному стечению обстоятельств, сразу за ним ехала маленькая машина с еврейскими пассажирами и невозможно было атаковать арабов, не подвергнув ее пассажиров опасности. Они остались в своей засаде под палящими лучами солнца в ожидании, когда автобус проедет здесь на обратном пути из Цфата в Тверию.

Автобус появился в 1.30. Четыре выстрела были сделаны в его сторону, и Шломо бросил гранату, которая не взорвалась. Если бы она взорвалась, автобус остановился бы, шофер не смог бы так быстро сообщить полиции о случившемся, и трое нападающих успели бы скрыться. Если бы…

Бросить пистолеты они не могли (ведь оружие принадлежало отряду) и потому, убегая, на полдороге в Рош-Пина, завернули в пустой хлев, в котором находился тайник для хранения оружия. Прежде, чем они успели разобрать пистолеты и спрятать их, появился еврейский полицейский по фамилии Мизрахи, который иногда заезжал в Рош-Пина и был им знаком. Шалом Журавин вышел к нему и сказал, что в хлеву прятались несколько нелегальных эмигрантов. Мизрахи пробормотал что-то, но, видно, жажда повышения в чине снедала его. Впоследствии Мизрахи исчез, и никто не знает, что руководило им, но он успокоил беглецов лживыми обещаниями не выдавать их, а через несколько минут нагрянула английская полиция. Вначале никто не знал, кто были нападавшие — евреи или арабы. Даже английский офицер, руководивший преследованием, был уверен, что гонится за арабами, как во многих предыдущих случаях. У арестованных было найдено оружие. Их отправили сначала в полицию Рош-Пина, потом в Цфат и оттуда в Акко. Им сообщили, что скоро состоится суд. И что по чрезвычайным законам, введенным в стране, всех троих ожидает смертная казнь.

 

Шломо бен-Иосеф — родился 7 мая 1917 года. Его настоящее имя было Шалом Табачник и лишь в отряде в Рош-Пина он изменил имя вначале на Шломо Яакоби, а затем на Шломо бен-Иосеф — из опасения быть пойманным и высланным из страны, в качестве «нелегального иммигранта». В детстве Шломо бен-Иосеф получил религиозное образование и привык соблюдать обряды и установления религии. Ненависть к евреям со стороны других жителей городка вызывала у него вопрос: почему? за что? И по какому праву они топчут нашу честь? Часто ему приходится терпеть побои от городских мальчишек, но он ни разу не показал им своей слабости, не заплакал. Шломо приходит к заключению, что его народу нужна собственная Родина. В 1928 году он вступает в Бейтар. «Кен» — «Гнездо» — первичная ячейка организации стала ему домом. Здесь он встретил людскую теплоту и нашел цель, для которой стоило жить и трудиться. Над своей постелью Шломо вешает портреты Жаботинского и Трумпельдора. Он с гордостью носит форму Бейтара и жадно глотает каждое слово инструктора. Он предан идее, старателен в работе, дисциплинирован. Бейтар — цель его жизни. Первая песня, которую Шломо записывает в своей тетради, — это гимн Бейтара. Основа воспитания бейтариста — подготовка к алие — восхождению в Страну Израиля, а в то время для бейтаристов иммиграция в Палестину представляла особую трудность. Члены движения Жаботинского были пасынками официального сионистского движения, и поэтому не имели доступа к тем клочкам бумаги, выдаваемым англичанами в мизерном количестве, которые делали возможным въезд в страну Израиля и назывались «сертификатами»… Поэтому единственным выходом был въезд… без сертификатов — нелегальный въезд.

Бейтаристы пробирались в страну Израиля вопреки трудностям и преградам. Одним из них был бен-Иосеф. В то время нелегальная алия еще не была «в моде». Группа, в которой находился бейтарист из Луцка, тронулась в путь 18 августа 1937 года, насчитывая 50 человек и была второй лишь такого рода группой из Польши. 6 суток продолжалось плавание к берегам родины. Ночью судно приблизилось к берегу между Кейсарией и Зихрон-Яаков. После бесполезного ожидания сигнала от встречающих, оно снова отплыло в море, чтобы не быть утром обнаруженным англичанами. На вторую ночь повторилось то же самое, но один из бейтаристов на маленькой лодке отправился к берегу в поисках товарищей. И лишь на третью ночь нелегальные олим (иммигранты) сошли на берег и были встречены. Переночевав среди прибрежных скал, группа разделилась на две части: одна отправилась на север — в Рош-Пина и Мишмар Аярден, другая — в долину Шарона и на юг. Все документы были торжественно сожжены еще на палубе судна в первую же ночь — мосты к отступлению в ненавистное изгнание были разрушены.

В отряде в Рош-Пина Шломо быстро полюбили за скромность, старательность и трудолюбие. Часто после дня тяжелой работы ему выпадает стоять на страже всю ночь. Здесь среди гор Галилеи стали действительностью его детские сны. В тишине ночи Шломо одиноко стоял на тех самых склонах, по которым проходили когда-то члены отрядов Иоханана из Гуш-Халава, направлявшиеся к спящим римским легионам. Недалеко отсюда скрывался другой повстанец — раби Шимон бар-Йохай. Вдалеке белела снежная шапка горы Хермон и напоминала «Песню заключенных Акко» Владимира Жаботинского:

Нам, нам, только нам
Уготована корона Хермона.

Через несколько месяцев во время коротких прогулок в тюремном дворике древней крепости крестоносцев Ако, глядя вверх на окна той камеры, где 18 лет тому назад сидел его вождь и учитель, Шломо часто будет вспоминать слова этой песни.

24 мая 1938 года начался процесс над Шломо бен-Иосефом и двумя его товарищами в военном суде Хайфы. Обвиняемым пришлось выдержать борьбу прежде всего с самими руководителями Национального Движения: следует ли прибегнуть к общепринятому методу судебной защиты или же признаться и выступить с резкой обвинительной речью против британской власти, самим своим существованием олицетворяющей рабство народа, находящегося в стране Израиля, нарушающей торжественно данные обязательства и попустительствующей арабским погромщикам, поливающим землю Родины еврейской кровью?

Сами обвиняемые беспрестанно повторяли, что они поступили согласно своей глубокой убежденности в правоте и что ни на минуту не раскаиваются, и хотят использовать зал суда в качестве политической трибуны. Их цель — пробудить еврейскую молодежь к действию, и ради этого они готовы к любым возможным последствиям. Это не означает, что они готовы пренебречь жизнью ради зазнайства и бравады или из-за удовольствия быть причисленным к погибшим во славу народа. Они хотят сохранить жизнь, но, разумеется, не ценою чести. Свой поступок они совершили по собственному усмотрению без обсуждений с Национальным Движением и поэтому имеют право вести себя на суде, как им вздумается.

Но руководители Нового Сионистского Движения не приняли аргументов троих бейтаристов: перед лидерами Н. С. О. стояла одна только задача — любой ценой, любыми средствами спасти товарищей от рук палача. Двое адвокатов пытались уговорить арестованных прибегнуть к нормальным средствам защиты: для Журавина — доказать наличие «психического заболевания», для Шейна — сослаться на юный возраст, а бен-Иосефу подыскать подходящее алиби и доказать, что во время нападения он работал в поле у крестьянина в Рош-Пина. Уговоры адвокатов не помогли, и за дело взялись руководители Н. С. О. и Бейтара в стране. Трем арестованным бейтаристам было сказано, что сам Глава Бейтара (Рош Бейтар) из своего изгнания прислал приказ придерживаться нормальной судебной процедуры. Тяжело было отказаться от возможности использовать трибуну суда, чтобы заклеймить позором англичан, а заодно и еврейских сторонников «Авлага» — «Сдержанности». Бейтаристы хорошо помнят, что писала на второй день после их ареста газета «Давар» — орган профсоюзов и рупор официальных еврейских учреждений в стране: «Если на суде выяснится, что тройка действительно виновата, ей придется понести максимальное наказание, которое она несомненно заслуживает». Это был более, чем ясный намек англичанам: вешай, отправляй в пожизненную каторгу, делай с ними, что хочешь — мы возражать не станем. Но нарушить приказ Рош Бейтара невозможно. По сей день сожалеют Журавин и Шейн, что с такой легкостью поверили в вымышленный приказ Владимира Жаботинского.

Две недели тянулся суд: формалистическое крючкотворство с допросом свидетелей и обвиняемых. Прокурор потребовал смертной казни для всех трех по обвинению в нелегальном ношении оружия и покушению на жизнь пассажиров автобуса. Причина поступка — жажда мести за невинно пролитую еврейскую кровь — совершенно не упоминалась. Никто, в том числе и сами обвиняемые, не верил, что англичане осмелятся казнить трех евреев (к тому же не причинивших никому вреда).

Третьего июня 1938 года был объявлен приговор: Шалом Журавин будет помещен в клинику для душевнобольных, «до тех пор, пока Верховный Комиссар изменит это решение», Авраам Шейн и Шломо бен-Иосеф будут казнены через повешение.

Такое случилось впервые. Ни один еврей еще не был повешен с тех пор, как англичане установили свой «просвещенный» режим в Святой Земле, и обязались с честью исполнить свои обещания перед еврейством Палестины и исправить несправедливости, причиненные ему турками. Неужели представители Британской Империи пришли сюда, чтобы возродить кошмары Гамаль-паши и традицию виселиц в Дамаске?

Присутствующие в зале были потрясены. И только двое приговоренных не обнаружили никаких признаков волнения. Тотчас же по зачтении приговора оба выпрямившись, как по команде, громко воскликнули:

«Да здравствует Израильское Царство по обе стороны Иордана!» Судьи были удивлены. Казалось, неожиданно из-под груды пепла, из-под сухих судебных дебатов, выбилось пламя, пламя восстания. В зале воцарилась мертвая тишина. Председатель суда обратился к переводчику за объяснением, чего просят обвиняемые. Переводчик объяснил, и лица судей приняли смущенное выражение. Они поспешно поднялись и покинули зал. Полицейские заковали приговоренных к смерти цепями вокруг шеи, бедер и щиколоток рук и ног.

Британская фемида жаждала жертвы. Напрасны были бурные демонстрации, сопровождаемые стрельбой и актами насилия, в Иерусалиме, Тель-Авиве и городах Польши. Напрасно товарищи бен-Иосефа били стекла в окнах английского посольства в Варшаве. Напрасны были тысячи телеграмм, посланные королю Англии, Верховному Комиссару и командующему Британской армией в Палестине. Даже обращения сотен раввинов были напрасны.

24 июня 1938 года в поздний ночной час приговор был утвержден командующим британской армией в Палестине генералом Хейнингом. На следующий день было объявлено, что казнен будет только бен-Иосеф: принимая во внимание юный возраст Авраама Шейна, командующий заменил ему смертную казнь пожизненным заключением.

Утверждение приговора вызвало новую бурю протестов. Казалось, среди океана страстей и гнева, лишь один человек оставался спокойным: Шломо бен-Иосеф — заключенный под номером 3118 — в красной одежде смертника. Посещавшим его он говорил: «Помилования не желаю и не приму». Он свел счеты с жизнью, не дрогнувшей рукой подвел черту: возложенное на него судьбой поручение выполнено, нужно до конца довести начатое, скромно и просто закончить путь рядового великой армии. Он не пытается драматизировать своих чувств, не пишет писем, предназначенных потрясти сердца, не пытается завернуться в плащ героя. Каждый день, отдельно от других заключенных, выходит на короткую прогулку Шломо. И каждый раз он обращает свой взгляд к одной из башен крепости, к камере Владимира Жаботинского, куда в 1920 году был заключен первый из «заключенных Сиона».

И в этом был «Глава Бейтара» первым. Народ не добьется свободы, если его сыны, его бойцы не пройдут через тюрьмы и преследования. Чего бы не дал Шломо за разрешение подняться по лестнице и заглянуть в ту камеру, где сидел Жаботинский со своими 19 товарищами по иерусалимской самообороне. Еще в Польше полюбилась ему фотография, на которой изображен «Рош Бейтар» у решетчатого окна камеры, и снова Шломо благословил судьбу, приведшую его в чудесную Галилею, овеянную красотой геройства предков. Со дня нелегального приезда в Страну Израиля вращалась жизнь Шломо вокруг романтики жизни Иосифа Трумпельдора, его гибели в Тель-Хай, и камеры в Ако, где сидел Жаботинский.

Когда Шломо бен-Иосеф остался один в камере смертников, его взгляд обратился в конец коридора к той черной двери, за которой была камера казни. Каждый заключенный знал наизусть порядок казни. Осужденного за день до казни взвешивают и в течение 24 часов на веревке, предназначенной для него, висит мешок с песком, соответствующий весу жертвы — веревка не должна оборваться. Каждому заключенному — своя веревка, так предписывает закон. Но с течением времени англичане нарушают это предписание, и на одной веревке вешают многих. Ноги и руки осужденного сковывают и одевают на его шею петлю. С десяток человек помогают палачу — офицеры, сержанты, полицейские. Ими командует сам начальник тюрьмы, и ему же отведена главная роль: он нажимает на ручку крана, открывающего двухстворчатую дверь под ногами осужденного. Тело падает в пространство комнаты, находящейся под полом. Считанные секунды бьется осужденный между жизнью и смертью, Он не видит всех приготовлений к казни: перед тем, как ввести его в камеру смерти, на его голову одевают черный мешок. Осужденный одет в свою собственную одежду, которую ему возвращают перед казнью взамен пурпурной одежды смертника. Это тоже делается согласно предписанию закона: власти готовы предоставить осужденному веревку, но не одежду — она еще пригодится другим. По закону казнь должна проводиться по вторникам в 8 часов утра. Но сыны Альбиона не останавливаются перед повешением в любой час ночи, даже не сообщив осужденным о приближении их последнего часа. По закону разрешается вешать только одного человека в день, и тело его должно длительное время оставаться на веревке — пока врач не констатирует смерть.

Английский полицейский часто заглядывает в глазок камеры Шломо. Писать записки и передавать в другие камеры товарищам строго запрещено. Но этот приговоренный к смерти юноша вызывает в полицейском уважение, и он не мешает ему писать. Бен-Иосеф спокойно сидит, погруженный в мир своих мыслей, отрешенный от происходящего вокруг него, подобно принцу, изгнанному на одинокий остров, но не склонившемуся перед победителями. Он думает о друзьях на свободе, о тех, кто сделает выводы из его поступка. Шломо пишет письмо друзьям из «Кена» — «гнезда» Бейтара в далеком Луцке.

— «Тель-Хай» [1], дорогие братья и сестры!

Завтра я умру. И все же я счастлив. Все свои силы я отдал Бейтару, и теперь мне выпала честь быть первым бейтаристом на виселице. Я горд этим и рад. Жаль, что не могу свободно писать вам. Арабский надзиратель крутится поблизости. Это второе письмо, которое я пишу вам. Дойдут ли они? Я верю, что вы будете гордиться мной и пойдете вперед. Ибо воистину стоит умереть за Бейтар. Я знаю, что после моей смерти больше не будут сдерживаться.

Бен-Иосеф

Я иду на казнь. Но я не жалею об этом. Почему? Ибо я умираю за Родину.

Шломо бен-Иосеф

Авраама Шейна, которого перевели из камеры смертников за четыре дня перед казнью, Шломо просит передать товарищам последнюю и единственную просьбу: отомстите!

На воле не хотят примириться с судьбой, решено попытаться спасти бен-Иосефа. Разработан план побега, согласно которому один из бойцов «Иргуна», переодетый раввином, пройдет в камеру Шломо и поменяется с ним ролями. В последнюю минуту власти обнаружат обман и накажут спасителя несколькими месяцами тюрьмы. Для выполнения плана требуется подкупить одного из офицеров охраны. Такой быстро нашелся и согласился помочь за 1000 фунтов. Но в последнюю минуту страх победил жажду наживы, и офицер не только отказался помочь, но и доложил обо всем начальству, которое немедленно усилило охрану камеры смертников…

Вторник, 28 июня 1938, последний день в жизни бен-Иосефа. Его навещают друзья. Он ничуть не изменился, все так же спокоен. Посетители взволнованы больше него. Шломо известный молчун, но тут в последний свой день он говорит с друзьями: «Я не надеялся приехать в страну… И все же перешел границу. Жил здесь нелегально, но умру в соответствии с законом… Говорят, что моя операция не удалась. Но, может быть, я послужу примером, и за мной придут другие, более удачливые… Израильская молодежь узнает, что Родину не покупают за деньги, а завоевывают кровью и борьбой… Передайте друзьям, что я не сделал этого, чтобы стать героем. А просто потому, что этого требовало от меня мое национальное чувство… Моя война окончена, но вы должны продолжать ее до победы».

Последние приготовления окончены. С восходом солнца на флагштоке над крепостью будет поднят черный флаг. Мешок с песком, равный весу бен-Иосефа готов к испытанию веревки. С наступлением последнего вечера беспокойство охватывает всех заключенных, даже арабских. В день казни двери камеры останутся закрытыми. Ведер не вынесут и после казни. Таков порядок. Неожиданное чувство братства охватывает всех заключенных — арабов и евреев. Ужас смерти сплачивает их всех против палача. Там на свободе беснуются арабские бандиты, убивая мирных жителей. А здесь в царстве смерти стерлись грани между нациями. Арабы научились уважать душевное мужество бен-Иосефа. Они не привыкли видеть юношу, так стойко встречающего смерть. Даже тюремные власти относятся к нему с преувеличенной вежливостью.

В полночь бен-Иосеф ложится спать, но в 2 он уже снова бодрствует. В 3 часа он просит стакан чаю. В 7 часов утра перед казнью, Шломо умывается и просит еще стакан чаю. Он чистит зубы и приготовляется к смерти. Он восходит на эшафот спокойно и с широко открытыми глазами. Никто из окружающих не замечает в нем и тени страха или беспокойства. Такой духовной силы, такой способности преодолеть страх последних минут никогда не видели приставленные к этому страшному месту надзиратели и офицеры. Спустя много месяцев они будут вспоминать этого парня из Рош-Пина. Сам начальник тюрьмы, исполнитель приговора, будет рассказывать о мужестве бен-Иосефа каждому гостю, который придет в царство ужаса. Он объяснит посетителю, что каждый араб, приговоренный к смерти рыдает и кричит от ужаса. Каждого из них приходится тащить к виселице почти в бессознательном состоянии, а он — израильский бунтарь, шел с высоко поднятой головой, гордо, с песней на устах… Когда полицейские хотели одеть ему на голову черный мешок, Шломо сказал им, что в этом нет необходимости — вид ужасного спектакля не пугает его. Но когда ему объяснили, что этого требует закон, он позволил одеть мешок, не сопротивляясь. При казни присутствовали начальник тюрьмы, несколько английских и арабских офицеров полиции, один еврей-офицер полиции Реувен Хазан. Он рассказывает:

— В день казни на дороге Хайфа — Ако были размещены усиленные патрули и был дан приказ задержать каждого еврея, который попытается попасть в Ако. Только шести бейтаристам из верхней Галилеи было разрешено ждать у ворот тюрьмы пока им не передадут тело казненного…

В 8 часов утра в его камеру вошел английский сержант Колтс. Приговоренный, улыбаясь, сделал несколько шагов ему навстречу. На него надели наручники и вывели из камеры. Он шел выпрямившись и пел одну из песен Бейтара — «Два берега у Иордана»[2].

…Звуки этого пения до сих пор звучат в моих ушах и волосы встают дыбом, когда я вспоминаю последние ужасные минуты… Когда на его голову надели мешок, он крикнул:

— «Да здравствует Жаботинский!»

У виселицы он стоял все так же прямо и спокойно и не переставал петь. Его голос был чист, и слова звучали четко и понятно… В последнюю секунду я вышел, я больше не владел собой…

В 9 часов утра процессия с телом тронулась из тюремного двора по направлению к Рош-Пина. В 2 часа пополудни тело бен-Иосефа было опущено в могилу, вырытую в каменистой почве кладбища в Рош-Пина. На тело, одетое в форму Бейтара, положили табличку с клятвой Бейтара — знак отличия и признание преданности идеалу. Казнь взволновала евреев во всем мире. Во многих странах были проведены демонстрации против англичан.

Среди многочисленных телеграмм, прибывших в адрес матери бен-Иосефа в польский городок Луцк, была и телеграмма Рош Бейтара из Лондона, где он тщетно добивался помилования или хотя бы отсрочки исполнения приговора.

«29.6.38. Уважаемая мадам Табачник.

Я не достоин того, чтобы такая возвышенная душа, как Ваш сын, умер с моим именем на устах. Но пока суждено мне жить, его имя будет в моем сердце, и те, которых я считаю больше его учениками, чем моими, будут указывать путь поколению.

С глубоким уважением.

Зеэв Жаботинский».

Трагедия бен-Иосефа повлияла на Рош Бейтара возможно больше, чем любое другое событие. Он чувствовал себя отцом, потерявшим любимого сына. Из случая в Рош-Пина Жаботинский сделал соответствующие выводы. В каждом революционном движении — и особенно в таком революционном движении, каким являлся Бейтар, созданный с целью возродить забытые народом ценности, — могут происходить идеологические взрывы, взрывы новых идей, взрывы снизу, иногда вопреки желанию руководства. В своей речи на всемирном съезде Бейтара в Варшаве в 1938 году Владимир Жаботинский сказал:

— «Чем больше я думаю о бен-Иосефе, тем яснее раскрывается передо мной сходство между ним и всем Бейтаром в целом… Я занимаюсь Бейтаром вот уже 15 лет, но когда сегодня с этой трибуны я вновь слышу вопрос, который задавали 15 лет назад: — что такое Бейтар? Я думаю, что и сегодня нет у меня ответа. Когда я пытаюсь проникнуть в сущность случившегося в Рош-Пина и того, что произошло всего несколько месяцев тому назад в Ако, и силюсь найти объяснение и понять: что изменилось? в чем разница между этой смертью и другими? — я не нахожу ответа. Я думаю, это явление останется загадкой для поколений, частью того скрытого величия, ради которого живет человек и во имя которого, вообще существует мироздание.

Один из моих английских друзей рассказал мне о беседе, состоявшейся у него с английским сержантом — свидетелем последней ночи бен-Иосефа. Он спросил полицейского: что удивило вас больше всего? Чем отличался парень из Рош-Пина от других? Ответ полицейского гласил: больше всего меня поразило то, что до последней минуты он не пренебрег тем, что называется „церемониалом“. Людей, шедших на эшафот с поднятой головой, я видел. Но каждый из них в свой последний час, когда исчезла последняя надежда, пренебрегал „церемониалом“. Какая разница, в какой позе я сижу: в той или иной? Все равно конец. Парень из Рош-Пина поразил меня тем, что не забыл о „церемониале“. Он думал о том, что скажет, что оденет. И в семь утра, в считанные минуты перед казнью, он чистил зубы. Такого соблюдения „церемониала“ мы еще никогда не видели. Человек, не отказавшийся от своей аристократичности, воистину венчан короной Давида, при свете солнца и во мгле сберег корону — и в этом урок… Он не склонил головы и не нарушал церемониала, положенного царскому сыну. Эта смерть важна своей красотой. И этого мы не забудем…

Мы не должны копаться в фактах: была или нет нарушена дисциплина; это не наше дело. Трое вышли в путь. Они не собирались убивать, и не убили. Они хотели прекратить положение, при котором можно проливать еврейскую кровь, и нельзя — не-еврейскую. Это недопустимое положение. И если требуется, то теперь, после свершившегося, я Рош Бейтара приказываю тебе бен-Иосеф и двум твоим товарищам выйти в путь и сделать то, что вы сделали.

Будь благословен бен-Иосеф, ты поступил правильно, ты выполнил мой приказ. Я посылаю тебе знак отличия…

На наше приветствие „Тель-Хай“ всегда отвечают „Тель-Хай!“ Но уже 10 недель в ответ на наше приветствие „Тель-Хай“ мне слышится ответ: „Эшафот“. Эшафот стал для нас святым… Тель-Хай и Эшафот — уроки победы и освобождения. Я глубоко убежден, что между Тель-Хай и эшафотом в этот момент борется группа молодежи, не знающая, кто они и кто во главе их. Им не от кого получать приказы и запреты. Их место пребывания между Тель-Хай и эшафотом. Кто знает, сколько из них падут в новом Тель-Хае или на эшафоте Ако… Не только серпом и деньгами, но и кровью возрождают страну, прежде всего — кровью, а уж потом — серпом и деньгами, ибо кровь восстания — роса, оплодотворяющая землю.

Бейтар, тяжелую ношу взвалила на тебя судьба. Печаль — твоя участь. Мужественно переноси ее».

В своей статье летом 1939 года Жаботинский писал: «Я не знал этого моего учителя. Возможно удостоился пожать его руку во время моего посещения Луцка.

Английское правительство убило его с единственной целью: запугать еврейскую молодежь. Оно намеревалось запугать, но на деле развеяло завесу страха, покрывавшую самое ужасное место — эшафот».

Одно из сказаний о погибших от рук римских легионеров повествует о том, что, когда раби Шимона бен-Гамлиеля и раби Исмаила первосвященника вели на казнь, раби Шимон плакал. Раби Исмаил сказал ему: «Юноша! Ты в двух шагах от лона праведников — и ты плачешь!» И раби Шимон ответил: «Мое сердце разрывается оттого, что я не могу понять, почему я погибаю…»

Шломо бен-Иосеф не уронил слезы, всходя на эшафот, ибо знал, за что умирает и что в смерти его есть смысл. Великий национальный поэт Ури Цви Гринберг писал о нем: «Мы говорим: благословенна Родина, породившая тебя! Мы говорим: счастлив, стоящий в тени твоей виселицы!.. Твоя виселица, воздвигнутая в Акко, превратилась в пылающий терновый куст, освещающий путь народу Израиля, молодежи Израиля — путь к национальному освобождению».

АВШАЛОМ ХАВИВ, ЯАКОВ ВАЙС И МЕИР НАКАР

В результате нападения на цитадель в Акко 4 мая 1947 года погибло 9 еврейских парней — освободителей и освобождаемых, трое были казнены, убит один араб, ранено 8 англичан и 251 заключенный — 41 еврей и 210 арабов — бежали, из них семь были позднее схвачены и возвращены в тюрьму. Но также, как об историческом значении падения Бастилии 14 июля 1789 года нельзя судить по цифровым данным — 83 убитых среди нападавших, один — среди защитников, и всего 7 освобожденных узников, также невозможно по данным о нападении на Акко представить себе всю его важность для дела независимости Еврейского Народа.

Эта операция венчала все боевые действия ЭЦеЛ. Впечатление, произведенное ею в мире, превзошло то, которое произвели взрыв гостиницы «Царь Давид» в июле 1946 года и офицерского клуба «Голдштейн» в марте 1947. Представители английских властей — как гражданских, так и военных — не могли себе представить, что нападение на эту древнюю крепость, в течение столетий не раз выдерживавшую осаду, может увенчаться успехом.

Не только блестящее проведение операции и мужество нападающих, но и романтика, окружавшая акскую цитадель, произвели огромное впечатление. Крепость с высокими и толстыми стенами была построена крестоносцами, и Наполеон безуспешно пытался штурмовать ее в 1799 году. То, что оказалось не под силу одному из величайших военных гениев совершили бойцы ЭЦеЛ! Англия была посрамлена. Передовицы английских газет писали, что мандатные власти в Палестине бессильны. Во время бурных дебатов в обоих палатах британского парламента неоднократно указывалось на беспомощность стотысячной британской армии в Палестине и на ее неспособность восстановить порядок. Консервативная пресса требовала передачи мандата ООН. Министр колоний Крич-Джонс, не в силах ответить на многочисленные вопросы, обещал сделать соответствующие выводы после окончания расследования, проводимого специальной комиссией. Через месяц Верховный Комиссар сэр Алан Канингэм в предоставленном отчете признавался: «Отщепенцы обучаются методам подпольной борьбы, применявшимся во время партизанской войны в Европе. Армия и полиция собственными силами не в состоянии предупредить нападений на штабы, мосты и правительственные учреждения».

Историк, который будет описывать процесс становления Еврейского Государства, назовет нападение на крепость Акко началом конца чужеземного владычества в стране.

Период с 4 мая по 31 июля 1947 года — день, когда были повешены два английских сержанта, — без сомнения, был самым бурным в истории войны Иргуна, начатой в январе 1944 года. События, следуя одно за другим, углубляли пропасть между властями и еврейским населением — нападения, аресты, суды, похищения, повешения и контрповешения должны были привести к кризису. Настало время решать. И англичане, действительно, решили: покинуть страну во что бы то ни стало, каким бы ни было решение ООН.

В центре этой бури были трое последних из взошедших на эшафот — Авшалом Хавив, Яаков Вайс и Меир Накар.

В листовке Иргуна говорилось: «Среди бела дня в Акко, население которого состоит целиком из арабов и который окружен со всех сторон военными лагерями врага, наши солдаты атаковали древнюю крепость, охраняемую сотнями полицейских, и освободили десятки испытанных бойцов из долгого плена.»

Это не было «акцией самоубийц», как считали те, кто привык к кабинетным удобствам и в своей преступной слепоте вел народ к гибели. Это была акция освобождения, продуманная до мельчайших деталей. Не «самоубийство», не «демонстрация» и не взрыв страстей заключенных, которым надоела тюрьма. Нападение на тюрьму Акко было запланировано в тесном сотрудничестве с заключенными бойцами Иргуна. В нем принимало участие 20 нападающих под командованием Шимшона — Дова Коэна. Еще 10 парней прикрывали операцию с тыла, на некотором расстоянии от города.

С волнением ждали заключенные, которые должны были принять участие в операции, приближения назначенного часа — 4 часа пополудни. (Согласно плану только три небольшие группы заключенных должны были быть освобождены, они должны были изнутри взорвать двое железных ворот и добраться до места прорыва в тюремной стене.) Наконец до них донеслось стрекотание мотора автомобиля. «Это они!» Через 45 секунд мощный взрыв сотрясает тюрьму и его эхо разносится по всей окрестности. Стена взорвана, все идет по плану…

Нападающие прибыли, одетые в английскую форму. Они поднялись на крышу старой турецкой бани «Хамам эль-Паша», которая находилась около тюремной стены. Двое саперов поднимаются по приставным лестницам с крыши бани на стену, подвешивают за решетку бойницы взрывчатку и быстро спускаются. Услышав взрыв, освобождаемые поспешили взорвать двое железных ворот и пройти через проломы. Там их уже ждали три машины, чтобы доставить в безопасное укрытие. Трубач должен подать сигнал к отступлению.

Паника, возникшая в тюрьме не поддастся описанию. Арабские заключенные в ужасе метались по камерам. Они бросились к начальнику тюрьмы майору Чарлтону, чтобы убить его. Последний, чтобы спасти жизнь, крикнул арабам, что это евреи хотят их убить. Но еврейские заключенные были готовы и к этому; они закрылись в камерах и забаррикадировались матрасами. С трудом удалось объяснить арабам, что взрыв совершен в целях побега, никто не собирается причинять им вреда. Наконец они успокоились.

Нападению на Акскую крепость предшествовала тщательная разведка, обследован каждый английский наблюдательный пункт, проверена каждая тропинка и дорожка — нет ли где засады. Вокруг города были заложены мины, чтобы помешать подходу подкреплений англичан. На дороге Акко-Хайфа на такой мине подорвался джип, и пятеро английских солдат были ранены.

Но неожиданность поджидала со стороны моря. В этот жаркий воскресный день англичане купались. Услышав взрыв, солдаты поспешно оделись и, схватив оружие, бросились к ближайшему перекрестку и здесь залегли. Вначале, увидев приближавшихся нападающих в английской форме, солдаты растерялись, но, быстро поняв свою ошибку, открыли огонь по первой машине. Поспешивший на выручку Шимшон со своей группой, ехавший в джипе, послал Залмана Лифшица предупредить две оставшиеся машины об опасности. Около первой машины Лифшиц попал под сильный огонь и погиб. Шоферу не удалось развернуть машину и 13 бойцов были вынуждены выскочить из нее и разбежаться. Некоторые из них сразу были ранены. Шимшон открыл ответный огонь. Его джип был поврежден и вышел из строя. В это время приблизилась вторая машина, и под непрерывным огнем в нее переносили раненых. Тут и погиб Шимшон, одетый в форму капитана инженерных войск. Второй машине с 20 нападающими удалось по другой тропинке вырваться из города. Еще долго продолжалась погоня. Над схваченными ранеными англичане издевались и не оказывали медицинской помощи. Их доставили в тюрьму в Акко, где некоторые из них скончались от ран.

Первая ошибка была допущена еще до появления солдат. После выхода из пролома последнего беглеца сигнала к отступлению подано не было. И пятеро нападавших на своих постах напрасно ждали его. Трое — Авшалом Хавив, Яаков Вайс и Меир Накар были схвачены на посту номер 4 у арабского кладбища между зарослями кактуса. Двое остальных — Амнон Михаэли (Михалов) и Нахман Цитербаум — на посту 4-а в открытом поле за городом. Авшалом Хавив был ранен в голову.

В среду 28 мая в военном суде Иерусалима начался суд над пятью задержанными, которые встретили судей пением «Атиква». Трое из них — Хавив, Вайс и Накар — отказались признать полномочия английского суда и принять участие в ходе процесса, двое — Михаэли и Цитербаум — отрицали участие в операции и, следовательно, свою вину. Суд продолжался две недели и, заслушав 35 свидетелей обвинения, 10 июня предоставил последнее слово обвиняемым.

Иргун не ожидал окончания процесса. Урок, полученный внезапной казнью Грунера и товарищей, не прошел даром. 9 июня из общественного бассейна «Галей — Гил» в Рамат-Гане группой вооруженных пистолетами и автоматами юношей были уведены в неизвестном направлении два англичанина. Было совершенно ясно, что они послужат для ЭЦеЛ заложниками в случае, если обвиняемым будет вынесен смертный приговор. Однако уже на следующий день двое англичан были обнаружены, ибо «Хагана» оказала английской армии активную помощь в розысках. Охранявшие заложников бойцы Иргуна покинули их с приближением солдат. Похищенные англичане рассказали, что они были предупреждены о том, что, в случае казни арестованных за нападение на тюрьму Ако, будут повешены также и они.

Легко представить себе чувства пятерых заключенных, когда они узнали о похищении англичан, а затем об их освобождении при помощи «Хагана». «Да разве стоит бороться за такой народ, если между нами находятся братья, помогающие английским палачам!» — сказал Яаков Вайс, подавленный случившимся.

Суд продолжался: обсуждали возраст Амнона Михазли и Нахмана Цитербаума, которые утверждали, что им еще не исполнилось 18 лет. 16 июня 1947 года после предъявления свидетельств о рождении и заключений медицинских экспертов было объявлено решение суда: Хавив, Вайс и Накар приговариваются к смертной казни через повешение, Михазли и Цитербаум к пожизненному заключению. Пятеро обвиняемых встретили приговор спокойно и прежде, чем судьи успели покинуть зал заседания, спели национальный гимн.

 

Разными путями пришли трое приговоренных к смерти в национальное подполье. Авшалом Хавив, родился в Хайфе в 1926 году, и уже в школьные годы, под влиянием арабских погромов и казни Шломо бен-Иосефа примкнул к национально настроенным кругам, а затем и к ЭЦеЛ. Распространение пропагандистской литературы Иргуна среди учащихся в школе, в которой царили «левые» настроения, требовало большой осторожности и было связано с риском. Немногие товарищи знали о деятельности Авшалома. Тем же, которые состояли в рядах «Хагана» и уговаривали Авшалома присоединиться к ней, он отвечал, что «политика его не интересует». Кончив школу а 1944 году, он собирался поступить в Университет. Но для этого требовалось пройти обязательную годичную военную службу в рядах английской армии, Хагана или Пальмаха — Плугот Махац — Ударные отряды левого «пролетарского» крыла сионистского движения, созданные по образцу Красной Армии с комиссарами, носившими звание «политрук». Авшалом выбирает Пальмах и через год поступает в Иерусалимский университет. Теперь он снова принимает участие в операциях ЭЦеЛ. Первая — нападение на Иерусалимскую охранку — прошла успешно. Затем Авшалом принимал участие в организации взрывов в офицерском клубе «Гольдштейн» и в здании налогового управления в Иерусалиме, в закладке мины на дороге Иерусалим — Бейт-Лехем (Вифлием), на которой подорвалась передвижная радиоустановка с четырьмя солдатами, и во многих других диверсионных актах.

Во время взрыва в клубе «Гольдштейн» в Иерусалиме 1 марта 1947 года Авшалом отличился своей находчивостью и спокойствием. Его задание было «прикрыть» своим автоматом «Берн» троих «английских солдат» и «сержанта», которые проникли внутрь здания и заложили взрывчатку. Когда джип с английским патрулем приблизился к клубу, Авшалом, засевший за небольшим забором неподалеку от клуба, открыл огонь и одной очередью «успокоил» сразу всех трех солдат, сидевших в нем. Взрыв клуба «Гольдштейн» вновь показал беспомощность англичан и их неспособность поддержать порядок даже в районах с осадным положением. Авшалом Хавив был заместителем командира группы и инструктором группы девушек. Перед нападением на тюрьму в Ако, он проводил разведку в этом арабском городе.

 

Яаков Вайс родился 15 июля 1924 года в городе Новозамки в Чехословакии и восемь лет учился в гимназии с языком преподавания иврит в городе Мункач. В десятилетнем возрасте, будучи в первом классе гимназии, вступил в ряды Бейтара. Окончив в 1942 году гимназию, Яаков переезжает в Будапешт и начинает работать на заводе точной механики. В 1944 году он с фальшивыми документами на имя христианина Георга Кошица принимает активное участие в операциях, организованных Бейтаром, целью которых было — спасти как можно большее число евреев от нацистской угрозы. Одним из последних покинул Яаков Венгрию и добрался до Швейцарии. И только 2 сентября 1945 года прибыл к берегам Палестины и вместе с еще 200 нелегальными иммигрантами был заключен англичанами в лагерь Атлит, из которого в результате нападения еврейских бойцов 16 октября 1946 года он был освобожден. Он живет в Хайфе у родственника, затем переезжает в Натанию, где встречается с товарищами по Бейтару из Мункача и Будапешта и вступает в Иргун. Он участвует в нападении на курорт для английских солдат в Натании, во взрыве моста по дороге на Бейт-Лид, в обстреле поезда в Зихрон-Яакове. После ввода в Тель-Авиве и Иерусалиме осадного положения ЭЦеЛ усилил свою деятельность в других городах, чтобы доказать англичанам неэффективность принятых ими мер. Яков участвует в нападениях на военные лагеря оккупантов. Его последней боевой операцией было нападение на Акскую цитадель.

 

Меир Накар родился 16 июня 1926 года в Иерусалиме. Его родители прибыли в страну из Багдада в 1924 году. В 13 лет Меир вступил в Бейтар в Иерусалиме. В 1942 году, подделав дату рождения, был принят на военную службу и почти четыре года служил в английской армии в Египте, на Кипре и в Греции.

В конце 1945 года Меир демобилизовался и вступил в Иргун. Свое первое задание ему выполнить не удалось. Он должен был подложить огромную мину под скамью, на которой во время футбольного матча на стадионе в Талпиот в Иерусалиме должен был сидеть Верховный комиссар Палестины. Один из арабских служителей стадиона заподозрил что-то и попытался задержать Меира. Лишь вмешательство оказавшегося поблизости «английского полицейского» — Авшалома Хавива — спасло Меира. Во время взрыва клуба «Гольдштейн» Меир обеспечивал тыл — перекрыл улицу горящим потоком нефти.

 

16 июня 1947 года трое еврейских парней были приговорены к смерти. В этот же день в Иерусалиме состоялось первое заседание специальной комиссии ООН для Палестины. Комиссия была создана по просьбе Бовина — Британия призналась в своем поражении. Генеральная Ассамблея назначила международную комиссию из 11 членов — представителей различных государств. Председатель комиссии судья Эмиль Сандетром обратился по радио Иерусалима ко всем заинтересованным сторонам соблюдать «перемирие», чтобы дать возможность комиссии работать в нормальных условиях. Поскольку это обращение касалось и английских властей, ЭЦеЛ и ЛеХИ решили откликнуться на призыв Сандетрома, что возводило борющееся подполье в статус равноправного партнера Британии. Одновременно ЭЦеЛ обратился к комиссии ООН с просьбой добиться смягчения приговора трем пленным бойцам.

18 июня верховные раввины Герцог и Узиель обратились к Верховному Комиссару с просьбой о помиловании Хавива, Вайса и Накара. С такой же просьбой обратился Председатель Еврейского Агентства — Сохнута Давид Бен-Гурион. Его аргумент: «1. Смертные приговоры только усиливают террор; 2. Организованное еврейское население страны проводит ряд мероприятий по борьбе с террором и добилась некоторых успехов, но приведение приговора в исполнение может только повредить этой борьбе».

Евреи, спасенные Яаковым Вайсом от гибели в нацистской Европе, также требовали помилования. Объединение выходцев из Чехословакии в Хайфе обратилось к президенту Чехословацкой Республики Эдуарду Бенешу и министру иностранных дел Яну Масарику с просьбой облегчить участь Яакова Вайса, который был офицером чешского подполья и спас от смерти сотни евреев.

Просьбы о помиловании поступали непрерывным потоком, но англичане оставались к ним глухи.

22 июня ЭЦеЛ совершил неудавшуюся попытку похитить в Иерусалиме английского офицера. Через три дня была предпринята вторая подобная неудавшаяся попытка. 8 июля командующий английскими войсками в Палестине генерал Мак Милан утвердил смертный приговор. За несколько дней до этого в Италии другой британский, генерал сэр Джон Гардинг смягчил приговор трем нацистам (Кессельринг, фон Макензен и Мелцер), виновным в убийстве 330 итальянцев. Проявить подобный либерализм к еврейским бойцам англичане, разумеется, не собирались.

Дата казни не была объявлена. Не желая быть застигнутым врасплох, как Грунер и его товарищи, трое осужденных просили передать раввину Арье Левину, любимому раввину всех заключенных, что они просят его быть с ними в последние минуты перед казнью и принять их исповедь.

Времени оставалось мало. Иргун должен был спешить. 11 июля вечером в Натании были задержаны и увезены в неизвестном направлении два английских сержанта службы безопасности Мартин и Пейс. Это событие стало поворотным пунктом в истории английской власти в Стране Израиля. По единодушному мнению всех наблюдателей именно эта акция ЭЦеЛ, больше чем все другие, повлияла на решение англичан оставить страну. Общественное мнение Англии еще никогда не было так едино — нужно своевременно покинуть страну

В Натании и окрестностях было введено осадное положение и две недели подряд армия проводила повальные обыски в тщетной попытке обнаружить сержантов-заложников. После срочных консультаций с Лондоном было решено не уступать ультиматуму ЭЦеЛ. Кабинет министров Великобритании собрался на специальное заседание, посвященное похищению сержантов. В обоих палатах парламента раздавались требования применить самые суровые меры против еврейских повстанцев.

В понедельник поздно вечером радио передало сообщение властей. «Казнь трех террористов, приговоренных военным судом 16 июня 1947 года состоится завтра 29 июля 1947 года. Имена осужденных: Меир бен-Кадури Накар, Яаков бен-Иосеф Вайс, Авшалом бен-Элиезер Хавив».

В эту ночь трое еврейских бойцов с гордо поднятой головой и пением «Атиква» взошли на эшафот. Все еврейские заключенные тюрьмы присоединялись к пению каждого идущего на казнь и трижды, разорвав ночную мглу, сотрясало здание тюрьмы мощное:

Еще не потеряна надежда.
Наша двухтысячелетняя надежда
Быть свободным народом в нашей стране,
Страна Сиона и Иерусалима.

Наутро тела мучеников были переданы родственникам и преданы земле на городском кладбище Цфата, рядом с могилами Грунера, Элкахи, Дрезнера и Кашани.

На следующий день 31 июля Иргун Цваи Леуми сообщил о казни двух сержантов, совершенной на рассвете. В это время в Стране Израиля еще находились 100.000 английских солдат. Но 29 июля вместе с провалившимися под ногами казнимых патриотов дверцами люка рухнули опоры английской власти.

* * *

Их двенадцать — двенадцать святых и чистых душ, принесших себя в жертву во имя Родины. 12 звезд на дороге борьбы за свободу народа.

Десятки тысяч сынов Израиля проходят перед их могилами: в Рош-Пина, на горе Герцля, на Оливковой горе в Иерусалиме и в Цфате. О них говорят: «Вы завещали нам независимость. Благодаря вам вечно будет жить Народ!»

Примечания

1

«Тель-Хай!» (Холм жизни — иврит) — название места в Галлилее, где в 1920 году пал в бою Иосиф Трумпельдор. Эти слова стали приветствием членов Бейтара.

(обратно)

2

«Два берега у Иордана — и тот, и другой принадлежат нам» — песня, написанная Владимиром Жаботинским.

Оригинал

Опубликовано 01.05.2017  21:07

פרסום 01.05.2017 21:07

День Памяти / יום הזיכרון

Ханан Барак (18.08.1985, Хайфа – 25.06.2006) / חנן ברק

 

Павел Слуцкер (18.07.1985, Магадан – 25.06.2006) / פבל סלוצקר

***

Герои Ливанской войны.

רועי קליין

Майор Рои Кляйн (10.07.1975 – 27.07.2006). Награжден орденом “קישוט עיטור העוזן” (“За отвагу”)

Экипаж танка, погибли в последний день войны 12 августа 2006, на исходе субботы.

             

אורי גרוסמן

Сержант Ури Гроссман (27.8.1985) из Мевасерет-Цион, сын известного “левого” писателя Давида Гроссмана.

Сержант Александр Бунимович (1987). Его семья репатриировалась из Минска в Израиль, когда Саше было 2.5 года. Вырос в интеллигентной семье: родители – инженеры Миша и Элла Бунимович, дедушка Наум Эткин — инженер-конструктор, бабушка Лилия Островская — врач. Перед призывом в армию Саша окончил нетанийскую школу-тихон «Эльдад» с очень высоким баллом аттестата зрелости.

בניה ריין

Капитан Бная Райн, поселенец из Самарии (13.05.1979)

אדם גורן

Сержант Адам Горен, кибуцник из Мааварот (18.1.1985)

Врач в штабе начальника медицинских войск, капитан запаса Игорь Ротштейн (10.09.1970 – 04.08.2006) (сайт памяти) / ד”ר איגור רוטשטיין

***

Петах-Тиква, 30.04.2017, военный участок кладбища “Сгула”. 

פתח תיקווה בית קברות סגולה, 30.04.2017

 

 

 

Ефим (Хаим) Рашковиц, СССР, (1937 – 1982)

 

 

 

 

Йосеф Шомонов, Узбекистан (1981- 2001)

Анатолий Карасик, Молдова (1980 – 2002)

 

                          Антон Шофк, Молдова (1983-2004)

 

Юлия Мордкович, Россия (1986 – 2010)

Андрей Сафон, Украина (1983 – 2005)

 

Галь (Евгений) Тарбоков, Беларусь (1989 – 2008)

Александр Шапиро, Россия (1986 – 2009)

Даниэль Катаев, Узбекистан (1982 – 2011)

 

Эдгар Леонтьев, Украина (1993 – 2012)

 

 

 

***

Опубликовано 01.05.02:01

פרסום 01.05.2017 02:01

***

מי הבריכה, אש התופת: סיפורו של בר רהב ז”ל

כשהציעו לכישרון הכדורמים שירות קל כספורטאי מצטיין, הוא סירב, שם את הקריירה בצד והתגייס לקרבי. ב-19 ביולי הוא נהרג בעזה במהלך מבצע “צוק איתן”

21/04/2015 18:00    מאת גל ברקן

סיפורו של סג
סיפורו של סג”מ בר רהב ז”ל שנפל במבצע “צוק איתן”

במדינה כמו שלנו, כמעט כל תחום נוגע בשלב כזה או אחר לשירות הצבאי, גם הספורט. חוק גיוס חובה מציב בפני ספורטאים צעירים רבים צומת דרכים מכריע באשר לקריירה המקצועית. רבים מנסים לעשות הכל כדי שצה”ל יכיר בהם כספורטאים פעילים או מצטיינים, זאת במטרה שיצליחו לשלב את הקריירה עם השירות הביטחוני. אלא שמעטים בלבד זוכים להקלה שכזו.

בענף הכדורמים רק שני שחקנים זכאים להכרה כספורטאים מצטיינים מדי שנה. בר רהב ז”ל היה אחד מהם. הקפטן המצטיין של הפועל קריית טבעון ושחקן נבחרת ישראל נחשב היה לעילוי, שחקן רב גוני שיכול לשחק במגוון עמדות בבריכה וספורטאי בעל אישיות יוצאת דופן. ההחלטה שלקח, לשים את הקריירה בצד ולבחור בשירות הקרבי, גבתה ממנו את חייו.

בר נולד ב-26 ביוני 1993 ברמת ישי, בן בכור לנעמה ואפי, נכד בכור ואחיין בכור. הוא גדל והתחנך ברמת ישי, בית הספר ארזים ובתיכון נהלל. את הקשר המיוחד שהיה לו עם דודו מורן, אחיו הקטן של אמו נעמה, קשה להסביר במילים. “אני בן זקונים”, אמר מורן בנימין. “16 שנים מפרידות ביני לבין אחותי הגדולה נעמה, היא כמו אמא שנייה עבורי ולכן מהרגע שבר הגיע לעולם הוא הרגיש לי כמו אח קטן. היינו מבלים לא מעט יחד, הוא היה מסתכל עליי כמו אח בכור ומחקה אותי. גדלנו להיות מאוד דומים, יש האומרים שגם פיזית”.

שחקן הרכב בן 17, רב גוני, ווינר, עם שנתיים ללא הפסד בטבעון
“הייתי בכדורמים מכתה ה’ בטבעון”, הוסיף מורן, “ובר, כאיזושהי מסורת משפחתית, רצה מאוד להצטרף לכדורמים. הוא היה רק בן שש ולא הייתה כזו מסגרת, אז שלחנו אותו לחוג שחייה. בגיל עשר, על אף שהיה שחיין מצוין, הוא החליט להצטרף לכדורמים ועד מהרה התגלה כשחקן מעולה ומוביל. בר שיחק בכל קבוצות הילדים וקבוצות הנערים של טבעון ובנבחרות ישראל השונות”.

בר רהב ז"ל בבריכה. שחקן רב גוני, כישרון נדיר בכדורמים
בר רהב ז”ל בבריכה. שחקן רב גוני, כישרון נדיר בכדורמים

“כשהוא היה בן 15 בדיוק סיימתי את השירות הצבאי וחזרתי לשחק כדורמים בקבוצה החובבנית בטבעון, המשחקת בליגה הארצית. זו קבוצה שמורכבת בעיקר מחיילים בשירות קרבי, חבר’ה מבוגרים שרוצים לשמור על כושר וחיילים משוחררים שחוזרים לשחק בהדרגה. בגיל 15 בר הפך להיות שחקן הרכב כשזכינו בשלוש אליפויות רצופות עם שנתיים ללא הפסד, כאשר בר לקח חלק משמעותי בהצלחת הקבוצה למרות גילו הצעיר”.

“כשהיה בן 17 הצטרפנו יחד לקבוצה המקצוענית של הפועל קריית טבעון, שם כבר שיחקו שחקנים זרים ואיכותיים, כאלה שזו קריירה לכל דבר עבורם. בר היה שחקן נוער בן 17 שהשתלב בקבוצה בצורה מצוינת והפך לשחקן הרכב קבוע. הוא הבקיע שערים, ניצח לנו משחקים ושיחק יותר ממני. הוא היה שחקן מעולה עם כל העתיד לפניו”, תיאר מורן. באותה תקופה בר החל לעבוד עם המאמן מושיקו הרשקוביץ’, שאמון היה אז על הפועל המקומית מטבעון. “הוא הגיע לכדורמים בגיל מאוד צעיר”, נזכר הרשקוביץ’. “אבל מרגע שהתחיל לשחק בקבוצה התחרותית, התחלנו לעבוד יחד. מדובר היה בילד מדהים, רציני, אחראי ונחוש, ספורטאי אמיתי”.

רהב הצעיר היה משחק בכל העמדות בבריכה; גם בצדדים כספרינטר וגם באמצע כסנטר, על אף שהיה צנום. “הוא היה שחקן מאוד רב גוני”, נזכר מורן, “מאוד ווינר, אבל ווינר שלא מבייש את היריב שלו. אחרי שהוא נהרג אמר לי איזה בחור ששיחק מולו, שכשבר היה מבקיע שער הוא לא היה מסתכל על שחקני היריבה במבט של ‘תראו מה עשיתי לכם’, הוא היה מוריד את הראש בביישנות ושוחה לצד השני. הוא היה מאוד תחרותי, אך יחד עם זאת ידע לכבד את היריבים”.

בר רהב ז"ל. "ילד מדהים, רציני, אחראי ונחוש"
בר רהב ז”ל. “ילד מדהים, רציני, אחראי ונחוש”

ההחלטה הגורלית, הוויתור על הנוחות והעקשנות על שירות קרבי
לקראת הגיוס הגיע בר לרגע בו צריך היה להחליט אם להמשיך את הקריירה המבטיחה כספורטאי עם עתיד מזהיר, או לשים בצד את הכדורמים ולבחור בשירות הקרבי. ולבר, בחור צעיר שיכול היה להתמקד בספורט אותו כה אהב, לייצג את המדינה ולהתאמן מדי יום בבריכה, היה קשה להחליט.

הוא הגיע לשלב בו מתחילים לקבל את הזימונים לשירות הקרבי ואת הגיבושים השונים, ומאוד התלבט מה לעשות. “הייתי באותה סיטואציה כמוהו לפני הצבא”,  נזכר מורן, “רק שהוא היה שחקן טוב ממני. אמרתי לו שיגיש בקשה להכרה כספורטי מצטיין, אך שיבקש במקביל לעשות את כל הגיבושים ואז יחליט. הוא הגיש את הבקשה, קיבל את ההכרה בקלות, אך בכל זאת יצא לגיבושים. הוא עבר את הגיבוש של יחידת החילוץ 669 ובאבחון הפסיכולוגי הוא היה מאוד אמיתי וכן, אמר לפסיכולוגית שהוא לא יודע אם הוא רוצה להיות ספורטי מצטיין או חייל קרבי ולכן המועמדות שלו נפסלה”.

“כשנפרדנו לשלום נתתי לו חיבוק. בדרך כלל לא היינו מתחבקים, תמיד היינו הולכים מכות ומציקים אחד לשני, אך הפעם משהו הרגיש לי לא טוב. משהו בחיבוק הזה הרגיש לי לא נעים ועזבתי את הבית בתחושה כבדה”

גם מאמנו דאז הרשקוביץ’ זוכר את הלבטים של בר: “לפני שהוא התגייס הוא אמור היה לקבל הכרה כספורטאי מצטיין. גם אני הייתי, אז הסברתי לו מה זה ואיך זה עובד. אבל בסוף, למרות שכנועים רבים, הוא הודיע לי שהוא לא מוכן ושהוא רוצה לתרום לצבא. אז הלכתי צעד אחורה ואמרתי שאני לא אכנס בינו לבין הצבא. זה הראה מי הוא היה, בר ויתר על החיים הקלים ונתן מעצמו. וככה זה נגמר”.

בר רהב ז"ל עם דודו מורן. התעקש על השירות הקרבי
בר רהב ז”ל עם דודו מורן. התעקש על השירות הקרבי

“באיזושהו שלב”, מספר מורן, “לא יודע אם בגלל הלחץ החברתי או בגלל הערכיות עליה גדל, הוא החליט ללכת על השירות הקרבי. הוא ביטל את ההכרה כחייל מצטיין ושובץ לחיל התותחנים. השיבוץ לא היה לרוחו בלשון המעטה, הוא לא חשב שזה מספיק קרבי בשבילו והוא פעל לשנות את השיבוץ הזה. אני מכיר אנשים בצה”ל וגם אביו היה קצין קבע, אבל בר לא הסכים שאף אחד יעזור לו ואמר שהוא ישנה את השיבוץ הזה לבדו. הוא כתב מכתב למפקד הבקו”ם והסביר לו שהוא יכול היה להיות מוכר כספורטאי מצטיין, שכעת הוא רוצה להצליח ושהוא מעוניין לשנות את השיבוץ לחי”ר או להנדסה קרבית”.

השיחה האחרונה, החיבוק הלא נעים והבשורה המרה מכל
וכך היה. רהב שובץ להנדסה קרבית והתגייס ב-20 למארס 2012. “התגייסנו בדיוק עשר שנים אחד אחרי השני”, נזכר מורן. “הוא שובץ לגדוד 605, שם עשה טירונות ואימון מתקדם. הוא סיים את הטירונות כמצטיין מופת מפלוגתי וקיבל את הכומתה מקצין הנדסה ראשי. לאורך כל הזמן הוא המשיך לשחק כדורמים בקבוצת החובבנים של הפועל קריית טבעון. בכל שבת שהיה חוזר הביתה הוא היה מגיע לאימונים ולמשחקים, ואפילו היה הקפטן של הקבוצה. הוא לא היה נח בסופי השבוע, הוא היה חוזר מהצבא, מתאמן ומשחק. הבית השני שלו היה הבריכה”.

אחרי שירות סדיר של שנתיים ולמרות שהיה חריג בפז”ם הוא השתכנע לצאת לקורס מ”כים ולקורס קצינים. “כשיצא לדרך מבצע ‘שובו אחים’ הוא בדיוק סיים את בה”ד 1 ואמרו לו שהוא לא יכול להשתתף במבצע כי הוא לא מחי”ר”. אמר מורן. “אני זוכר את השיחה שלנו, הוא מאוד כעס על זה שלא תפסו ממנו לוחם ביחידה קרבית מספיק כדי לקחת חלק”. בר יצא לרגילה, במהלכה פרץ מבצע “‘צוק איתן”. אחרי מספר ימים הוא הוקפץ בחזרה לבסיס.

בר רהב ז"ל מסיים טירונות כמצטיין מופת פלוגתי
בר רהב ז”ל מסיים טירונות כמצטיין מופת פלוגתי

“בשמיני ביולי, יום אחרי יום ההולדת שלי, התראינו בפעם האחרונה”, הוסיף מורן. “הוא בא לסבא וסבתא שלו, שהם ההורים שלי, ובמקרה נפגשנו שם ואכלנו יחד ארוחת ערב. כשנפרדנו לשלום נתתי לו חיבוק. בדרך כלל לא היינו מתחבקים, תמיד היינו הולכים מכות ומציקים אחד לשני, אך הפעם משהו הרגיש לי לא טוב. משהו בחיבוק הזה הרגיש לי לא נעים ועזבתי את הבית בתחושה כבדה”.

“הוא סיפר על חבר שלו שנכנס לאותה פומה באחד ממטחי הטילים, מכסה הפלדה שבר לו את היד ופינו אותו משם. אמרתי ‘הלוואי שזה היה קורה לך’, אז הוא ענה לי: ‘נראה לך? אני רוצה להיות פה, אני מבסוט כאן. מה אני רוצה לחזור לקורס?!’ אז המשכנו לשוחח ונפרדנו לשלום. שלחתי אותו לדרכו ואמרתי לו: ‘בר, אל תיקח את זה בקלות. תהיה מוכן, תשפצר את עצמך, קח מספיק מחסניות, רימון, הכל’. ביקשתי ממנו שלא יתנדב יותר מדי ושיחזור הביתה”

“דיברנו כמעט כל יום, הייתה לנו שפת קוד כדי לדעת האם הוא יורד לשטחי כינוס או נכנס לרצועה. בזמן הזה הצוות שלו הוכשר כדי להיות כוח הנדסי שיצטרף לחטיבת הצנחנים. דיברנו בפעם האחרונה ב-17 ביולי, יום חמישי. הוא התקשר אליי ברבע ל-11 בבוקר ושאל אותי מה העניינים, מה חדש, בירר על אשתי שהייתה אז בהריון והייתה צריכה ללדת את בתי הבכורה וניסה לחשב האם המבצע ייגמר עד שהיא תלד”.

“שאלתי אותו אם יש טילים בשטחי הכינוס, כי תמיד יורים גם לשם, אז הוא אמר שיש לא מעט טילים אך שלא אדאג, שהוא שוכב בין שתי פומות (כלי הנדסי שמזכיר טנק, ג.ב.) ושום טיל לא יפגע בו. הוא סיפר על חבר שלו שנכנס לאותה פומה באחד ממטחי הטילים, מכסה הפלדה שבר לו את היד ופינו אותו משם. אמרתי ‘הלוואי שזה היה קורה לך’, אז הוא ענה לי: ‘נראה לך? אני רוצה להיות פה, אני מבסוט כאן. מה נראה לך שאני רוצה לחזור לקורס?’ אז המשכנו לשוחח ונפרדנו לשלום. שלחתי אותו לדרכו ואמרתי לו: ‘בר, אל תיקח את זה בקלות. תהיה מוכן, תשפצר את עצמך, קח מספיק מחסניות, רימון, הכל’. ביקשתי ממנו שלא יתנדב יותר מדי ושיחזור הביתה”.

בר רהב ז"ל ונבחרת ישראל בכדורמים
בר רהב ז”ל ונבחרת ישראל בכדורמים

“בערב שמענו שיש כניסה קרקעית. הטלפון הסגור לא השאיר ספק לגבי מיקומו של בר, והתחילה שגרה כזאת של יומיים שאתה כל היום עם הטלפון ביד רק מחכה שאולי הוא יתקשר ואולי הוא כבר בחוץ. וזהו, ביום שבת אחר הצהריים אשתי ניסתה להוציא אותי קצת מהמתח שהייתי שרוי בו ואמרה לי ‘בוא נלך לאכול גלידה עם חברים’. אמרתי לה ‘עזבי אותי רגע, אני מרגיש לא טוב’. ובאמת בשעה הזו פחות או יותר הכוח של בר היה בפעיליות בדרום הרצועה ליד רפיח, הפומה שלהם נתקעה יום קודם והם טיפלו בה”.

כשבר וחבריו סיימו לטפל בפומה, הם החזירו אליה את הציוד. הוא שאל את המ”מ אם יש עוד משהו שצריך לעשות והוא ענה לו שילך לצד השני לבדוק אם הם לא שכחו משהו מאחור. ובזמן שהוא עשה את הצעדים אחורה, טיל נ”ט נורה לעברם ופגע בזחל של הפומה. בר ספג את ההדף והרסיסים, ונפצע אנושות. הוא עוד הספיק לקום, כך סיפרו בתחקיר, וקרס.

בר רהב ז"ל. הפומה נתקעה סמוך לרפיח
בר רהב ז”ל. הפומה נתקעה סמוך לרפיח

“הייתי באיזה קניון ברמת ישי, אכלתי גלידה עם חברים”. גולל מורן את אותם רגעים. “אחרי כמה דקות קיבלתי טלפון ממספר שלא הכרתי ובחור נרגש בצד השני של הקו דרש לדעת היכן אני גר. לא הסכמתי לתת לו את המידע ובסופו של דבר לא הייתה לו ברירה והוא אמר לי: ‘מדבר שוקי מקצין העיר, אני צריך אותך דחוף’. הוא הגיע לאסוף אותי להוריי בזמן שנעמה ואפי כבר ידעו. וזהו, פה הכל התחיל. התחיל מחול השדים הזה שממשיך עד היום”.

הזכייה של טבעון בגביע המדינה וההקדשה המרגשת לבר
מורן המשיך לספר על ההתמודדות לאחר הבשורה המרה: “החיבוק הכי חם שקיבלנו היה ממשפחת הכדורמים, מטבעון ומכל הארץ. ראשי אגודות, שחקנים, כולם. בדיוק שבוע אחרי שבר נהרג, בסוף השבעה, היה משחק לקבוצה שלנו, הקבוצה שבר היה מארגן מדי שבוע כדי שיגיעו מספיק שחקנים. אפילו כשהיה בכניסה לעזה הוא היה משכנע אותנו לבוא למשחקים כדי שנזכה באליפות, אז באנו לשחק אני ואחיו הקטנים ניר ורותם במשחק שאיבד כל משמעות ספורטיבית. ניסיתי להמשיך בכדורמים אבל היה לי קצת קשה ללכת לבריכה אחרי מותו של בר ולכן עזבתי את הקבוצה”.

אותה קבוצה, הפועל קריית טבעון אותה הדריך הרשקוביץ’, ניצחה בסוף ינואר האחרון 8:11 את הפועל גוש זבולון בגמר גביע המדינה לכדורמים גברים שנערך בוינגייט וזכתה בתואר לראשונה אחרי ארבע שנים. את הגביע הקדישו השחקנים לבר. “לא היו לי כוחות נפשיים להיות שם”, הודה מורן, “אך רותם אחיו הקטן של בר שעדיין משחק כדורמים היה שם. הבריכה הייתה בשביל בר כל העולם”, הוסיף, “וזה מרגש שזוכרים אותו שם”.

בר רהב. יהי זכרו ברוך
בר רהב. יהי זכרו ברוך

סג”מ בר רהב ז”ל, נפל במהלך מבצע “צוק איתן” לאחר שנפגע מטיל נ”ט שנורה לעברו בדרום רצועת עזה כשהוא בן 21 בלבד. יהי זכרו ברוך.

 ***

בגלל הבנים אנחנו פה

רק אחרי שהילדים שלהם נפלו במדי צה”ל, רוני הירשנזון, ג’וחא אנגל וציון בירי, שלושה אבות שכולים, התחילו לתפוס את מקום הבנים ביציעי הפועל ירושלים וממשיכים את המורשת. מאז, בלב שבור ובגאווה גדולה, הם פשוט לא יכולים לעזוב

רוני הירשנזון, ג'וחא יוסף אנגל, ציון בירי, אוהדי הפועל ירושלים (ברני ארדוב)
מימין לשמאל: רוני הירשנזון, ג’וחא אנגל, ציון בירי (צילום: ברני ארדוב)
כאילו ציירת במלחה משולש, והצבת אחד מהם בכל קודקוד, והם נמצאים ברדיוס של פחות מ-50 מטר אחד מהשני.בקודקוד אחד יושב ציון בירי, בשער 2. בחולצה שההדפס עליה נראה כמו מטרה או ביצת עין, ועם הקול הכי נעים שפגשתם, זו השנה הראשונה שהוא מגיע לכל משחק של הפועל ירושלים אחרי הרבה שנים שרצה אבל לא יכול היה; בקודקוד שני, בדיוק מול בירי ומעליו מתפללים האוהדים במחצית, יושב לו “ג’וחא” אנגל, אחד מיועציו של הנשיא שמעון פרס. לצווארו צעיף של הקבוצה, בידיו מצלמה של פרופשנלס והשפם שלו מפואר כמו שפמים של פעם; ובראש המשולש עומד רוני הירשנזון. יש לו מנוי לשער 2, אבל הוא לא יכול לשבת. הוא עומד מעל אחד הסלים, בחולצה שחורה ומעליה מכופתרת. הוא עומד כשני מטרים מעל הכיתוב הזהוב שאומר “יציע אמיר”. בגלל אמיר הוא בכלל פה. גם בגלל אלעד. וג’וחא פה בגלל יאיר. וציון בגלל דוד. הם פה בגלל הבנים שלהם. והבנים שלהם כבר מזמן לא פה.  
***

 

אמיר הירשנזון ז"ל (באדיבות המשפחה)
“מאז החיים התהפכו, פתאום, ואתה חי בעולם אחר. עולם שמי שלא נמצא בו לא יכול להבין אותו ואי אפשר להסביר אותו. את הכאב הזה, את הצער של אבדן ילד, אי אפשר להסביר. רק אם אתה בפנים אתה יודע”. אמיר הירשנזון ז”ל (הצילום באדיבות המשפחה)
22.1.1995.בבוקר הגיעו החדשות על הפיגוע הכפול בבית ליד. רוני הירשנזון ידע שבנו אמיר, לוחם בצנחנים, עשה שבת בבסיס במחנה סנור. “הייתי רגוע”, הוא אומר, “ואני זוכר שאפילו אמרתי ‘מסכנים ההורים שלא יודעים איפה הילדים שלהם עכשיו'”. אחר הצהריים הבן הצעיר אלעד התקשר לאבא רוני ואמר שבאו מהצבא. “ואז ידעתי”, הוא אומר בעיניים בורקות. “הגעתי מהר הביתה ואני רואה את אלעד, ואימא שלו על הרצפה והוא מנסה בכוח להרים אותה. מאז החיים התהפכו, פתאום, ואתה חי בעולם אחר. עולם שמי שלא נמצא בו לא יכול להבין אותו ואי אפשר להסביר אותו. את הכאב הזה, את הצער של אבדן ילד, אי אפשר להסביר. רק אם אתה בפנים אתה יודע. אתה לא מאמין שזה קורה לך, אתה מבולבל. זה דבר שלא יכול לקרות והוא קורה, זה לא יכול להיות”.
4.12.1996.ברבע לשש בבוקר חזר ג’וחא אנגל משמירת לילה. “איך שנכנסתי למיטה הבת שלי, שאז היתה בת 12, אומרת ‘אבא, יש פה חיילים בחוץ’. חיילים? עכשיו? אפילו לא חשבתי. יצאתי מהמיטה, פתחתי להם את הדלת בתחתונים. אומרים לי ‘יאיר נעדר’. מה נעדר? איפה, איך, מי? סגן מפקד השייטת היה, יחד עם עוד קצינה ורופא”. הבן, יאיר אנגל, לוחם שייטת, השתתף בתרגיל צלילה במפרץ חיפה. הוא היה קשור בחבל לחברו לצוות מתן פוליבודה. 16 שעות חיכו ג’וחא ומשפחתו להודעה משמחת. “אני זוכר שהיתה לנו תקווה”, הוא אומר. “אמרנו אולי נכנסו לאיזה חור, אולי מצאה אותם איזו אונייה. אחרי 16 שעות קיבלנו את ההודעה. מצאו אותם מתים. אחד ליד השני. אתה לא מבין את זה. ופתאום מתחילים חיים חדשים ואתה אומר לעצמך ‘נו, יש לך עוד ארבעה ילדים – מה הלאה?'”.
יאיר אנגל ז״ל (באדיבות המשפחה)
“אחרי 16 שעות קיבלנו את ההודעה. מצאו אותם מתים. אחד ליד השני. אתה לא מבין את זה. ופתאום מתחילים חיים חדשים ואתה אומר לעצמך ׳נו, יש לך עוד ארבעה ילדים – מה הלאה?'”. יאיר אנגל ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
28.9.2000.“ערב ראש השנה, 12 בלילה, שומעים רעשים ואשתי חנה אומרת ‘נדמה לי שדופקים בדלת'”, משחזר שמואל (ציון) בירי. “אני הולך, מציץ, רואה חבר’ה עם מדים. הייתי בטוח שזה קשור אליי כי בדיוק סיימתי מילואים וחשבתי ‘הפסיכים האלה בטח לא קיבלו איזה טופס’. ואז פתחתי את הדלת…”. הבן, דוד בירי מסיירת גבעתי, נפצע אנוש ממטען צד ליד נצרים. “אתה אפילו לא מעז לשאול מה קרה”, ממשיך ציון. “ואז אתה נוסע לסורוקה, שעה וחצי שמרגישה כמו נצח. אתה מגיע לבית החולים, רץ לילד ורואה ילד שלם, שוכב ככה על הגב. ואשתי אומרת, ‘תשמע אין לו כלום’. היא עוד דאגה מהשריטה שיש לו ברגל, כנראה בזמן הנפילה. הוא נפגע מרסיס. ומחכים כמה שעות ואז אתה מבין שזה הסוף. לפנות בוקר הרופאים קראו לנו ואמרו שכל מה שיש לעשות זה להיפרד ממנו”. מההרוג הראשון של אינתיפדת אל אקצה. “זה סרט רע מאוד. אתה לא תופס שהבן שלך… כשיצאנו ונכנסו לאוטו ונסענו חנה עוד אומרת לי ‘רגע, השארתי שם את הילד. איך השארתי שם את הילד?'”.
18.10.2000.כשאמיר הירשנזון נהרג בבית ליד, אחיו אלעד היה רק בן 13. אם בכלל התחיל להתגבר על הסבל הבלתי נסבל, זה הרבה בגלל החבר הכי טוב שלו, דוד. הם היו כמו אחים. אבל אז גם דוד נהרג, ואת הסבל הכפול הזה, של איבוד האח אמיר והחבר דוד, אלעד כבר לא יכול היה לשאת. אבא רוני היה על מטוס בדרך לפורטוגל. המטוס כבר גרר עצמו למסלול ההמראה, לפתע עצר, והקברניט אמר שחוזרים לכמה דקות לרחבת הטרמינל. “מהקצה של המטוס ראיתי את הדייל מצביע עליי”, אומר רוני. “הוא התקרב ואמר ‘יש פה טלפון, כדאי שתצלצל הביתה’. ענתה לי מישהי, אמרה ‘בוא הביתה. זה אלעד’. ידעתי. הוא הלך”. במכתב שהשאיר הסביר אלעד שלא יכול היה לשאת את הכאב הכפול, ושהאבדן והצער הכריעו אותו.כך, באופן נורא ואיום, התברר שלפעמים מעגל השכול הוא לא מטפורי בכלל. ברדיוס של 500 מטרים בירושלים גדלו להם ארבעה ילדים, וכולם נפלו. יאיר אנגל מרמת רחל, שגדר הקיבוץ נוגעת בשכונת ארנונה, שכונה שבה גרו אמיר ואלעד הירשנזון ודוד בירי. אבל המעגל של שלושת גיבורי הסיפור הזה הוא לא רק של שכול. הוא של הנצחה וזיכרון, ושל הפועל ירושלים.
דוד בירי ז״ל (באדיבות המשפחה)
“אתה מגיע לבית החולים, רץ לילד ורואה ילד שלם, שוכב ככה על הגב. ואישתי אומרת ׳תשמע אין לו כלום׳. היא עוד דאגה מהשריטה שיש לו ברגל, כנראה בזמן הנפילה”. דוד בירי ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
רוני הירשנזון הדביק את הבן אמיר בחיידק של האדומים ממלחה. ואמיר נדבק חזק. היה מגיע לכל משחק, יושב ביציע של הילדים המשוגעים (לטובה), על הג’ריקן בצבא הוא כתב הפועל ירושלים. כשאמיר נפל בפיגוע, כל הקבוצה בראשות דני קליין הגיעה לנחם ומשכה את האב האבל למשחקיה. השילוב הזה – אוהדים, מנהלים – ביחד עם אגף ההנצחה של משרד הביטחון בראשות אייל לוי, הם אלה שעשו את החיבור הזה לאפשרי ולחזק.”אנחנו עוד עזרנו להביא את נחום מנבר לקבוצה”, נזכר רוני, שהחיבור בינו לבין האדומים נהיה כל כך חזק בכל כך הרבה רמות. “מאז האסון לא חושב שהפסדתי משחק של הקבוצה, בית, חוץ, חו”ל. אולי משחקים ספורים”, הוא אומר.גם אלעד המשיך את המסורת. כשהאח אמיר נפל, הוא והחבר דוד הרחיבו את גבולות הטירוף אחר הקבוצה. הם ישבו בגוש המעודד, ושניהם צבעו את קירות החדר שלהם באדום. אחרי שגם אמיר נפל, אוהדי הקבוצה החלו במחווה לתלות שלטים בשני יציעי האוהדים הצעירים שמאחורי הסלים. לאחד הם קראו ‘יציע אמיר’ ולשני ‘יציע אלעד’. ראשי הקבוצה אימצו את המחווה וראש העיר אהוד אולמרט סייע בכך שמשלטים פשוטים ההנצחה תהפוך לאותיות זהב מעל הטריבונות.כשיאיר אנגל נפל, גם ג’וחא זכה לחיבוק עוטף מהקבוצה. יאיר שיחק בקבוצה מגיל צעיר ועד שהתגייס לשייטת. כשחקן במועדון, הוא גם היה אוהד שרוף שלו. במשחקים הוא היה קופץ באותם יציעים שנקראים היום ‘אמיר’ ו’אלעד’. אחרי שנפל נערך טקס לכבודו. “לפני המשחק נגד בני הרצליה”, אומר ג’וחא, “לא אשכח את זה. דני קליין חיבר ביני לבין הקבוצה, קיבלתי את גופיה מספר 13, של יאיר. מאז אני יכול לספור על יד אחת כמה משחקי בית הפסדתי. התחברתי להפועל”.
אלעד הירשנזון ז"ל (באדיבות המשפחה)
״מהקצה של המטוס ראיתי את הדייל מצביע עליי״, אומר רוני. ״הוא התקרב ואמר ׳יש פה טלפון, כדאי שתצלצל הביתה׳. ענתה לי מישהי, אמרה ׳בוא הביתה. זה אלעד׳. ידעתי. הוא הלך״. אלעד הירשנזון ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
אצל ציון הסיפור קצת אחר. “לא הייתי אוהד הפועל”, הוא אומר. “אני מאוד אוהב ספורט, מכור לשידורי ספורט אבל לא הייתי הולך למשחקים. אחרי שקרה מה שקרה עם דוד, היה לי קשה להגיע לפה. אני אפילו לא בטוח שרוני יודע את זה, אבל היה לי קשה לראות את השמות של אמיר ואלעד על היציעים. כל זריקה לסל אתה רואה את זה. לא הייתי עוקב אחרי הכדור אלא רק מסתכל על השמות שלהם. זה נשמע קצת פסיכי אבל זו האמת. היה לי מחסום. עם דוד אין לי בעיה, דווקא עם אמיר ואלעד. אומר משהו שלדעתי לא אמרתי אף פעם – אחרי מה שקרה עם אלעד, הסתובבתי זמן רב בתחושה של… לא יודע אם רגשות אשם, אבל משהו הציק לי. הרי כל הסיפור עם אלעד קרה בגלל מה שקרה לדוד. והירשנזון זו משפחה נפלאה, אף פעם לא נתנו לי להרגיש ככה. אבל זו היתה ההרגשה ואי אפשר להשתחרר ממנה”.אבל העונה משהו השתנה. אייל חומסקי, אחד הבעלים החדשים של הקבוצה והחתן של רוני הירשנזון (אמרנו לכם שהכול קשור בסיפור הזה), העניק לבירי מנוי ובירי הרגיש שהוא חייב לנסות לעשות מאמץ. והוא הגיע, ומאז הוא מגיע לכל משחקי הבית. “גם היום קשה לי”, הוא אומר, “אבל אני רואה את המשפחות ממול ורואה את רוני וג’וחא, ויש בזה משהו מעורר. זה נותן לי את הכוח לבוא גם למשחק הבא. לראות את כל האוהדים הצעירים האלה, את הנוער ביציעים, זה עושה טוב”.אז שלושתם שם, בכל משחק ביתי, והמשפחות גם. בירי בשער 2 ואנגל מולו והירשנזון עומד מעל הסל, זועם קצת על ההגנה הרכה של הפועל ירושלים במשחק מספר 1 בסדרה מול חולון.והקשר, כפי שהבנתם, סבוך ואדוק, ולא רק בגלל שהילדים של הירשנזון ובירי, אמיר ודוד, היו כאחים. כל צלע במשולש, מתברר, היתה קיימת הרבה לפני השכול. “ג’וחא בטח אפילו לא יודע”, אומר בירי ומסתכל על הגבוה המשופם, “אבל כשהייתי נער והיינו נשלחים לעבוד בקטיף, ג’וחא היה האחראי עלינו. פחדנו ממנו פחד מוות”. “ורוני ואני היינו שנים במילואים ביחד”, מספר ג’וחא. “זה הגלגול של גדוד 163, הגדוד שכבש את הכותל. אנחנו היינו שם ראשונים, זה שמוטה גור עשה רעש בתקשורת זה משהו אחר”. והפועל ירושלים מעורבבת בכולם. אחד מחברי הצוות של יאיר ז”ל הוא בעצם אחד החברים הכי טובים של אורי אלון, הבעלים של הקבוצה, והוא זה ששכנע אותו להגיע. ואז אלון הגיע לחומסקי, החתן של הירשנזון, והציע לו שותפות. “אלון הציע ותוך 10 דקות חומסקי הסכים”, מספר רוני. “והוא בכלל היה אוהד בית”ר”. “ההנהלה החדשה היא כולה הצוות של יאיר”, אומר ג’וחא.
יציע אלעד הירשנזון ז"ל באולם מלחה (ברני ארדוב)
“אני אפילו לא בטוח שרוני יודע את זה, אבל היה לי קשה לראות את השמות של אמיר ואלעד על היציעים. כל זריקה לסל אתה רואה את זה. לא הייתי עוקב אחרי הכדור אלא רק מסתכל על השמות שלהם. זה נשמע קצת פסיכי אבל זו האמת” (צילום: ברני ארדוב)
אז מה בעצם הם עושים, שלושת הגיבורים הללו. האם ההגעה למלחה היא תחליף, הדחקה, הכחשה או ניסיון לחיות את החיים של הבנים דרך אהבתם – הפועל ירושלים. “תחליף? לא”, אומר הירשנזון. “זו פעילות שיוצרת הרבה רגעים שמחים, וקצת עצובים, אבל משחק זה משחק ובשבילי זו תמיד חגיגה. זה מוציא אותך החוצה. אתה מרגיש מחובר לדברים שהילדים עברו. אני מרגיש שותף לחוויה שלהם. אני לא מאמין במיסטיקה או בדברים כאלה, אבל הצורה שיכולתי לשאת את האבדן והאבדן השני היא בכך שאני מרגיש שהם נמצאים פה איתי. אני רואה את המשחקים בשבילם, זה ביחד. זו צורת הנצחה, מעודדים פה תמיד, גם כשפחות הולך, ואני אוהב את זה. אנחנו מרגישים מחוברים. כשזכינו בגביע יול”ב כולנו היינו שם ובכינו. הנכד שלי עשה קעקוע של הפועל ירושלים על הרגל. זה משהו שאוסף את כולנו, מנציח, מזכיר, מרפא”.ג’וחא לא מאמין בהתכנסות לתוך השכול. “אני זוכר את זה כאילו זה היה היום – יום אחרי ההלוויה אספנו את כל המשפחה וביחד החלטנו שממשיכים הלאה בראש מורם. צד אחד הנצחה, צד שני חיים. כי יש בשביל מה לחיות. זה קשה, אבל לא התחברנו לארגוני השכול. מהיום הראשון אנחנו חיים כאילו יאיר איתנו. כל הזמן. את התליון שלו אני לא מוריד. הוא איתי כל הזמן. גם הילדים והנכדים קשורים. יש לי 10 נכדים ואחד דומה לו פחד. פחד. הרבה פעמים אני מתבלבל בשם, כמה שהוא דומה לו. ואני עוסק בהנצחה. יש לי מצפה שבנינו לכבודו, אני מחלק מלגות על שמו, יש מרוץ על שמו ויש את הכדורסל”.זה לא מרגיש כמו הדחקה?“להפך. הוא פה ופה ופה ופה. אצלי מעל השולחן בבית יש צילום בגודל גיליון. בצד השני יש תמונה שלו עומד ליד פוסטר של מייקל ג’ורדן. הוא היה משוגע על שיקגו”.”אצל כל אחד זה אחרת”, אומר בירי, “ואי אפשר לפרש את זה לפי פסיכולוגיה. כל אחד אומר משהו ומתנהג איך שבא לו. אצלי למשל אין תמונות בכלל. החדר שלו פתוח, עדיין צבוע באדום, נשאר אותו דבר והנכדים משתוללים בתוכו. אבל תמונות אין. אני לא מרגיש שאני צריך תמונה כדי לזכור אותו. ההתחברות העונה לכדורסל עושה משהו. שמעתי שזה קורה להרבה משפחות שאיבדו את הילדים – אתה כל הזמן מחפש שיזכרו את הבן. לי יש איזה פחד פנימי שישכחו אותו יום אחד. זה נראה אידיוטי כי ברור שזה קורה עם הזמן ויש נופלים טריים ומדברים עליהם יותר וזה ברור שבאיזה שלב זה הולך והופך להיות שם ותאריך וכו’. אבל כל זמן שאני חי יש לי רצון כזה שלא ישכחו אותו. שיזכרו אותו. ואני מרגיש שכל העניין הזה עושה את זה. לאו דווקא הפועל אלא החוויה הזו. שכולנו באים ביחד. גם הבן השני שלי, עוז, מגיע לכל משחק וגרר אותי. והוא נהיה חבר טוב של הנכד של רוני, הבן של חומסקי. והכל מתחבר. דוד לא היה מעריץ שרוף של הפועל, לא היה אובססיבי כמו אלעד”.בעצם כמו שאתה עכשיו.

“כן”, הוא צוחק. “בסדר הגודל הזה”.

יאיר אנגל ז״ל (באדיבות המשפחה)
“הוא פה ופה ופה ופה. אצלי מעל השולחן בבית יש צילום בגודל גליון. בצד השני יש תמונה שלו עומד ליד פוסטר של מייקל ג׳ורדן. הוא היה משוגע על שיקגו״. יאיר אנגל ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
ושלושתם כל כך מיוחדים. כמו שהם טוענים שאין דרך להסביר את התחושות למי שלא עבר אסון כזה, כך קשה לתאר אותם למישהו שלא פגש בהם. אתה רואה את הכאב ואת הרצון להנצחה בתוך העיניים. אבל הם גם בתוך המשחק. בירי לא לוקח את זה קשה מדי, הדרך חשובה לו. ג’וחא נהנה מכל רגע, מחזיק את המצלמה ומקליק על כל התרחשות. כשיניב גרין נבחר לשחקן המצטיין הוא ממהר ללכוד אותו בעדשה. הירשנזון במתח אדיר. ברבע הרביעי, כשחולון מצמצמת את ההפרש, הוא משתגע. אומר לאנשים לידו “לא ייאמן” ו”לא באו לעשות הגנה היום”. כשהמשחק נגמר, וירושלים ניצחה 83:89, הוא נרגע קצת. “המשחק הראשון בסדרה תמיד הכי חשוב”, הוא מסביר.הקהל מתרוקן ממלחה, והשלושה נפגשים מחוץ לאולם. לחיצת יד, חיבוק, מה עניינים. השחקנים גם יוצאים מחדר ההלבשה, עושים שלום. שלושתם דמויות מוכרות מאוד במועדון, וקשה מאוד להחליף איתם מילה בלי שמנהל או שחקן או אוהד לא יעצור לידם ויזרוק כמה מילים חמות.העונה גם הכדורסל מאיר את פניו, אחרי לא מעט שנים קשות מקצועית. “סוף סוף יש קצת נחת”, אומר ג’וחא, “למרות שבחיים לא הלכתי באמצע משחק, גם כשהיה ממש לא טוב”, חשוב לו להבהיר. “בחיים לא הלכתי, ברור”, מוסיף הירשנזון. ובירי מחדד: “מה שכיף בהפועל זו הדרך. אין פה כל הזמן שאיפה לנצח בכל מחיר. זו לא המטרה פה”.אז מה יקרה השנה?“תרשום – 11 ביוני אנחנו בגמר”, מכריז ג’וחא. הירשנזון מצנן: “אין קבוצה שלא רוצה לנצח, אבל אנחנו מסתכלים לטווח הארוך. כשאתה רוצה לתת אגרוף אתה חושב איך היד שלך עוברת את הפרצוף של הבנאדם, לא נעצרת בו. כשאתה מסתכל שלוש שנים קדימה, אתה יכול להרוויח גם את השנה הזו. הכול יכול לקרות. אתה יכול לתת להם 28 בנוקיה ויכול להילחם על כל נקודה כמו הערב מול חולון”. בירי: “אליפות זו לא הכול. העיקר שנמשיך לבוא, שיהיה פה שמח ושישקיעו. זה מה שעושה את הכיף של הפועל”.
יציע אמיר הירשנזון ז"ל באולם מלחה (ברני ארדוב)
״סוף סוף יש קצת נחת״, אומר ג׳וחא, ״למרות שבחיים לא הלכתי באמצע משחק, גם כשהיה ממש לא טוב״, חשוב לו להבהיר. ״בחיים לא הלכתי, ברור״, מוסיף הירשנזון. ובירי מחדד: ״מה שכיף בהפועל זו הדרך. אין פה כל הזמן שאיפה לנצח בכל מחיר. זו לא המטרה פה״ (צילום: ברני ארדוב) 
***
הם קמים והולכים יחד לעבר החניה, אוטוטו ייפרדו שוב וכל אחד יילך לדרכו. מאחוריהם יניב גרין ויותם הלפרין, כוכבי כדורסל, והפרופורציות מתחדדות לגבי מי הכוכבים האמיתיים של העולם הזה. שלושתם – הירשנזון, בירי ואנגל – מבטיחים שהם ימשיכו להגיע למלחה, הבית השני. שהקבוצה כבר מעורבבת בתוכם והם מעורבבים בתוכה. את אמיר ואלעד ויאיר ודוד אף אחד לא יחזיר להם, אבל את הפועל ירושלים אף אחד לא ייקח. ובגלל שהילדים היו כל כך הפועל ירושלים, אולי הם באמת כאן, במלחה, מעודדים את האדומים וקופצים ומתופפים ושרים וצועקים. אולי תמיד יישארו כאן. אולי, בעצם, אף פעם לא הלכו.
לתגובות והצעות: orenjos@walla.co.il
רוני הירשנזון, ג'וחא יוסף אנגל, ציון בירי, אוהדי הפועל ירושלים (ברני ארדוב)
״תרשום – 11 ביוני אנחנו בגמר״, מכריז ג׳וחא. הירשנזון מצנן: ״אין קבוצה שלא רוצה לנצח, אבל אנחנו מסתכלים לטווח הארוך” (צילום: ברני ארדוב)
דוד בירי ז״ל (באדיבות המשפחה)
דוד בירי ז”ל (צילום: באדיבות המשפחה)
יאיר אנגל ז״ל (באדיבות המשפחה)
(במצפה לזכרו של יאיר אנגל (צילום: באדיבות המשפחה) 
***

כשהלב בוכה: אלון בקל נרצח ואיתו גם האהבה

אלון בקל ז”ל היה מלא בנתינה ואהבה, עד שכדור אחד בליבו עצר את חייו בגיל 27 בלבד. הלפרין מבטיח לנסות להביא לו אליפות (“נשמח מכאן”), האם מתקשה לעכל (“כל המדינה מכירה אותך, עכשיו תחזור הביתה”) והאב נזכר ביום בו התחזה לאוהד מכבי. צפו בכתבה

רועי גלדסטון

רועי גלדסטון  10.05.16 – 18:00

“היינו בדירה של אבי וירדן, כשירדן סיפרה לנו שהיה פיגוע במקום בו עובד אלון, אלון פצוע וצריכים לגשת לבית חולים. מיד, אבל מיד רצנו, שעטנו לבית החולים והגענו עוד לפני האמבולנס. ראינו את האמבולנס מוריד אלונקה. הרגל של אלון הייתה שמוטה, ואני צווחתי ואמרו לי ‘מטפלים בו, מטפלים בו’, נכנסנו לחדר מיון וחיכינו עד שקראו לנו”, כך, כאילו זה קרה רק לפני שעה, מתארת ניצה בקל, אימו של אלון בקל ז”ל, את הרגעים שאחרי פיגוע הטרור בפאב הסימטא ב-1.1.2016.

ניצה זוכרת כל רגע. איך הריחה את בנה, נגעה בו, ליטפה אותו, צבטה, חיבה ונישקה. “הוא היה יפה כל כך, נקי. רק שעתיים לפני כן התקלח. והרצח, הכדור חדר אל תוך הלב הענק הזה. דווקא בלב הזה, הנקי, איך יכול להיות? זה המקום הכי טהור. כדור אחד פילח את ליבו. ומאותו יום זה לא חיים”, מספרת האם בדמעות ומתחננת: “אלון, יאללה. בוא הביתה. זהו, יש מינוף, כל הארץ יודעת מי זה אלון בקל, תחזור”.

בקל ז”ל היה מלא באהבה ונתינה. כזה שכל מי שמכיר מתאהב בו. ילד חיובי, מצחיק. אוהב ספורט, ובעיקר את הפועל ירושלים. אביו, דודו, נזכר באחד מהרגעים בהם הכל התחבר – ואלון התחזה לאוהדי מכבי ת”א כדי להשיג כרטיסים למשחק: “היה משחק נגד מכבי ת”א. לירושלים כבר לא היו כרטיסים ונשארו רק לאוהדי מכבי. מכרו את זה  במועדון של מכבי. אז מה הוא עשה? הלך לשוק הכרמל ואמר, ‘אקנה את החולצה הכי זולה של מכבי ת”א’, לבש אותה, ואמר ‘אבא מה אני אעשה’. הלך וקנה ממכבי ת”א 4 כרטיסים, יצא החוצה, וצילם לי את זה”.

בירושלים הכירו את האוהד המסור, ולפני כמה חודשים ערכו לו טקס מרגש במיוחד במשחק ביתי בארנה, אותו האם ניצה לא מסוגלת לשכוח: “רטט בגוף בטקס. כולם הזדהו. המחיאות כפיים, עם העוצמה, וכל הגוף רועד. אין לך שליטה. פשוט אין שליטה”.

גם יותם הלפרין וליאור אליהו זוכרים את בקל, וממקום מושבו בארנה מבטיח הקפטן: “דיברנו על זה, ואני חושב שאם נצליח להביא לפה עוד תואר להפועל ירושלים, אז עשינו תואר אחד עם אלון, ובעזרת השם נעשה תואר בלי אלון. אם נצליח לעלות לו חיוך ולעוד עשרות אלפי אוהדים בדרך, זה המקסימום שאנחנו יכולים לעשות. נשמח איתנו מלמעלה ואיתנו כולנו פה ביחד”.

צפו בכתבה המלאה

האב בבית העלמיןהאב בבית העלמין

הנרצחים בפיגוע בתל-אביב הם אלון בקל, מנהל הפאב “סימטא”, ושמעון רוימי, שבא מאופקים לחגוג יום הולדת לחבר. המצוד אחרי היורה נמשך. אביו של אלון: “רק אתמול הוא חגג את הסילבסטר ואמר ‘טוב לי, אני אוהב לחיות'”. חברו של שמעון: “נפגעתי בגב וזחלתי בין הכיסאות ההפוכים למטבח”
01.01.16 , 18:00
01.05.2017  12:25

Международный День Катастрофы и Героизма / יום השואה וגבורה

Сегодня в 10.00 жизнь в Израиле остановится на 2 минуты – наступает День Катастрофы и Героизма европейского Еврейства – в память 6 миллионов евреев, зверски убитых в Холокосте только за то, что они были евреями.
Дата этого Дня связана с годовщиной Восстания в Варшавском Гетто, начавшегося в дни Песаха 1943 года.

***

Эти фотографии еврейских женщин, детей, стариков сделаны 16 октября 1941г. в г. Лубны Полтавской обл. Украина за несколько минут перед их убийством
В этот день украинские палачи зверски убили 1 865 евреев – жителей этого городка и окрестных сел

 Опубликовано 24.04.2017  09:43

פורסם 24/04/2017 09:43

Семен Гофштейн. Сборник стихов

От автора

На склоне лет по настоянию моих

друзей и знакомых решил издать

сборник своих стихов. Хорошо это

или нет – не знаю. Об их качестве судите сами.

Семён Гофштейн

Я НЕ ЖАЛЕЮ, ЧТО РОДИЛСЯ…

Стихи разных лет

ПРЕДИСЛОВИЕ

***

Не обольщаюсь я обманом—

Какой тут из меня поэт?

А слыть по жизни графоманом,

Поверьте мне, желанья нет.

И стыдно будет мне и больно

С Пегаса падать в лужу ту,

Когда крылатый конь невольно

Взбрыкнёт покруче на лету…

2005 г.

Раздел 1

ИЗ  СОЛДАТСКОЙ  ТЕТРАДИ

***

Беларусь, мой край озёрный ясный,

Далеко я, родина моя!

В Гатчине, где всё вокруг прекрасно,

По тебе одной тоскую я.

Если б только на одно мгновенье

Оказаться вновь я дома мог,

Знай же, что я встал бы на колени,

Целовал бы пыль твоих дорог,

Птиц напев тогда б я слушал звонкий

И вдыхал бы аромат полей…

Беларусь, родимая сторонка,

В целом мире нет тебя милей…

1957 г.

ЛЕВ   

басня

В зверином царстве гостя ожидали…

Такого гостя сыщете едва ль—

как угорелые, все бегали, скакали—

готовились к приезду Льва…

Медведи, Волки, даже старый Лис—

все за уборку тщательно взялись,

а опытный бывалый Крокодил

уборкой лично сам руководил.

Суровый взор его везде сновал,

и отыскав углов и дырок тыщи,

уборщиков к себе он вызывал

и всем велел уборку делать чище…

Зверьё от страха перед ним дрожало—

сегодня никого страшнее нет—

копался он и там, где пыль лежала,

быть может, сотни лет…

Запомни, друг, о чём мы говорили,

и так, как есть, пойми мои слова:

когда дойдут дела и до столетней пыли,

знай: ждут приезда Льва…

1957 г.

Ф. Д.

Когда-нибудь о прошлом вспоминая,

Вдруг дней ушедших  хлам я захочу разрыть,

То с холодком, иль с чувством, я не знаю,

И о тебе я вспомню, может быть.

Пройдут года, и в сердце будет холод,

И повинуюсь я своей судьбе,

С усмешкой вспомню я, как был я молод,

С усмешкой вспомню я и о тебе…

А может быть, всё в жизни может статься,

Другую встретив, снова полюбя,

Я буду удивляться и смеяться:

Как мог когда-то я любить тебя…

Прекрасны расцветающие розы,

Но быстро увядают и они.

На монотонное, глухое чтенье прозы

Похожи наши суетные дни…

1957 г.

Раздел 2

ВОСПОМИНАНИЯ  ДЕТСТВА

НОВОГОДНЯЯ  ЁЛКА  1943 года

Холодно, голодно,

положили зубы на полку,

стальными стружками,

как игрушками,

украшаем маленькую ёлку…

А новогодним утром рано

уплетаем, как печенье, жмых

и слушаем Левитана,

как наши колотят их…

Верим, что всё пройдёт,

все наши детские беды,

мечтаем, каким будет тот

Новый год,

первый после Победы…

1997 г.

РУКИ

Мы на разрушенном вокзале,

Фашисты где-то рядом тут,

И мы уже, конечно, знали,

Что смерть они нам всем несут.

Мы знали о еврейских гетто,

О том, что немец вытворял,

И чтоб не испытать всё это,

Мы уезжали на Урал.

Ночь, на вокзале мы безлюдном,

И слышны звуки боя нам,

Как к свисту пуль привыкнуть трудно

Нам, семилетним пацанам…

На горизонте гулком пламя

Нет-нет, да вырвет нас из тьмы…

Ни одного мужчины с нами,

Лишь наши матери да мы…

От чёрной смерти нет спасенья,

Грозит нам смертная беда—

Стоят здесь лишь одно мгновенье

Разрушенные  поезда…

Что делать нам в ночи проклятой,

Как жизнь от смерти уберечь?

Вдруг видим мы: идут солдаты

И русскую мы слышим речь…

Всё ближе, ближе боя звуки,

Но вот подходит эшелон,

И опустили чьи-то руки

Меня в разрушенный вагон.

И от войны меня умчало,

Вовек мне это не забыть,

Те руки всех начал начало,

Как в жизни: быть или не быть…

Пока я буду жить на свете

В сиянье солнечного дня,

Я буду помнить руки эти,

От смерти спасшие меня…

1975 г.

ТОМКА

Красивою Томка была,

Стройною, белолицею,

А отец её, вот дела,

В немецкой служил полиции.

Суровым было тогда

Наше законодательство,

И публично повешен он был

За своё предательство…

А с Томкой дружили мы,

Школьные её ребята.

За отца своего

Не была она виновата…

Но однажды я дёрнул её

За косу её русую длинную

И полицайкою обозвал,

Ни в чём не повинную.

И бедная милая Томка

Рыдала и долго и громко

За то, что предатель отец,

А друг её детства — подлец…

1957 г.

ШКОЛЬНАЯ  ДРАКА

Кровь в виски, словно молот, стучит,

Что случилось со мною такое?

Это слово проклятое ” жид”

Сердце рвёт безысходной тоскою…

Мне в лицо улыбается рот,

Весь в слюне, словно пенное мыло,

И кулак мой отчаянно бьёт

В это мерзкое глупое рыло.

Не на шутку смертельный наш бой—

Из носов бьют кровавые брызги,

И в сплошной превращаются вой

Перепуганных девочек визги…

В голове моей грозный набат—

Рвусь я в драку, вжав голову в плечи,

Ну а завтра наступит шабат,

И зажгутся субботние свечи…

1997 г.

`                     ЦЫГАНЕ

Восторга бывало в избытке

При въезде в наш город цыган…

Видавшие виды кибитки

И громкий крикливый их стан.

Гадалки на площади шумной,

И запах от потных коней…

Признаюсь, что с детства безумно

Всю жизнь это нравилось мне…

Я знаю, нет в мире чудесней,

Чем этот народ кочевой

С его разудалою песней,

С еврейской галутной судьбой…

1975 г.

***

Бомбили станцию Филоново,

Горело с четырёх сторон,

А самолёты немцев чёрные,

Как стая чёрная ворон…

Уже сирена больше часа

Вселяет в души дикий страх,

И человеческое мясо

На уцелевших проводах…

Повсюду взрывы, крики, стоны,

В разгаре сатанинский пир…

Пылает станция Филоново,

В аду кромешном стонет мир…

1997 г.

***

Мы в детстве с братом были очень рады

До блеска чистить папины награды,

Чтоб все они сияли и звенели,

Как птиц весенних радостные трели.

В серебряной медали “За отвагу”

мне слышался приказ  ” Назад ни шагу!”

Но мне казалось,  трелью соловьиной

Звенит медаль ” За взятие Берлина ” …

1957 г.

МАМА

Бой с фашистами был всё ещё в разгаре,

Голодуха,  даже корки хлеба нет,

Маму бабушкой назвали на базаре,

Только бабушке всего лишь тридцать лет…

Ей бы модные ещё носить наряды,

Что состарилась, её ли в том беда?

На заводе мама делала снаряды,

Чтоб скорей окончилась война…

1997 г.

***

В семь лет пошёл я в школу в сорок первом,

Как многим, мне хотелось быть в бою,

И всей душой, и каждым своим нервом

Неполноценность чувствовал свою…

Учитель наш был молодой и статный,

И я был несказанно удивлён:

Все взрослые мужчины шли в солдаты,

Так  почему на фронт не рвался он…

Хотел и он на фронт на самом деле,

В военкомат ходил уже не раз,

И очень скоро—не прошло недели—

Он воевать с врагом ушёл от нас…

Как жаль, мне было семь, а не семнадцать…

Вот и теперь жалею я порой,

Что счастья мне не выпало сражаться

С той проклятою Богом немчурой…

1975 г.

***

Нет, не найти мне, видно, слов иных,

Чтоб о тебе сказать мне всё, любя…

Страна берёз и мельниц ветряных—

Такой, Россия, помню я тебя…

Я вспоминаю, будто сладкий сон,

Уже не жаркий день обычный летний,

И сочный сладко-приторный паслён—

Его любил мальчишка семилетний…

Степей бескрайних шёлковый ковыль

И терпкий запах клевера душистый,

Просёлочных дорог седая пыль

И жаворонка пенье в небе чистом…

Россия, приютила ты меня

В года военные, года лихие,

И мучает меня, сильней день ото дня

По детству моему глухая ностальгия…

1957 г.

***

Здесь всё растёт под небом синим:

Айва, инжир и виноград,

Но горькая полынь России

Милее сердцу во сто крат…

Я вспоминаю мая грозы,

И воды вешние реки,

И вас, о русские берёзы,

Как от меня вы далеки…

Сияй, Давидова звезда!

Для ностальгии нет здесь места,

Но запах трав, родных мне с детства,

Я не забуду никогда…

1997 г.

БАЛЛАДА О ДИРЕКТОРЕ ШКОЛЫ

Ещё был жив тогда Иосиф Сталин,

Страна жила под властью палачей,

Суровые для всех нас дни настали:

Шумела пресса про убийц-врачей.

Учились мы тогда в девятом классе.

Где правда, где неправда, – не понять,

И вот вошла в наш класс химичка наша,

Вместо урока стала нам читать.

А я еврей, и тут такое дело:

Тут наших осуждали все врачей.

Со злобой на меня она глядела,

Навет кровавый лился, как ручей:

“Смотрите, дети, все они евреи!

Их осуждает наша вся страна.

Повесить бы их надо поскорее!”

А в классе гробовая тишина…

Звенит звонок, а нам не стало легче,

Весь перерыв сидим мы до звонка,

И вот уже легла на мои плечи

Нежданно друга Шурика рука…

“Держись, Семён, держись, и будь спокоен,

Вниманья ноль на эту болтовню!

А ей ещё такое мы устроим!

Мы все с тобой! Подложим ей свинью…

Ну а потом пришёл директор школы

И поразил всех фразою одной:

“Я антисемитизма в нашей школе

Не потерплю, чтоб ни было со мной!”

И стало в классе вновь, как в танке, глухо,

Мы стали рядом плотною стеной…

Да, наш Василь Михайлович Палуха

Был человеком с буквы прописной…

2016 г.

Раздел 3

ПОСВЯЩЕНИЯ

В альбом Кето Талахадзе

Прости, дитя, мой стих игривый,

Быть может, я пишу не то,

Но в мире нет тебя красивей,

Цветочек Грузии Кето…

Будь счастлива, звезда Востока,

Всегда весёлой, милой будь.

Под  солнцем Грузии далёкой

Михалки наши не забудь…

д. Михалки Мозырского района Гомельской области Республики Беларусь

1975 г.

.             ЖЕНЕ  МАШЕ

Идём мы вместе долгою дорогой,

Как прежде, ты мне, Маша, дорога,

Ты родилась под знаком Козерога,

Но мне не наставляла ты рога…

Твой жар души по-прежнему мне нужен,

И рук твоих мне дорого тепло,

Прости меня за юмор неуклюжий—

Меня с Пегасом сильно занесло…

2005 г.

БЕЛЛЕ ИГЛА

гроссмейстеру по шахматам

Играешь ты красиво, смело,

Я так хочу, чтоб ты была

По жизни милой, нежной, Белла,

В игре разящей, как стрела…

И цель любая покорится,

Я верю: скоро станешь ты

И нашей шахматной царицей,

И королевой красоты…

Ты победишь во всех турнирах,

Ведя бескомпромиссный бой.

Пусть шахматисты всего мира

Снимают шляпы пред тобой…

2002 г.

БЕЛЛЕ ИГЛА

За всё Вам, Белла, и хвала, и честь.

Пусть Ваш талант сама судьба лелеет.

Спасибо Вам, что Вы на свете есть,

И делаете мир ещё светлее…

2002 г.

БЕЛЛЕ  ИГЛА

Молюсь Каиссе я одной,

Не поднимая головы,

Но это Вам поклон земной—

Богиня шахмат—это Вы.

Пусть колокольчики звенят

Для Вас весеннею порой,

Вы восхищаете меня

Своей блистательной игрой.

Вы воплощенье красоты.

Нет в мире девушки милей,

И Ваши я ищу черты

У внучки маленькой моей…

2005 г.

ПИАНИСТКЕ ШАМИРЕ ДАВЫДОВОЙ

Становится краше весь мир наш безбрежный,

И солнце от счастья смеётся,

Когда из-под пальчиков девушки нежной

Волшебная музыка льётся…

Всё замерло вдруг, тихо бьётся пульс мира—

Пленён он мелодией чистой…

Ему одарённая Богом Шамира

Играет рапсодию Листа…

2005 г.

ИОСИФУ  ДУХИНУ

Ты погиб под Москвой,

Мой двоюродный брат…

Может быть, под плитой

У Кремлёвской стены

Твои кости лежат,

Той Священной войны

Безымянный солдат…

2008 г.

***

Милым девочкам Авиталь и Наоми

от деда Семёна

Я скоро уеду в Америку

Бродить на Аляске по берегу,

Объездить хочу всю планету,

Прекрасней её в мире нету,

Увидеть далёкие страны,

Моря, ледники, океаны…

Поплавать хочу я с дельфинами,

Наладить знакомство с пингвинами…

Мне в Африке жаркой охота

За хвостик поймать бегемота…

На водах далёкого Нила

Хочу оседлать крокодила…

А в Индии хочется мне

Проехать верхом на слоне…

В Австралии я поутру

Попрыгать  хочу с кенгуру…

Но, девочки, где я ни буду,

Я вас никогда не забуду…

Вы не обижайтесь на деда-

Такой он у вас непоседа…

Когда же наступит рассвет,

Запрыгает солнечный зайчик,

Для вас это, девочки, значит-

От деда Семёна привет…

2015 г.

 Ю.А. ГАГАРИНУ

Уже доступен космос для туристов,

Не перечесть космических дорог,

Но твой полёт был дерзок и неистов,

Нет, не полёт, а яростный прыжок…

Прыжок туда, в неведомые дали,

Мир облетела сказочная весть…

Скольким новорождённым имя дали

В тот год в твою, Гагарин Юрий, честь…

Восторги  улеглись, всегда так было,

И фимиама разошёлся дым,

Но мир твоя улыбка покорила—

Ты стал для всех любимым и родным…

Не верится, что ты, наш ас Гагарин,

Нелепо в катастрофу угодил…

Неужто ты, такой хороший парень,

Кому-то там, в верхах, не угодил?

2001 г.

СВЕТЛАНЕ  ВЕРХОЛАЗ

на день рождения

Я всю ночь провёл без сна,

Сочинял для Вас я это.

Пусть всегда цветёт весна

В Вашем добром сердце, Света.

Каждый раз пусть будут краше

Ваши дни и вечера,

И всегда пусть ЗАВТРА Ваше

Будет лучше, чем ВЧЕРА…

2011 г.

ПОЭТЕССЕ  ГАЛИНЕ  МИЛЯВСКОЙ

Ответ на её стихотворение “Галка”

Стихи у Вас, как ветер свежий,

Как родниковая вода,

И пусть проносятся года,

Никто Вам крылья не обрежет…

Над жизнью будничной унылой

Вы птицей в круговерть стихий,

И Ваши свежие стихи

Наполнят крылья новой силой!

2010 г.

ХУДОЖНИЦЕ  МАРГАРИТЕ  ЛЕВИНОЙ

Красок дивная гармония

Наполняет радостью сердца…

Незнакомая симфония

Отовсюду льётся без конца.

Струны сердца моего открыты,

Красок свет плывёт со мной в зенит.

Полотно под кистью Маргариты

Неземными звонами звенит…

2015 г.

АННЕ  УШЕНИНОЙ

Чемпионке мира по шахматам

Вам рукоплещет шахматный наш мир.

Стихи Вам посвящать должны поэты.

Для шахматистов мира Вы кумир,

И, несомненно, заслужили это…

Для Вас спортивные открыты дали.

Всё суета, и вывод здесь простой:

Все Ваши званья, кубки и медали

Бледнеют перед Вашей красотой…

Пусть время Вашу молодость не тронет,

К Вам уваженье наше без границ.

Вам впору восседать всю жизнь на троне

Прекраснейшей царицею цариц…

Вас краше никого на свете нет,

Ваш раб покорный дарит Вам сонет…

2016 г.

А.С. ПУШКИНУ

Собратом Вас назвать я не берусь—

Тому есть очень веская причина—

Вы, Александр Сергеевич, Эльбрус,

А я его лишь мелкая песчинка…

Взвалили Вы на плечи тяжкий груз—

Будить любовь горячую к отчизне,

И никакой залётный к вам француз

Так и не смог лишить Поэта жизни.

Та пуля улетела в пустоту.

Вы жили, Вы живёте, и живите.

Осуществив извечную мечту,

Вы и сегодня с нами говорите.

По-прежнему задора Вы полны.

У Вас, Поэт, могучая натура!

Вы Император Сказочной страны,

А имя у неё –Литература…

Не каждому бессмертие дано—

То дар богов, что тут ни говорите,

Но с Вами единит меня одно:

Любовь к стране, в которой Вы властитель.

2011 г.

РИММЕ ДЕХТЕР

Вот на столе портрет

Еврейской юной леди.

Её прекрасней нет

Нигде на белом свете…

И длинные ресницы,

Разлёт её бровей,

Как крылья гордой птицы,-

Нет личика милей…

Наполнен добротой

Блеск глаз у леди милой,

Красою неземной

Природа наделила.

И пусть летят года,

Пусть дует счастья ветер,

Прелестной будь всегда,

Царевна на портрете!

2016 г.

д-ру  Анфисе Кожемякиной

Могла стать скрипачкой, певицей, актрисой,

Но в этом ли жизненной мудрости суть?

Красавица с именем русским Анфиса

Избрала врача–офтальмолога путь…

Прелестная милая дочь Петербурга!

Прекраснее Вашей профессии нет.

Умелые руки глазного хирурга

Потухшим глазам дарят солнечный свет…

2016 г.

Юной шахматистке Софье Топорковой

Играет Софья Топоркова

Всегда умело и толково,

И ей, красавице на диво,

Дано всегда играть красиво.

Она энергии полна,

Всегда в открытый бой стремится,

София Мудрая она,

И быть ей шахматной царицей…

2014 г.

Марине, шахматистке из Германии

Петь о красавицах не ново,

В вопросе этом все мы “за”,

Всех наповал сразить готовы

Улыбка Ваша и глаза.

Всех чувств не выразить словами,

Доступно это лишь богам,

Но мы, мужчины, штабелями

Готовы к Вашим пасть ногам…

2005 г.

Раздел 4

СТИХИ  РАЗНЫХ  ЛЕТ

БЕЛАЯ РУСЬ

Мысли вслух у братской могилы павших воинов

в деревне Михалки Мозырского района Гомельской

области Белоруссии

Я далёк от гипотез смелых,

Утверждать никогда не берусь,

От весенних ли яблонь белых

Дали имя тебе, Беларусь.

Знаю только, что девушки русые

Босиком бродят летом в полях,

Знаю только, что ты, Белоруссия,

Мне и всем нам родная земля…

Журавлиную стаю над хатой

Провожаю глазами я,

И оранжевые закаты—

Всё люблю я, сторонка моя…

И полей твоих дружные всходы,

Твои сёла, твои города

И твои золотые восходы—

Это в сердце моём навсегда…

В целом мире ты самая лучшая,

Ты и радость моя, и грусть…

Шли враги твои чёрною тучею

На тебя, моя Белая Русь…

Шрамы грозные Брестской твердыни,

Море крови, как воды весной,

Дым пожарищ и слёзы Хатыни—

Вечно будет всё это со мной…

Чтобы жизнь стала лучше и краше,

В смертный бой шли твои сыны,

Сто отважных михалковцев наших

Не вернулись домой с войны…

И горжусь я, мой край, твоей силой.

Сын я твой, Беларусь, рядовой.

Над Михалковской братской могилой

Я с поникшей стою головой…

В этой братской могиле тесной

Спит Отчизны отважный сын,

Славной юности вечный ровесник

Подполковник Андрей Небольсин…

Партизаны здесь спят и солдаты,

Что от Волги к Берлину шли,

Шли и били врагов проклятых,

Но не их вина—не дошли…

Не дошли и легли под плитою,

Чтобы символом мужества стать,

Стать реликвией нашей святою,

Нашей воинской славою стать…

Край родной, был к победе путь долгий,

За неё пал в бою не один—

Здесь лежит Талахадзе Георгий,

Твой и Грузии преданный сын…

Чтоб с врагом ненавистным сразиться,

Он пришёл на просторы твои

И грузинского солнца частицу

В сердце нёс он к тебе сквозь бои.

Полюбил он твои просторы,

Стал твоим до конца своих дней,

Ближе стали Кавказские горы,

Всем нам стали они родней…

Не мираж это—небо чистое.

Мне воочью представилось вдруг—

Там вдали бой ведёт с фашистами

Лейтенант Иван Довголюк…

И сержант Смирнов рядом бьётся,

Пули вражьи свистят у виска,

Кровь ручьём из груди его льётся,

Бьётся сердце его пока…

Смерть склонилась к его изголовью,

Самолётов немецких рёв,

Истекает в сражении кровью

Старшина Цуцкарёв…

Нет, не сон это. Не случайно

В ясный день мне видится вдруг,

Как с врагами бьётся отчаянно

Рядовой страны Борисюк…

Пред могилою этой святою,

Друг мой, молча минуту постой.

Спит под этой священной плитою

Жаборовский, солдат простой…

Встав навстречу вражеской силе,

Здесь немало легло удальцов.

В этой братской солдатской могиле

Спит отважный герой Кузнецов…

И мы всем им обязаны жизнью—

Самусенко, Кохно, Щербину,

Всем погибшим, но спасшим Отчизну,

Всем, убившим в сраженьях войну…

Спят в могиле солдаты усталые,

До Михалок прошли путь большой,

За плечами вёрсты немалые…

Берегите же их покой.

И проносятся годы над ними,

И встаёт над ними заря,

К ним приходим мы с их родными

В День Победы и в День Октября.

Рядом снами стоят ветераны

Той Великой Священной войны,

Снова ноют их старые раны,

А сердца их тревоги полны…

–Мы убили фашизм в сорок пятом,

Люди гибнуть в огне не должны,

Не должны погибать солдаты

На кровавых полях войны…

Вместе с вами я, ветераны.

Никогда я не был в бою,

Но во мне болят ваши раны,

И в одном я с вами строю.

Вы навеки мне стали близкими,

И всего мне стали родней

Краснозвёздные обелиски

Над могилами богатырей…

Павшим, им я обязан жизнью,

Тем, что я человеком зовусь,

Сыновьям твоим лучшим, Отчизна,

Дорогая моя Беларусь…

Не уйти мне от выводов смелых

И сейчас утверждать я берусь—

От весенних садов твоих белых

Дали имя тебе, Беларусь…

Ты и счастье моё и отрада,

Ты и радость моя, и грусть…

Расцветай же весенним садом,

Сердцу милая Белая Русь!

1975 г.

ГЕРОЙ-ПАРТИЗАН

Был Александр простым крестьянским парнем,

Героем стать он вовсе не мечтал,

Когда в тот год суровый утром ранним

Он первый залп военный услыхал…

Он жизнь любил, как ты, как я, как все мы,

Любил весну, осенний листопад.

За эту жизнь и за весны посевы

Он сжал в руке трофейный автомат…

Дремучий лес Тарасову стал домом,

Яснее слышен перестук колёс,

Он шнур зажёг: с невероятным громом

Летит фашистский поезд под откос…

Его рука врагов разила метко,

Он мужество с уменьем сочетал,

В немецкой форме он ходил в разведку,

В борьбе с врагами он героем стал…

В легенду он вошёл ещё при жизни

И в том последнем роковом бою

За солнце, за весну, за жизнь Отчизны

Он отдал молодую жизнь свою…

Героя имя нами не забыто,

Он смертью жизнь страны отвоевал…

Его бы изваять нам из гранита

На месте том, где он бессмертен стал…

1985 г.

***

Фашисты привели евреев на расстрел.

Упал один, другой упал,

А палачи при этом громко ржали…

Куда же Бог смотрел?

Наверно, спал,

Когда его народ уничтожали…

2016 г.

ЭЛЕГИЯ

За шаткий мир готовы мы отдать

Врагам страну свою за пядью пядь.

И кажется, дойдёт уж скоро дело

И до Святого города раздела…

И смотрит пусть с небес Самсон, наш предок,

Как мы уходим, всё врагу отдав,

И как поём мы с грустью напоследок

“Ерушалаим шель захав” …

2006 г.

***

ЮНЕСКО не дано решать,

Что нам должно принадлежать!

В сердцах своих храним мы Тору,

Мы все решимости полны:

Взойти на Храмовую гору

Должны Израиля сыны!

Мы здесь наперекор врагам

Построим вечный Третий Храм,

И будет наш Ерусалим

Всегда един и неделим!

2016 г.

КЛЯТВА  ПЕДАГОГА

Мы с вами все идём одной дорогой.

К вершинам знаний вечен дивный путь.

Примите, дети, клятву педагога,

Я вам готов на верность присягнуть…

Всех чувств моих не выразить словами,

Я жизни не хочу иметь иной,

Хочу я быть, ребята, вместе с вами.

Я вам служу, повелевайте мной!

Пройдём мы вместе сквозь любые грозы,

И наша дружба станет пусть сильней,

И пусть моими будут ваши слёзы,

И ваша радость станет пусть моей.

Я вам клянусь отныне ежечасно

С любовью слову вашему внимать,

Любить вас беззаветно, нежно, страстно,

Любить всем сердцем, как отец и мать.

Готов всегда я к вашим быть услугам,

Вам верою и правдою служить,

Я вам клянусь быть вашим верным другом,

Быть чутким к вам и справедливым быть.

Вы для меня дороже всех на свете.

Клянусь я посвятить вам жизнь свою.

Пусть моё сердце вам, как солнце, светит,

Владейте им, вам сердце отдаю…

1970 г.

***

Ничего не прошу я у Бога,

Пусть идёт всё своим чередом,

Пусть прямой будет жизни дорога,

Наполняется радостью дом…

Лишь одно попрошу я у Бога,

И просить от души буду всей:

Пусть открытых врагов даст мне много,

Но избавит от мнимых друзей…

2001 г.

***

Вы поднесли народам ценный дар—

Больших учёных и больших поэтов,

Но кто простит вам, немцы, Бабий Яр

И тысячи сожженных вами гетто?

Свистели пулями печальные года,

К вам ненависть со временем лишь крепла,

В сердцах у нас остался навсегда

Тот страшный жар освенцимского пепла…

2006 г.

***

В конце пути мы с жизнью расстаёмся,

И сожалеем—прожито так мало…

Лишь те, кто пал в бою, не сожалеют,

Исполнив всё, что им судьба послала…

Им нет числа, и звёздами они

Нам озаряют сумрачные дни…

2006 г.

***

Как счастлив я, что есть ты, наш Израиль,

Моя обетованная земля!

Тебя мы называем Божьим краем,

Живи и процветай, Страна моя!

Своим теплом Израиль всех нас греет,

К нему взошли мы из галута тьмы,

Благословенна будь, земля евреев,

Где все мы чувствуем себя людьми.

Будь славен, мой народ, добром и хлебом,

Достойно ты в борьбе суровой жил,

Будь счастлив, мой народ, под мирным небом,

За муки все ты это заслужил…

Не перечесть, Страна, твои красоты,

Они везде, во всём, земля моя.

Твои долины и твои высоты

Благословляю тихой песней я…

1997 г.

                            БЕЛАРУСИ

/к 70-летию освобождения от фашизма/

Была уже победа зримо близкой,

Катился враг в свой Фатерлянд назад,

Освобождённые руины Минска

Глядели молча на своих солдат…

Мы верили, и эта вера крепла,

Что солнце счастья встанет над страной,

Восстанут города страны из пепла,

И станут краше, чем перед войной…

Мой край родной, тебе душой я внемлю,

Пусть от тебя не отвернётся Бог,

Пусть никогда твою не топчет землю

Врага железом кованый сапог…

Поля твои пусть колосятся хлебом,

Не знай, страна, былых военных гроз,

Пусть мирным над тобою будет небо,

Не будет больше горьких детских слёз…

На всей планете нет тебя чудесней.

Горячим сердцем, всей душой любя,

Позволь мне, Беларусь, воспеть тебя

Моей простой, совсем не звонкой песней…

2014 г.

 МОЙ ГОРОД

Не ведал сын заснеженной России,

(А сколько их промчалось лет и зим),

Что далеко под небом светло-синим

Ты высишься, родной Ерусалим.

Прости меня, что не лелеял с детства

Я о тебе библейские мечты,

Что не к тебе моё стремилось сердце

И мне родным так долго не был ты…

На склоне лет ты стал моей судьбою.

И умоляю я простить меня

За то, что не был я тогда с тобою,

Когда на танках плавилась броня…

1997 г.

.***

Израилю поэты не нужны,

И в этом мы совсем не виноваты!

Война в моей стране, а для войны

Поэты не нужны—нужны солдаты…

1997 г.

***

Улица Рауля Валленберга…

Что-то больно мне сдавило грудь

И меня в прошедшее низвергло,

Словно я иду в последний путь…

Будто я в сплошной еврейской массе,

И гортанный окрик бьёт, как кнут.

Это нас враги по Гиммель-штрассе

На расстрел под лай собак ведут…

Но промчалась мимо смерть, похоже—

Валленберг  нас заслонил собой…

А на улице Рауля день погожий

И израильское солнце надо мной…

Праведником стать совсем не просто,

Когда в мире правит  бал злодей,

А в печах зловещих Холокоста

Не дрова сжигают, а людей…

Знал он: сдавят горло смерти лапы,

Но не время думать о себе…

Верил, что погибнет он в гестапо,

А погиб в застенках КГБ…

1998 г.

***

В любви к израильским солдатам

Мы все воспитаны с азов—

Пред юной леди с автоматом

Я на колени встать готов…

Иметь какую надо волю,

Чтоб так безропотно взвалить

Суровую мужскую долю

На плечи хрупкие свои…

Не надо вовсе быть поэтом,

Хватая рифмы на лету,

Но всей душой воспеть при этом

Страны защитниц красоту…

1998 г.

***

В одном из фильмов, а в каком, неважно,

Такой я видел в детстве эпизод:

Под марш военный грозно и отважно

Шёл в полный рост отряд на пулемёт…

Красиво шёл отряд, как на параде,

Строчил без перерыва пулемёт,

Один упал, а из шеренги сзади

На место павшего другой встаёт…

Вот так и мы идём победы ради,

В нас целится озлобленный ХАМАС,

И ежечасно, спереди и сзади,

Повсюду смерть подстерегает нас…

Но не сломить врагу осанки гордой

У маленькой страны, идущей в бой,

И поступью уверенной и твёрдой

Идёт вперёд народ бессмертный мой…

Израиль наш, ты из упругой стали,

Врагов своих ты выдержишь нажим.

Те, в фильме, дрогнули и побежали,

Но мы не дрогнем и не побежим…

1999 г.

***

Я родился под знаком Водолея.

Одно меня тревожит иногда—

Те чувства, что в душе моей лелею,

Не протекли б меж пальцев, как вода.

Как прежде, бьётся сердце молодое,

Как в юности, я сил не берегу,

Прохладной родниковою водою

Ещё друзей я напоить могу…

Я прожил жизнь, ничуть не сожалея,

Что родился под знаком Водолея…

1999 г.

***

Я хочу воспевать наше чистое небо,

Золотистый закат уходящего дня,

Золотые колосья пшеничного хлеба,

Воспевать буду всё я, что есть у меня…

Это всё и просторы Страны моей милой,

И народа родного старинная быль,

На Масличной горе наших предков могилы

И любимой земли придорожная пыль…

Здесь Святая земля у меня под ногами,

И вдыхаю я воздух отчизны моей.

Я несметно богат, но богат не деньгами,

А несметным числом моих добрых друзей…

1999 г.

***

Барашки кудрявые в небе плывут,

Меня за собою куда-то зовут,

Мне хочется в небо подняться, как птица,

Душа моя счастья земного полна,

И чувствую я, как стремится она

С природой в единое целое слиться…

2016 г.

***

Любовь земная Соломона

Дошла до нас, как светлый миф,

И в юных дочерях Сиона

Всегда я вижу Суламифь.

И на Святой земле мы можем

Увидеть столько милых лиц,

Красавиц, на богинь похожих,

Достойных титула цариц…

2000 г.

***

Израиль в окружении врагов.

Мы в крепости, навеки осаждённой,

И насмерть встать решительно готов

Израиль наш, всем миром осуждённый.

И думать мне не хочется о том,

Что так хрупка фундамента основа.

Неужто рухнет наш еврейский дом

И наш народ бездомным станет снова?

Нет, никогда такому не бывать!

Враг упустил важнейшее из вида—

Израиль наш умеет побеждать

Под гордым флагом со щитом Давида…

2001 г.

***

Свободы гордой ты была истоком,

Ты “Марсельезой” вдохновляла мир,

Но стала ты заложницей Востока,

О Франция, давнишний наш кумир!

Сейчас ты в панике от шпаги звона,

Ислам впустила ты в свой отчий дом,

И в дни грядущие Армагеддона

Не вступишь в битву со вселенским злом…

2004 г.

***

Мой белорусский край родной,

Ты и в Израиле со мной!

Я видел пальмы в детских грёзах,

Исполнил я мечту свою.

Теперь скучаю по берёзам,

Оставленным  в родном краю…

2015 г.

***

Народ  мой, веками гонимый

Неведомой силой по свету,

Народ  мой, всем сердцем любимый,

Бесследно не канул ты в Лету…

Ты встал в полный рост, полон силы

Встречать золотые рассветы…

2004 г.

***

Сикстинская Мадонна. Нежный лик.

Она идет, дитя прижав руками.

Ещё один неуловимый миг—

Она вспорхнёт, взлетит над облаками…

Не передать души моей экстаз,

И кажется, что всё вокруг запело…

Встречал я в долгой жизни много раз

Живых мадонн с полотен Рафаэлло…

2014 г.

***

Холодная зима была в разгаре,

И день был хмурый, пасмурный такой,

Стоял худой, больной еврейский парень

На улице с протянутой рукой.

Стоял, дрожа, поёживаясь зябко,

В глазах его угас живой огонь,

Ему вдруг проходившая арабка

Монету опустила на ладонь.

Затеплились глаза у парня  снова,

Он сжал монету в худенькой руке…

Не ждал он сострадания такого

От мусульманки в головном платке…

И солнце вышло из-за туч, ликуя,

Теплее стало в заунывной мгле…

Теперь уверенно сказать могу я,

Что будет мир и на Святой земле…

2008 г.

***

Звериной ярости полны

И с фанатичностью упрямой

Идут на нас сыны ислама

Под чёрным знаком Сатаны…

Предав Аллаха своего,

В своих немыслимых пороках

Они забыли про Пророка

И про учение его…

И раньше были те, что шли

На наш народ с одной задачей,

С одной лишь целью—не иначе,

Как нас стереть с лица земли…

Но где они? А мы живём

И Государство наше строим,

Народ наш стал сильнее втрое,

Свой гимн мы с гордостью поём…

И обречён да будет тот

На наказанье и на муку,

Кто подлую поднимет руку

На Богом избранный народ…

2008 г.

***

Тропою туристской мы шли мимо Ельска,

Задора и жизни полны,

И вдруг у дороги просёлочной сельской

Увидели памятник мы…

И в скорбном молчании мы прочитали,

Что в годы минувшей войны

Фашисты безжалостно здесь расстреляли

Две тысячи граждан страны…

А мысли мои далеко были где-то

От дома, от скорбной земли…

В тот день на могилу на братскую эту

Цветы полевые легли…

Одна миллионная часть Холокоста,

Здесь дети лежат, старики…

Казалось, могила та братская — остров

В потоке кровавой реки…

И как палачей этих ноги носили?

От них на земле столько бед…

А позже узнал я, что в этой могиле

Лежат мои баба и дед…

2008 г.

***

                 ХАНУКА

Нам чудо Хануки—небес награда.

Когда почти не оставалось масла,

Горела ханукальная лампада

Все восемь дней—горела и не гасла…

И чудо не кончается у нас:

Народ наш всех врагов своих сильнее,

Они хотят нас жалить побольнее,

Но получают сдачу каждый раз…

ХАМАС, из всех врагов свирепый самый,

Обстреливает наши города.

Не чудо ли, “катюши” и “касамы”

Почти что не наносят нам вреда…

Но главное есть чудо-все мы знаем-

Нас наше солнце греет и во мгле:

Стоит непобедимый наш Израиль

На радость всем евреям на земле!

2005 г.

***

ТУ  БИ  ШВАТ

От спячки пробуждаются деревья

И оживает всё — и лес, и сад.

Легко и радостно народ наш древний

Справляет светлый праздник Ту би Шват.

И в этом добром празднике счастливом

Мы мудрость вековую обрели,

Благословляем мы вином и пивом

И хлеб, и плодородие земли.

Деревья для людей так много значат,

Нам жизнь прекрасней делают они.

Они нас в жаркий день от солнца прячут

В своей благоухающей тени.

Они своими кормят нас плодами

Зимой, весною, летом — круглый год.

Израиль славится прекрасными садами—

Их умножает добрый наш народ.

Деревья так на нас, людей, похожи!

Мы замечаем это каждый раз:

Они крепки корнями, и мы тоже—

Нельзя с корнями вырвать их и нас!

2008 г.

***

Мы на Пурим пьём и дурим,

Веселимся все, как дети,

Потому что праздник Пурим

Самый радостный на свете…

Мы едим Амана уши,

Нам к лицу любая блажь,

И едины наши души

В этот светлый праздник наш…

Знает мир, чем Эйхман кончил,

Помнит мир про наши раны,

И пусть вспомнит между прочим,

Чем кончают все Аманы…

2008 г.

ВЕТЕРАНАМ АРМИИ ОБОРОНЫ ИЗРАИЛЯ

Вы поклялись народу своему

И не щадили вы себя в боях.

Страну вы защищали, потому

Вы и не знали, что такое страх…

И безгранична наша к вам любовь,

Нет никого, ребята, вас родней.

В сраженьях вами пролитая кровь

Страну и всех нас делает сильней.

Огонь, зажжённый вами, не погас,

Огонь побед свершённых и грядущих,

И героизмом восхищает нас

Солдат Страны, на бой с врагом идущий…

2016 г.

***

Счастье. Что это такое?

Жить без горестей и бед?

Нет, всю жизнь не знать покоя

В череде бегущих лет.

В мире жить необозримом,

По утрам встречать рассвет,

И любить, и быть любимым—

Выше в жизни счастья нет…

2008 г.

***

День без горестей прошёл,

Завтра день наступит вновь,

На душе так хорошо,

Когда есть любовь…

2014 г.

***

Забыть на свете можно всё:

Места, где было так чудесно,

Чужие дали, города,

Но не забыть нам никогда

Родную нашей мамы песню…

2014 г.

ХАННЕ  СЕНЕШ

Семя доброты в сердцах ты сеешь.

Пролетают чередой года…

Очень молода ты, Ханна Сенеш,

Двадцать три, и будет так всегда…

Унеслись былой войны ненастья,

Чистый над Страною небосвод…

Знала, Ханна, ты: нет выше счастья,

Чем погибнуть за родной народ…

Время пусть летит неумолимо,

Не сотрут красу твою года.

Ты у древних стен Ерусалима.

Ты пришла. Ты здесь. И навсегда…

2010 г.

***

Когда умру, то не найду

Я счастья в неземном саду.

Я убегу, вернусь из рая

К тебе, Страна моя Израиль…

Вновь буду счастлив я  и рад.

Ну а потом меня—хоть в ад!

1999 г.

***

Хорошо наш Ленин наследил—

Наперёд на целые столетия…

Ещё долго этот господин

Будет мучить всех своим наследием.

Да, товарищ  Ленин — он такой,

С пролетарской диктатурой этой.

С непременно поднятой рукой

Гордо он витает над планетой…

В коммунизм поверил я давно.

Мне не изменить своей натуры!

Я в идею верю всё равно,

Но без большевистской диктатуры.

2015 г.

***

Не считайте годы, ветераны!

Как на фронте, стойте до конца!

Ваш солдатский пот и ваши раны

Закалили души и сердца.

Путь к Победе трудным был и долгим,

Пулям вы не кланялись в бою,

На Берлин вы шли от самой Волги,

Защищая Родину свою…

Нелегко вам было, скажем сразу:

Родине смогли вы послужить,

И сегодня следуйте приказу:

“Надо выжить, чтобы дальше жить!”

Улыбайтесь солнцу утром ранним,

И чтоб жизнь прекраснее была,

Не считайте годы, ветераны!

Не считайте. Вот и все дела…

2014 г.

***

Сердца у нас для всех открыты,

Трудились, не жалея сил…

“Безродные космополиты”—

Так всех нас Сталин окрестил…

И эта кличка к нам пристала

На годы долгие, навек.

Слов мерзких слышали немало—

“Еврей, ты тоже человек?”

Но когда враг, бронёй облитый,

Вершил поход кровавый свой,

Безродные космополиты

Костьми ложились под Москвой.

Не помышляя о награде

И понимая всё вполне,

Еврей сражался в Сталинграде

С казахом, с русским наравне.

Свою любовь к Стране Советов

Доказывали каждый раз,

Но оставались без ответа,

Была ли Родина у нас…

2014 г.

***

Есть случаев много чудесных,

И было такое вот дело:

В Берлине еврейскую песню

Шарманка однажды запела.

И не было песни той краше,

Была в ней какая-то сила.

Малышка еврейская наша

Мелодию ту подхватила.

Вся улица Лизе внимала,

И звонко, прохожим на диво,

На “Унтер – ден – Линден” звучала

Задорная “Хава Нагила”…

2015 г.

ВТОРАЯ  МАССАДА

Пусть не мечтает враг загнать нас в гетто—

Из жизни мы свободными уйдём!

Пылай, наш дом! Сгорая в доме этом,

Мы песнь свою предсмертную поём.

Поём о том, как бились предки наши,

Как шли на смерть, свободу чтя свою,

И не было для них той смерти краше,

Когда тебя пронзает меч в бою…

”Шма, Исраэль!” Героев песня крепла,

Всё громче их звучали голоса…

Вдруг песня замерла. Всё стало пеплом.

А души их умчались в небеса…

Свирепый враг смотрел на всё с досадой:

Еврейский Мозырь стал второй Массадой…

2014 г.

ГЕНОЦИД

Армянской крови льётся море,

А мир, как и всегда, молчит…

И солнце спряталось от горя,

Когда вершился геноцид…

А турки озверелой стаей.

Была ль у палачей душа?

На детских трупах бал справляет

Преступник Таалат – паша.

И плакала земля от стонов,

Итог кровавый был таков—

Убито больше миллиона

Детей безвинных, стариков…

Для нас, евреев, очень просто

Признать армянский Холокост!

Меж ним и нашим Холокостом

Через сердца воздвигнем мост…

2015 г.

***

Горько расставался с Белоруссией,

Я, взращённый ею блудный сын.

Там девчата стройные и русые,

А глаза у них, как неба синь.

Там родной любимый город Мозырь

И леса зелёные окрест,

Тоненькие стройные берёзы

В белом одеянии невест…

И когда позвал меня в путь дальний

Древней родины моей причал,

В этот час в душе моей печальной

Полонез Огинского звучал…

2014 г.

***

Я вспоминаю наш СССР,

Где были все товарищи и братья,

Являл он миру прочему пример,

Как надо жить, трудиться и сражаться.

Мы новой жизни строили основы,

И открывались перед нами дали,

Встречали с оптимизмом день наш новый,

Какие песни всех нас волновали…

А главное, что более, чем часто

Несли мы гордо наш советский флаг,

Шагали мы под ”Марш энтузиастов”,

Закрыв глаза на то, что был ГУЛАГ…

2016 г.

ЭМИЛЬ  ЗОЛЯ     

Когда антисемитов свора

Над Дрейфусом вершила суд,

Эмиль Золя клеймил позором

Антисемитский этот зуд.

Как праведник, как человек,

Клеймил он свой проклятый век.

А что теперь с его страною?

Её ли изменилась суть?

Антисемитскою волною

Не ей ли всех перехлестнуть?

Евреев кровь, как и тогда,

Не кровь для Франции — вода…

Французский триколор покрыт позором.

Тепла ещё Освенцима зола…

Глядит с небес на Францию с укором

Эмиль Золя…

2005 г.

***

За шахматной доской душа взмывает ввысь,

И буря здесь, и страсть, борьба с самим собою,

Вся партия, как прожитая жизнь,

Но скоротечна, как разведка боем…

2005 г.

***

Нет, на покой мне не пора,

Дороже жизни мне игра,

И не уйду я за кулисы,

Я не хочу судьбы другой,

Умру за шахматной доской

У ног блистательной Каиссы… 2005 г.

***

Волшебная симфония звучит.

В ней слышен голос мужественный, гордый,

И звонкой сталью, как мечом о щит,

Гремят её могучие аккорды…

И этой музыки девятый вал

Нас накрывает вновь волной большою,

Её для нас Бетховен создавал

И сердцем, и мятежною душою …

2006 г.

ВДОВА   

Шли бои под грохот стали звонкой,

Медленно тянулись дни седые,

А в домах России похоронки

Получали вдовы молодые…

Ураган рыдал в кровавом море,

Молодое сердце разъедая,

Почернело личико от горя,

Под платочком чёрным—прядь седая.

Для вдовы нет календарных чисел—

Их сковала смертная печать…

Верить ей не хочется, что писем

С фронта больше ей не получать.

Отойдёт войны суровой стужа,

Будут пушки грозные молчать,

Друга и опору в жизни—мужа

С фронта не придётся ей встречать…

Что вдове осталось делать бедной,

Не известно ни тебе, ни мне…

Будет грохотать салют победный

В честь живых и павших на войне…

2006 г.

***

Мой пёсик хвостиком виляет,

Мурлычет кот,

А ветер за окном гуляет

И дождик льёт.

В квартире тускло лампа светит,

И нет забот.

Хочу, забыв про всё на свете,

Дремать, как кот…

2006 г.

***

Лошадь  усталая травку щипала

Вечером летним на сочном лугу,

Только о чём она тихо мечтала,

Я и представить себе не могу.

Как тяжела лошадиная доля,

Вечно в упряжке и вечно в узде…

Ей бы, стреноженной, вихрем на волю,

Но та свобода желанная где?

Смотрит на нас умный глаз из-под века…

Горек, печален её краткий век…

Лошадь, ты преданный друг человека,

Только вот друг ли тебе человек?

2006 г.

***

Самсону Назорею мы под стать,

Никто не смеет нас топтать ногами,

А коль в боях придётся погибать,

Так только вместе с нашими врагами…

2006 г.

АБАРБАНЕЛЬ

Был мудр и стоек ты, Абарбанель,

Народу нёс священной книги знание.

Высокую поставив в жизни цель,

Ты заслужил и славу и признание.

Учил народ свой и учился сам,

И проникал в глубины мироздания.

О чём же ты мечтал, Абарбанель,

Когда, сложив с себя придворный сан,

С гонимыми отправился в изгнание?

2011 г.

ЛЕВИТАН

Его полотна — это вся Россия.

Вода большая, тихий Волжский Плёс,

Высокий купол неба светло-синий

И тихий шёпот тоненьких берёз…

Контрасты, переходы светотени,

И   “Март” с его сосульками-слезами—

Всё это он, великий русский гений

С печальными еврейскими глазами…

2010 г.

РЕКВИЕМ

На кладбище военном тишина…

Суровой для родной страны порою

Над ними смерчем пронеслась война…

Здесь спят в боях погибшие герои.

У каждого был свой последний бой

За независимость и честь родного края.

Пусть матери гордятся их судьбой,

Украдкой тихо слёзы утирая.

Их не забудет никогда народ.

Они Стране на верность присягали…

В День Памяти священной каждый год

Их поминаем, свечи зажигая.

Когда войну затеет враг проклятый

И наши снова в бой пойдут сыны,

Живыми возвратятся пусть солдаты

Домой—все до единого — с войны,

Победой  завершив с врагами битву.

Произношу я это, как молитву…

2011 г.

ЯПОНИЯ  2011 года

Трясётся земля под ногами,

Нежданно явилась беда,

Невиданной силы цунами

Сметает с пути города…

Смерть, кажется, неумолима.

Не сказка—кровавая быль…

Реактор в огне, Фукусима

Несёт смертоносную пыль…

Но верим мы в стойкость японцев—

Наладятся снова дела…

В Стране восходящего солнца

Вновь сакура вся расцвела…

2011 г.

ЭЛИ  КОЭН

Ты на помост взошёл… Спокоен…

Внизу гудит, ликует мразь…

О чём ты думал, Эли Коэн,

Когда тебя вели на казнь?

Ты думал о родной Отчизне,

Ты верил: выстоит Страна.

Испил в своей недолгой жизни

Ты чашу горькую до дна…

Ты за Страну не знал покоя,

Ты вёл с врагом неравный бой,

Невидимого фронта воин,

Ты честно долг исполнил свой…

2011 г.

БАТ ШЕВА  /ВИРСАВИЯ/

Я прохожу по улице Бат Шева

В один из ясных тёплых летних дней…

Чем восхищает всех нас эта дева,

Что часто вспоминаем  мы о ней?

Её краса из мира неземного!

Рембрандтова волшебная рука,

Кисть Рубенса златая, кисть Брюллова

Воспели эту деву на века…

На ней сияла царская корона,

Сам царь Давид тянулся сердцем к ней…

Она нам подарила Соломона,

За что мы вечно благодарны ей…

2011 г.

МОРДЕХАЙ  АНИЛЕВИЧ

Его мы имя чтим и твёрдо знаем—

Мир благодарный будет помнить это.

Восстало по призыву Мордехая

Варшавское несломленное гетто.

Не для того, чтоб жизнь спасти свою,

Об этом даже думать нам не надо—

Они хотели умереть в бою,

Но не идти на бойню, словно стадо…

Так умереть не каждому дано.

Грядущее их было без просвета—

Погибнуть всем им было суждено,

И Анилевич понимал всё это.

С врагом сражаться, пока силы есть…

Какой неравною была их сила…

Они предпочитали жизни честь,

И смерть перед бессмертьем отступила…

2011 г.

***

Смолкнул годами изношенный колокол,

Сразу ненужным вдруг став,

И потянули тот колокол волоком

В тот же час на переплав.

Но не смирился он с долею горькою—

Жизнь обрёл новую он…

Вновь над лесами, полями, пригорками

Льётся серебряный звон…

2011 г.

***

Зоренькой ясною солнца лучи я

Вместе с прохладою жадно ловлю,

Милую песенку ”Санта Лючия”

Я про себя непременно пою…

Солнцем Неаполя жарким согрета,

Хочется петь мне её без конца…

Чем же так радует наши сердца

Сладконапевная песенка эта?

2011 г.

***

Час пробьёт.

Надо мной будет небо безбрежное,

Прорасту я травой под весенней росой,

И однажды прелестная девушка нежная

Прикоснётся ко мне своей ножкой босой…

И очнётся душа в то мгновение малое,

Улетучится вдруг бесконечный мой сон,

И забьётся опять моё сердце усталое

Сердцу юной красавицы той в унисон…

Оживёт навсегда моё сердце поэта,

Каждый миг проявляя своё естество.

Смерть не властна над жизнью, я верю, и это—

Безграничной и вечной любви торжество…

2011 г.

***

Смешалось всё в кровавом этом мире,

Лишь безысходность горькая в глазах…

Здесь звёзды жёлтые, а там мундиры

Со свастикой на чёрных рукавах…

Под детский плач, под старческие стоны,

Под лай надрессированных собак

Евреев гонят в грязные вагоны

В уже битком набитый товарняк…

Бегут зловещею дорогою

За поездами поезда…

Арийское зверьё двуногое

Людей увозит в никуда…

2011 г.

***

Нужна ли евреям отвага?

Нужна, как всем людям на свете.

И даже в застенках ГУЛАГа

Сквозь дни ожиданий, сквозь годы

Они умудрялись отметить

Наш Песах, наш праздник Свободы…

Я даже спросить не посмею

У всех этих стойких евреев,

Нужна ли евреям та смелость,

Чтоб в пику врагам всем на свете

И в годы суровых гонений

Наш седер в застенках отметить…

И время само доказало—

У нас есть героев немало,

У наших героев всё есть—

Отвага и смелость и честь…

2011 г.

ЭЛИЯГУ ГОЛОМБ

Никогда не знал он в жизни страха.

Не боясь ни вражьих пуль ни бомб,

Был напорист командир Пальмаха—

Твёрдый и решительный Голомб.

В жизни подвигов свершил немало,

Вёл бойцов еврейских за собой,

У истоков ЦАХАЛа стоял он,

Армии, всегда готовой в бой.

И сейчас вселяет в нас отвагу

Пламенное сердце Элиягу…

2010 г.

САМСОН

Не помогли вам ножницы Далилы,

Вновь волосы сумел я отрастить.

И пусть я слеп, но всё же полон силы

Прервать мгновенно вашей жизни нить!

В борьбу с врагами вкладывая душу,

Нашёл вас уничтожить способ свой:

Колонны храма вашего разрушу,

И это будет мой последний бой!

2015 г.

ДОВ  ГРУНЕР

Есть много смелых на земле сердец.

О них слагают песни, сказы, были.

С врагом сражался Эцеля боец,

Он ранен был, его враги схватили.

В суде он бросил палачам-злодеям,

От слов его у них застыла кровь.

“В огне, в крови погибла Иудея,

В огне, в крови она восстанет вновь”…

Был к смертной казни он приговорён.

Палач петлю ему накинул ловко.

Дов Грунер, воин Эцеля, казнён,

Но дух его не удушить верёвкой…

2010 г.

АННА  ФРАНК

Окна зашторены,

чтоб глаз чужой не проник.

Девочка в платьице тёмном

Пишет дневник.

Пиши, дорогая, спеши,

пока гестаповцы не пришли…

И девочка пишет

свой детский дневник,

будто бы слышит,

как близится

страшный тот миг.

И стук зловещий раздался.

Провал…

Схвачены все, кто скрывался,

и те, кто их укрывал.

Концлагерь, болезни, смерть…

Но так ли на самом деле

эти верны слова?

Твои палачи истлели,

а ты, Анна Франк, жива!

2015 г.

***

Бейтар,  Бейтар…Последний наш оплот

В сраженьях с войском Юлия Севера.

Бар-Кохба воинов своих ведёт

На бой суровый за Страну и веру.

Как наяву, всё это вижу я.

Разит врагов Бар-Кохба неустанно…

Но Боже!…С городской стены змея

Ему смертельную наносит рану…

Бейтар,  Бейтар…Восстания оплот,

Ты залит римлян и евреев кровью…

Измученный в скитаниях народ

Слагает песни о тебе с любовью…

Но и сегодня не смолкает бой.

Свою Страну от смерти защитим мы.

Через века зовёт нас за собой

Бар-Кохбы  дух неукротимый…

2009 г.

***

Дорогой пыльной, словно птица,

За ней уже спешит беда,

Цыганская кибитка мчится,

Спешит неведомо куда…

Цыган коней своих стегает,

Как в жизни не стегал их так.

Через мгновенье настигает,

Крушит её немецкий танк…

На землю тихо оседая,

Смешалась с кровью пыль седая…

2009 г.

***

Я не привык просить прощенья

Ни у людей, ни у богов.

Оставьте ваше возмущенье—

Что тут поделать, я таков.

И упрекать меня не надо.

Я хил, но духом я не слаб.

Мне все, поверьте, муки ада

Милей, чем званье ”божий раб”…

2016 г.

***

Как не гордиться нам Страною?

Достоинств у неё не счесть,

Она всегда готова к бою

За независимость и честь.

Над нами дух свободы веет,

Врагов разили мы не раз,

Огонь бесстрашных Маккавеев

В сердцах еврейских не угас.

Ничто нас не согнёт на свете,

Мы сил неведомых полны.

Мы несгибаемые дети

Могучей маленькой страны.

2009 г.

Волки и Овцы

басня

С Волками Овцы заключили мир.

Им аплодировал весь мир.

Знаток всех мировых законов

сам президент Страны Бизонов

и президент Медведей Бурых

оваций заслужили бурных.

Сил было вложено немало.

Зверьё послушно им внимало,

все эти мелкие зверюшки

Европы, дряхленькой старушки…

Скрывая волчий свой оскал,

“Квартет”  мелодии играл…

Но миру вновь пришёл конец—

задрали Волки трёх Овец…

——–

Но мы не овцы, а евреи.

Пора бы всем нам поскорее

из басни сей извлечь урок:

волкам не мир, а вилы в бок…

2010 г.

АВРААМ /ЯИР/ШТЕРН

Приди когда-нибудь в Кирьят-Ёвель.

Здесь улица, что носит имя это.

Он был бойцом и пламенным поэтом,

Боролся он за Эрец Исраэль.

Английских он не признавал законов.

Под вражьи пули подставляя грудь,

Нам озаряя в будущее путь,

Яир погиб за торжество Сиона…

2008 г.

 ЯНУШ  КОРЧАК

Он для сирот своих был всем на свете.

Для них он книжки детские писал.

Отца родного видели в нём дети,

И вот час испытания настал…

Ему сказал немецкий офицер,

Придав словам оттенок благородный:

“Сейчас я за детьми закрою дверь,

А Вы, герр доктор Гольдшмидт, Вы свободны”

На что ему ответил Януш Корчак:

“Просил бы, офицер, я вас учесть:

Таких людей немало, между прочим,

Кто понимает, что такое честь.

Предательство есть худшее из зол”…

Не опорочил Корчак своё имя.

С сиротами, питомцами своими,

Он в газовую камеру вошёл…

2008 г.

***

Вновь  теракт. Льётся кровь, как водица,

Наши нервы уже, как струна,

И от этого нам не укрыться,

Ты в бою, фронтовая страна…

Солнце яркое светит над нами,

Но в высокое южное небо

С диким воем взлетают “касамы”

А нам хочется мира и хлеба…

Неужели дано это свыше,

И конца нет страданьям евреев ?

Но сквозь годы далёкие слышен

Звон щитов и мечей Маккавеев…

2002 г.

***

Учащённый сердца стук

И души волненье,

Зелень дивная вокруг,

Зимнее цветенье…

Тонкий запах нежных роз,

Чудная погода,

Не хватает лишь берёз

Из страны исхода…

Голубые небеса,

Солнце золотое

И сплошные чудеса—

Место тут святое…

Часто в снах моих чудесных

Вижу Иордан…

Ты, Израиль,-наша  песня,

Ты нам Богом дан!

2016 г.

***

Я не жалею, что родился,

Я прожил честно жизнь свою,

Но в той святой войне с нацизмом

Я не участвовал в бою.

Краснеть за это нет причины,

В том не было моей вины,

Мне было семь, когда мужчины

Шли в смертный бой за жизнь страны.

Но с этим трудно мне смириться,

Я не могу найти ответ,

Ну почему не мог родиться

Я раньше хоть на десять лет…

И всё иначе было б в жизни,

И я б стоял в святом строю,

И может быть, за честь Отчизны

Сложил бы голову свою…

Тот бой последний был бы жарким,

А пуля острой, как кинжал.

Кто знает, может, в Трептов-парке

Я под плитой давно б лежал…

Не суждено…В сороковые

Под скрежет танков в мир огня

Другие парни молодые

В атаку шли, но без меня…

Мир помнит стойкость их и смелость

В те героические дни.

Мне никогда уже не сделать

Того, что сделали они…

Они не думали о славе,

Но честь им, павшим и живым,

И все они гордиться вправе

Высоким подвигом своим…

А жизнь моя летит без смысла,

Как лист осенний на ветру…

Нет, я жалею, что родился,

И не жалею, что умру…

2004 г.

ПЕСАХ

Сегодня землю пашем мы и сеем,

Свободные хозяева земли,

Мы сорок долгих лет за Моисеем

Сюда, к земле обетованной шли…

И этот первый шаг наш был к свободе,

Покончили мы с рабством навсегда,

И вспыхнула на тёмном небосводе

Для нас шестиконечная звезда.

Она нелёгкий путь нам освещала,

И наступил желанный этот миг…

Он для евреев стал начал началом,

В дар получил народ наш Книгу Книг…

Заключена вся мудрость в книге этой,

Её постиг бессмертный наш народ,

И в бесконечной битве тьмы и света

Она нам силы новые даёт…

Но было всё: и горечь поражений,

Восстаний, и сражений, и побед…

Мы шли на смерть без слёз и унижений,

В скитаньях претерпели много бед.

В галуте инквизицию и гетто

Познали мы на жизненном пути,

Но Рубикон свой, несмотря на это,

Сумели мы достойно перейти…

А счастье обрести пришлось не просто,

Судьба вся наша горестей полна,

Из детских слёз, из пепла Холокоста

Восстала к жизни гордая страна.

Антисемитский миф давно развеян…

Как юдофобам всем не повезло…

Живёт страна бесстрашных Маккавеев

Друзьям на радость, всем врагам назло…

2004 г.

ЮДИФЬ

Был Олоферн врагом её народа,

Он с войском стал у городской стены,

В неравных схватках вот уже полгода

Сражаются Израиля сыны…

И красотой Юдифь его пленяет,

И припадает он к её ногам…

—-

Юдифь с мечом и ножкой попирает

Отрубленную голову врага…

Такой её изобразил Джорджоне,

Прославив её подвиг на века…

2016 г.

***

Довелось родиться мне

В Богом проклятой стране

С КГБ, с ГУЛАГом и

С песнями и флагами,

С Волго-Доном, с ГЭСами,

Громкими процессами,

Ядерными бомбами,

Поездами с пломбами,

Папками с секретами

И вождей портретами…

С планами огромными,

Мордами погромными,

Лживой конституцией,

Политпроституцией,

С той графою пятою,

С партией проклятою…

Я ей верил, как дурак.

Жаль, но это было так…

2012 г.

 

                           ***

Моих школьных друзей уже нет на земле,

Только в сердце моём они вечно.

Унеслись они тихо в таинственной мгле

В мир иной на пути бесконечном…

В одиночку уходим мы все навсегда,

Но рождаются новые дети,

И я тоже уйду, не оставив следа

В этом страстью бушующем свете…

Но я верил и верю, что есть чудеса,

Над землёй солнце вечное светит.

Будут детские вечно звенеть голоса

На всегда вечно юной планете…

2017 г.

Раздел 5

САТИРА И ЮМОР

КИТАЙЦЫ-ЕВРЕИ

УЛИЧНАЯ ЗАРИСОВКА

Мир сегодня им узкий и тесный,

Словно узкое джонки весло,

Из далёкой Страны Поднебесной

Их в Израиль сюда занесло…

Здесь их жаркое солнце не греет,

Мир другой они видят во сне…

Горько плачут китайцы-евреи

По Великой китайской стене…

1997 г

***

“Рука Тель-Авива! Рука Тель-Авива!”

В советских газетах читал я не раз.

Когда я в Израиль приехал счастливый,

Бродил бесконечно я по Тель-Авиву,

Ту руку искал я, ищу и сейчас…

1997 г.

***

В России часто слышал я слова:

“Еврейская у парня голова!”

В Израиль я приехал, и увы—

Нет ни одной еврейской головы…

2015 г

Левым

“Нам очень мир необходим!”

Мы левых слышим глас…

Давайте всё им отдадим,

Наступит мир без нас…

2000 г.

***

Как часто здесь под небом синим

Поют с любовью из России,

И не успеешь двинуть бровью,

Из Украины к нам с любовью,

Я верю: поздно или рано

Припрут  с любовью из Ирана.

С любовью к нам по наши души

Летят российские “катюши” …

Пока над миром солнце светит,

“Любить нас будут все на свете”…

1998 г.

***

Я в старости стал шерстью обрастать,

И внешности открылись все изъяны,

Могу я и без Дарвина сказать,

Что предки человека—обезьяны…

2008 г.

***

Мне б крылатого коня,

Да перо гусиное,

И тогда б залился я

Трелью соловьиною.

В жизни не было б и дня

Без волшебных строчек…

Только вот Пегас меня

Жалует не очень…

2008 г.

***

Конкретно я не помню год,

Когда Эсфирь спасла народ…

Не раз воспет был подвиг этот

Стихами звонкими поэтов.

В том сомневаться нет причины,

Чего же стоим мы, мужчины,

Когда красавицы не раз

От гибели спасали нас…

И будет вечно помнить мир

И про Юдифь, и про Эсфирь…

2006 г.

***

Моше-рабейну наш народ

Вёл сорок лет куда не надо,

А мог бы за один лишь год

Евреев притащить в Канаду…

Индейцы, слышал я не раз,

Народ  и гордый, и не слабый,

Но с ними был бы мир у нас,

Индейцы—это не арабы…

2008 г.

***

Москву сейчас узнаешь еле

Её раскрасил Церетели…

Стоят повсюду исполины,

Все величавы, как грузины,

Как горы стройные Кавказа…

Что сделал ты с Москвой, зараза?

2008 г.

***

Согласно древним манускриптам,

Наш путь нельзя назвать печальным—

Исход евреев из Египта

Назло врагам не стал летальным…

2014 г.

***

Два палестинца подрались,

Бывало так не раз,

Но вскоре мирно разошлись,

Друг другу выбив глаз.

Кто виноват, не знаем мы,

Да вряд ли что узнаем,

Но скажут мировые  СМИ,

Что виноват Израиль…

2005 г.

СЛУЧАЙ  В  АВСТРАЛИИ

(из телепередач)

Козла судили за цветы,

Которые  он съел,

И из-за глупости людской

Он чуть в тюрьму не сел…

Он никому не делал зла,

И не был виноват,

Но к счастью, от тюрьмы козла

Отмазал адвокат…

2015 г.

***

Совсем без совести и меры

Нас принуждает к миру Керри.

В дороге Джону сладко спится:

Ему, наверно, Нобель снится.

2015 г.

***

Обожал я в детстве драки—

Я родился в год собаки…

2015 г.

***

Одним и тем же миром  мазан

И Арафат, и Абу Мазен.

2015 г.

***

Мудрым был царь Соломон—

Разбирался в девах он.

2015 г.

***

Царь Давид чужих крал жён,

Им играл на арфе он.

2015 г.

***

Татьяна—дама не простая—

Она –Толстая!

2015 г.

***

Главный турок Эрдоган

Возомнил, что он султан.

2015 г.

***

Обаму не понять никак—

Кто он—Хусейн, или Барак.

2014 г.

***

Господь лепить задумал нечто,

И вышла баронесса Эштон.

2015 г.

ЭПИГРАММЫ

На Барака Обаму

Тебе нас примирить охота,

За дело взялся, сам не рад—

Свистят “касамы” над Сдеротом—

Пошёл ты на…, наш старший брат!

2014 г.

На коллегу Бориса Кравца,

учителя истории

В годы юные наш Кравец

Был неписаный красавец.

Как-то раз свой идеал

Он на танцах повстречал.

И теперь он с идеалом

Под одним спит одеялом.

1964 г.

На телеведущую Ираду Зейналову 

Оболгала Израиль Ирада

И не раз, и не дважды, и ра-да…

2016 г.

***

На диетолога Ольгу Раз

Диетолог Ольга Раз

Учит есть в день только раз.

Соблюдая эти меры,

Будет стан, как у Венеры.

Те, кому поесть охота

Станут толще бегемота…

Эти правила для вас,

Только не для Ольги Раз…

2016 г.

ЭПИТАФИЯ

Так хотела эта гнида

Встретить смерть свою шахидом,

Но не вышло, вот обида:

Арафат погиб от СПИДа…

2006 г.

ШУТКА

Умираю от тоски

И страдает глотка:

Виски крепко бьют в виски,

Но не так, как водка…

2006г.

***

Враньё уже на высшей фазе:

Весь мир окутал лжи туман:

Купил ЮНЕСКО Абу-Мазен

И положил себе в карман…

2016 г.

Раздел 6

ДРУЖЕСКИЕ ШАРЖИ

на мастеров и кандидатов в мастера по шахматам

От автора

Не важно, кто и как играет,

Я повторяю вновь и вновь:

Нас всех, друзья, объединяет

Большая к шахматам любовь…

1975 г.

На Гаевского

Жалел Бронштейн,

Что он не Штейн,

Жалел Лилиенталь,

Что он не Таль.

И пожалеет сам Полугаевский,

Что он Полу-, а не Гаевский…

1975 г.

На Аркадия Поликарпова,

мастера спорта СССР

“Шахматы—не ловля карпов,

Изрёк маэстро Поликарпов,

Фигуры жертвовать нельзя!

Сказал он, и “зевнул” ферзя…

1975 г.

На Бориса Шляпоберского

Не удаётся Боре малость

В игре победу находить.

Шляпоберскому осталось

Шляпу брать и уходить…

1975 г.

На Степана Туровского

Он рыцарь королевского гамбита.

Я верности подобной не пойму.

Бывает карта его часто бита,

Но верен он гамбиту своему…

2004 г.

На Геннадия Хасина

Играет цепко Хасин Гена,

Ему и море по колено,

А защита Филидора—

Ему верная опора…

2004 г.

На Зеэва Дуба,

мастера ФИДЕ

Успех сопутствует ему,

Он весь в сиянии побед…

Мы знаем: это потому,

Что крепче Дуба древа  нет…

2004 г.

На Максима Минина

Я не пророк, не зрю я в дали,

Но вижу в снах и наяву:

Спасёт он шахматный Израиль,

Как Минин некогда Москву…

2004 г.

На Владимира Правдивца

Правдивец парень непростой

И верен правде он святой.

Играть он лучше стал, похоже…

Мне кажется, ему пора

Уже пробиться в мастера.

И пусть Аллах ему поможет!

2004 г.

На Марка Фраймана

В игре всегда напорист он,

Как в битвах сам Наполеон.

И в шахматных сражениях

Он редко терпит поражения…

2004 г.

На Павла Аронина,

внука гроссмейстера Аронина

Растёт он он не по дням, а по часам,

Его уже я опасаюсь сам…

Надеюсь я, что юноша Аронин

Родного деда имя не уронит…

2004 г.

На маэстро Шмуэля Бронфмана

Теорию он знает назубок,

И эндшпиля немалый он знаток.

Соперникам не даст и малый шанс,

Но лучше он играет в преферанс…

Конечно, вышла шуточка у нас,

А в общем, он маэстро экстра класс…

2004 г.

На Юрия Сорокина

Играть не любит наш Сорокин в прятки,

Всё просчитать умеет далеко.

Или Всегда вперёд он рвётся без оглядки,

А в результате—ноль,(или очко)…2004 г.

На Григория Левинского

Левинский смело рвётся в бой,

Мосты сжигая за собой,

Но под огонь, хоть сам с усам,

Нередко попадает сам…

2004 г.

На Ор Хая (Орехова)

Ор Хай уже гроза для всех,

Он не щадит чужих ферзей и пешек.

И пусть пока не твёрдый он орех,

Но крепкий он уже орешек…

2004 г.

На Марка Фридмана

Не разводя здесь антимоний,

Скажу вам: Марк не Жанна д’Арк!

Он даже и не Марк Антоний,

Но всё же Марк!

Игру ведёт в спокойном плане…

Как хорошо играть с ничьёй в кармане…

2004 г.

На Иосифа Любина, мастера спорта СССР

Игру умело он ведёт,

А мы в восторге пребываем.

Вот если б только не цейтнот,

То был бы он непробиваем…

2004 г.

На себя

К блиц-кригу я давно привык

И пру на королей без страха,

Но очень часто мой блиц-криг

Кончается, увы, блиц-крахом…

Но в шахматы играть я рад:

Процесс важней, чем результат…

2004 г.

На Бориса Бялика

У Бори творчества заряд,

И он в фаворе неизменном.

Он “кроет матом” всех подряд,

Но остаётся джентльменом…

2005  г.

На Марка Фридмана

О нём наш вывод прост и ясен:

Как шахматист наш Марк опасен!

Сражается умело с нами,

Ему сопутствует успех,

Он старше и мудрее всех…

Борьбы он не роняет знамя.

К тому ж он полон доброты—

Мужчины лучшие черты…

2005 г.

На Иосифа Любина

Друзья мои! Мы очень любим,

Когда играет с нами Любин…

Когда в цейтноте он, тем паче…

Как обыграть его иначе?

2005 г.

На Виктора Виноградова

Не шахматист он, а боксёр,

Свои удары сыплет градом…

Умён, опасен и хитёр

Наш славный парень Виноградов…

2005 г.

На Юлия Телесина

Конечно, он не Юлий Цезарь—

Всем до него нам далеко,

Но всё-таки и наш Телесин

Взлетает очень высоко…

В игре Телесин – мастер тёртый

И не щадит он никого.

Ведёт он в бой свои когорты

Не хуже тёзки своего…

2005 г.

На Абрама Гутцайта

Играет очень сильно наш Абрам,

Нам списывать его со счёта рано…

Приносит в жертву он, как Авраам,

Своих коней, слонов, но не барана!

2005 г.

На Геннадия Хасина

Не вырваться из шахматного плена,

Вся жизнь его в сраженьях и борьбе.

Играй, твори, дерзай, наш Хасин Гена,

На радость нам, супруге и себе!

2005 г.

На Павла (Шауля) Вайнштейна,

израильского судью по шахматам и кандидата в мастера

У Паши очень твёрдый нрав,

И как судья всегда он прав!

2016 г.

ЭПИЛОГ

Издал стихи свои,

Читает их народ,

Но хвалит не стихи,

А книжный переплёт…

2016 г.

Photo by Alon Kohеn-Ravivo, Chess Club Jerusalem

Коротко о себе

Я, Семён Гофштейн, родился 5 февраля 1934 года в городе Мозырь Гомельской области (Белоруссия). В 1957 году окончил Мозырский пединститут и стал работать учителем русского языка и литературы в средней школе. В 1967 году заочно окончил Московский институт иностранных языков и стал преподавать в школе немецкий язык. Стал отличником просвещения БССР, Получил звания “Старший учитель” и “Учитель-методист” и высшую категорию. После 38 лет работы в средней школе был приглашён на работу в пединститут в качестве преподавателя немецкого языка. Автор учебника немецкого языка для студентов 3-го курса факультета немецкого языка. Кандидат в мастера по шахматам. В 1997 году репатриировался в Израиль. Год смерти пока не известен.

Опубликовано 12.04.2017  16:18

***

БАЛЛАДА О ВЕРНОМ КОНЕ

( Старинная легенда)

В бою был ранен бедуин,

И в схватке той горячей

В живых остался он один

И был врагами схвачен…

Ремнями связанный, лежал

Он ночью на земле,

Услышал он, как конь заржал

В ночной безмолвной мгле…

А конь стреноженный узнал

В нём друга своего,

И тихо-тихо вновь заржал,

Как будто звал его…

“Ты тоже в плен попал, как я,

Товарищ боевой,

Но я спасти смогу тебя

От участи такой.

Я путы на ногах твоих

Сумею перегрызть,

И ты, друг, от врагов своих

Как ветер, унесись…

Лети стремглав, товарищ мой,

В родимые края,

Расскажешь матери родной,

Как здесь сражался я…

Как бил врагов бесстрашно я

Пока хватало силы,

Как сабля острая моя

Врагов моих разила…

Спеши, лети отсюда прочь,

Спят крепким сном враги,

Пока темна сегодня ночь,

Беги, мой друг, беги!”.

А конь вдруг шею опустил,

Нагнулся к бедуину,

С земли он друга подхватил

Легко к себе на спину.

И полетел в глухую ночь

Без пищи, без воды,

Скакал конь верный с ношей прочь

Подальше от беды.

Три дня, три ночи мчался он.

Уставший, сам не свой,

И солнцем, ветром опалён,

Увидел дом родной.

От скачки выбившись из сил,

Конь у порога стал,

Он друга наземь опустил

И замертво упал…

2017 г.

***

Прошла безверия эпоха,

Все стали храмы посещать…

Грехи замаливать не плохо,

Но лучше их не совершать…

2017 г.

***

Над морем солнца лучики косые,

А девушка ждёт друга своего.

Целуют волны ноги ей босые,

Она не замечает ничего…

Её ласкает ветра дуновенье,

К ней парусник спешит издалека,

И вот уже желанное мгновенье—

Красавица в объятьях моряка…

2017 г.

***

Девичий гай—берёзовая роща.

Как трудно поэтически и проще

Лесную эту красоту назвать…

Девичий гай у леса на опушке,

И кажется, что девушки-подружки

Весною собрались потанцевать…

2017 г.

***

Я погиб на границе

В самом первом бою,

От врага защищая

Мать-Отчизну свою…

Дрался я до рассвета,

Был доволен судьбой—

Понимал я, что это

Самый главный мой бой…

Вы, солдаты живые,

Жизнь я отдал свою,

Но не выбыл из строя—

Был я снова в бою…

Многократно убитый,

Вместе с вами шёл в бой,

Вами в землю зарытый,

Долг исполнил я свой…

В подмосковных снегах

Дрался я наяву,

Мне неведом был страх—

Защищал я Москву…

Дал я клятву стране,

Чтоб ни шагу назад,

И в тяжёлых боях

Защищал Сталинград…

И на Курской дуге

Мёртвый снова я дрался,

Там с гранатой в руке

Я под танки бросался…

И в воздушном бою,

Умирал я от ран,

И машину свою

Я бросал на таран…

И в пучине морской,

Выполняя приказ,

Вёл с фашистами бой,

Погибая сто раз…

Вместе с вами я верил,

Что Берлин будет взят,

И что Знамя Победы

Там над ним водрузят…

Пусть я мёртвый солдат,

Но до места дойду,

Где погиб я когда-то

В сорок первом году…

Вижу мирные сны

Я под красной звездой…

Вечный воин страны,

Я всегда молодой…

2017 г.

ХАНУКА

Нам чудо Хануки—небес награда.

Когда почти не оставалось масла,

Горела ханукальная лампада

Все восемь дней, горела и не гасла…

И чудо не кончается у нас:

Народ наш всех врагов своих сильнее,

Они хотят нас жалить побольнее,

Но получают сдачу каждый раз…

ХАМАС, из всех врагов свирепый самый,

Обстреливает наши города.

Не чудо ли, “катюши ” и “касамы”

Почти что не наносят нам вреда…

Но главное есть чудо, все мы знаем,

Нас наше солнце греет и во мгле,

Стоит непобедимый наш Израиль

На радость всем евреям на земле…

2005 г.

Добавлено 04.05.2017  22:55