Category Archives: Беларусь

Сказки для взрослых и цензура

Сказки для взрослых: какие книжки представляют угрозу безопасности страны?

Время выхода в эфир: 14 ОКТЯБРЯ 2017, 13:13

К. Ларина― 13 часов 12 минут. Добрый день еще раз. Здесь, в студии, ведущая Ксения Ларина. И мы начинаем программу «Культурный шок». Она у нас сегодня литературная, и я очень рада. «Сказки для взрослых: какие книжки представляют угрозу безопасности страны?». Сегодня поговорим о запрещенной литературе, временно запрещенной, потом разрешенной, потом опять запрещенной. У нас как бы такие волны.

Конечно, точка отсчета — это такой почти юмористический скандал с цитатой из книги Носова «Незнайка на Луне», которая опубликована была в блоге одного из граждан Российской Федерации, Михаила Малахова. И после этого ему стали звонить (сначала думал — из прокуратуры, потом выяснилось, что из полиции) с целью вообще проверить эту цитату, провести лингвистическую экспертизу и проверить ее, что называется, на экстремизм, нет ли тут разжигания. Поскольку это действительно цитата из детской книжки, речь там идет как раз о полицейских… «Кто такие полицейские?» — спросила Селедочка. Я уже наизусть это почти помню. «Это бандиты». Ну и прочее, прочее, прочее.

Здесь, в нашей студии… Я представлю наших гостей. Александр Шаталов, литературный критик и арт-критик. Привет, Саша, здравствуй.

А. Шаталов― Спасибо. Добрый день.

К. Ларина― Ольга Варшавер, переводчик. Переводчик?

О. Варшавер― Ну а кто я?

К. Ларина― Переводчик, да.

А. Шаталов― С хорошего на хорошее.

К. Ларина― Я Олю представляла Ире Петровской и сказала: культовый переводчик современной детской литературы.

О. Варшавер― И драматургии. Здесь уже, если мы конкретизируем…

К. Ларина― И драматургии — что важно. Там есть даже постоянные авторы, с которыми Оля работает.

О. Варшавер― Есть.

К. Ларина― Стоппард, да?

О. Варшавер― Ну, не только Стоппард. Есть авторы.

К. Ларина― Кроме этого, мы ждем еще в гости к нам Глеба Морева, нашего коллегу, шеф-редактора отдела литературы издания Colta.ru. Он немножко опаздывает, поскольку у нас сегодня, как выяснилось, какой-то праздник опять очередной в городе.

О. Варшавер― Покров.

К. Ларина― Какой Покров, Оля?

О. Варшавер― А что?

А. Шаталов― Да нет, сейчас день студентов…

К. Ларина― Какой-то карнавал, праздник молодежи и студентов.

А. Шаталов― Праздник молодежи и студентов, открытие.

О. Варшавер― Это они так специально приурочили?

К. Ларина― Покров? Там полно ментов на Покров, все улицы перекрыты.

О. Варшавер― Я не видела. Я как-то так благополучно проехала.

К. Ларина― Так что у нас сегодня праздник какой-то карнавальный. Друзья мои, напомню номер SMS: +7 985 970-45-45. Напомню также, что, кроме радио, у нас есть еще и телевидение в виде канала YouTube, канала «Эха Москвы», поэтому там идет тоже трансляция, тоже чат, и можно тоже там присылать какие-то ваши соображения, и можете без нас все обсуждать друг с другом.

Ну что же, давайте мы начнем. Это не первый случай. Я хотела как раз вспомнить. Первое, что мне пришло в голову по поводу этого сюжета — это знаменитый список Надежды Константиновны Крупской, которая как раз вплотную в свое время занялась детской литературой и составила целый список книг, которые подлежат запрету, изъятию из всех библиотек. И там масса всего было, и в том числе, кстати…

О. Варшавер― Чарская.

К. Ларина― Чарская. Кстати, там под раздачу попал и Корней Чуковский с «Крокодилом».

А. Шаталов― Самый известный, конечно. Самый известный — Чуковский.

К. Ларина― Да. «Буржуазная муть», — сказала она про эту книжку.

А. Шаталов― Собственно говоря, тогда началась борьба со сказками. И помнишь, она пыталась избавить наших детей от сказок. Собственно говоря, это ей удалось на долгие годы, в общем-то. Поэтому сегодня фактически мы переживаем заново ренессанс этой истории. Опять-таки, ну, вы помните, что Пушкина «Сказку о попе и его работнике Балде» тоже решили запретить. И если не запретили, то хотя бы нашли вариант этой сказки…

К. Ларина― Про купца, да.

А. Шаталов― Про купца. И теперь — Балда и купец. И так далее. То есть, конечно… А мы посмотрим нашу прекрасную детскую литературу. Она, безусловно, была свободолюбивой, и поэтому найти в ней можно все что угодно. И если мы почитаем наши с вами блоги в Интернете, то, безусловно, это, в общем-то, подрывная литература. Ее можно спокойно печатать на листовках — что некоторые люди и делают.

К. Ларина― Вот собственно «Незнайка» так и прозвучал. Кстати, к «Незнайке» не первый раз уже, по-моему, претензии возникали.

Вот Глеб пришел. Представляем нашего гостя Глеба Морева, шеф-редактора отдела литературы издания Colta.ru. Пожалуйста, Глеб, добро пожаловать в семью.

Г. Морев― Добрый день.

К. Ларина― Привет. Саша, попроси воды принести тоже Глебу, а то он бежал, я прямо это вижу. Напомню, Глеб, мы начали точку отсчета от Незнайки, которого арестовали, заломили руки за спину и поволокли в кутузку. И теперь вспоминаем, пытаемся вспомнить, как все это начиналось, начиная с Надежды Константиновны Крупской, и с чем это было связано. Книга, которая на службе у государства, и книга, которая вредит государству. Вот у Оли тоже есть свои примеры.

О. Варшавер― Пример опять связан с Чуковским. Я даже резолюцию, которая была принята на общем собрании родителей Кремлевского детсада, 1929 год… Читаю одну цитату: «В переживаемый страной момент обострения классовой борьбы мы должны быть особенно начеку и отдавать себе ясный отчет в том, что если мы не сумеем оградить нашу смену от враждебных влияний, то ее у нас отвоюют наши враги. Поэтому мы, родители, постановили…» Ну и так далее. В общем, полная борьба с «чуковщиной».

А. Шаталов― Вы знаете, надо подписать фамилией нашего нынешнего министра культуры…

О. Варшавер― Да.

А. Шаталов― И абсолютно прекрасное выступление!

О. Варшавер― Абсолютно, абсолютно!

А. Шаталов― На будущей ярмарке Non/fiction. Я думаю, прекрасно.

О. Варшавер― Да. Но дело в том, что сказки вообще авторские… У нас сейчас речь идет все-таки об авторских — Носов или Карло Коллоди, потому что, так сказать, Пиноккио тоже свободолюбивый. А вот Джанни Родари — он вообще же большевик такой самый натуральный, такой левацкий автор, да?

А. Шаталов― Он коммунист, он член Компартии.

О. Варшавер― Почему его у нас так любили в советское время? В сущности, любая авторская сказка выросла из народной, а народная сказка, ну, фольклор — пословицы, поговорки, сказки — это то, что фильтровалось, кристаллизовалось неисчислимое количество веков. И поэтому если в сказке сказано, что кто-то вор — он вор, он не рядом постоял, он самый настоящий вор. Если есть кто-то, кто его защищает… А традиционно в этих сказках полицай защищал богачей. А богач, в общем, обычно не был положительным персонажем, его тоже не любили. И поэтому то, что мы имеем в этих сказках нынешних — это, в принципе, мудрость народа. И надо так к этому относиться.

К. Ларина― Вот пример, который Саша привел по поводу пушкинской сказки о Балде, сегодняшней, о попе и его работнике Балде, — это, конечно, пример — ну, что тут говорить? — открытой религиозной цензуры. Мне кажется, де-факто сегодня она у нас существует, потому что это не первый случай. Я помню еще тоже какую-то трагикомическую историю с православными сказками Майи Кучерской, когда они там просто спектакль запрещали в каком-то театре по ее сказке про православного ежика. Очень смешная сказка, чудесная, совершенно невинная.

О. Варшавер― И тоже, кстати, в Новосибирске.

К. Ларина― В Новосибирске — там, где и «Тангейзер».

О. Варшавер― Тоже. Новосибирск этим делом отличается.

К. Ларина― А в Москве в одном из театров тоже есть пример по поводу Джанни Родари, «Чиполлино». Там его тоже отцензурировали, отредактировали — они убрали там тему народного восстания.

О. Варшавер― Революцию они убрали.

К. Ларина― Да. На всякий случай, мало ли. Это было как раз в период пика страха перед оранжевыми революциями, цветными, в Москве.

А. Шаталов― По большому счету, у нас цензура, конечно, существует — независимо от того, что по Конституции она запрещена. Я напомню (это известный факт), что Познер официально говорил, что у нас есть цензура на телевидении. Мы с вами наблюдаем постоянно цензуру в театре. Вообще просто эти факты вопиющие. Есть цензура на выставках. Цензура на выставках немножко ханжеская. Мы с вами помним, когда выставка известного фотографа американского…

К. Ларина― Стерджеса.

А. Шаталов― …которая вызвала такую реплику, такую реакцию и полемику. И сейчас, например, когда мы ходим в музеи, мы видим, что музейные работники цензурируют авторов. Они заранее боятся того, что может быть неприятность, и они берут самые нейтральные работы этого художника. Ну, это уже такая моральная цензура, ладно, моральная.

Но общество находится в ситуации, когда мы боимся всего, потому что государство не защищает людей, не защищает наши права на свое мнение, художников — на свое творчество, писателей — на свою литературу, и так далее. То есть государство самоустранилось. И таким образом, переходим… Знаешь, когда-то был такой термин «бандитский Петербург». У нас сейчас, я бы сказал, в культуре происходит то же самое — можно сказать, бандитский какой-то передел собственности в прямом смысле, когда в Музее Рериха выбрасывают из помещений его картины. Картины этого Музея Рериха просто берут и переносят в неизвестное хранилище без описи. Частный музей, да? То есть буквальная вещь, которая происходит. Дом Мельникова, который захватывают. И так далее. И это касается тех сфер культуры, когда хотят уничтожить целый театр, как Театр Гоголя, центр гоголевский Кирилла Серебренникова. И так далее. То есть вот сейчас особенно остро этот вопрос стоит. И необходимо каким-то образом заставить государство, чтобы оно взялось за свои функции.

К. Ларина― Пришло в себя.

А. Шаталов― Ну, чтобы оно сохраняло право людей на творчество.

К. Ларина― Давайте теперь уже наконец дадим слово Глебу Мореву. Не буду вопрос задавать, поскольку введение в контекст, понятно, про что мы говорим. Просто подключиться к беседе. Существует ли, на ваш взгляд, сегодня в принципе цензура в культуре? И если есть…

Г. Морев― Ну, раз разговор уже идет довольно давно предметный, то понятно, что существует. Другое дело, что, мне кажется, мы обсуждаем процессы и действия последних лет, уже довольно давно, лишенные абсолютно всякого смысла, поскольку абсолютно абсурдные. И цензура имеет смысл тогда, когда как бы цензорские ведомства действительно блокируют распространение какой-то информации, мешают читателю, зрителю познакомиться с текстом — с кинотекстом, с литературным текстом, с художественным текстом.

Но сейчас это не так. То есть понятно, что цензура… Вообще российская цензура как бы имела смысл во время императора Николая Павловича, когда действительно, если он запрещал, будучи высшим цензором Пушкина, или какой-то рядовой цензор запрещал какой-то текст, то этот текст действительно никто не читал. Условно говоря, вместо тысяч человек его читали единицы. Уже в течение XIX века этот процесс все более и более лишался смысла, поскольку с возникновением русской вольной печати за границей, которую основал Герцен, с распространением этого процесса уже к началу XX века цензурные запреты были все менее эффективными.

Советская цензура действительно… Вот вы упоминали Крупскую и те документы, которые всячески препятствовали свободному распространению информацию. Действительно, советская власть начала с очень строгого регламентирования свободы информации, вообще информации. Это было эффективно действительно, это действительно блокировало литературный процесс и художественный процесс, очень сильно исказило его и, в общем-то, сформировало. Но опять же с конца 60-х годов, с 68–69-го года, с возникновением самиздата как институции мощной, с возникновением тамиздата и свободного функционирования русских советских писателей за границей… Восстановление коммуникации между русским советским писателем и его заграничным издателем, что случилось конкретно в 70-м году, начало сознательного и открытого сотрудничества Солженицына с «Инкопресс», Иосифа Бродского с Издательством имени Чехова…

К. Ларина― И кстати, таких издательств было немало, русскоязычных, на Западе.

Г. Морев― Они открыли эту плотину. И потом десятки писателей, живя в СССР, свободно печатались на Западе. Многие из них претерпевали за это какие-то лишения, но эти лишения были несравнимы с тем, что им грозило бы вплоть до 65-го года, когда за это, как мы помним, были арестованы Синявский и Даниэль. То есть ситуация совершенно изменилась. Всякая цензура во многом потеряла смысл.

А говорить о цензуре теперь, когда, во-первых, у нас формально нет цензуры, во-вторых, есть Интернет, невозможно блокировать каналы распространения информации и коммуникации, вообще смешно. Любой цензурный акт в десятки раз увеличивает аудиторию того произведения, которое было цензурировано.

А. Шаталов― Ну подожди, с экономической стороны… У нас сейчас экономическая цензура, и она началась достаточно давно. Мы сейчас понимаем, что книжные издания… Допустим, мы можем распространять через текст, но спектакль или кино мы не можем снять без государственных дотаций. И когда министр говорит: «Мы можем давать деньги только тем, кто выполняет наш госзаказ», — соответственно, это и есть экономическая цензура.

Г. Морев― Это — да. Произведения, нуждающиеся в госфинансировании, а прежде всего, конечно, театр и кино, в большей степени… То есть те произведения, которые зависят от государства денежно, они, конечно, в большей степени страдают от цензуры. Но и здесь этот процесс, может быть, не столь эффективен, поскольку все-таки можно найти и частного инвестора. И мы знаем, что Звягинцев работает без государственного финансирования. Наверное, и другие есть режиссеры. Здесь я плохо знаю.

То есть я соглашаюсь с тобой в том смысле, что, конечно, это очень уязвимая отрасль. Но мы видим, что здесь ситуация не тотальная. А когда ситуация не тотальная, цензурирование лишается смысла. Цензура имеет смысл тогда, когда она тотальна, когда есть, так сказать, сито, через которое… здесь нельзя, а здесь можно, то жест запрета теряет смысл. Особенно жест запрета по отношению к визуальному, что можно легко распространить, или текстуальному контенту.

К. Ларина― Оля.

О. Варшавер― Я бы очень сильно поспорила. Во-первых, я считаю, что вся культура нуждается в дотациях — в принципе, по определению. И поэтому любое цензурирование в области культуры — не только визуального ряда, не только таких затратных вещей, как театр и кино, но и издательская деятельность…

Понимаете как? Дотации государства непосредственно для издательства — это не предмет нашей беседы. Предмет нашей беседы — это цензура и, как ни крути, самоцензура. И она касается не только тех, кто публикуется или издает в государственных издательствах. У нас есть малые издательства, в том числе детские, которые существуют и выживают с трудом на свои деньги, которым в общем приходится заниматься вот этой самоцензурой. Я как переводчик говорю. Я вспоминаю прямо свои юные годы в Советском Союзе и понимаю, что не так далеко эта самоцензура ушла в прошлое. Ну, мы с такой закваской выросли. И она в нас живет и процветает сейчас, потому что мы понимаем: если мы вот это сделаем, мы подведем издательство. Если мы подведем издательство, то будут какие-то санкции издательству.

И это серьезно, потому что и так у этих издательств крошечные тиражи, и так они не могут бороться с такими монстрами, как «Эксмо» или «АСТ» и так далее. И если мы еще начнем, так сказать, самоцензурировать собственные книжки, будет катастрофа, потому что мы лишимся хорошей литературы — и российской, и переводной. И вот это меня как профессионала сейчас заботит больше всего.

К. Ларина― Давайте на этом пока остановимся, продолжим после выпуска новостей. Я напомню, в нашей студии сегодня Ольга Варшавер, Александр Шаталов и Глеб Морев. А номер SMS: +7 985 970-45-45. И не забудьте, что на YouTube-канале «Эха Москвы» тоже можно любоваться на наших гостей и оставлять свои комментарии в нашем чате. А сейчас — новости.

НОВОСТИ

К. Ларина― Возвращаемся в программу. Наша сегодняшняя тема — «Сказки для взрослых: какие книжки представляют угрозы безопасности страны?». В нашей студии переводчик Ольга Варшавер, литературный критик Александр Шаталов и шеф-редактор отдела литературы Colta Глеб Морев.

Мы говорили про цензуру и самоцензуру, но тут еще такая вещь важнейшая, как, скажем так, неуместные, неугодные или почти запретные табуированные темы, список которых нам уже хорошо известен. Нам их никто собственно не объявлял, да? Они как бы сами собой образовались благодаря бесконечным принятым законам запретительным с широким полем толкования. Это вам и 282-я, экстремистская, по которой можно посадить и человека, который, не знаю, бутылки бросает с зажигательной смесью, и публикует какую-нибудь цитату из какого-нибудь фильма, из книжки в этом самом Интернете. Ну, собственно говоря, за это можно арестовать и писателя, и артиста, и режиссера — кого угодно. Ну, естественно, запрет на оскорбление чувств верующих, запрет на пропаганду гомосексуализма среди подростков. Ну, тут можно перечислить много.

Я к чему это все говорю? Мы тут (наверняка вы тоже об этом знаете) обсуждали всплывшие списки Минкульта, «черные списки» Минкульта. Это не фейк, сразу вам скажу, поскольку я их лично держала в руках и знаю подробности всей этой истории. Это рекомендации, касающиеся предполагаемых гостей форума, участников форума культурного в Санкт-Петербурге, который вот сейчас должен пройти — не помню, в ноябре или в октябре… в ноябре, по-моему.

Там среди всяких плохих людей есть издатель, о ком говорила сейчас Оля Варшавер. Это главный редактор и директор издательства детской литературы «Самокат» Ирина Балахонова. Вот передо мной характеристика, которая зафиксирована в этих «черных списках»: «Главный редактор издательского дома «Самокат». Проводит редакционную политику, направленную на внедрение в информационное пространство современной русской литературы, представлений о деконструкции и реинтерпретации представлений о норме. Активно поддерживает протестные политические настроения, издает книги, в том числе детские, разрушающие традиционные российские ценности, пропагандирует идеи ЛГБТ-движения». Дальше биография публикуется в этой характеристике Ирины Балахоновой. И особенно подчеркивается почему-то, что она дочь диссидента — как бы генетически все это в ней заложено.

О. Варшавер― Долго копались в биографии.

К. Ларина― И дальше идет целый увесистый такой, плотный список книг, которые она издает, и обильное цитирование, в котором подчеркивается: вот тут мальчик нетрадиционной ориентации и прочее, и прочее. Вот это мы как квалифицируем? Как что? Как акт чего?

О. Варшавер― Как донос.

Г. Морев― Как акт идиотизма.

А. Шаталов― Но странно, что это делает вообще Министерство культуры, хотя оно не имеет отношения к книжной продукции. То есть это какая-то, мне кажется, более частная инициатива. Потому что если уж высказывать свое мнение в отношении книгоиздателя, издательской политики или писателей, для этого у нас есть все-таки Министерство печати. Так что это какая-то, я думаю, частная инициатива. Видимо, она кому-то что-то…

К. Ларина― Это связано с форумом, потому что там люди… Там и Акунин есть с приблизительно такими же характеристиками, который разрушает…

О. Варшавер― Который все равно не приедет.

К. Ларина― Да, который и без них не приедет. Но тем не менее.

Г. Морев― Это связано на самом деле с той обстановкой, которая, по всей видимости, царит в Министерстве культуры в частности, в обществе и конкретно в Министерстве культуры при новом министре, относительно новом, уже старом министре. Обстановка эта, конечно, надо сказать, классического русского мракобесия и полуграмотности, которая ему всегда сопутствует. И если вдуматься в тот текст, который вы прочитали, полуграмотный, написанный совершенно не по-русски, то идеи, которые в нем высказываются — какие-то традиционные русские ценности… Это отсутствующее понятие. Нет никаких традиционных русских ценностей. Русские ценности меняются, так сказать, от эпохи к эпохе.

А. Шаталов― От министра к министру.

Г. Морев― От министра к министру.

О. Варшавер― Это как флюгер.

Г. Морев― И апеллировать к этому фантому как бы — это совершенно бессмысленно. То есть люди пытаются свои какие-то фобии или свои идеологические задачи, что противоречит законодательству, насколько я понимаю, свои идеологические и политические задачи маскировать под какие-то культурные рекомендации на культурном форуме. Это вообще, конечно, на самом деле, видимо, по большому счету, просто преступная деятельность, поскольку это действительно цензура, а цензура запрещена законом. Поэтому, в принципе, я думаю, что хороший юрист…

А. Шаталов― Они только не рекомендуют ведь. Они же не запрещают. Они не рекомендуют.

К. Ларина― Ну, это понятно. Но все равно это формирует некий образ.

Г. Морев― Это некий негативный жест запрещающий, не рекомендующий, поэтому…

К. Ларина― Извини, можно в суд подать.

Г. Морев― Модальность здесь не так важна.

А. Шаталов― Вот это и надо делать. Для этого государство и должно защищать.

К. Ларина― За ущерб деловой репутации.

А. Шаталов― Я бы на месте этого издательства подал в прокуратуру, чтобы прокуратура проверила этих сотрудников на правомочность таких рекомендаций и так далее, и так далее. Вот это и есть функция государства — защищать. Защищать от творческих…

Г. Морев― Это государство ничего защищать не будет. Но следующее государство должно не забыть все эти действия и разобраться с этими людьми по закону.

А. Шаталов― Это призыв к чему? К следующему государству?

К. Ларина― Я хочу воспользоваться возможностью, что у нас в гостях переводчик, и задать такой вопрос. Оля, а может ли перевод быть скрытой формой цензуры?

О. Варшавер― Конечно. Перевод — это всегда интерпретация текста. Ну, вообще, когда мы читаем текст, мы его тоже интерпретируем — мы же все читаем по-разному. А переводчик еще и, так сказать, наводит мост между одной культурой и другой, и естественно, делает это в меру своего образования, своих воззрений и так далее. Это естественная интерпретация текста и всегда цензура. Но я хочу сказать вот что…

К. Ларина― То есть Андерсен, которого мы читали, которого мы читали в своем советском детстве, как раз…

О. Варшавер― Ну, это мы знаем. Его купировали, все религиозные мотивы.

А. Шаталов― Пересказано советскими переводчиками.

О. Варшавер― Конечно, да. Нет, это всегда происходит. Это и сейчас происходит. Это совершенно неизбежная история. Просто — ну как? — переводчик должен достойно нести, в общем, знамя своей профессии.

Но в этот список, между прочим, попал и Дэвид Алмонд. Причем я, кажется, понимаю, как он попал. Я не знаю, какую там характеристику ему дали, потому что я только список видела. А что про него дурного написали — это мне очень интересно. Дэвид Алмонд — это мой автор, которого я перевожу постоянно. Я перевела уже его четыре книги, две из них вышли в «Азбуке», две — как раз в «Самокате», последняя. Это чудесный детский писатель, лауреат Премии Андерсена за 2010 год. Никаких… даже призвука того, за что его можно было бы как-то самоцензурировать, я совершенно… Я диву даюсь!

Г. Морев― Надо пояснить, что это главная премия по детской литературе в мире.

О. Варшавер― Да-да-да, это «Нобелевка» такая детская. Поэтому я принцип этого списка не очень поняла.

Но я хочу сказать, что происходит вообще на Западе с такого рода книжками, которые вот у нас так жестко могут цензурироваться. В принципе, существуют такие сайты… Я даже не помню названий, но это привлечение внимания родителей к каким-то книгам и темам в этих книгах, которые могут быть неприятны, чтобы родители потом не развели и не сказали: «Ой, а мы не хотели это детям давать». Да ради бога, давайте мы тоже заведем такой сайт, давайте мы будем там корректно писать. Мы же пишем аннотации к книгам? Я с удовольствием напишу аннотацию к книге, где затронуты какие-то такие больные темы, которые не всеми могут быть…

К. Ларина― То есть такие уведомления, предупреждения?

О. Варшавер― Да. Я считаю, что это… Ради бога! И если родители захотят такое прочитать и, допустим, по каким-то причинам (своим внутриморальным, семейным), не будут давать детям — да ради бога! Но это же не значит, что эти книги нельзя печатать.

К. Ларина― Запрещать.

А. Шаталов― Ксюша, я напомню… Извини, я не хвастаюсь, но напомню историю. Когда я выпускал «Это я — Эдичка», то это впервые у нас в русской практике было напечатано, что эта книжка не рекомендуется для чтения лицам, не достигшим совершеннолетия. Поскольку я действительно ее печатал в оригинале, и там была нецензурная лексика…

К. Ларина― Ну, там сцены всякие.

А. Шаталов― Сленг, сцены откровенные. То есть я по возможности предупредил читателей в трех местах (правда, некоторые считают, что это рекламная форма), в трех местах предупредил о том, что не стоит ее читать. Сейчас у нас больше возможностей — мы печатаем книги в каком-то целлофане и так далее.

К. Ларина― Товарищи, то, что сейчас происходит, меня это ужасно возмущает, вот сама эта формулировка: «Содержит нецензурную брань». Это что такое? Какую брань? Это что имеется в виду?

Г. Морев― Когда есть корректное русское…

К. Ларина― Есть ненормативная лексика, все что угодно. А здесь…

Г. Морев― А выбрано какое-то грубое описание, которое само по себе ругательство.

К. Ларина― Как бы в аннотации понятно, что «бросайте эту книгу к чертовой матери в корзину», как делал…

Г. Морев― В общем, брань — это вполне конкретная функциональная вещь. Но никакой брани, так сказать, многие из этих книг не содержат.

К. Ларина― Вот это в чистом виде обман, кстати, читателя.

А. Шаталов― Еще раз я добавлю про самоцензуру. Когда мы эту книжку печатали в России, то рабочий одной из типографий, набрав эту книжку… Они отказались ее печатать. Они почитали ее…

К. Ларина― А, сами рабочие?

А. Шаталов― Рабочие. Они посмотрели…

О. Варшавер― Цензура.

А. Шаталов― Это цензура была со стороны рабочих.

Г. Морев― Недаром Лимонов 20 лет не переиздает ее.

К. Ларина― Слушайте, это у Шендеровича была такая история, когда рабочие отказались печатать его книжку. Это было уже новейшее время. Сказали, что типа они не будут такого врага печатать, там такие страшные… А это была книга как раз публицистики, да? Они были в ужасе!

А. Шаталов― Вот видишь? То есть рабочий класс у нас сознательный, в общем-то, оказывается, в какой-то степени.

О. Варшавер― Они сами побегут впереди паровоза. Вот в чем дело-то. Глеб, я все-таки насчет 70-х годов с вами не очень согласна. Мне кажется, что…

К. Ларина― Давайте, давайте.

Г. Морев― В чем?

О. Варшавер― А вот в том, что… Да, печатались. Но вопрос-то не в том, что наши авторы публиковались на Западе, а вопрос в том, сколько народу их могло здесь, в Советском Союзе, прочитать. Вот она — цензура-то.

Г. Морев― Нет, разумеется. Я не говорил, что в 70-е годы это было неэффективно. Это было менее эффективно, чем в начале 60-х и в 50-е. Но и по сравнению с нынешним временем, так сказать, более эффективно, конечно. То есть я не говорю, что в 70-е годы аудитория запрещенных текстов была безразмерна. Да, конечно.

О. Варшавер― Нет, она была просто очень тонкая.

Г. Морев― Она была небольшой, да, но все равно несравнимо больше, чем десятилетием раньше.

К. Ларина― Скажите, пожалуйста, а самиздат сегодня — неактуальная вещь?

А. Шаталов― По-моему, актуальная.

К. Ларина― Хотя Интернет есть.

Г. Морев― Сегодня все самиздат.

О. Варшавер― Facebook — такой самиздат хороший.

А. Шаталов― Нет, ну конечно. Сейчас уже просто книга в книжной форме — это уже подарок, сувенир. Некоторые люди стараются это делать. А многие журналы и сайты выходят чисто в интернет-форме. Поэтому действительно Глеб в этом отношении прав. Но цензура у нас направлена против сайтов, то есть мы многие сайты можем закрывать. И закрываются сайты. Поэтому это уже какая-то интернет-война идет, да? Но, в принципе, есть как бы возможность для людей свои тексты доносить.

Есть вторая здесь какая-то проблема — проблема в отсутствии экспертной оценки. То есть когда у нас происходит любой текст, опубликованный в Интернете, доступный всем, а оценки этого текста нет, критики, критической оценки нет, появляются такие опусы, которые ты сейчас прочитала, когда некто анонимно трактует литературные произведения опять-таки в какой-то форме доноса. То есть отсутствие экспертной оценки авторитетной — и на уровне государства, и на уровне каких-то институтов общественных — это приводит к тому, что люди, массовые читатели не могут разобраться в этой литературе, не могут сделать себе правильную оценку. И они просто, в конце концов, отворачиваются от литературы. Им легче не читать, чем разбираться, вот этим мамам замечательным, которым мы рекомендуем. Нет такого сайта, которому они могли бы довериться. И нет такого авторитета. Людмила Улицкая, которая…

О. Варшавер― Ну, частично есть, но…

К. Ларина― Подождите. Людмила Улицкая свое получила за свой проект. Вы вспомните.

О. Варшавер― Да, еще и как!

А. Шаталов― «О других», как раз этот проект.

К. Ларина― Я не помню, как он назывался. «Другие, о других», что-то такое. В чем только ее ни обвинили. И где эти книжки? Это факт абсолютного запрета, да?

О. Варшавер― Эти книжки? Там понятно, что еще и фонд Сороса, поэтому у нас пошла цензура с двух сторон. Их изымают из библиотек, к сожалению. Так что там все очень непросто.

Но я хочу сказать, что поскольку повеяло цензурой с детской литературой — это все гораздо серьезнее. Потому что самиздат в детской литературе абсолютно невозможен. Должны быть книжки, книжки должны быть бумажные. Они должны пахнуть, они должны шуршать. И я думаю, что когда вся взрослая литература уйдет уже окончательно в электронную книгу, детская литература по-прежнему останется на бумаге. И ее как раз начать так жестко цензурировать — это абсолютно преступно.

Действительно, должна быть оценка экспертного сообщества, должны быть вот такие сайты, как я сказала. А с другой стороны, сейчас ведь расцвет детской литературы — и во всем мире, и у нас это. Это сейчас некоторый бум, потому что, ну, как мне кажется во всяком случае, в детскую литературу сейчас именно потому, что есть бумажная книга, пришли люди, которые хотят оставить след; люди, которые в противном случае в другую эпоху писали бы, может быть, взрослые книжки. Но, во-первых, сейчас вал взрослых книжек, там можно затеряться и утонуть. А в детской они понимают, что, если они напишут для детей, в чьем-то сердце они оставляют след. Ну и плюс они любят понюхать книжки, пахнущие типографской краской. Есть серьезные авторы, которые пишут для детей. И загнать все…

А. Шаталов― Откровение. Честно говоря, для меня откровение, потому что у меня многие люди спрашивают детские книжки, интересуются детскими авторами. Я хожу в магазины и, вы знаете, кроме классики, ни одного внятного детского писателя я не могу найти.

К. Ларина― А мы сейчас у отца спросим маленьких детей.

Г. Морев― Нет, мне кажется, что как раз действительно очень много и переводной литературы, особенно скандинавской. Мне кажется, заметно в этом потоке.

К. Ларина― Глеб, что вы там подсовываете?

Г. Морев― Я не помню сейчас, к сожалению, имен…

К. Ларина― Ну, вы как-то ориентируетесь? Вам сейчас просто так положено интересоваться книжными новинками, детскими. Как вы выбираете?

О. Варшавер― По издателю, наверное.

Г. Морев― В принципе, «Самокат» — для меня марка, знак качества какого-то уже, я на это ориентируюсь. На самом деле ребенок как-то интуитивно сам почему-то отбирает то, что ему… Ну, ребенок уже взрослый, так сказать, ему все-таки уже больше одиннадцати. Он уже читает почти серьезную литературу.

А. Шаталов― Фильмы ужасов.

Г. Морев― К фильмам ужасом еще не подобрался, но, так сказать, дай ему волю — подберется. А для родителей это, конечно, с одной стороны, издательство, то есть марка, с другой стороны — дизайн. И как-то, может быть, уже… Сейчас даже как бы принято, что авторы пишут серийные книжки, например, восьмитомники, девятитомники, и все с одним героем. И вот несколько таких серий Гриша читал с удовольствием, каждую следующую книжку покупал.

К. Ларина― А советская детская литература сегодня вообще актуальна? Или нам нужно ее…

А. Шаталов― По-моему, ренессанс у нее как раз.

К. Ларина― А вот она нужна, на твой взгляд?

А. Шаталов― Ты знаешь, во всяком случае книжки с иллюстрациями Эрика Булатова сейчас востребованы очень. Он иллюстрировал в детской литературе лучшие сказки, классические книжки. И я разбирался. Даже сейчас читаешь книжку, которая выпускалась в издательстве «Малыш» в свое время, — это прекрасные детские стихи. Сейчас их переиздают. Такого уровня стихов сейчас я не читал.

О. Варшавер― Сейчас есть очень хорошие.

К. Ларина― Потому что там тоже есть свой феномен, в этой классике совершенной детской, и мы его знаем. Это когда многие поэты и серьезные писатели вынуждены были эмигрировать в детскую литературу, да?

А. Шаталов― Конечно.

Г. Морев― Вообще, лучше Чуковского Корнея Ивановича ничего не придумано на самом деле. Эти стихи совершенно незаменимы. И взрослые получают большое удовольствие, когда читают эти тексты.

О. Варшавер― Есть сейчас хорошие стихи.

К. Ларина― Про «Чукоккалу» прочти.

О. Варшавер― У меня там, по-моему, про «Чукоккалу» нет. Там именно про детское.

К. Ларина― Про детское?

О. Варшавер― Да. Еще прочитать?

К. Ларина― Это интересно. Это какой год?

О. Варшавер: 29―й. Это резолюция детского сада.

А. Шаталов― Это все правда?

О. Варшавер― Ну конечно.

Г. Морев― Крупская боролась с Чуковским конкретно.

О. Варшавер― «Наш советский детсад ведет упорную борьбу за идеологию. Наоборот, у Чуковского и его соратников мы знаем книги, развивающие суеверие и страхи («Бармалей», «Мой Додыр», «Чудо-дерево»), восхваляющие мещанство и кулацкое накопление («Муха-цокотуха»), дающие неправильные представления о мире животных и насекомых («Крокодил» и «Тараканище»)».

Г. Морев― Ведь цензурный акт — что важно — он всегда интеллектуально беспомощен абсолютно, он всегда очень глуп. Все цензурные придирки в основном показывают, так сказать, крайнюю интеллектуальную деградацию людей, которые запрещают. И чем дальше, тем лучше… тем больше. Потому что сейчас это совсем какой-то фарс, так сказать. А в то время это была зловещая глупость. Но природа антиинтеллектуальная цензура не меняется.

К. Ларина― Есть еще вопросы от наших слушателей. Они просят назвать книжки, которые касаются как раз табуированных так называемых тем, сложных тем — история, советское прошлое. Вот какие книги можно сегодня порекомендовать для детей, которые правдиво рассказывают об этом?

Г. Морев― У Юлии Яковлевой прекрасный «Ворон».

К. Ларина― Да-да-да.

О. Варшавер― «Дети ворона».

Г. Морев― «Дети ворона», да. Двухтомное.

О. Варшавер― И продолжение, сейчас уже третья книжка. Чудесные.

Г. Морев― Вот Яковлева. И замечательная книга (не помню, кто издал), называется «Старая квартира».

О. Варшавер― Это тоже «Самокат».

К. Ларина― «Самокат», да.

О. Варшавер― Конечно.

Г. Морев― Чудесная книга, которую всем рекомендую, и взрослым даже.

О. Варшавер― Рисовала Аня Десницкая, а написала Саша Литвина.

Г. Морев― Где на примере одной старой коммунальной квартиры показана вся история России XX века. Очень интересно. В картинках, в человеческих судьбах, как бы на примере одного дома — что очень символически.

О. Варшавер― А за картинки она уже премию получила.

Г. Морев― Очень красиво нарисовано.

К. Ларина― Да-да-да. У нас было в нашем эфире, замечательный проект. Ты не видел эту книжку?

О. Варшавер― Сейчас в «Мемориале», по-моему, идет выставка, связанная… Потрясающую выставку сделали! Вот быт всего XX века, коммуналок, этого времени.

Г. Морев― Очень красивая книга с картинками, с документами. Там действительно читатель 10, 12, 13 лет получает представление не только об истории, а и о том, как это выглядело, ощущение эпохи, разных эпох, начиная с 10-х годов и кончая перестройкой уже

К. Ларина― И еще вопрос тоже к вам. Считаете ли вы необходимым, чтобы был единый список литературы в школе? Кстати, хороший вопрос. Для обязательного прочтения.

А. Шаталов― Я считаю, что было бы хорошо.

К. Ларина― Да?

Г. Морев― Я думаю, что должен быть единый список какой-то, но каждый учитель должен иметь возможность присоединять к этому списку собственные рекомендации, в зависимости от своего курса.

А. Шаталов― Это же как раз с этим и борются, как раз и запрещают учителям рекомендовать свои книги. Как вы рассказываете…

Г. Морев― Почему?

А. Шаталов― Ну, с фильмом. Вот сейчас мы говорили. Потому что получается, что тогда государство не может управлять воспитанием детей. Поэтому, я считаю, как раз очень важное твое предложение. Был раньше у нас список рекомендованных книг, правильно? И я считаю абсолютно правильным, что такой список должен быть. Но я думаю, что как раз с этим Министерство образования у нас решительно и борется.

К. Ларина― А оно как раз будет издавать список нерекомендованных книг, скорее, да?

А. Шаталов― Значит, хорошо. Два списка.

Г. Морев― Государство не должно управлять воспитанием детей. Государство — это сервис, который должен помогать школе быть красиво построенной, функциональной и удобной. А учитель должен учить детей в зависимости от своей компетенции.

А. Шаталов― И всем такого папу, как Глеб Морев.

К. Ларина― У нас потихонечку наш «Культурный шок» переходит уже в жанр «Родительского собрания», что вполне естественно. Мы сегодня говорим больше о детской литературе. Огромное спасибо нашим гостям: Ольга Варшавер, Александр Шаталов и Глеб Морев.

Закончить я хочу тоже автором, который был запрещен долгие годы в советское время и вообще вынужден был уехать из страны. Это Иосиф Бродский. И эту пленочку я хочу поставить в память моего товарища, замечательного актера Леши Девотченко, чей день рождения сегодня. Хочется вспомнить его добрым словом. Это очень важный и нужный для многих человек. А вам огромное спасибо.

О. Варшавер― Спасибо и вам.

Опубликовано 16.10.2017  19:51

О Печах и не только

16.10.2017

Смерть солдата в Печах: что известно по делу на сегодняшний день (обновили)

Ужас
3 октября 21-летнего Александра Коржича нашли в петле в подвале воинской части в Печах. В суицид парня верится все меньше, наружу всплывают новые жуткие факты, а дело находится под личным контролем президента.

Сашу не видели в части несколько дней до смерти

Как выяснилось, Сашу не видели в части несколько дней до смерти: 26 сентября его выписали из медчасти, где парень лежал с острой респираторной инфекцией, а 3 октября его нашли уже мертвым в подвале со связанными ногами и майкой на голове. Где эти 7 дней находился солдат, родным Коржича в части ответить не смогли.

Парня нашли связанным, с майкой на голове

Официальный представитель Следственного комитета Сергей Кабакович рассказал в пятницу: «Согласно сообщениям, поступившим 3 октября в 17:47 в дежурную часть Борисовского РУВД, в подвале здания медицинской роты около 17:00 был найден труп военнослужащего срочной службы, висящий в петле из брючного матерчатого ремня, прикрепленного свободным концом к металлической арматуре под потолком подвала, со связанными шнурком обуви ногами и надетой на голову майкой». 

Карточкой парня продолжали пользоваться и после его смерти

Мы уже рассказывали, что друзья погибшего смогли отследить расходы с его карточки: средствами, которые мама высылала Саше регулярно, расплачивались в Минске, Борисове и Жлобине.

Оказывается, карточкой парня продолжали пользоваться и после его смерти. Сейчас на счету осталось 1,5 рубля, рассказала TUT.BY Светлана Коржич. В отношении прапорщика, который расплачивался Сашиной карточкой, возбуждено дело за мошенничество.

По данным следствия, с июля по сентябрь он похитил со счета Коржича не менее 150 рублей, но мама парня уверена: сумма была куда больше. Того самого прапорщика и еще двух сержантов, подозреваемых в причастности к этому делу, задержали.

Сашу отпели в храме

Если помните, местный священник отказался отпевать парня как самоубийцу. Но на девятый день Сашу все-таки отпели.

Через пресс-секретаря Лукашенко выразил соболезнования матери парня

На десятый день Светлане Коржич, матери Саши, позвонила пресс-секретарь президента Наталья Эйсмонт. Она передала соболезнования президента и сообщила, что дело находится на личном контроле Лукашенко и что будут приняты все меры для наказания виновных.

 

От должностей отстранены пятеро и уволено четверо человек в Печах

14 октября Министерство обороны заявило, что от должностей отстранены 5 человек в Печах, а еще четверо уволены из армии, это передали в эфире ОНТ. А в воскресенье в Печах прошел «родительский день». Родственники многих солдат подтверждают факты дедовщины в части, рассказал TUT.BY.

 

ОБНОВИЛИ: Три солдата из Печей – в Новинках. Один из них пытался совершить суицид

Ранее в СМИ появилась информация, что нашедший тело Коржича солдат также попал в РНПЦ в Новинках. Минобороны эту информацию не подтверждает.

Но как стало известно TUT.BY, трое парней из учебки в Печах действительно сейчас лечатся в Новинках. Это журналистам подвердил и Владимир Макаров, пресс-секретарь главного управления идеологической работы Минобороны.

– Действительно, на лечении в Новинках сейчас находятся три человека, в том числе молодой человек, который накануне гибели военнослужащего (Александра Коржича. — Ред.) пытался совершить самоубийство, но попытка была предотвращена должностными лицами 72-го гвардейского объединенного учебного центра. И было выявлено, что до службы в армии он четыре раза пытался совершить суицид, что было скрыто родственниками, как ни печально это признавать, — комментирует TUT.BY . — Кроме того, после весеннего призыва военным ведомством было выявлено, что 3,5% солдат находились на учете у психиатра.

— Каким образом они тогда попали в армию?

— Закономерный вопрос, по этому поводу проводится проверка.

Сбор подписей за отставку министра обороны продолжается

Тем временем в интернете продолжается сбор подписей за отставку министра обороны Андрея Равкова. После того как минобороны заблокировало петицию на Zvarot.by, под которой уже подписалось 11 000 человек, кампания переместилась на сайт petitions.by. На 16 октября на сайте 2386 подписей.

Оригинал

***

От редактора belisrael.info

После трагических событий последнего времени учебная часть в Печах на слуху у многих, уже не только белорусов.

Вспомнилось, что я сам попал в них в мае 69-го. Уже первые дни показали, какая “прекрасная” служба ждет первые полгода. И вот спустя почти 50 лет начитался самых страшных историй. Не помню в связи с чем, но меня вскоре перевели в дивизию в Лядище в том же Борисове. Конечно, была дедовщина; припоминается наглый литовец Пранас Краско или сержант Базилевич (возможно, Базилевский) из России, в то же время могу назвать порядочных Агаркова (Юра или Женя) из Литвы и Калмыкова, скорее всего, Анатолий, вроде бы, из Волгограда (или Куйбышева, ныне Самара). Ну и за 2 года так и не был дома, что, конечно, ненормально, тем более после того, как, оказавшись недалеко от горящего частного дома, бросился тушить и вытаскивать мебель, а также передал хозяевам найденные деньги, после чего те прислали благодарственное письмо в часть. А вскоре во время выезда на стрельбы на полигоне под Ивацевичами случился аппендицит, после чего уж точно должен был поехать в отпуск. Но не сложилось. Впрочем, по сравнению с тем, что ждало, останься в Печах, это были мелочи. Пришло на память, что именно из-за страха того, что может ждать в армии, близкий знакомый, который должен был идти служить на год после меня, проколол уши. Но было и др. Пришедший в мае 1970 служить год после окончания института минчанин Пасько, совсем как в Израиле, каждую пятницу отправлялся домой и возвращался в воскресенье вечером на родительской машине. Взамен командиры получали стройматериалы.    

А сейчас от личных воспоминаний перейду к тому, что немало историй др. людей, связанных со службой в Печах, прочитал за последние дни как в фейсбуке, так и в негосударственных белорусских СМИ на русском и белорусском.  Подумалось мне, что в Израиле и сейчас есть почитатели, как самого Лукашенко, так и порядков и “правильной мирной политики”. Некоторые едут туда и, если не сами пишут, то соглашаются, чтоб от их имени в местных газетах появлялись хвалебные отзывы. И вряд ли они задумываются, что могло случиться с их близкими, останься жить в Беларуси и попади те в такую белорусскую армию.

Приведу ряд воспоминаний о службе в Печах, высказанных у меня на стр. в фейсбуке, хотя есть много совсем уж страшных.  Мое мнение, что учебка в Печах давно себя дискредитировала и должна быть расформирована.

Yaroslav Beklemishev Я в 86-м. Так достали за полгода, что обычная часть полтора года курортом казалась.

Уладзімір Каравацкі  я тоже там был в учебке в 78г, и писал уже в других постах, пришлось не сладко, но не уставных отношений не было

Управление

Yaroslav Beklemishev Там и была проблема отдачи сержантами неуставных приказов, а так – какая деловщина, все одного призыва на полгода. Но…дикая неуставщина была там, где соприкасались с постоянными служащими. На хоздворе могли прилично отоварить деды, пока ты в наряде. В санбат один раз попал – лучше бы я сдох, чем там с дедами воевать. Всего хватало.

Liavon Maslouski · 26 общих друзей

ТОЛЬКО РАСФОРМИРОВАННА! СКОЛЬКО МОЖНО ЭТО ТЕРПЕТЬ. МЫ ЗНАЕМ ТОЛЬКО О ПОГИБШИХ И ЗАБИТЫХ ДО СМЕРТИ, А СКОЛЬКО ИНВАЛИДОВ ЛЕЖАТ ПО ДОМАМ ???

«Апускалі тварам у г…о. Хто вам пра такое потым раскажа?» Былы курсант распавядае пра сваю службу ў Печах

Предлагаю тем, кто хочет вспомнить о службе не только в Печах, а также рассказать об израильской армии, а возможно, и американской, немецкой, писать на amigosh4@gmail.com

Опубликовано 16.10.2017  19:02

Гексашахматы, заря перестройки (2)

(окончание; начало здесь)

Вольф Рубинчик. Мы остановились на том, что гексашахматисты в июле 1985 года отыграли в славном городе Ульяновске (турнир «УК-85») 5 туров из 9 и выбрались на экскурсию… В твой день рожденья.

Юрий Тепер. Да, нас, гостей, сопровождали несколько местных игроков. Экскурсовода не брали, ульяновцы сами рассказывали, кто что знал. Помню, подошли к танку времён войны, его можно было потрогать. Я спросил у Жупко: «У вас же боевых действий не велось, почему поставили этот памятник?» О танковом заводе в Ульяновске я тогда не слышал. Он ответил: «Здесь было танковое училище. Танки пригоняли с Урала, и они внесли свой вклад в победу».

Ещё запомнилось, как Ф. И. Гончаров вспоминал довоенные годы, свою юность. Он говорил, что на месте, мимо которого мы проходили, стояла церковь. Тогдашние власти, прежде чем её снести, провели опрос среди жителей. Большинство молодёжи, в том числе сам Фёдор Иванович, сказали «ломать», и церковь снесли. Он переживал, вспоминая об этом.

Улицы Ульяновска особого впечатления не произвели. Много было старых купеческих домов, чуть в стороне от центра – много построек частного сектора (так тогда было и в Минске). Сходили в дом-музей Ленина. Мне этот музей был интересен не как памятник коммунизма, а как свидетельство о жизни людей до революции. Помню, я сказал Жупко: «Шикарный дом». Он ответил: «Отец Ленина был крупным чиновником и мог себе позволить покупку особняка». Ещё я припомнил, что в детстве читал книгу о восстании Степана Разина, там говорилось, что он захватил Симбирск, но не смог взять кремль. Спросил у Жупко: «Что-нибудь сохранилось от кремля?» Он ответил: «Тот кремль был деревянным, до революции не простоял».

Экскурсия понравилась. По окончании С. Лапко угостил белорусскую компанию пивом. Не знаю, оно ли помогло, но шестой тур у меня сложился более удачно, чем предыдущий: я выиграл у Рощина и вышел в «плюс». Играл от обороны; соперник ничего не создал, потерял фигуру и сдался.

В. Р. Как ты отметил свой 27-й день рожденья?

Ю. Т. После тура у нас был запланирован поход в баню (ещё один классический сюжет советского кино…)

В. Р. А как вообще относишься к бане?

Ю. Т. Жару переношу не очень хорошо, но помыться в компании – милое дело, хотя хожу в баню редко. В Ульяновске это «мероприятие» организовал Свистунов. Услышав о моем дне рожденья, он обрадовался: «Отлично, я тебя, как ангелочка, по-именинному попарю». Потом, правда, разочаровался, сказал: «Вижу, ты не любишь париться. Ты терпел, а удовольствия не получал».

Удовольствие я получил, когда после парилки поплескался в бассейне. Помню, что спиртного в бане не было. Шли обратно, как говорится, усталые, но довольные. Вечером гуляли по территории турбазы. Я отлично себя чувствовал с молодёжью – 14-летним Саулюсом Жостаустасом, 17-летними Сергеями (Соколовым и Цыганковым), Максом Гребещенко. Помню, горланили какие-то песни – на трезвую голову! – рассказывали анекдоты, читали забавные стишки… Когда вернулись в помещение, ко мне подошёл Лапко и вручил какой-то цветок. Говорит: «Наташа дарит его тебе по случаю твоего дня рождения». Цветок она сорвала на турбазе. Было очень трогательно.

В. Р. Как после таких торжеств у тебя сложился 7-й тур утром следующего дня?

Ю. Т. Я вынужден был согласиться на ничью с Плехановым.

В. Р. Почему «вынужден»? Что за принудиловка в перестроечной державе? 🙂

Ю. Т. Были немалые проблемы с обратными билетами, Плеханов ходил в какие-то высокие инстанции решать «билетный вопрос». Об этом стало известно после 6-го тура. По жеребьёвке я должен был играть с ним. Стало ясно, что, скорее всего, сыграть мы не успеем. Он даже готов был отдать мне очко без игры, но как бы я после этого себя чувствовал? Я сам предложил ему ничью, он был удовлетворён компромиссом и даже извинился, что я лишаюсь возможности его обойти (перед туром я отставал на 0,5 очка). Это был единственный случай за всю мою практику, когда соглашение на ничью имело не совсем добровольный характер. А с другой стороны, в случае проигрыша моя ситуация ещё ухудшилась бы… Итак, настраиваюсь на партию 8-го тура, где моим соперником оказался С. Соколов.

В. Р. Он был среди лидеров?

Ю. Т. Да, опережал меня на 0,5 очка. Партию мы оба вели очень осторожно, в ладейном окончании удалось выиграть пешку и разменять ладьи, а затем выиграть пешечный эндшпиль. Свистунов, наблюдавший за моей осторожной игрой, бросил реплику: «Деградируешь. С нашей партией не сравнить». Я ответил: «В спорте самое красивое – результат». Мы посмеялись.

По жеребьёвке 9-го тура мне попался чёрными Лапко, которому я дважды уступал в турнирах 1984 г. (Москва и Минск)…

В. Р. Пардон, а какая была ситуация перед последним туром?

Ю. Т. 1. Яненко – 8 очков, 2. Свистунов – 5,5, 3-6. Плеханов, Лапко, Цыганков, Тепер – по 5, 7-9. Кабанов, Соколов, Баширов – по 4,5 очка, 10-14. Жупко, Клементьев, Гараева, Гончаров, Рябов – по 4 очка, и т. д. В последнем туре должны были встретиться Яненко с Цыганковым, Свистунов с Башировым, Лапко с Тепером, Жупко с Кабановым, Соколов с Плехановым, Гончаров с Рябовым, Клементьев с Рикером. Решалось всё, кроме судьбы первого места.

А. Жупко и Ю. Тепер

Вечер перед решающим туром прошёл своеобразно. Сперва мне сказали, что нужно выступить с лекцией о гексашахматах (ГШ) перед туристами с Урала. Это было неожиданно – я уже успел позабыть, что обещал выступление. Настраиваюсь быстро, со мной идут Макс и Саулюс. Рассказываю историю ГШ, показываю правила на доске. Затем мы c Максом играем показательную партию (я выиграл). После «мероприятия» идём купаться. Рядом с турбазой – крутой обрыв, осторожно спускаемся к реке. Течение спокойное, отплываю метров на 100-150. Плеханов мне кричит: «Ты что, хочешь плыть на тот берег?» Возвращаюсь обратно – до другого берега километра полтора, а может, и все два.

На турбазе «Салют» в нашей с Яненко комнате – прощальный банкет. Странно, что мне никто ничего не говорил… Решаю, что имею право зайти в свою комнату и присоединиться к пьющим. Стучусь, захожу. В комнате – Яненко, Лапко, Гараева и какая-то женщина из руководства турбазы. Лапко, уже покрасневший от выпитого: «Что, выступил? Молодец, можешь идти готовиться к партии со мной. Сколько ты мне партий проиграл, две? Завтра будет третья». Остальные молчат. Большей услуги Сергей мне и не мог оказать. Когда-то мне сказали: «У тебя очень мягкий характер, тебе трудно будет добиться успеха. В спорте нужно больше жёсткости». Своим не самым корректным поведением Сергей меня раззадорил. Цыганков сочувственно спросил: «Отшили?» Я ответил: «Ничего, злее буду. Есть возможность доказать преимущества трезвого образа жизни перед образом жизни нетрезвым» (смех в зале).

В. Р. Пока в номере жесточайше нарушается режим, может, расскажешь, какое было «настроение умов» среди участников турнира в то первое перестроечное лето?

Ю. Т. Помню немногое, какие-то фрагменты. Ну вот, ждём транспорт, чтобы ехать на игру. Кто-то купил свежую газету и читает про моральное и материально стимулирование ударного труда. В статье приводится пример, как знаменитому шахтёру Стаханову выделили лошадь. Тут некто замечает: «Лучше, чем современную машину – права-то не нужны». Другой фрагмент. Клементьев рассказывает, что в Эстонии подавляющее большинство коренных жителей полностью игнорируют московское радио и телевидение. Вспоминает историю, как в гостях у эстонцев он захотел посмотреть телепрограмму «Время». Хозяин уступил его желанию, но глядел на него как на врага либо идиота. Третий фрагмент. Всё тот же наблюдательный Клементьев: «В соседнем домике размещалась делегация из Башкирии. Мальчишка-башкир говорит на чисто русском языке: “Те двое – русские. Пусть идут в задницу”».

Четвёртый эпизод не столько политический, сколько юмористический. Гребещенко травит анекдоты… «Студия “Грузияфильм”. Экранизация «Молодой гвардии» Фадеева. Заходит в дом немец, спрашивает: “Как мнэ найти Олега Кошевого?” – “А он мосты пошёл взрывать”. – “Скажите, гестапо приходыл, очень сердылся”». Ну и как без анекдотов на еврейскую тему… «Решили евреи из Биробиджана перебраться поближе к центру. Договорились с Мордовией, что местное население их примет и будет единая республика. Обратились в Москву, в Верховный совет – нет ответа. Те и другие спрашивают, почему нет ответа. В Москве отвечают: “Вот не знаем, как новую республику назвать: Евромордовской или Мордоеврейской (Мордожидовской)”».

Остальное забыл за давностью лет. Перейдём к последнему туру.

В. Р. Да, пройдёмте-с…

Ю. Т. Лапко, несмотря на большую практику по части приёма спиртного, был не в лучшей форме. Начало он, однако, разыграл активно. Создал давление на крайнюю пешку королевского фланга, а я поставил серопольного слона на размен и тем самым защитил пешку…

В. Р. Так и хочется назвать серопольного слона «сероглазым», словно он ахматовский король… Но продолжай.

Ю. Т. Соперник побил пешку конём. Это был просчёт – моя ладья сбила коня, а слон закрыл ладью, и белые остались без фигуры. В 1990 г. В. Волков из Твери привёл в статье для журнала «ГШ-бюллетень» эту партию как типичную ошибку (известно ещё 4-5 подобных партий, в основном заочных). Оставшись с лишней фигурой, я почувствовал себя уверенно, а у Лапко игра разладилась. Мне удалось ещё выиграть качество и остаться с лишней ладьёй. Кончилась партия матом… вражескому королю. С одной стороны, это была моя лучшая партия в турнире, с другой – соперник явно чудил. Мы обменялись любезностями, он заявил: «Только на зевках и можешь выигрывать». Я ответил примерно так: «Каждый игрок должен уметь использовать свои шансы. А вообще не люблю, когда меня заранее “хоронят”».

Помирились мы с Сергеем на закрытии турнира, а после партии он сел играть в «блиц» с Яненко. Я же следил за финальными партиями. Свистунов и Плеханов одержали победы. Евгений вышел на 2-е место – вполне заслуженно. Мы же с Плехановым поделили 3-4-е места, но у него был лучшим коэффициент Бухгольца (благодаря партии с Яненко). Подхожу к главному судье Шичалину, игравшему в Москве-1984. Напоминаю ему, что моя ничья в 7-м туре была вынужденной, и справедливо было бы дать нам сыграть дополнительную партию за 3-е место. Плеханов не возражал, но Шичалин настаивал, что положением дополнительные партии не предусмотрены. Может, боялся, что затянется окончание турнира… В итоге у меня 4-е место. По той игре, что я показал на старте, да и позже, это был очень большой успех.

В. Р. Какой-то приз тебе дали?

Ю. Т. В том-то и дело, что призовых мест было три, а за 4-6-е давали грамоты. Впрочем, грамотка была довольно симпатичная – синяя, цвета волжских волн.

Финальная таблица из сборника «История ГШ. 1982–1992» (Минск, самиздат)

В. Р. Что ещё было примечательного после турнира?

Ю. Т. Раздали нам снимки, сделанные в первый день на турбазе. Прошёл прощальный банкет – на этот раз с участием всех желающих. Часа через два маршрутное такси доставило нас на вокзал. Обратная дорога была весьма приятной. В поезде на Москву в одном плацкартном вагоне оказались я, Яненко, Гараева, Клементьев и Рощин. Сходили в вагон-ресторан, потом почти всё время играли в «дурака» двое на двое: я с Рощиным против Гараевой с Яненко. Игра проходила с преимуществом чисто белорусской пары. Клементьев так комментировал события: «Я знал, что Яненко во всех играх ас, но что Наташа так удачно впишется в игру, я не ожидал».

В Москву приехали около 9 утра. Поезд на Минск у меня был в 9 вечера, у Яненко и Гараевой ещё позже.

В. Р. Чем-то запомнился летний день в Москве?

Ю. Т. Клементьев уговорил нас пойти на ипподром, посмотреть скачки. В Таллинне есть ипподром, и он посещал его. Для остальных это был первый визит… Честно говоря, особого впечатления не произвёл. Клементьев и Яненко делали какие-то ставки, а я откровенно скучал. Купил газету – «Советский спорт» или «Футбол-хоккей» – и читал её. На трибуне было немного любопытно, но, когда ты не специалист по бегам, сильно не заинтересуешься. Потом Клементьев от нас отстал, мы поели и сходили в кинотеатр «Россия» (что смотрели, не помню). Вечером погуляли по фестивальной Москве – ведь открывался всемирный фестиваль молодёжи и студентов…

В. Р. И?..

Ю. Т. Не впечатлило. Через каждые сто метров в центре города стоял милиционер. Казалось, что под контролем каждый твой шаг. Какие-то украшения, лозунги… Без всего этого официоза было бы симпатичнее. Прошёл пешком от Красной площади до Белорусского вокзала, сел в поезд и наутро был уже в Минске.

В. Р. А в московском турнире 1985 года ты сыграл?

Ю. Т. Да, но об этом турнире можно сказать, что копия – хуже оригинала. Он состоялся в последних числах августа.

В. Р. А ведь, наверное, люди старались! Может, ты просто неважно выступил, раз так отзываешься о соревновании…

Ю. Т. Как раз напротив, выступил хорошо. В Москве-1985 (турнир на приз газеты «Московский комсомолец») я занял 3-е место после Яненко и Александра Павловича, мне дали сувенирный самоварчик. Свистунов, которого я обошёл по коэффициенту, подшучивал: «Может, угостишь меня из него чаем?». Всего играло 16 человек, но острота впечатлений была гораздо меньшей, чем годом ранее. Ульяновцев было только двое – Плеханов и Свистунов. Представителей Беларуси было пятеро, как и в 1984 г., но вместо Липник и Гараевой играли Инна Рубинчик и Юрий Бакулин.

В. Р. Ну-ка, что там за моя однофамилица?

Ю. Т. С Инной мы познакомились на городских вузовских соревнованиях, она играла на женской доске мединститута (1-й разряд по обычным шахматам). Павлович ей рассказал о ГШ, она заинтересовалась, но не очень-то. Турнир она провалила. Во втором финале за 9-12-е места (остальные аутсайдеры не пришли) она заняла 11-е место и, похоже, не сильно огорчилась. У неё были какие-то дела в Москве, может, даже поважнее турнира. Больше она в ГШ не играла, да и перестала попадать в основной состав у медиков по обычным. Позже видел у неё на правой руке кольцо, означавшее замужество. Где она сейчас, не знаю.

В. Р. Больше не будет подробностей о «комсомольском» турнире?

Ю. Т. В то время в Москве должен был начинаться второй матч на первенство мира между Карповым и Каспаровым. В конце второго игрового дня телевидение ГДР проводило опрос шахматистов: «Кто выиграет, Карпов или Каспаров?» Мы в опросе не участвовали. Я думал заинтересовать журналистов нашим турниром, но они выполняли своё задание и на «побочные» темы не отвлекались. Большинство шахматистов высказались за Каспарова, он и победил.

Вспомнилось: перед началом турнира к нам подошёл какой-то тип, стал смеяться, мол, вы играете в гексашахматы потому, что не умеете в обычные… Славу Яненко это задело, он сел играть с насмешником в «блиц». Поначалу игра у минчанина шла не очень удачно (и москвич подкалывал: «это тебе за неуважение к посту и молитве»), но потом всё-таки защитил «честь гексашахматного мундира». В конце концов оппонент даже заинтересовался новой игрой, и Яненко показал ему правила.

В. Р. А что скажешь о «Минске-1985»?

Ю. Т. Турнир прошёл в ноябре и был посвящён 68-летию «Великого Октября». Играли в отвратительных условиях (тесная комнатка в подвале домоуправления «без удобств»). Потом нашли туалет во дворе, и я всех насмешил, когда заметил, что «очко» там ромбическое: «ещё чуть-чуть, и будет шестигранное». Поделил я 3-5-е места с ульяновцами Жупко и Гребещенко, набрав 6 из 10. Уступил им по коэффициенту и оказался пятым. Яненко был первым (но Гребещенко нанёс ему единственное поражение), Цыганков – вторым. Остальные минчане, в т. ч. Павлович, сыграли ещё хуже меня.

В общем, яркие впечатления оставил только Ульяновск. Но год был интересный!

В. Р. Спасибо за рассказ.

Ю. Т. Всегда пожалуйста!

Опубликовано 16.10.2017  00:08 

 

Life is like a miracle (3) / (החיים כמו נס. שמעון גרינהויז (3

(English text is below)

סוף, התחלה והמשך כאן וכאן

לפני המלחמה, הייתי רק בכיתה א‘ או ב‘ , הלכתי ללמוד אצל הרב, אבל מיד אחרי המלחמה, הלכתי ישר לכיתה ז‘. לא ידעתי טוב את השפה הרוסית,  הייתי אומר “שתי גברים” …  במקום “שני“. בישראל, ילדים מדברים כך, משלוח מעורב, אין בזה שום דבר נורא, אבל באמצע שנות ה-40 צחקו עליי מאוד בבית הספר. כאשר פתחתי את הפה שלי בכיתה, היה כזה צחוק שאפילו מכיתות אחרות באו לראות. הייתי היהודי היחיד בכיתה, ובמתמטיקה תמיד הייתי חזק. אחרי חודש או חודשיים, התחלתי לשלוט בשפה והתחלתי אפילו ללמד את חבריי. היה מורה אחד למתמטיקה שהגיע מהחזית. הוא אהב לשתות. לפעמים הוא היה עושה טעויות, אבל אני הייתי מתקן אותו בכל הכבוד – זה היה בידור נהדר. החברים שלי היו אומרים, “ובכן, סיימון – תיגש לתקן את השגיאות שם.“

https://i0.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2256.jpg?resize=621%2C466

סיימתי את חטיבת הביניים הבלארוסית. רוסית נלמדה בה רק כמקצוע. בשיעורים קראנו את שיריהם של יעקוב קולאס וינקי קופלה. סיימתי את לימודיי עם מדליית זהב, זה נתן לי את ההזדמנות להיכנס ללא בחינות לאוניברסיטה. הלכתי לאוניברסיטת המדינה הבלארוסית לפקולטה לפיסיקה ומתמטיקה, ובמקביל למדתי משפטים. המכון למשפטים היה קרוב יותר לפארק צ‘ליוסקינטסב, כעבור כמה שנים צורף מוסד זה לאוניברסיטה, והפך לפקולטה.

   https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2276.jpg?zoom=2&resize=274%2C372 

שמעון גרינהויז בשנת 1949 יחד עם אימו ליד האנדרטה בקראסנה ( 1950 ).

אני זוכר שני שחקני שחמט ששיחקו ללא לוח, והחליפו בקול רם את המהלכים ביניהם. תמיד עקבנו אחריהם והקשבנו לאיך שהם משחקים. אחד מהם, כך נראה, היה רב אומן איזק בולסלבסקי.

סיימתי שתי פקולטות בהצטיינות. קיבל מלגה; אני, כסטודנט מצטיין, קיבלתי העלאה של 150%.

באותה תקופה בברית המועצות היה טוב, מי שהיה מסיים את הפקולטה למשפטים בהצטיינות התקבל מיד לעבודה או במשרד התובע או במשרד הפנים – לא עם השכר הגבוה ביותר, אבל גם לא הנמוך ביותר. אבל היתה גם אנטישמיות חזקה … אני זוכר כשהתחלתי ללמוד משפטים, רוב המורים היו יהודים וליברלים … התזה המרכזית שלהם היתה זו: “אפשר להגן על כל פשע, הוא יכול היה להיות יותר קשה“. בסוף, כשהייתי כבר בקורס הרביעי, כולם נעלמו. הגיעו פרופסורים שקשורים לביטחון המדינה. תמיד צחקנו על עמדתם: “תנו לנו בן אדם, וימצא עליו מאמר“.

אז הבנתי שאני לא אצליח לעשות קריירה בשום משרד ממשלתי, כי אני יהודי, וזה“פשע” ,הוא מורכב על ידי העובדה כי ההורים שלי – הקפיטליסטים, והבורגנים … אבי, כפי שאמרתי קודם, היה איש עסקים ואמי רוזה עבדה במשק בית, אבל הקדישה הרבה מזמנה לעזרה לעניים. לפני המלחמה, חיילים יהודים ששירתו בעיירה הצבאית היו מגיעים אלינו לארוחת צהריים וערב. אני זוכר, גם, את בני הישיבות שהיו באים. אמא עבדה קשה מאוד עם קבוצה של נשים שעזרו לאוכלוסייה. לאחר המלחמה, היא עבדה במשך שנים רבות בבית חרושת לשימורים בקראסנו – כעובדת פשוטה. אחיה ומשפחתה – מדוקשיץ, היו עשירים מאוד. אבל היא אהבה את הרעיונות הקומוניסטיים, גם כשהגענו לישראל.

החלטתי שאני אהיה מורה, והלכתי ללמד באזור שבו לחמתי כפרטיזן. בין איליה ווילייקה. לא היו שם מסילות ברזל ולא אוטובוסים, ביצות בכל מקום. תלמידים הגיעו בחורף דרך היער, הלכו 10 ק“מ, לפעמים בשלג עד המותניים  …

https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2280.jpg?zoom=2&resize=312%2C286

נסיעה לבית ספר בחורף על המשאית, שנת 1955

בשנת 1956 היתה מלחמת סיני בישראל. אני זוכר שהלכנו לפגישות שבהן היינו צריכים לגנות את התוקפים. אבל הבטתי בתמונות הטנקים הישראליים, והנשמה שמחה.

ב -1957 התקיים במוסקבה פסטיבל הנוער. אני זוכרת שהגענו מבלארוס לראות את הישראלים, רק להאחז בבגדיהם, לשמוע את דבריהם … ואז הבנתי שאין לי מקום בברית המועצות, למרות שאני אזרח סובייטי. יכולתי לנסוע לפולין, שם שלט בכל גומולקה. אבל לא היו לי מסמכים המאשרים כי יש לי אזרחות פולנית.

מבלארוס היה קשה לצאת לחו” ל. הלכתי לווילנה, התחתנתי שם חתונה פיקטיבית והגשתי ניירות. בראדושקוביצ‘י כתבתי למפקד המשטרה מכתב שאני אזרח פולני, והוא חתם עליו, והעביר אותו לווילנה. זה היה בשנת 1958. קולונל של משרד הפנים העביר את הבקשה למעלה, אבל היא חזרה, נשלחה שוב לראדושקוביצ‘י לאימות. נתנו כסף למפקד המשטרה, הוא בדק אותה שוב, העביר אותה – ובסוף השנה קיבלנו אישור ועברנו. בפולין הייתי בערך שנה וחצי, שם הורשנו, אמי ואני לעלות לישראל. עד שההיתר הגיע, אני עבדתי כאינסטלטור בחברת “ג‘וינט” על הגבול עם גרמניה. היו שл בתים מאבן. הורו לי לקדוח חורים – לפעמים זה לקח שבוע שלם לקדוח חור אחד, עד כדי כך הקירות היו חזקים. אני נחשבתי לתלמיד של אינסטלטור פולני, בשבילו זה היה טוב, הוא קיבל תשלום על זה.

בפברואר 1960 הגעתי לישראל, בידע של מאה מילים בלבד בעברית. הלכתי לאולפן. היו לי דודות בקיבוצים עין חרוד ויפעת, אז לקחו אותנו לשם (ליפעת – אותי ואת אמי, זה בצפון, בין נצרת לעפולה). נתנו לנו דירה קטנה, וכמעט שלא גרתי שם, הייתי במעונות באולפן בגבעתיים. למדתי ארבעה חודשים, ואז עברתי קורס מיוחד במינוח פיסיקלי-מתמטי. הייתי יכול לעבור קורס למשפטים ולהיות עורך דין בישראל, אבל משום מה לא הלכתי על זה. גם בברית המועצות לא עבדתי כעורך דין. התחלתי ללמד ב -1960, קיבלתי דירה בפתח תקווה … והתחלתי לעבוד בבית הספר, בכמה בתי ספר. הדירה היתה 30 או 35 מטר ברחוב יצחק שדה. לא היו לי מילים שהיו לי , אבל התקבלתי היטב, התלמידים עזרו לי. אצלי בכיתה היו מעט מאוד ילדי עולים. אולי 3-4, מתוך 30-40.

התחלתי לעבוד בבית ספר טכני, לא בגימנסיה, שנקראה “עמל“. המנהל היה גם מרוסיה, כמו רוב המורים. הרגשתי כאילו אני ברוסיה. עבדתי גם בגימנסיה, לימדתי פיסיקה. בשלב זה הם בנו כור אטומי – לא בדימונה, אלא בנחל שורק. על חוף הים. כדי להוליך שולל, הם אמרו לכולם שזה מפעל טקסטיל … והמדינה בחרה 10 בתי ספר בארץ כדי ללמד שם פיזיקה גרעינית. נראה שהמפקח אהב איך אני מלמד, או שהתלמידים היו טובים, וגם בית הספר שלנו נבחר. הלכנו כל שבוע לשם, לאתר הבנייה, והטכנאים והפרופסורים הסבירו, נתנו משימות ועבודות במעבדה. בפעם היחידה בחיי ראיתי איך בונים מרכז גרעיני, איך מזריקים דלק.את כל זה הראינו  לתלמידים. נפרדנו טוב מאוד, והתלמידים התנהגו בצורה מאוד מכובדת באתר הבנייה.

אחרי כמה זמן אני מקבל מכתב מטעם מפקח לפיסיקה, שהיה בן 80, והוא אומר כי התנהגתי כמו בריון, הפרופסורים והלבורנטים נפגעו ממני ושהתלמידים שלי שברו הכלים … ראיתי שחור בעיניים. אני חושב לעצמי: “מה עליי לעשות?” חשבתי: אני אחזור לראות את פרופסורים והטכנאים, אנחנו הרי התחבקנו איתם  כאשר סיימנו את הפרקטיקה … לא היה אז תחבורה ישירה, נסעתי לרחובות, ומשם הלכתי ברגל לתחנת הכח הגרעינית … ואז שרות  “ש.ב” עצר אותי. לא נתנו לי אפילו לדבר עם אף אחד, הם חשבו שמצאו מרגל מרוסיה! שני סוכנים של השירות החשאי, בדיוק כמו בסרטים:  אחד טוב ואחד רע. אחד מהם כאילו עוזר לך והשני מאיים … ובסוף היום הם שברו אותי, כבר חשבתי לחתום על כל מה שרצו, הייתי מוכן לאשר שהכל נכון. אבל הם כנראה פנו למישהו יותר בכיר, והוא אמר להם, “תעזבו אותו.” ובערב, הם שחררו אותי, “הסוכן הטוב” ליווה אותי, והוא אמר: “אני מציע לך להתרחק מכאן. אם תתקרב לפה אתה תעלם והמשפחה שלך לא תראה אותך שוב. “

לא ידעתי מה לעשות, איך להיות בבית הספר? הלכתי למנהל וסיפרתי לו את כל הסיפור, בלי לדעת אם הוא קיבל עותק של המכתב מהמפקח. המנהל אומר: “אתה יודע מה, אני מאמין לך. בואי נשלח לו מכתב“. לא ידעתי לכתוב, אז הוא בעצמו כתב ושלח. המפקח גר בחיפה, במשך זמן רב לא היתה תשובה. יום אחד אומר המנהל:“אני עצמי אסע אליו“. הוא נסע, הם לקחו את המסמכים עם המפקח, וזה מה שהם מצאו. שם המשפחה שלי הוא גרינהויז, והם בילבלו אותי עם איזשהו גרינברג מקיבוץ שהגיע למרכז לא מוכן … וקיבלתי מכתב בהתנצלות, אותו אני שומר עד עכשיו.

אני תמיד אומר את זה ומספר איך הגורל בעבודה עשוי להיות תלוי באמון של הבוס שלך… אנחנו חייבים להאמין לאדם. ומה יכול היה להיות? הייתי מפוטר – ושום מקום אחר לא היה לוקח אותי.

אחר כך התמניתי לסגן מנהל (מחנך כיתה), וכשהמנהל פרש התמניתי במקומו. לא רציתי להיות מנהל בכלל, זה היה טוב בשבילי לעבוד כמחנך כיתה. המנהל התעניין יותר בנושאים פוליטיים, אחיו היה אחד האנשים הקרובים ביותר למנחם בגין, כמעט החבר הכי טוב. וגם כשהייתי מחנך כיתה, ביצעתי בפועל תפקידים רבים של מנהל, אבל לא קיבלתי שום כבוד או עונש על זה. אבל המורים, כנראה, היו מרוצים ממני, אז הם כתבו מכתב למשרד החינוך…

כשהוזמנתי לראיון, כנראה התנהגתי קצת בחוצפה. כי לא חשבתי על התפקיד: אם הם ימנו אותי למנהל – אז טוב, אבל אם לא, אז לא. ובכל זאת הם מינו אותי. זה היה ב -1978, ובמשך 20 שנה עבדתי כמנהל.

כשלקחתי את בית הספר “עמל ב“, היו בו כ -300 תלמידים, כשעזבתי את התפקיד היו בו 1500. עשיתי דברים מסוכנים: אם אפשר היה לפתוח מחלקה חדשה, תמיד הייתי מוכן לכך. ביקשתי רשות ופתחתי אותה.

https://i0.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2293.jpg?resize=621%2C561

בכיסא המנהל

הייתי ביחסים מאוד טובים עם התלמידים. בכיתה הייתי מאוד נוקשה, דיקטטור. אבל אני דיקטטור ליברלי – נתתי לתלמידי לנשום! והם חייבים להקשיב לי, אני חייב תמיד לראות את זה. אני לא מבין איך יכול להיות משמעת רעה לתלמידים. אצלי, הם תמיד חייבים לשבת, לא יכולים לדבר, אני צריך לראות את העיניים שלהם, אחרת אני לא מרגיש טוב .

כמנהל, המשכתי ללמד. בנוסף לשיעורים, ניסיתי לעזור לתלמידים, הם תמיד הצטופפו במשרדי, המזכירה הביאה להם קפה. כשפרשתי, לא היה לי יום בלי עבודה. התחלתי לעבוד כמורה ועד היום אני עובדת. כבר יותר משישים שנה.

https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2309.jpg?resize=405%2C515

ביחד עם נשיא המדינה שמעון פרס. גם בעלי אותו שם וגם נולדו באותה המדינה.

חשבתי שאלוהים וגורל כבר עזבו אותי – הם היכו אותי בי כל כך  חזק… אבל הם לא עזבו אותי. בני גיל חלה ברצינות בגיל 13 והוא נלחם 20 שנה במחלה. היה לו גידול במוח – לא ממאיר, אלא תוקפני. הוא עבר ניתוחים בקנדה ובישראל … הוא הצליח לסיים את לימודיו בבית הספר  ובאוניברסיטה. הוא הבין מאוד במחשבים: הוא פתח חברת “היי-טק” ברמה בינלאומית עם חבריו. ביומו האחרון הוא עדיין נתן הוראות לעובדים. חברה זו קיימת עד עצם היום הזה.

https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2299.jpg?resize=621%2C627

 

בשבילי מחלתו היתה גרועה עוד יותר מאשר המלחמה. אבל אני מרגיש שהוא נמצא איתי כל הזמן. אני תמיד מתייץ איתו על מה אני אדבר. שנתיים לאחר מותו, חליתי בסרטן -הרופאים אומרים שזה בהשפעת מותו. אבל הגורל או אלוהים עשו את זה כך שהמחלה התגלתה לפני החגים, בפסח. באותו זמן הכנתי את התלמידים במתמטיקה ברמה הגבוהה ביותר. ומיד ביום החופשה הראשון עשו לי ניתוח – ארוך, שבע עד שמונה שעות.

אחרי הניתוח התעוררתי מהר מאוד. הלכתי לרופא שניתח אותי, לשאול מה התחזית. הוא אמר: “תחזית טובה מאוד – 50% נותרים בחיים“. כאשר קמתי בתוך יומיים, הוא נראה לא מרוצה, הוא אמר: “אתה כזה… לא רזה, לא צעיר, זקן, איך קמת כל כך מהר?” בהתחלה, היו הרבה תרופות. בשעה שבע עברתי כימותרפיה, ובשמונה אשתי לקחה אותי  לעבודה. זה היה בשנת 2003. מאז כל שישה חודשים אני הולך להבדק, הרופא נותן מכתב … אני מסתכל על המכתב הזה כאילו זה אישור לעוד שנה של חיים.

עכשיו אני עובד שישה ימים בשבוע. אני מגיע לבית הספר בשבע ורבע – הלימודים מתחילים בשמונה וחצי … אני עוזר לתלמידים לפתור בעיות במתמטיקה. לכולם יש את הטלפון שלי, הם מתקשרים אליי אחרי תשע בלילה, אנחנו פותרים בעיות, הם יכולים לשאול שאלות עד חצות. אישתי לא מרוצה, כמובן. אני הולך לישון בדרך כלל ב-1 בלילה, ואני קם בחמש וחצי בבוקר. אני מניח שאני כמו גמל ביחס לשינה. כשהייתי באוניברסיטה, לא ידעתיי כמעט כלום  שבוע לפני הבחינה. שותפיי צחקו: “מה, אתה לא יודע את זה” יכולתי לשבת במשך 80-100 שעות – לא ישן, לא אוכל, רק שותה ולומד, לומד, לומד … שלושה ימים לפני הבחינה, הגעתי לרמה של חבריי,  ויומיים לפני הם כבר התאספו סביבי, ואני לימדתי אותם.

https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2257.jpg?resize=300%2C225 https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/IMG_20170623_114807.jpg?resize=300%2C225

דיפלומות, פרסים, תעודות הוקרה ומתנות אישיות של שמעון גרינהויז

כאשר אני עושה בחינות, אני בודק הכל באותו יום. עד הבוקר אני כבר מכניס למחשב את הציונים . התלמידים מתעוררים – וכבר יודעים כמה הם קיבלו.

https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2318.jpg?resize=619%2C468

עם הספורטאים הצעירים

פעם בית הספר שלנו זכה באליפות העולם בכדור יד (בין בתי הספר, כמובן). ולא, התלמידים לא עוסקים הרבה בשחמט כרגע. הרבה זמן הם מבזבזים על מחשבים ואלקטרוניקה. הם כותבים תוכניות לבניית רובוטים.

עדותו של שמעון גרינהויז למען “יד ושם” ודעתו על הנוער הישראלי

מה הסיפור עם הבית משפט?

כן, שלוש פעמים תבעו אותי ההורים. פעם הלכנו עם התלמידים לסיור לסיני, החבר‘ה התגלצ‘ו מהר תלול, והמורים עמדו בתחתית, לא אפשרו להם להגיע לכביש המהיר. אז לא הייתי עדיין מנהל, אבל הייתי בין המורים האלה. בחור אחד נפגע בראשו, חוליותיו זזו. הלכתי אליו לבית החולים, כי הרגשתי אשמה. הבחור טופל במשך זמן רב, ואז הלך לאוניברסיטה, אבל לא הצליח לסיים – ההשלכות של הפגיעה נתנו את אותותיהם. כילד, הוא התאמן כדורעף; ההורים ראו הכנסות של שחקן כדורעף מפורסם וביקשו מבית הספר לשלם לו 10% מההכנסות. זה נגמר בכלום.

בפעם השנייה תלמיד אחד מסיים את הלימודים, כיתה י ‘(אצלנו 10 שנות לימוד) יצר קשר עם קבוצה של גנבים. הוריו לא נתנו לו להתראות עם “החברים” האלה, אז הוא תלה את עצמו. תבעו אותנו, כך הם אומרים, שהתעלמנו – מזה שהוא לא הגיע לבית הספר במשך 40 יום (למעשה, הוא החמיץ 40 שעות לימוד ).

והמקרה השלישי, כאשר התלמידים נסעו למקום כלשהו עם ארגון נוער, ואחד מהם נהרג מפגיעת מכונית. לא היה לי שום קשר לזה, אבל נראה שלעורכי הדין יש צו כזה – לתבוע את בית הספר ואת המנהל. בפעם הזאת, אפילו לא הופעתי בבית המשפט.

מה עוד היית רוצה לגלות?

לפני כמה שנים הגענו לקראסנה. אני חושב, שאחרי שעזבתי לישראל, באתי לבלארוס שלוש פעמים, פעם אחת עם המשפחה שלי. כן זה נכון, אני הזמנתי אנדרטה חדשה לקורבנות השואה בקראסנה. מי שיישם אותה, שם את האנדרטה גם בעיירה.

https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2272.jpg?resize=284%2C234 https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2308.jpg?resize=307%2C234

בבלארוס במהלך הצילומים לסרט ; ליד האנדרטה בקראסנה

נפגשתי עם שגריר בלארוס בישראל, אי שם בשנת 2001. גם אביו היה פרטיזן, השגריר עצמו סיפר לי על כך.

https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2312.jpg?resize=372%2C207  https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2304.jpg?resize=220%2C203

פולין 1995; הדלקת נר בהר הרצל

השתתפתי במצעד החיים הראשון בפולין. לפני מספר שנים, נבחרתי להדליק משואה ביום השואה – בירושלים (בחרו שישה אנשים). וגם השנה קיבלתי את הפרס “על  מפעל חיים“. הנשיא-העניק, ומסר לי אותו שר החינוך נפתלי בנט. בפעם הראשונה ניתן פרס כזה למורה. לפעמים הוא ניתן לפרופסורים או למדענים.

https://i0.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2311.jpg?resize=275%2C224 https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2315.jpg?resize=329%2C224

ראש הממשלה עם שמעון גרינהויז; בטקס פרס הנשיא

אני לא עוקב מקרוב אחר מה שקורה בלארוס. אבל אני שומר על קשר עם מורה בבית ספר בקראסנv. לפעמים אנחנו מדברים בסקייפ, או שהיא מתקשרת בערב. שמה אלה שידלובסקיה. היא שלחה לנו ספר של סרגיי סטאריקביץ‘.

https://i0.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2305.jpg?resize=361%2C206  https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2321.jpg?resize=252%2C205

.שמעון עם מורים ותלמידי בית הספר בקראסנה; כותבת א. שידלובסקיה

בני הבכור טל נולד ב -1963. הוא סיים את הגימנסיה בתל אביב, הלך ללמוד בטכניון הנדסה … הוא שירת במודיעין, בעל דרגה גבוהה, אבל הוא פרש כבר לפני יותר מ -20 שנה  לגמלאות. הוא בודק מעליות ומנופים. אשתו צילה היא עורכת דין בעירנו, מוצאה מטורקיה. יש להם בן ובת.

https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2294.jpg?resize=308%2C465  https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2297.jpg?zoom=2&resize=287%2C462

צילה וטל. בנם גיא ובתם עמית

בני ניר, יליד 1971, מהנדס אלקטרוניקה, בוגר אוניברסיטת תל אביב, עובד בחברתפנסוניק, מספק ציוד מחשבים לארגונים גדולים. אשתו ענבל היא רופאה, עובדת במרפאת תל-השומר, אביה ממרוקו, לאמה שורשים בהונגריה. יש להם גם בן ובת. משפחתם גרה בגבעתיים.

https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2301.jpg?resize=329%2C254  https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/SAM_2302.jpg?resize=271%2C255

ניר זוכה לדרגת רב סרן; נורית בזמן שרותה הצבאי

הבת נורית נולדה בדיוק במלחמת יום כיפור (1973), וליזה ילדה אותה במרפאה שלה. התקופה הייתה מדאיגה, הם ציפו שיהיו פצועים רבים. האחות הבכירה שואלת: “מה, גם הגעת עכשיו על הראש שלי?“, והאישה – שהיא עצמה מיילדת – עונה: “אני אעשה הכל בעצמי“. בעלה של בתי הוא עופר בר, אבותיו הגיעו גם הם ממדינות שונות (רומניה, מרוקו). יש להם שלושה ילדים. אני רוצה במיוחד לציין את נכדתי יעל, שלומדת בכיתה ג ‘, אבל כבר מכירה את המחשבים היטב ועושה לי מצגות.

איך עברתי את כל מה שעברתי במלחמה, ואחר כך? אני עצמי לא יודע. לא, לא האמונה באלוהים עזרה. עבדתי קשה והרבה וחשבתי על קרובי.

https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/IMG_20170623_115120.jpg?resize=294%2C392  https://i2.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/IMG_20170623_115114.jpg?resize=293%2C391

https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/IMG_20170623_120919.jpg?resize=300%2C225 https://i1.wp.com/belisrael.info/wp-content/uploads/2017/07/IMG_20170623_123102.jpg?resize=300%2C225

הקליט וולף רובינצ’יק לטובת האתר

Belisrael.info

ניתן לצפות בסרטים בעזרת VLC Player

סרט “סיומה-ביקור בבלרוס” בעברית ורוסית

(סרט “גיל” (1966 – 2000

נ.ב.

ממערכת האתר

Belisrael.info

אנחנו מחכים לסיפורים שלכם ממפגשים עם אנשים מעניינים, שיש להם סיפורים משפחתיים שונים וכתבות אחרות ובבקשה לא לשכוח מהפרוייקט הגדול שלנו לשנה הבאה כשנחגוג 10 שנים לאתר ו-70 שנה למדינת ישראל. ביחד נוכל לעשות הרבה. אנחנו מחפשים מתרגמים מתנדבים לתרגום טקסטים מעניינים מרוסית לאנגלית ולעברית. תשלחו הצעות לדואר

Amigosh4@gmail.com

בסוף אפריל 2018 בקראסנה ( בין מינסק למולודצ’נו ), יתקיים טקס לכבוד 75 שנה להריסת הגטו. בין המארגנים- מורה להיסטוריה מקומית, אלה שידלובסקאיה, לטקס מתכנן להגיע שמעון גריהויז עם משפחתו. אנחנו מזמינים להגיע לקראסנה את תושבי בלארוס וכמו כן גם מדינות אחרות, כולל ישראל. ניתן לארגן טיולים בבלארוס ובליטא למשתתפים.

לשאלות בכל נושא ניתן לפנות בדואר

Amigosh4@gmail.com

המקור ברוסית

(Igor Shustin) תרגום על ידי איגור שוסטין
פורסם 14.10.2017 04:51
_____________________________________________________________________________________________
***

The Shimon Greenhouse’s story (3)

(end, beginning and continuation; here & here)

Before the war, I was only in first or second grade, and for a short time I studied with a rabbi, but immediately after the war, I went straight to seventh grade. I did not know well the Russian language. In Israel children often confuse inflections and cases, and that is only natural, but in the mid-1940s my environment laughed at me very much at school. When I opened my mouth in class, there was such a laugh that even other classes came to see. I was the only Jew in the class, and in mathematics I was always strong. After a month or two, I began to master the language and even started teaching my friends. There was one mathematics teacher who came from the front. He liked to drink. Sometimes he made mistakes, but I corrected him with all due respect – it was great entertainment for all. My friends would say, “Well, Simon – go and fix the errors there.”

I graduated from a Belarusian-language middle school, and there I learned Russian only as a part of curriculum. In the classes we read the poems of Yakub Kolas and Yanka Kupala. I finished the school with a gold medal, this gave me the opportunity to enter university without exams. I went to the State University of Belarus to the Faculty of Physics and Mathematics, and at the same time I studied law. The Institute of Law was closer to the Cheluskintsev Park in Minsk, and a few years later this institution was attached to the university and became a faculty.

Shimon Greenhouse: in 1949; with his mother near the monument in Krasnaye (1950).

I remember two chess players who played without a board, and exchanged loudly the moves between them. We often followed them and listened to how they played. One of them, it seems, was the grandmaster Isaak Boleslavsky.

I finished two faculties with honors. I received a scholarship; as an outstanding student, I had a 150% raise.

At that time in the Soviet Union was a custom, according to which those who graduated from the law faculty cum laude were immediately accepted to work in the prosecutor’s office or the Interior Ministry – not in the highest positions, but not in the lowest, either. But there was also strong anti-Semitism… I remember when I entered the Institute of law, most of the teachers were Jews and liberals… Their main idea was: “You can protect any crime, it could have been more difficult.” In the end, when I was in fourth year, everyone disappeared. Professors of state security came. We always laughed at their position: “Give us a man, and we will find him guilty for something.”

Then I realized that I would not succeed in making a career in any government office because I am a Jew, and this was a “crime”, aggravated by the fact that my parents were capitalists… My father, as I said before, was a businessman, and my mother Rosa kept the house, but she also devoted much time to helping the poor. Before the war, Jewish soldiers who served in the military town came to us for lunch and dinner. I also remember yeshiva students who came. My mother worked very actively with a group of women who helped the population. After the war, she worked for many years in a cannery of Krasnaye as a simple worker. Her brother and her family from Dokshitsy were very rich. But she liked the Communist ideas, even when we came to Israel.

I decided that I would be a teacher and went to teach in the area where I fought as a partisan. Between Ilya and Vileyka. There were no railroads or buses, swamps everywhere. Pupils had to go in the winter through the forest, to overcome 10 km, sometimes in the snow till the waist.

A trip to school in the winter, 1955

In 1956 there was the Sinai Campaign in Israel. I remember going to meetings where we had to “condemn the aggressors.” But I looked at the pictures of the Israeli tanks, and my soul was happy.

In 1957 the international youth festival was held in Moscow. I remember that we came from Belarus to see the Israelis, just to hold on to their clothes, to hear their words… and then I realized I had no place in the Soviet Union, even though I was a Soviet citizen. I could go to Poland, where Gomulka ruled at that time. But I had no documents confirming that previously I’d been a Polish citizen.

From Belarus it was difficult to go abroad, so I went to Vilnius, I arranged a fictitious marriage, and I submitted papers. I wrote to the police chief a letter that I was a Polish citizen, and he signed it and transferred it to Vilnius, but my petition was rejected. The request was sent to Radashkovichy for confirmation, we gave money to the police chief, he checked it again, passed it on – and by the end of the year we received a permit and went away. In Poland I was for about a year and a half, then my mother and I were allowed to immigrate to Israel. I worked as a plumber in a company assisted by the “Joint” commitee on the border with Germany. There were stone houses all around, and I was instructed to drill holes. I was considered a student of a Polish plumber, for him it was good, he got paid for it.

In February 1960 I came to Israel with only a hundred words of Hebrew. I went to an ulpan. I had aunts in kibbutzim Ein Harod and Yifat, so they took us there (to Yifat, me and my mother, in the north, between Nazareth and Afula). They gave us a small apartment, and I rarely came there. I went to an ulpan with dormitory in Givatayim. I studied for four months, and then I took a special course in physical-mathematical terminology. I could take a law course and become a lawyer in Israel, but for some reason I did not go for it. I did not work in the Soviet Union as a lawyer either. I started teaching in 1960, I got an apartment in Petah Tikva… and I started working at school, in several schools. The apartment was 30 or 35 meters on Yitzhak Sadeh Street. At that time I did not have enough Hebrew words, but I was well received, the students helped me. In my class there were very few immigrant children. Maybe 3-4 from 30-40.

I started working in a technical school, not in the gymnasium, which was called “Amal”. The principal was also from Russia, like most teachers. I felt like I was in Russia. I also worked at a gymnasium, taught physics there. At this stage Israel built an atomic reactor – not in Dimona, but in Nahal Sorek, on the shore. To deceive enemies, they told everyone it was a textile factory… and the state chose 10 schools in the country to study nuclear physics there. The supervisor seemed to like how I was teaching, or, maybe the students were good, anyway our school was also chosen. We went to the construction site every week, and the technicians and professors explained, gave assignments and lab work. For the only time in my life I saw how a nuclear center was being built, and how to inject fuel. We parted very well, and the students behaved very respectably at the construction site.

After a while I got a letter from an 80-year-old physics inspector who wrote that I had behaved like a bully, the professors and the Laboratory technicians had been hurt and my students broke some tools… I saw black in my eyes. I thought to myself, “What should I do?” I decided: I would go back to see the professors and technicians, because we embraced them when we finished the practice… There was no direct transportation, I went to the streets, and from there I walked to the nuclear power station… Then the “Shin Bet” organization stopped me. They did not even let me talk to anyone, they thought they had found a spy from Russia! Two agents of the Secret Service, just like in the movies: one good and one bad. One of them seems to be helping you and the other threatening… And at the end of the day they broke me, I was already thinking about signing whatever they wanted, I was willing to confirm that everything was true. But they probably turned to someone more senior, and he told them, “Let him go.” And in the evening, they released me, “the good agent” accompanied me, and he said, “I suggest you stay away from here, and if you get close to here you will disappear and your family will not see you again.”

I did not know what to do, how to be in school? I went to the manager and told him the whole story, not knowing if he had received a copy of the letter from the inspector. The manager said, “You know what, I believe you, let’s send him a letter.” I did not know how to write, so he himself wrote and sent. The inspector lived in Haifa, and for a long time there was no answer. One day the manager says, “I will go to him myself.” He went, they took the documents with the inspector, and that’s what they found. My last name is Greenhouse, and they confused me with some kind of Greenberg from a kibbutz who came to the center unprepared… and I received a letter apologizing, which I keep up until now.

I always say this and tell how fate at work may depend on the trust of your boss… we must believe him. And what could it have been? I would have been fired, and no other employer would have taken me.

Then I was appointed deputy director (grade teacher), and when the director retired, I was appointed to his place. I did not want to be a principal at all, it was good for me to work as a grade educator. The principal was more interested in political issues, his brother was one of the closest people to Menachem Begin, almost the best friend. And even when I was a class educator, I had many executive functions, but I did not get any respect or punishment for it. But the teachers, apparently, were pleased with me, so they wrote a letter to the Ministry of Education in my favour.

When I was invited for an interview, I have been a bit insolent. Because I did not think about the job: if they appointed me as principal – all right, but if they don’t, nothing special. Nevertheless they appointed me. It was in 1978, and for 20 years I worked as a principal.

When I took the “Amal B” school there were about 300 students, when I left the position, there were 1500. I did dangerous things: If a new department could be opened, I was always ready for it. I asked permission and opened it.

In his principal’s chair

I was in a very good relationship with the students. In class I was very stiff, a dictator. But I am a liberal dictator – I let my students breathe! And they must listen to me, I must always see it. I do not understand how bad discipline can be for students. For me, they always have to sit, are not allowed to chat, I have to see their eyes, otherwise I do not feel well.

As a principal, I continued to teach. In addition to classes, I tried to help the students, they were always crowded in my office, the secretary brought them coffee. When I retired, I had no day without work. I started working as a teacher and I still work today. For more than sixty years.

Together with former President Shimon Peres. Both were born in the same country.

I thought God, or fate, had already grace for me – previously they molested me so hard… But they сome down on me once again. My son Gil got seriously ill at the age of 13 and was fighting with his disease for 20 years. He had a brain tumor – not malignant, but rather aggressive. He underwent surgery in Canada and Israel… He managed to finish his studies at school and university. He understood in computers very well: he opened an international high-tech company with his friends. On his last day he still gave orders to the workers. This company exists to this day.

Gil and his parents in Europe, 1995

For me, his illness was even worse than the war. But I feel he is still with me all the time. I always agree with him about what I’ll talk. Two years after his death, I got cancer, and my doctors told it was under the influence of his death. But fate or God did it so that the disease was discovered before the holidays, on Passover. At the same time I prepared the students in mathematics at the highest level. And immediately on my first day off I was given an operation – a long one, it lasted between seven and eight hours.

After the surgery I awoke very quickly. I went to the doctor who operated me, to ask what the forecast was. He said: “A very good forecast, 50 percent stay alive.” When I got up in two days, he looked dissatisfied, he said: “You’re like that… not thin, not young… old, how did you get up so fast?” At first, there were lots of drugs. At seven I had chemotherapy, and my wife took me to work at eight o’clock. It was in 2003. Since the operation every six months I go to the surveys, the doctor gives me a letter… I look at this letter as if it’s a pass for another year of life.

Now I work six days a week. I get to school at seven-fifteen, and my studies start at eight-thirty… I help students solve math problems. They all have my phone, they call me after nine at night, we solve problems, and they can ask questions until midnight. My wife is not pleased, of course. I usually go to sleep at 1 AM, and I get up at five-thirty in the morning. I suppose I’m like a camel in relation to sleep. When I was at university, I knew almost nothing a week before the exam. My partner laughed: “What, you do not know that?” I could sit for 80-100 hours – not sleeping, not eating, just drinking and learning, learning, learning… Three days before the exam, I jumped up to their level, two days before the exam they already gathered around me, and I taught them.

Diplomas, awards, certificates of appreciation and personal gifts belonging to Shimon Greenhouse

When I do exams, I check everything that day. By morning I’m already putting in the grades. The students wake up, and they already know how much they got.

With the young athletes

Once our school won the World Handball Championship (between schools, of course). And no, the students do not deal much with chess at the moment. They spend a lot of time on computers and electronics. They write plans to build robots.

Testimony of Shimon Greenhouse for Yad Vashem and his opinion on Israeli youth.

What was the story with the court?

Yes, three times parents of the students sued me.

Once we went with the students on a trip to Sinai, the guys hung up at a steep speed, and the teachers stood at the bottom, trying not to let them reach the highway. So I was not a principal yet, but I was among those teachers. One guy was hit in the head, his cells moved. I often went to the hospital because I felt guilty. The boy was treated for a long time, then he went to the university, but could not finish – the consequences of the injury took their toll. As a child, he practiced volleyball. The parents saw the income of a famous volleyball player and asked the school to pay him 10% of the income. It ended in nothing.

The second time a student who was finishing school, studying his 10th year (in our school there are 10 years of schooling) contacted a group of thieves. His parents did not let him see these “friends”, so he hanged himself. They sued us, as they wrote, for not caring about him, as if he did not go to school for 40 days (in fact, he missed 40 hours of study).

And the third case, when the students traveled somewhere with a youth organization, and one of them was killed by a car. I had nothing to do with it, but the lawyers seemed to have such an order – to sue the school and the principal. This time, I did not even appear in court.

What else would you like to know?

A few years ago, we reached Krasnaye. I think that after I left for Israel, I came to Belarus three times, once with my family. Yes, that’s right, I ordered a new monument to the victims of the Holocaust in Krasnaye. The person who built that monument set up a memorial in Haradok neae Maladziechna as well.

 

In Belarus during making the film “Sioma – visit in Belarus.”

I met with the Belarusian ambassador in Israel, somewhere in 2001. His father was also a partisan, the ambassador himself told me about it.

 

Poland, 1995; lighting a memorial candle on Mount Herzl

I participated in the first march of life in Poland. A few years ago, I was chosen to light a torch on Holocaust Remembrance Day – in Jerusalem (six people were chosen). And this year I also received the “Life Work” award. The President signed the order, and the Minister of Education, Naftali Bennett, handed me the prize. For the first time, such a prize was given to the teacher. Sometimes it is given to professors or scientists.

Israeli Prime Minister Benjamin Netanyahu with Shimon Greenhouse; at the President’s Award Ceremony with the President of Israel Reuven Rivlin

I do not follow closely what is happening in Belarus. But I keep in touch with a school teacher in Krasnaye. Sometimes we talk on Skype, or she calls in the evening. Her name is Alla Shidlovskaya. She sent us a book by Sergei Starykevich.

Shimon with teachers and pupils of the school in Krasnaye, Belarus; messages from Alla Shidlovskaya

My eldest son Tal was born in 1963. He graduated from the Gymnasium in Tel Aviv, went to study engineering at the Technion. He served in intelligence, with a high degree, but he retired more than 20 years ago. He checks elevators and cranes. His wife Tzila is a lawyer in our city, she is from Turkey. They have a son and a daughter.

Tzila and Tal at their marriage day; their son Guy and daughter Amit

My son Nir, born in 1971, is an electronics engineer and a graduate of Tel Aviv University. He works for “Panasonic”, providing computer equipment for large organizations. His wife Inbal is a doctor, works at the Tel Hashomer clinic, her father is from Morocco and her mother has roots in Hungary. They also have a son and a daughter. Their family lives in Givatayim.

Nir is promoted to Major degree; Nurit during her army service

Her daughter Nurit was born exactly during the Yom Kippur War (1973), and Lisa gave birth to her in her clinic. The period was worrisome, the doctors expected there would be many wounded. The senior sister asked, “Why have you come on my head now?” And my wife – who herself is a maternity nurse – answered: “I will do everything myself.” My daughter’s husband is Ofer Bar, and his ancestors also came from different countries (Romania, Morocco). They have three children. I particularly want to mention my granddaughter Yael, who is in third grade, but already knows the computers well and makes presentations for me.

How did I get through everything I went through in the war, and then? I do not know myself. No, not religious faith helped me. I worked a lot and always thought about my relatives.

(translated from Hebrew by Liron Shustin)

you can watch the films through VLC Player

Film “Sioma, A Visit to Belarus” in Hebrew @ Russian

Film Gil (1966 – 2000) in Hebrew

P.S.

  1. Editorial staff of belisrael.info reminds: we are waiting for your stories about interesting people, for various family tales and so on. And please do not forget about a big project for the next year. This project will be devoted to the 10th anniversary of our site and to the 70th anniversary of the State of Israel. Together we are able to do much good. We are looking for volunteers to translate important texts from Russian to English, and from Russian to Hebrew. Contact us just now via e-mail: amigosh4@gmail.com
  2. By the end of April, 2018 a memorial event will take part in Krasnaye (between Minsk and Maladziechna). Ms. Alla Shidlovskaya, a history teacher from Krasnaye, intends to remember the local Jewish ghetto that was destroyed 75 years ago, and its inmates. Shimon Greenhouse and his relatives are going to come. We invite residents as well as guests of the Republic of Belarus, including Israeli ones, to visit Krasnaye. Special tours around Belarus and Lithuania may be organized for the participants. Any questions? Please contact us via amigosh4@gmail.com        Published 10/14/2017 04:51 

Гістарычны сінагогальны двор у Любчы

(перевод на русский внизу; оригинал здесь)

У адным з матэрыялаў Беларускае Радыё Рацыя расказала пра найбольш цікавыя сінагогі Гарадзеншчыны. Аднак па-за ўвагай засталася даўняя, вартая ўвагі, яўрэйская забудова ў Любчы (Навагрудскага раёна – belisrael.info). Зараз кампенсуем гэты прабел.

Старажытнае мястэчка Любча на Нёмане вядомае яшчэ з пачатку 15 стагоддзя. Да сённяшняга дня тут захаваўся замак 16 ст., пабудаваны магнатам Янам Кішкам. Акрамя яго галоўнымі адметнасцямі мястэчка з’яўляюцца Ільінская царква 1914 г. і дастаткова вялікі так званы сінагогальны двор. Як і ў бальшыні беларускіх мястэчак, значную частку жыхароў Любчы складалі яўрэі. У даваенны час Любча мела 3,5 тысяч жыхароў, з іх каля 2 тысяч – людзі Майсеевай веры. Здаўна яны засялялі прынёманскае мястэчка, мелі тут свой гандаль, культавыя пабудовы, школу, кіркут (могілкі).

Калі царкву і замак відаць з усіх бакоў, то былую местачковую сінагогу адшукаць не так проста. На цэнтральнай плошчы паміж радамі сучасных крамаў пачынаецца малапрыкметная вулачка, якая вядзе проста да мясцовага дому культуры. Гэта і ёсць любчанская сінагога, перабудаваная пасля вайны пад клуб.

Практыка прыстасавання былых культавых пабудоваў пад дзяржаўныя установы тады не была рэдкасцю. Да прыкладу, у Вялікай Бераставіцы будынак старажытнай сінагогі таксама быў выкарыстаны ў 50-ыя гады пад клуб. Тое ж сама і ў мястэчку Ражанка. Як выглядала раней сінагога ў Любчы, адназначны адказ даць цяжка – будынак зменены грунтоўна. Па некаторых звестках, бажніца была ўзведзена яшчэ ў 19 ст.

Літаральна насупраць сінагогі праз дарогу стаіць закінутая прадаўгаватая пабудова з цаглянымі сценамі і двухсхільным дахам, на комінах якога ўлетку селяцца буслы. Гэта – былая «міква», рытуальная яўрэйская лазня, мыццё ў якой звязанае ў першую чаргу з ачышчэннем душы і цела ад грахоў. Паходзіць будынак таксама з 19 стагоддзя.

Яўрэі звычайна наведвалі мікву ў пятніцу ўвечары перад надыходам суботняга свята Шабас. З тыльнага боку сінагогі прыцягвае ўвагу яшчэ адзін мураваны дом з мансардавым дахам. Некалі ў ім дзеіў хэдэр – пачатковая школа для яўрэйскай дзятвы. Наведвалі яе толькі дзеці іўдзеяў ва ўзросце 3-6 гадоў. Настаўнікі (меламеды) вучылі дзятву асноўным паняткам Торы, чытаць і пісаць літары на іўрыце.

Сёння будынак былой школы з’яўляецца жылым домам, які засяляюць некалькі сем’яў. Характэрна, што сінагога, міква і хэдэр знаходзяцца ў адным месцы, ўтвараючы такім чынам адзіны сінагогальны комплекс (двор).

Сяргей Лушчык для Беларускага Радыё Рацыя, фота Уладзіміра Хільмановіча

* * *

Перевод belisrael.info:

Исторический синагогальный двор в Любче

В одном из материалов белорусское «Радыё Рацыя» рассказало о самых интересных синагогах Гродненщины. Но вне поля зрения осталась старая, заслуживающая внимания еврейская застройка в Любче (Новогрудского районаbelisrael.info). Сейчас мы заполняем этот пробел.

Древнее местечко Любча на Нёмане известно еще с начала XV века. До сегодняшнего дня здесь сохранился замок XVI в., построенный магнатом Яном Кишкой. Кроме этого, главными достопримечательностями местечка являются Ильинская церковь 1914 г. и довольно большой так называемый синагогальный двор.

Как и в большинстве белорусских местечек, значительную часть жителей Любчи составляли евреи. В довоенное время Любча насчитывала 3,5 тысяч жителей, из них около 2 тысяч – люди Моисеевой веры. Издавна они населяли принёманское местечко, вели здесь свою торговлю, имели культовые постройки, школу, киркут (кладбище). Но если церковь и замок видно со всех сторон, то бывшую местечковую синагогу отыскать не так просто. На центральной площади между рядами современных магазинов начинается малоприметная улочка, которая ведёт прямо к местному дому культуры. Этот дом – и есть любчанская синагога, после войны перестроенная под клуб.

Практика приспособления бывших культовых построек под государственные учреждения тогда не была редкостью. К примеру, в Большой Берестовице здание древней синагоги также было использовано в 50-е годы под клуб. То же самое и в местечке Рожанка. Как выглядела ранее синагога в Любче, однозначный ответ дать трудно – здание существенно изменилось.

По некоторым сведениям, молельня была возведена еще в XIX веке. Буквально напротив синагоги через дорогу стоит заброшенная продолговатая постройка с кирпичными стенами и двухскатной крышей, на трубах которой летом селятся аисты. Это бывшая миква – ритуальная еврейская баня, мытьё в которой связана, в первую очередь, с очищением души и тела от грехов. Обычно евреи посещали микву вечером в пятницу перед наступлением субботнего праздника Шабес. Здание также относится к XIX веку.

С тыльной стороны синагоги притягивает внимание ещё один каменный дом с мансардной крышей. Когда-то в нём действовал хедер – начальная школа для еврейской детворы. Посещали её только дети иудеев в возрасте 3-6 лет. Учителя (меламеды) учили детвору основным понятиям Торы, читать и писать буквы на иврите.

Сегодня здание бывшей школы является жилым домом, который заселяют несколько семей. Характерно, что синагога, миква и хедер находятся в одном месте, создавая таким образом единый синагогальный комплекс (двор).

Сергей Лущик для белорусского «Радыё Рацыя», фото Владимира Хильмановича

( иллюстрации см. в тексте на белорусском – belisrael.info)

Опубликовано 11.10.2017  18:59 

Гексашахматы, заря перестройки (1)

Вольф Рубинчик. Материал о Москве-1984 вызвал положительные отклики. Продолжим тему гексашахмат (ГШ)?

Юрий Тепер. Да, очень приятно получaть «обратную связь». Хотел было рассказать о 1987-м, но лучше придерживаться хронологии.

По количеству турниров первый перестроечный год не уступал яркому 1987-му, а по числу участников даже превосходил. Атмосфера и в 1985-м, и в 1987-м была интересная. Зачем же мне идти путём, описанным в известной песне: «Два шага налево, два направо, шаг вперёд и два назад»?

В. Р. Как думаешь, когда Ленин писал свою работу, он ориентировался на эту песню?

Ю. Т. Всё может быть. Хотя, скорее, еврейские юмористы использовали труд Ильича для своего творчества.

В. Р. Ладно, оставим тему заимствований специалистам из «Диссернета», вернёмся в 1985 год. Ты заметил «зарю перестройки»?

Ю. Т. Признаться, не очень. Политикой я тогда интересовался мало, борьба с нетрудовыми доходами и пьянством меня не задевала. Что перемены будут, понимали все, но то, что они выйдут из-под контроля и это в корне изменит ситуацию в стране, предсказать было трудно. Меня тогда больше занимали ГШ. После «Кубка Москвы-84» я, можно сказать, вошёл в число ведущих игроков Союза, и этот статус нужно было подтверждать. Первый турнир 1985 года состоялся в Ульяновске, в июле. Это был первый мой приезд на родину «вождя» (всего их было четыре, и каждый чем-то запомнился).

В. Р. К соревнованию готовился?

Ю. Т. У меня тогда набралась уйма турниров по переписке. Не могу сказать, что очень уж серьёзно к ним относился, но в условиях, когда очных турниров было мало (зимой в начале 1985 г. нас выгнали из клуба «Строймеханизация», а другого места сборов не нашлось), заочная игра пришлась весьма кстати. Ну, а летом государство – в лице пединститута им. Горького – позаботилось о моей физподготовке. Весь июнь шли сельхозработы: это называлось «ехать на сено». Если рассказывать подробно, то отклонимся от главной темы, но один эпизод смеха ради вспомню. Сельхозкоманда нашего института трудилась вместе с работягами из какой-то другой организации. Кто-то из наших показал на меня: «Смотрите, настоящее чудо! Человек совсем не ругается матом». Наши партнёры ответили: «Как же вы это упустили? Надо было научить!» А если серьёзно, то там было много хорошего…

В. Р. Ну вот, вернулся ты с «сена» в конце июня. Когда надо было ехать в Ульяновск?

Ю. Т. Турнир начинался 15 июля, и я летел самолётом через Москву 13-го. Были проблемы с билетами – стоял 2 или 3 часа в очереди.

В. Р. Ты летел один?

Ю. Т. До Москвы один. Вылетел в районе 10 утра из старого минского аэропорта («Минск-1»). Из Шереметьева ехал автобусом до Домодедово. Там встретил Славу Яненко, и в Ульяновск уже летели вдвоём. Наташа Гараева присоединилась к нам в Ульяновске, она приехала поездом позже. Больше из наших в «ГШ-экспедицию» никто не выбрался.

В. Р. Похоже, вы прибыли поздним вечером. Вас кто-то встретил?

Ю. Т. Вышла интересная история: прилетели в двенадцатом часу по местному времени, которое тогда было на час впереди Москвы. Нас никто не встречал, поскольку телеграмму о прибытии мы не посылали. Яненко уже посещал Ульяновск двумя годами ранее, тогда его поселили в центральной гостинице города «Венец». Туда мы и поехали автобусом. В гостинице мест не оказалось. Слава позвонил Плеханову, и тот срочно прибыл к нам на такси. Нас разместили на окраине города, на турбазе «Салют». Примерно в два часа ночи мы добрались туда на такси с Плехановым, он там же и заночевал. На следующий день прибыли остальные иногородние участники.

В. Р. Следующий день был уже игровым?

Ю. Т. Нет, у нас оставались сутки на акклиматизацию.

В. Р. И как прошла?

Ю. Т. Выспаться нормально не удалось, мы встали уже в седьмом часу утра. Плеханов сказал нам, что на заводе, где работал Лапко, спортивный праздник, в программе которого – блицтурнир по шахматам. Предложил нам там сыграть.

Итак, Плеханов везёт нас на другой конец города на городском транспорте и сдаёт «на руки» Лапко. Начало блицтурнира в 10 часов. До его начала мы провели шахматную разминку…

В. Р. Надеюсь, вы достойно представили великую белорусскую шахматную школу?

Ю. Т. Яненко победил, а я занял лишь 6-е место из 20 участников. Лапко был в первой тройке. Большинство участников играли в силу первого разряда или около того. Иных подробностей не помню. Дальше Лапко повёл нас к себе домой, и его жена покормила нас вкусным пловом с говядиной. После обеда отвёз нас на турбазу, там собралось уже большинство иногородних участников.

Мы познакомились с А. Клементьевым из Таллинна, с двумя молодыми ребятами – Сергеем Соколовым и Сергеем Цыганковым из Зеленограда, города-спутника Москвы. Для нас они были москвичами. Представлял их нам М. Ю. Рощин.

С Антанасом Шидлаускасом из Вильнюса мы уже встречались в декабре 1983 г., когда по приглашению Валерия Буяка он приезжал в Минск. С ветераном – его 14-летний внук Саулюс Жостаустас (Каунас). Почти всё время проводил с нами старый знакомый ульяновец Максим Гребещенко. Он предложил мне махнуть на вокзал, встретить Наташу Гараеву. Я согласился: время было ещё не позднее, да и хотелось посмотреть вокзал.

Съездили, встретили, вернулись на турбазу. Вечером «сабантуя» не было: играли в ГШ и обычные шахматы, гуляли по турбазе, смотрели телевизор.

Лапко поведал нам о регламенте турнира. За 6 игровых дней надо было сыграть 9 туров: 3 дня – по две партии, 3 – по одной. Контроль – полтора часа на партию каждому участнику. Это сильно отличалось от московского и минского турниров 1984 г., где играли по полчаса на партию.

В первый день 15 июля играем с утра одну партию, а во второй половине дня игроки переключились на обычные шахматы, хотя и не все.

В. Р. Что за соревнование «не для всех»?

Ю. Т. Лапко организовал «матч дружбы»: «БССР – завод Володарского».

В. Р. И нельзя было обойтись без отвлечений от основного турнира?

Ю. Т. Сергей хотел доказать, что гексашахматисты могут хорошо играть в обычные шахматы, даже лучше, чем «просто шахматисты». Мы не возражали: представлять республику всегда почётно. Мне всегда было интересно такое совмещение, и новые знакомства тоже интересовали.

В. Р. Играли на трёх досках?

Ю. Т. Нет, четвёртым участником взяли Клементьева – перворазрядника по обычным шахматам. Но о матче позже.

В. Р. Как проводили иные «полусвободные» дни?

Ю. Т. В четвёртый игровой день с утра была большая экскурсия по Ульяновску, а в последний день нам надо было успеть на поезд в районе 16.00 по ульяновскому времени.

В. Р. Да, график насыщенный… Расскажи-ка о начале турнира.

Ю. Т. Организаторы договорились с местной школой недалеко от турбазы, что турнир пройдёт в спортзале школы, в то время свободной. 15 июля около 10 утра состоялась жеребьёвка. Номера выпали следующие: 1. Ю. Тепер (Минск), 2. В. Кабанов (Ульяновская обл., р. п. Языково), 3. Б. Рябов (Ульяновск), 4. В. Плеханов (Ульяновск), 5. А. Вол (Ульяновск), 6. В. Яненко (Минск), 7. А. Клементьев (Таллинн), 8. М. Рощин (Москва), 9. С. Лапко (Ульяновск), 10. Е. Свистунов (Ульяновск), 11. С. Цыганков (Москва), 12. А. Жупко (Ульяновск), 13. Ковалёв (Ульяновск), 14. Лёшин (Ульяновск), 15. Р. Баширов (Ульяновск), 16. М. Гребещенко (Ульяновск), 17. С. Жостаустас (Каунас), 18. М. Рикер (Ульяновск), 19. А. Шидлаускас (Вильнюс), 20. Н. Гараева (Речица Гомельской обл.), 21. С. Соколов (Москва), 22. Ф. Гончаров (Берёзовка Ульяновской обл.).

География участников в сравнении с 1984 г. заметно расширилась. Всего в турнире участвовало 22 игрока – Ульяновск никогда больше не собирал столько гексашахматистов, пожалуй, это вообще рекорд для всесоюзных турниров. Причём играли все сильнейшие.

Позже дела в Ульяновске пошли на спад. В 1987 и 1988 годах играло по 16 участников, в 1990-м – только 11. При этом число местных участников всякий раз уменьшалось.

В. Р. Чем ещё выделялось начало турнира?

Ю. Т. Большой «фотосессией». У меня не так много фотографий, но даже по ним заметно, каким масштабным явлением стал турнир на «приз УК-1985». УК – это не уголовный кодекс, а газета «Ульяновский комсомолец».

Ульяновск-85. Стоят: Михаил Юрьевич Рощин, Лёшин, Ковалёв, Александр Клементьев, Вячеслав Яненко, Сергей Лапко, Наталья Гараева, Сергей Соколов, Максим Гребещенко, Михаил Рикер, Сергей Цыганков, Андрей Жупко, Юрий Тепер, Рустам Баширов, Антанас Шидлаускас, Виктор Кабанов. Сидят: Владимир Плеханов, Евгений Свистунов, Фёдор Иванович Гончаров, Саулюс Жостаустас, Борис Рябов.

В. Р. Журналисты приходили?

Ю. Т. Нет, информацию в «Ульяновский комсомолец» написал В. Плеханов. В 1988 г., когда участвовали венгерские шахматисты, что-то о турнире передавали по радио.

В. Р. И, наконец, игра…

Ю. Т. Старт для меня сложился неудачно. После трёх туров имел всего одно очко, а могла быть вообще «баранка».

В. Р. Как, у тебя – и «баранка»? Не может быть!

Ю. Т. Стартовая партия с Кабановым шла тяжело. Один из сильнейших местных игроков был близок к реваншу за Москву-1984. У него оказались две лишние пешки, дошло до ферзевого эндшпиля при обоюдном цейтноте. Это негативно повлияло на игру моего соперника. Ферзевые окончания требуют точной игры – сам знаешь по обычным шахматам – а в ГШ они даются ещё труднее, чем в обычных. Виктору, чтобы выиграть, надо было находить точные ходы, мне же защищаться было проще. Кончилось тем, что он просрочил время. Соперник расстроился, меня такое очко тоже не обрадовало. Один мой знакомый шахматист из мединститута как-то сказал: «Халявские (!) очки к добру не приводят». В данном случае высказывание вполне оправдалось. Во втором и третьем турах я проиграл, соответственно, Н. Гараевой и Е. Свистунову…

В. Р. А если бы Кабанов предложил в окончании ничью, ты бы согласился?

Ю. Т. Конечно. Никогда не любил «рубить флажки» – гораздо чаще сам страдал из-за просрочек времени, чем выигрывал на флажке… Но перейдём к матчу по обычным шахматам с местной заводской командой. Яненко у нас играл на 1-й доске чёрными, я на 2-й белыми, Клементьев на 3-й чёрными, Гараева на 4-й белыми.

В. Р. Надеюсь, честь Беларуси вы не посрамили?

Ю. Т. Победила дружба со счётом 2:2. Яненко и я выиграли, а остальные – … Мне партия с ульяновцем очень понравилась. Соперник, молодой светловолосый парень (перворазрядник), применил французскую защиту. Я получил преимущество в дебюте и не выпустил его до конца. Жаль, запись партии не сохранилась… Что происходило на других досках, помню плохо, но отметил, что многие участники турнира пришли поболеть за нас. Так что мы отстаивали не только честь республики, но и честь ГШ! 🙂

В. Р. Насколько тебе легко переключаться с одного вида шахмат на другой?

Ю. Т. С ГШ на «классику» гораздо легче, нежели наоборот. За всё время, что я играл в ГШ, раза 3-4 приходилось в тот же день играть в обычные. Все партии в «классику», насколько помню, выиграл (возможно, попадались не самые сильные соперники). ГШ не зря называли «упражнение с отягощением»: партии в ГШ проходят обычно более напряжённо. Так было и в Ульяновске. Помню, после матча нам подарили комплект обычных шахмат. Когда мы шли с ним после игры по турбазе, её директор сказал: «Почему вы ходите с обычными досками? В Ульяновске нужно ходить с шестигранными!» Объяснять ему мы ничего не стали, и он тут же добавил: «Надо выступить перед отдыхающими с лекцией или беседой о ГШ». Естественно, никто из нашей компании особого желания выступать не выказал…

В. Р. А как же Юрий Яковлевич Тепер?!

Ю. Т. Ну, ты меня знаешь… Я сразу сказал, что, если никто не хочет выступить, то я готов выручить нашу кампанию. Выступал в предпоследний день, но об этом чуть позже.

В. Р. Почему ты проиграл две партии кряду?

Ю. Т. Был в неважной форме. У Н. Гараевой во втором туре чёрными выиграл качество, но у белых взамен была активная игра. Надо было подумать, как защищаться, я же быстро «зевнул» ладью. Попытки обострить ситуацию успеха не принесли. Это была одна из моих худших партий, Наташа же играла отлично.

После 2-го тура образовалась четвёрка лидеров со стопроцентным результатом: В. Яненко, Н. Гараева, М. Гребещенко и С. Соколов. Они играли между собой. Яненко победил Максима, Соколов – Наташу. Я же получил ещё один удар: в острой борьбе уступил Свистунову.

В. Р. Неужто проигрыш даме вызвал у тебя депрессию?

Ю. Т. Не сказал бы. Настроение было боевое. Свистунова я совсем не знал. Позже мы подружились, очень симпатичный парень. Сочетал в себе боевой настрой с дружеским, уважительным отношением к сопернику. Весёлый, жизнерадостный, но играл нестабильно: в одном турнире мог выступить блестяще, а другой провалить. В острой партии я просмотрел потерю фигуры, но продолжил атаковать. Кончилось тем, что я потерял ещё одну фигуру, и он в контратаке поставил мат. После этой партии я понял, что с такой формой, как у меня, нужно менять манеру игры, иначе турнир окажется вообще провальным. Стал играть более осторожно, и это дало эффект, но не сразу…

В. Р. Вячеслав Яненко, как и в Москве-1984, очутился вне конкуренции?

Ю. Т. Да, он выиграл 8 партий подряд, а в последнем туре сделал ничью с Цыганковым, чем помог мне опередить зеленоградца. Позже Яненко шутил, что я выбрал правильную турнирную стратегию в «швейцарке», поскольку «опустился» и не попал ему на зуб. Что ж, в каждой шутке есть доля шутки…

После двух поражений было очень неприятно. С. Лапко предложил поехать на пляж искупаться в Волге. Из всей компании только у меня нашлись плавки, и мы вдвоём поехали купаться.

В. Р. Тебе понравилась «матушка-река»?

Ю. Т. В районе Ульяновска – очень крутые берега, самые крутые во всём Поволжье. Пляж был единственным местом, где можно было нормально пройти к воде. Вода оказалось очень тёплой, довольно чистой, течение – спокойным. Два берега очень далеки друг от друга. Вообще это была не столько река, сколько Куйбышевское водохранилище, напоминавшее море. На пляже ещё был бассейн, искупались и в нём. Короче, пришёл в нормальное состояние… На следующее утро удалось победить Клементьева из Таллинна.

В. Р. Как же проходила та историческая партия?

Ю. Т. Подробности помню плохо. Я пытался атаковать, но осторожно. Соперник больше защищался, стремясь к разменам. Позиция была сложная, и в окончании я его короля заматовал. Текст партии сохранился.

А вторая партия в тот день разочаровала не только меня, но и тех, кто следил за игрой…

В. Р. Опять проиграл?

Ю. Т. Нет, сделал ничью с аутсайдером Ковалёвым (имени не помню). В итоге он занял лишь 18-е место. А. Жупко и С. Лапко сказали мне, что такого от меня не ожидали. Опять вначале выиграл качество, потом потерял фигуру. Можно было играть с ладьёй за две лёгкие фигуры (по меркам ГШ это даже небольшое преимущество), но я, опасаясь худшего, предложил располовинить… Соперник на ничью согласился. Вообще, я действовал по Г. Левенфишу. Суть его совета такая: если Вы, имея преимущество, что-то зевнули даже в расчетах – немедленно предлагайте ничью, иначе можете зевнуть ещё больше… Сам я из-за потери пол-очка не переживал, понимал, что главная борьба развернётся впереди.

Итак, после пяти туров 5 очков имел В. Яненко, у Плеханова было 4, у Цыганкова и Соколова – по 3,5, у Кабанова, Лапко, Свистунова (в 5-м туре проигравшего Яненко), Жупко и Лёшина – по 3…

Слева направо: А. Жупко, Б. Рябов, Р. Баширов, Ю. Тепер.

В. Р. Понятно. А какие-нибудь турнирные курьёзы вспомнишь?

Ю. Т. Был участник по фамилии Вол, звали Александр Исаакович. В 1-м туре проиграл Яненко, во 2-м не пришёл на партию с Рощиным, в 3-м проиграл Ковалёву… После чего вообще не являлся на турнир. Но самое интересное не это. Когда он не пришёл на 4-й тур, ему позвонили домой, а жена ответила: «Александр на турнире», что вызвало общий смех. Я ничего домысливать не хочу, одна из заповедей иудаизма – о евреях надо думать хорошо. За то время, что он посещал турнир, я заметил, что он очень позитивный человек: много шутил, рассказывал анекдоты, пытался показать фокус с копеечкой и платком. На это Наташа Гараева, смеясь, сказала ему: «Так Вы ко всему ещё и фокусник!» Жупко так отозвался об этом незадачливом игроке: «Как журналист, он нам очень помогает пробивать материалы в печать». Больше я Вола не видел и ничего о нём не знаю.

На следующий день у меня был день рождения, а с утра предстояла экскурсия по городу…

(окончание следует)

Опубликовано 09.10.2017 19:34

 

Владимир Лякин. Судьба знаменосца

Сто лет назад, 8-го ноября (по старому стилю) 1917 года в глухой деревушке Гришино Пустошкинской волости Себежского уезда Псковской губернии в семье малоземельного хлебороба Петра Трофимовича Жгуна родился сын Николай. И так распорядится судьба, что стал он одним из знаменосцев (в прямом и переносном значении слова) новой страны, возникшей тогда на обломках Российской империи. Паренек закончил сельскую начальную школу, затем в мае 1938 года Себежский сельскохозяйственный техникум, стал работать участковым зоотехником в городе Невель. Оттуда и был призван полгода спустя в ряды Красной армии. Уже близилась демобилизация, когда в воскресенье 22 июня 1941 года на построении в части объявили – началась война… Командир отделения радистов сержант Н.П. Жгун воевал на Юго-Западном и Западном  фронтах, был ранен, награжден медалями «За оборону Москвы» и «За боевые заслуги». В 1943 стал коммунистом, затем после окончания осенью военно-политического училища Западного фронта в звании лейтенанта был назначен комсоргом 1-го батальона 237-го полка 76-й гвардейской стрелковой дивизии. В сентябре его полк первым вышел к Днепру в районе городка  Любеч Черниговской области. Получив приказ с ходу форсировать реку, гвардейцы на подручных средствах перебрались ночью 28 сентября на противоположный берег и несколько дней отбивали  яростные и безуспешные попытки фашистов сбить их с плацдарма. Затем были бои уже на белорусской Гомельщине, где 26 ноября 237-й гвардейский полк дивизии генерал-майора А.В. Кирсанова, ставшей к тому времени Черниговской  Краснознамённой, овладел крупным узлом обороны противника деревней Глинная Слобода. Приказом командующего 61-й армией  генерал-лейтенанта П.А. Белова от 24 ноября 1943 года лейтенант Н.П. Жгун за проявленную в боях отвагу был награждён орденом Отечественной войны 1 степени.

13 января 1944 года, к исходу 936-го дня Великой Отечественной войны и 6-го дня Калинковичско-Мозырской наступательной операции войска 61-й и 65-й армий с упорными боями пробились к северной, восточной и южной окраинам освещенных заревом пожаров Калинковичей. Передовая штурмовая группа 237-го гвардейского полка залегла на лесной опушке рядом с ведущим в город с востока Гомельским трактом. Плотный вражеский ружейно-пулеметный огонь не давал поднять головы, сверху густо летели сбитые пулями сосновые ветви, щепки и кора. Укрывшись в неглубокой лощинке, заместитель командира полка майор М.Г. Горб, подсвечивая карту карманным фонариком, ставил боевую задачу командиру штурмовой группы комсоргу 1-го батальона лейтенанту Н.П. Жгуну и командиру группы  разведчиков сержанту А.Н. Озерину. Перед этим комсорг получил в политотделе дивизии Красное знамя, что надлежало установить на здании райисполкома, обычно одном из самых представительных и высоких в райцентре. Вскоре оба они скрылись в темноте, и, укрываясь за складками местности, повели своих бойцов к вражеским позициям.

Во втором часу ночи, прорвав немецкую оборону в нескольких местах, советские воины стали очищать город от противника. «Когда немцы уходили из Калинковичей, – вспоминает бывшая тогда подростком Мария Макаровна Котик – по улице Аллея Маркса дом № 20 ими был оставлен огромный блиндаж, в который с наступлением темноты собрались местные жители из соседних улиц. Было известно, что немцы нас заберут с собой как прикрытие, и поэтому у всех нас, взрослых и детей, за спиной был мешочек с самым необходимым. Мы очень боялись, что нас угонят, и с тревогой ожидали этого часа. На улице было очень холодно, стоял мороз. Вдруг примерно в 4 часа утра мы услышали топот ног по мерзлой земле. Несколько человек забежали в наш блиндаж и начали молча освещать нас фонариками. Мы не знали кто это, и подумали, что пришли немцы нас угонять. Дети заплакали, женщины заголосили. Начала выть и лаять собачка по кличке “Карлик”, которого с собой привела семья Харевичей с улицы Трудовой. Но эти люди в белых халатах были не немцы, а наши  разведчики. Они сказали: не бойтесь, мы свои, советские, пришли вас освобождать». Утром 14 января 1944 года выбравшаяся из подвала девочка и другие местные жители увидели  над расположенным рядом большим, единственным в городе трехэтажным кирпичным жилым домом в начале улицы Бунтарской (ныне Гагарина) развевавшийся в порывах резкого зимнего ветра красный флаг и радостно приветствовали входящих в город освободителей. Наверное, красные флаги устанавливались тогда и над какими-то другими зданиями, но воспоминаний очевидцев об этом не сохранилось. Да и кто из разгоряченных боем солдат стал бы выяснять в ту ночь, где до войны был райисполком (занимал небольшое одноэтажное деревянное здание на ул. Красноармейской), скорее всего штурмовая группа Н.П. Жгуна водрузила флаг на здании повыше – чтобы было видно отовсюду. 15-го января на первой странице газеты 61-й армии «Боевой призыв» была помещена заметка военного корреспондента капитана В.А. Панкратова «Над городом Калинковичи развивается Красный флаг». В  подзаголовке значилось – «Его поднял гвардии лейтенант Жгун». Поведав о жестоком бое за город и отличившихся в нем советских воинах, автор заметки сообщал, что победный флаг водрузил на здании райисполкома комсорг батальона Н.П. Жгун. Похоже, что корреспондент с самим лейтенантом тогда не встречался, информацию о его подвиге получил в политотделе дивизии.

Почти двести советских офицеров, сержантов и солдат, среди них отважный разведчик 19-летний Алексей Озерин, погибли при штурме города и были захоронены здесь с воинскими почестями. Сержант лишь один день не дожил до публикации в газетах Указа Верховного Совета СССР о присвоении ему и другим бойцам 76-й гвардейской стрелковой дивизии звания Героя Советского Союза за бои на Днепре. Через пять дней после освобождения Калинковичей лейтенант Н.П. Жгун был ранен в бою с фашистами на рубеже небольшой речки Тремля. Офицера эвакуировали в тыловой госпиталь, где он пробыл два месяца. После выздоровления получил новое назначение на должность комсорга 896-го артиллерийского полка 331-й стрелковой Брянско-Смоленской дивизии 31-й армии 3-го Белорусского фронта. В составе этой части участвовал в освобождении городов Дубровно, Орша, Борисов, а затем и столицы БССР г. Минска. За успешный прорыв глубоко эшелонированной, мощной обороны противника дивизия получила почетное наименование Минской и была награждена орденами  Красного Знамени и Суворова 2-й степени. Отметили и храброго комсорга, присвоив ему очередное воинское звание «старший лейтенант». В октябре 1944 года 896-й артиллерийский полк с боями пришел на территорию Германии, где и сражался последующие полгода, особенно отличившись в Восточно-Прусской наступательной операции. Прорвав мощную оборону фашистов в районе Мазурских озёр, 331-я стрелковая дивизия во взаимодействии с другими соединениями 31-й армии овладела городами Хейльсберг, Ландсберг, Хайлигенбайль и вышла 26 марта 1945 года к заливу Фришес Хафф на Балтике. О проявленной в этих боях комсоргом полка храбрости свидетельствуют строки подписанного 9 февраля полковником А.В. Приходько представления к его награждению орденом Отечественной войны 2 степени. «…В районе местечка Бухгольц 05.02.1945 г. противник при поддержке самоходных орудий перешел в контратаку. Старший лейтенант Жгун, находясь на огневой позиции 7-й батареи, вместе с ее бойцами отбил эту и последующие контратаки. 06.02.1945 г., когда противник совершал контратаку на западную окраину г. Ландсберг, ст. л-т Жгун, находясь среди расчета 4-й батареи, личным примером воодушевлял бойцов. В этом бою огнем 4-й батареи было подбито самоходное орудие противника и уничтожено до 100 немцев».

В апреле 31-я армия генерал-майора П.Ф. Берестова была передана в состав 1-го Украинского фронта и приняла участие в заключительных наступательных операциях Великой Отечественной войны – Берлинской и Пражской. «У города Хайлебайн 21.04.1945 г. – читаем в очередном представлении комсорга к боевой награде – тов. Жгун находился у орудий прямой наводки. С группой бойцов ворвался в дом и забросал противника гранатами. При прорыве обороны противника в районе Нидар-Лантенау и совершении марша руководимая им комсомольская организация провела большую работу по мобилизации личного состава на разгром врага. Старший лейтенант Жгун достоин награждения орденом «Красное Знамя». Но, по-видимому, лимит на столь высокую награду был уже исчерпан, и в вышестоящем штабе старшему лейтенанту ее заменили на еще один орден Отечественной войны 2 степени. После окончания войны 331-ю стрелковую дивизию расформировали, однако лучших ее офицеров, в том числе и Н.П. Жгуна, оставили в строю. После окончания Смоленского военно-политического училища им. В.М. Молотова он занимал ответственные должности в войсках и был удостоен еще одной высокой награды – ордена Красной Звезды. В 1958 году демобилизовался из Вооруженных сил в звании майора. Проживал с семьей в Смоленске, работал в городских учреждениях.

Однажды в его квартиру в многоэтажке по улице Кирова почтальон принес письмо от пионеров и комсомольцев средней школы № 6 памятного ветерану белорусского города Калинковичи. О поисках «красных следопытов» поведал директор этой школы Е.М. Фарберов в статье «Он поднял красный флаг над Калинковичами», опубликованной районной газетой «За камунізм» летом 1967 года. «…Чем больше собирали они материалы, тем острее становилось желание найти человека, который поднял Красный флаг над Калинковичами. Первые попытки найти тов. Жгуна закончились неудачей. Не зная номера части, не зная даже имя лейтенанта Жгуна, ни один военный архив не мог дать о нем никаких известий. Тогда было решено установить номер части, в составе которой сражался тов. Жгун. Долгие размышления, сопоставление ряда документов, воспоминаний ветеранов позволили сделать вывод: лейтенант Жгун служил в 76-й гвардейской Черниговской Краснознаменной стрелковой дивизии, что вела бои в центре города. Снова поиски… При помощи бывшего политработника  дивизии Н.М. Лаврова, теперь работающего в институте истории Академии наук СССР, удалось связаться с М.И. Писковицыным, бывшим начальником оперативного отдела штаба дивизии. И тут красных следопытов ожидала первая удача. М.И. Писковицын хорошо помнит, что лейтенант Жгун был комсоргом первого батальона 237 гвардейского стрелкового полка 76-й дивизии. Тов. Писковицын сообщил, что вскоре после освобождения Калинковичей лейтенант Жгун был ранен, однако вернулся в строй, но уже в другую часть. Поиски продолжались с большой энергией. Хочется назвать учреждения, которые помогли нам в поисках. Это Главное политическое управление Советской Армии, управление кадров Министерства обороны, Центральный архив Министерства обороны Союза ССР, Калининский и Смоленский облвоенкоматы, Пустошкинский райвоенкомат Псковской области. Еще не найден был лейтенант Жгун, а по поступившим в школу документам можно было проследить его боевой путь до конца войны. И, наконец, радостное известие. Сразу из нескольких мест был получен адрес тов. Жгуна, который проживает в Смоленске. Ветерану полетело письмо. Его ответное послание было зачитано на школьной линейке. В своем письме ученикам он пишет: “Приятно, конечно, что нас вспомнили. Но двойная радость не за себя, а за вас, ребята, что вы воспитываетесь настоящими патриотами нашей Родины”. Николай Петрович обещает побывать в Калинковичах, встретится со школьниками. Так закончился этот интересный поиск, длившийся два года».

Ветеран выполнил свое обещание. В честь 25-летия освобождения Калинковичей от немецко-фашистских захватчиков 14 января 1969 года тут состоялось торжественное собрание с участием приехавших ветеранов войны, освобождавших от врага наш район. Автор этой статьи, тогда ученик 10-го класса, присутствовал на общегородском митинге, где они выступали перед молодежью. А мой отец-фронтовик был и на том собрании, где чествовали освободителей. Вот строки из репортажа, помещенного на первой полосе районной газеты. “…Зам председателя горисполкома тов. Кудрявцев зачитывает решение бюро РК КПБ и исполкома городского Совета о присвоении звания Почетного гражданина города т.т. Кирсанову – бывшему командиру дивизии, освобождавшей город, Шеремету – бывшему начальнику штаба этой дивизии, тов. Жгуну, который поднял флаг над райисполкомом, генералу Макарову, бывшему участнику боев за Калинковичи. Председатель городского Совета повязывает им ленты с надписью “Почетному гражданину города Калинковичи”.

Николай Петрович Жгун ушел из жизни 12 декабря 1989 и был похоронен на Новом кладбище Смоленска. Его могила находится на центральной Аллее Славы некрополя, рядом с захоронениями других прославленных смолян – Героев Советского Союза А.П. Писарева, И.А. Сухорукова, Ф.Т. Демченкова, А.Ф. Данькина, Н.Б. Борисова, Л.М. Соколова, генералов И.М. Литвина, Л.И. Кокина, В.Ф. Фронтова и Г.И. Степанова.

Известно, что в феврале 1944 года командование и комсомольское бюро 237-го гвардейского стрелкового полка (дивизия А.В. Кирсанова тогда была выведена в резерв фронта и стояла около Калинковичей) ходатайствовали перед Калинковичским горисполкомом об увековечении памяти их погибшего в бою за город товарища в названии одной из улиц. И в январе 1945 года, к годовщине освобождения города, широкая и красивая улица Парковая была переименована в честь Героя Советского Союза сержанта Алексея Николаевича Озерина (1924-1944). Она стала первой в городе и районе, названной в честь героя Великой Отечественной войны, сегодня их – около пятидесяти.

  В.А. Лякин, историк и краевед

От редактора belisrael.info

 В материале вспоминается Ефим Матвеевич Фарберов (1928 г.), в свое время известнейший в городе человек, 1-й директор СШ 6 и основатель музея Боевой Славы, открытого 9 мая 1965 г. Переехав в Калифорнию в 90-е, он опубликовал в русскоязычных изданиях Америки ряд материалов на военную тему, один из которых “Комиссары” перепечатан на сайте. К сожалению, до сих пор даже хорошо знакомые калинковичские земляки, живущие в Америке, не могут ответить на вопрос, что сейчас с Е.Фарберовым, кроме отдельных слухов. Последняя его публикация, “ПОНЯТЬ СОБЫТИЯ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ”, которую видел, датирована маем 2013. Хочется думать, что на сей раз откликнется если не сам Ефим Матвеевич, то его близкие родственники. 

И еще об одном.

Есть предложение создать раздел с названием “Мы помним” или 
Вспомним всех” – вроде путеводителя по калинковичским старому и
новому еврейским кладбищам. У многих калинковичан, ныне живущих в разных странах, хранятся фотографии. Каждый мог бы написать воспоминания об ушедших предках и пополнять этот раздел – фото надгробия и рассказ о человеке. Давайте не будем ждать, пока первое послевоенное поколение, что помнит
многое и знает по калинковичской истории, уйдет. Владимир Лякин также готов принять в этом участие и помочь фотоматериалами.  В ближайшее время будет опубликован очередной его материал.  

Опубликовано 09.10.2017  11: 49

                                                                                         

И СНОВА О КУЛЬБАКЕ

Расстрелянные литераторы. Мойше Кульбак, изящный поэт из «троцкистскоеррористической организации»

Материал с «Радыё Свабода», 06 октября 2017, 11:00 (перевод с белорусского belisrael.info, при перепечатке просьба ссылаться на наш сайт)

Мойше Кульбак с женой и сыном. 1930 год

Уроды ненавидят красивых, недалекие издеваются над умными, посредственности убивают талантливых. Власть рабов уничтожает свободных. Советская власть только за одну ночь 29-30 октября 1937 года застрелила больше 100 представителей белорусской элиты. В безымянные могилы под куропатскими соснами преступники закопали тогда и цвет белорусской литературы. Спустя 80 лет мы вспоминаем имена убитых талантов изящной словесности.

Статья о М. Кульбаке в книге «Беларускія пісьменнікі. Біябібліяграфічны слоўнік. Т. 3. Івашын — Кучар» (Минск, 1994).

Хотя белорусские энциклопедии называют его «еврейским советским писателем», однако почему-то не по-еврейски — Мойше (Moyshe), а по-белорусски — «Майсеем Саламонавічам». А может, это и не случайно. Мойше Кульбак писал на идише, но жизнью и творчеством был связан с Беларусью и Литвой. Тут, собственно, и жил его — еврейский — народ, а именно литваки. Родился будущий литератор в 1896 году в Сморгони, учился в светских и религиозных школах в Свенчанах, Воложине, Мире. Первая мировая война застала Кульбака в Ковно, где он работал учителем в сиротском доме. Продолжил учительство в Сморгони и Вильно, а в 1918-м, БНРовском, году очутился в Минске, где жили его родственники.

В Минске молодой поэт работает лектором еврейских учительских курсов, после прихода большевиков еще некоторое время остается в городе. В апреле 1919 г., когда польские войска занимают Вильно, Кульбак перебирается туда, но ненадолго. Уже через год он выезжает в Берлин, где надеется получить образование, но, столкнувшись с безработицей и голодом, три года спустя возвращается в Вильно, где проживет еще пять лет и станет самым популярным и любимым еврейским поэтом.

В 1928 году Кульбак навсегда переберется в советский белорусско-еврейский Минск.

О Кульбаке ныне отыщутся строки в энциклопедиях разных стран. И всё же он – самый что ни есть наш: и родом из Беларуси, и, как-никак, член Союза советских писателей БССР.

Shirim (Poems) by Kulbak, Moyshe (Moshe)

Обложка книги М. Кульбака «Širim» (Вильно, 1920)

Первый уроженец Беларуси, возглавивший ПЕН-клуб

В 1927 году в Вильно, центре воеводства Республики Польша (Rzeczypospolitej Polskiej), Мойше Кульбак получает высокую должность в литературном мире — становится председателем всемирного идишского ПЕН-клуба. Почему в Вильно? Тогда это был один из крупнейших центров белорусской, польской, литовской, но прежде всего еврейской культуры.

Однако в 1928 году Кульбак переезжает в Минск. Говорил, что нет условий для работы в Польше. А в Минске что? В 1934 году стал рядовым членом Союза советских писателей БССР. Обрабатывал антологии пролетарской литературы, подрабатывал редактором в Белорусской академии наук.

В 1934 году НКВД, который следил за Кульбаком, так интерпретировал его виленскую деятельность: «Будучи в Польше, состоял заместителем председателя национал-фашистской еврейской литературной организации».

Печать Государственной библиотеки БССР имени В. И. Ленина на белорусском языке и идише. 1930-е гг.

Начинал писать на иврите, а стал классиком литературы на языке идиш

Следует напомнить, что иврит во времена Кульбака был языком религии, литературы и публицистики. А идиш был живым разговорным языком миллионов евреев не только Беларуси, но и Литвы, Польши, Германии. Многие евреи считали идиш даже не языком, а «жаргоном», своеобразной смесью немецкого, иврита и местных славянских языков. В 1920–1930-е годы идиш к тому же ассоциировался с социалистическим направлением в еврейском национальном движении, со взглядом, что евреям не следует эмигрировать в Палестину, а нужно оставаться и развивать свою культуры в странах проживания. В БССР, где идиш стал одним из государственных языков, иврит считался еще и признаком еврейского национализма. В Минске Кульбак воспринимался как автор «правильный», отражающий реальную жизнь еврейских трудовых масс на их живом языке.

Мойше Кульбак. 1920-е гг.

Свою жену «отбил» у другого, с которым она уже была помолвлена

По словам исследователя еврейской культуры Беларуси Вольфа Рубинчика, свою жену Женю Эткину Кульбак «отбил» у биолога Спектора, за которого она уже согласилась было выйти замуж, пока поэт жил в Берлине. Было это в 1924 году.

Машинопись с авторскими правками пьесы М. Кульбака «Бойтре». 1936 г.

Был близок по стилю Гоголю и Булгакову

Как утверждает Рубинчик, Кульбак своим творчеством близок Гоголю и Булгакову: «Интересовался мистикой, сверхъестественными силами — всё это не редкость в его произведениях».

Бывало, его книги выходили каждый год. И не только собственные произведения. Кульбак перевел на идиш роман «Как закалялась сталь» Островского, «Ревизора» Гоголя. Это, кстати, были и последние прижизненные публикации — 1937 года. В Минске их тогда было кому читать. Теперь это не только библиографические редкости. В современном Минске почти уже никто не поймет языка, на котором изданы те тома.

Бывший район Ляховка в Минске. Завод «Энергия» на ул. Октябрьской. Вид с ул. Аранской (журнал «Чырвоная Беларусь», № 3, 1930 г.). Фото предоставлено Владимиром Садовским.

Отразил в произведениях жизнь и виды белорусских городов

Города Беларуси во времена Кульбака в значительной ступени были не белорусские, а еврейские. Поэтому в произведениях Кульбака вряд ли следует искать черты сегодняшних белорусских областных и районных центров. Минская Ляховка, отраженная в романе «Зелменяне», — это район нынешних улиц Аранской и Октябрьской, где заводы в наше время уступают место арт-площадкам. Но именно здесь, у «Коммунарки», разыгрывались события «Зелменян». Поэтому, возможно, где-то здесь и найдется когда-нибудь место для памятника Кульбаку.

Янка Купала. 1935 г. Из собрания Государственного литературного музея Янки Купалы.

Был в приятельских отношениях с Купалой, Коласом, Чёрным

Кузьма Чёрный отзывался о Кульбаке как о человеке умном, веселом, искреннем. Чёрный знал идиш (его жена была еврейкой) и мог говорить с ним на этом языке. Кульбак был знаком с Купалой и Коласом, переводил их стихи.

Писатель Микола Хведорович вспоминал: «Я часто встречался с М. Кульбаком, любил с ним говорить. Он был весёлым человеком, в котором жила, как говорится, “смешинка-золотинка”, умел интересно рассказывать, и я не раз видел, как Купала, Колас и Чёрный cидели с ним на диване в Доме писателя и внимательно его слушали».

Государственный еврейский театр БССР. 1933 г. Фото из книги Виктора Корбута и Дмитрия Ласько «Мінск. Спадчына старога горада. 1067-1917». (Минск, 2016)

Незадолго до убийства Кульбака его пьесу ставили в театре

В год убийства Кульбака в минском Государственном еврейском театре БССР ставили пьесу «Разбойник Бойтре». Посетители театра на улице Володарского (ныне это Национальный академический драматический театр имени Максима Горького), естественно, не догадываются о том, что здесь звучал когда-то иной язык. А мы можем полагать, что сам Кульбак бывал в этих стенах. И, возможно, заслуживает чествования здесь своего имени.

Весной 1937 года в московском издательстве «Художественная литература», как выяснила исследовательница Анна Северинец, работая в фондах Российского государственного архива литературы и искусства, готовили перевод романа «Зелменяне» на русский язык. Но Кульбак так и не дождался книги. Пока ленинградец-переводчик Евгений Троповский дошлифовывал русскую версию романа, Кульбака уже «взяли» из его минской квартиры на Омском переулке (ныне улица Румянцева) в тюрьме НКВД БССР на углу улиц Советской (ныне проспект Независимости) и Урицкого (сейчас Городской Вал). И в то же время в Москве известному поэту Всеволоду Рождественскому предлагали перевести стихи Кульбака: «Это еврейский поэт, тонкий и изящный». Рождественский, однако, за работу так и не взялся.

В чем обвиняли Кульбака энкавэдисты?

Еще в 1934 году всё было сформулировано: «Группирует вокруг себя националистически настроенных еврейских писателей, выходцев из социально чуждой среды, имеющих связи с заграницей». Достаточно было, пожалуй, того, что Кульбак вернулся в Минск не просто из Вильно, а из польского государства — и в 1937 году на него сфабриковали дело как на «члена контрреволюционной троцкистско-террористической организации», связанной «с польскими разведорганами».

Осужден 30 октября 1937 года — и расстрелян. Нам известно имя того, кто вынес приговор: председательствующий выездной сессии военной коллегии Верховного суда СССР Иван Матулевич.

Кстати, перевод Троповского «Зелменян» до сих пор не опубликован. Переводчик погиб в блокадном Ленинграде в 1942-м.

Жена прошла сталинские лагеря, сын погиб от рук нацистов, дочь живет в Израиле

5 ноября 1937 года в Минске была арестована жена Мойше Кульбака Женя (Зельда) Эткина-Кульбак. Этапированная в ссылку в Казахстан, в Акмолинский «лагерь жен изменников родины», она выйдет на свободу в 1946-м. Умерла в 1973 году. Сын Эли погиб от рук нацистов в 1942 году в Лапичах Могилёвской области. Дочь Рая Кульбак-Шавель живет в Израиле.

Shirim (Poems) by Kulbak, Moyshe (Moshe)

Обложка книги М. Кульбака «Зельманцы» (Минск, 1960)

Реставратор Владимир Ракицкий собирался снимать фильм по книге Кульбака

Владимир Ракицкий сегодня известен как зачинатель комплексных реставрационных работ в Спасской церкви XII века в Полоцке. А в свое время собирался проявить себя и в кинематографе. Об этом упоминал художник и писатель Адам Глобус: «Наш реставратор Володя Ракицкий даже делал раскадровки, рисовал мизансцены, вырисовывал героев». Вместе с другими минскими художниками-реставраторами и сам Глобус увлекся творчеством Кульбака. Многим белорусам именно г-н Глобус понемногу прививал знания о Кульбаке: «Вот гениальный роман о Минске, «Зелменяне» Моисея Кульбака. Я считаю, это одна из лучших книг о Минске. Написана она о конкретном месте: о еврейских домах, стоявших на месте фабрики “Коммунарка”».

Мемориальная доска М. Кульбаку на Karmelitų g. 5 в Вильнюсе

Мемориальная доска — только в Вильнюсе

В Вильно в 1920 году вышла первая кніга Кульбака «Песни» («Širim»), в типографии еврея Бориса Клецкина. В этой же типографии в 1920-1930-е годы выходили и белорусские книги: Богдановича, Арсеньевой, Коласа (дом сохранился, его современный адрес — Raugyklosg. 23). В этом городе, где звучали идиш, польский, литовский, белорусский, русский, немецкий и иные языки, голос самого Кульбака до сих пор помнят стены домов на J. Basanavičiaus g. 23, Totorių g. 24, Karmelitų g. 5. На последним из перечисленных зданий в 2004 году повесили мемориальную доску. Она свидетельствует: здесь Кульбак жил в 1926–1928 годах.

Но о Кульбаке и в Минске живет память. Как никого из еврейских писателей Советской Беларуси, его издавали после смерти. В 1960 году в переводе Виталия Вольского вышли «Зельманцы» («Зелменяне»). В 1970 году в Минске увидел свет поэтический сборник «Выбранае» («Избранное»). В наше время писателя переводят на белорусский Феликс Баторин, Андрей Хаданович и другие. «Зельманцы» переизданы в 2015 году в популярной серии «Мая беларуская кніга». Многое для популяризации жизненного пути литератора делает исследователь еврейской культуры Беларуси Вольф Рубинчик. В 2016 году вышел сборник стихов Кульбака «Вечна». Минский джазмен Павел Аракелян написал на слова Кульбака песню «Гультай».

Другие статьи из серии «Расстрелянныя литераторы»:

Міхась Зарэцкі, творамі якога энкавэдысты спачатку зачытваліся, а потым катавалі і забілі яго

Тодар Кляшторны, які адкрыта напісаў: «Ходзім мы пад месяцам высокім, а яшчэ — пад ГПУ»

Комментарии читателей сайта svaboda.org:

Наталья 06,10,2017 13:00 «Как горько читать про судьбу писателя и все таки я рада что кто то прочтёт и вспомнит его как писателя человека и про его семью».

Цэсля 06,10,2017 19:50 «Упершыню даведалася пра гэтага пісьменніка. А хто аўтар тэксту?»

Гаўрыла 07,10,2017 20:47 «Чытаў ягоны раман Зелменяне. Добры твор. Зжэрлі нелюдзі чалавека і няма на іх задухі. Шкада ідышу».

* * *

Послесловие В. Рубинчика

Я переводчик с дипломом политолога, никогда не величал себя ни историком, ни литературоведом. Как давнего (с середины 1990-х) читателя-почитателя Кульбака меня радует, что его творчеством заинтересовались новые люди, и в этом смысле статью «РС» можно только приветствовать. Если же твой вклад в «популяризацию» (не люблю это слово, но оно существует, и ничего не поделаешь) замечают, это радует ещё больше 🙂

Очевидно, перед нами не первый вариант статьи, появившейся на сайте svaboda.org. В первом было больше шероховатостей, но и сейчас кое-что осталось.

«В апреле 1919 г., когда польские войска занимают Вильно, Кульбак перебирается туда…» Судя по всем доступным мне источникам, Моисей Соломонович не переходил линию фронта, а выехал в Вильно ещё тогда, когда город был советским, т. е. в первом квартале 1919 г.

О 1927 г.: «Мойше Кульбак получает высокую должность в литературном мире». Об активности всемирного еврейского ПЕН-клуба сведений довольно мало (мне известно лишь то, что почетным председателем выбрали Шолома Аша). Скорее всего, в конце 1920-х организация под звучным названием была малочисленной, да и существовала недолго. По сути, это был очередной литературный кружок, где председательство не давало особых полномочий (во всяком случае, Кульбака ценили не за должность). Если абстрагироваться от общеполитической атмосферы и вопросов цензуры, то «рядовой» член Союза писателей СССР в 1930-х годах имел, возможно, больше прав: мог издаваться «вне очереди», постоянно встречаться с читателями, претендовать на материальную помощь в СП… К тому же Кульбак после 1934 г. не был «рядовым», хоть и называл себя «писателем-середняком». Как минимум, он входил в редколлегию минского ежемесячного журнала «Shtern» («Звезда»), в котором активно печатался.

«Перехват» жены Кульбаком я упомянул в лекции 08.09.2017 как курьез; без продолжения (похищение невесты со свадьбы в пьесе «Разбойник Бойтре») эпизод многое теряет. Следует добавить, что история с Женей Эткиной и биологом Спектором была рассказана в книге Шуламит Шалит «На круги свои…» (Иерусалим, 2005); «за что купил, за то продаю».

Я не настаивал бы на том, что Николай Гоголь и Михаил Булгаков – самые близкие Кульбаку по стилю прозаики, эти имена были названы 8 сентября скорее для примера. Есть у М. Кульбака ильфопетровские мотивы (так выход кустарей на первомайскую демонстрацию, пуск трамвая в Энске-Минске перекликаются с аналогичными «веселыми картинками» в «12 стульях»), но, пожалуй, в большей мере М. К. черпал вдохновение из наследия немецких писателей ХVIII-XIX вв.: Эрнста Теодора Амадея Гофмана, Генриха Гейне… В целом зрелый Кульбак никому не подражал и был, насколько могу судить, вполне оригинальным писателем.

Осужден был писатель – по информации от его дочки Раисы и минской журналистки Марии Андрукович, знакомой с делом Кульбака, которое хранится в архиве КГБ – не 30-го, а 28 октября 1937 г. Приговор действительно вынес председательствующий Матулевич, но для полноты картины упомяну здесь и иных недостойных членов коллегии: Миляновский, Зарянов, секретарь Кудрявцев. Напомню, реабилитировала осужденного та же Военная коллегия Верховного суда СССР в декабре 1956 г.

Дата расстрела – 29.10.1937 – судя по всему, правильно указана в помещенной вверху статье Т. Тарасовой из т. 3 справочника «Беларускія пісьменнікі», как и обстоятельства переезда героя в Вильно-1919. Но есть в этой статье ошибки и спорные места. Так, название романа Кульбака «Meshyekh ben Efroim» должно переводиться как «Месія, сын Эфроіма» или «Машыях з роду Эфроіма» (как предлагает С. Шупа), но не «Месія сына Эфраіма». Рассказ (скорее, сказка) «Вецер, які быў сярдзіты» вышел в Вильно отдельной книжечкой не в 1931-м, а в 1921 году. Сомнительно, что пьеса «Бойтре» шла в Минском еврейском театре («Белгосет»). В книге Анны Герштейн «Судьба одного театра» (Минск, 2000, с. 47) читаем: «Летом 1937 года арестовали М. Рафальского. Он репетировал в это время пьесу «Бойтрэ» М. Кульбака… Работа как-то не спорилась. В доведенном до генеральной репетиции спектакле не ощущалось ни логической четкости его композиции, ни взволнованности, эмоционального накала, как в других постановках режиссера. Надо думать, что в это время М. Рафальский уже чувствовал приближение беды или привлекался к дознанию в кабинетах Наркомата внутренних дел». В Москве же и Биробиджане пьесу успели показать широкой публике.

Обложка «Молчаливой книги» со стихами М. Кульбака в переводе А. Хадановича. Книги выпускаются в Минске в рамках проекта «(Не)расстрелянная поэзия» (дизайнер Екатерина Пикиреня)

Статья для «Беларускіх пісьменнікаў» писалась, видимо, еще в советское время, когда утверждение «Всё, созданное им в эти годы (Кульбаком в 1929–1936 гг. – В. Р.), написано в духе новой советской действительности» звучало как комплимент… Мне представляется, что определенное сопротивление советским канонам писатель оказывал, особенно в первые годы после переезда в БССР. Во всяком случае, он во многом сохранил свой стиль, который и обусловливает «дух». Пожалуй, справедлив «диагноз» из «Краткой еврейской энциклопедии»: «Кульбак с его высокоинтеллектуальной культурой, вобравшей в себя наряду с философией каббалы, еврейским мистицизмом и фольклором новейшие веяния западноевропейской философии и литературы, с его языком, рафинированным, но прочно связанным с народной речью, так и не смог органически войти в советскую литературу».

Пока всё 🙂 Благодарю за внимание.

Опубликовано 08.10.2017  20:54 

Лекция В. Рубинчика об Изи Харике

Далее – вариант на русском языке (кое-что сокращено, кое-что дополнено)

Напомню: первая моя лекция в рамках проекта «(Не)расстрелянная поэзия» была посвящена Моисею Кульбаку. Они с Изи Хариком были ровесниками, писали на одном языке, ходили по одним улицам Минска и оба погибли 80 лет назад, однако это были во многом разные люди, и каждый из них интересен по-своему.

В 1990-х годах педагог, литератор Гирш Релес в очерке «Судьба когорты» (в частности, в книге «В краю светлых берёз», Минск, 1997) писал, что первым среди еврейских поэтов БССР межвоенного периода по величине и таланту следует считать Изи Харика, Моисея Кульбака – вторым, Зелика Аксельрода – третьим. Разумеется, каждый выстраивает собственную «литературную иерархию». В наше время Харик, похоже, не столь популярен, как Кульбак. Даже если сравнить число подписчиков на их страницы в фейсбуке: на Харика – 113, на Кульбака – 264 (на день лекции, 28.09.2017).

Снова уточню: Харика, как и Кульбака, и иных жертв НКВД БССР осенью 1937 г. арестовывал не печально известный Лаврентий Цанава, он в то время еще не служил в Беларуси. Ордер на арест Харика подписал нарком внутренних дел БССР Борис Берман, непосредственно исполнял приказ младший лейтенант Шейнкман, показания выбивали тот же Шейнкман и сержант Иван Кунцевич. Заказ на смертную казнь исходил из Москвы, от наркома Ежова и его начальников в Политбюро: Сталина, Молотова и прочих. Судила Харика военная коллегия Верховного суда СССР: Матулевич, Миляновский, Зарянов, Кудрявцев (а не внесудебный орган, как иногда писали). Заседание длилось 15 минут. Итак, как ни странно, известны фамилии почти всех тех, кто приложил руку к смерти поэта. Известно и то, что в тюрьме Харик после пыток утратил чувство реальности, бился головой о двери и кричал «Far vos?» – «За что?» Это слышал поэт Станислав Петрович Шушкевич, сидевший в соседней камере.

Сейчас, полагаю, в Беларуси живёт лишь один человек, видевший Изи Харика и способный поделиться впечатлениями от встреч с ним: сын Змитрока Бядули Ефим Плавник. А в 1990-е годы в Минске еще многие помнили живого Изи Харика. Имею в виду прежде всего его вдову Дину Звуловну Харик, заведующую библиотекой Минского объединения еврейской культуры имени Изи Харика, и вышеупомянутого Гирша (Григория) Релеса. Они нередко рассказывали о поэте – и устно, и в печати. Впрочем, Дина Звуловна, как правило, держалась в рамках своих воспоминаний («Его светлый образ»), записанных в 1980-х с помощью Релеса. Воспоминания не раз публиковались – например, в журналах «Неман» (Минск, № 3, 1988) и «Мишпоха» (Витебск, № 7, 2000).

Мне посчастливилось также беседовать с филологом Шпринцей (Софьей) Рохкинд, которая училась с Хариком в Москве 1920-х гг., пару лет сидела с ним на одной студенческой скамье, была даже старостой в его группе.

После реабилитации в июне 1956 года имя и творчество Харика довольно скоро вернулись в культурное пространство БССР (и СССР). Уже в 1958 г. в Минске вышла книжечка его стихов в переводах на белорусский язык, а в 1969-м – вторая, под редакцией Рыгора Бородулина.

После 1956 г. выходили книги Харика на языке оригинала и в переводах на русский язык также в Москве (во многом благодаря Арону Вергелису).

   

Интерес к судьбе и творчеству Харика вырос в «перестроечном» СССР (вторая половина 1980-х). О поэте немало говорили и в Беларуси; в 1988-м, 1993-м и 1998-м годах довольно широко отмечались его юбилеи. К предполагаемому его столетию государство выпустило почтовый конверт.

В начале 1998 г. правительство также помогло издать сборник стихов и поэм в переводах на русский язык (эта книга по содержанию практически дублировала московскую 1958 г.; в свободную продажу не поступала). В 2008 году уже без помощи государства мы, независимое издательское товарищество «Шах-плюс», выпустили двухязычный сборник Харика на идише и белорусском языке: «In benkshaft nokh a mentshn» (84 стр., 120 экз.; см. изображение здесь).

В прошлом веке Изи Харика переводили на белорусский язык многие известные люди (перечислю только народных поэтов Беларуси: Рыгор Бородулин, Петрусь Бровка, Петрусь Глебка, Аркадий Кулешов, Максим Танк), а в 2010-х годах – Анна Янкута.

Имя Изи – уменьшительная форма от Ицхак. В официальных документах Харик звался Исаак Давидович. Фамилия «Харик» – либо от имени Харитон, что вряд ли, потому что евреев так почти не называли, либо сокращение от «Хатан рабби Иосиф-Калман», т. е. «зять раввина Иосифа-Калмана». Хариков было немало на Борисовщине, в частности, в Зембине, родном местечке поэта. В августе 1941 года многие его родственники (отец и мать умерли до войны) погибли от рук нацистов и их местных приспешников.

Во многих советских и постсоветских источниках указано, что Харик родился в 1898 году, и сам он называл эту дату, например, в 1936 году, когда заполнял профсоюзный билет.

Но материалы НКВД говорят о другом: Харик родился на два года ранее, в 1896-м. Сам я эти материалы не видел, но краевед-юрист Александр Розенблюм, человек очень дотошный, работал с ними в архиве КГБ Беларуси в начале 1990-х… Не вижу оснований не доверять ему в этом вопросе. Расхождение может объясняться тем, что Изи Харик в начале 1930-х гг. женился на Дине Матлиной, которая была моложе его более чем на 10 лет, и сам хотел «подмолодиться». Это лишь версия, но она имеет право на существование, хотя бы потому, что в своих воспоминаниях «Его светлый образ» вдова поэта рассказала о том, как сразу после их знакомства Харика смущала разница в возрасте, заметная прохожим («Для отца я, пожалуй, молод, а для мужа как будто стар»).

Изи Харик происходил из бедной рабочей семьи, отец его зарабатывал себе на жизнь, работая сапожником, а позже, возможно, столяром. О последнем написал Харик в анкете 1923 года, когда учился в Москве.

Не так уж много известно о занятиях Харика до революции. В справочниках говорится: «учился в хедере, затем в народной русской школе Зембина. Был рабочим на фабриках и заводах Минска, Борисова, Гомеля». Известно, что Харик пёк хлеб. Некоторое время, как свидетельствует Александр Розенблюм со слов своей матери, Харик был аптекарем или даже заведующим аптекой в Борисове.

Cто лет назад Харик перебрался в Минск и сразу включился в общественную жизнь. Был профсоюзным активистом, библиотекарем, учителем, на какое-то время примкнул к сионистам. Но в 1919 г. он добровольно записался в Красную армию, где три месяца служил санитаром во время польской кампании. С того времени он – лояльный советский человек. И в 1920 г. первые его стихи печатаются в московском журнале с характерным названием «Комунистише велт» («Коммунистический мир»). Это риторические, идеологически выдержанные упражнения на тему «Мы и они». Один куплет:

Flam un rojkh, rojkh un flam,

Gantse jamen flamen.

Huk un hak! Nokh a klap!

Shmid zikh, lebn najer.

Т. е. «Огонь и дым, дым и огонь, целые моря огня. Бух и бах, ещё удар – куйся, новая жизнь». Наверное, Эдуарду Лимонову такие стихи понравились бы…

На фото: И. Харик в 1920 году

На творчество поэту было отпущено 17 лет. Много или мало? Как посмотреть. В ту эпоху всё менялось быстро, и люди иной раз за год-два успевали больше, чем сейчас за пять.

Годы творчества Изи Харика условно разделю на три периода:

1) Подготовка к подъёму (1920-1924)

2) Подъём (1924-1930)

3) Стагнация (1930-1937)

  1. Первый период – наименее изученный… Правда, критики всегда упоминают первую книжку Харика «Tsyter», что в переводе с идиша значит «Трепет». Но мало кто её видел, и содержание её серьёзно не анализировали. Сам автор стихи из неё не переиздавал. Иногда приходится читать, что Харик подписал свой первый сборник псевдонимом «И. Зембин», но на самом деле в 1922 году (в отличие от 1920-го) Харик уже не стеснялся своего творчества, на обложке стоит его настоящая фамилия.

В книжечке, которая вышла в Минске под эгидой «Культур-лиги», было всего 32 страницы, 19 произведений. Рыгор Берёзкин называл помещённые в ней стихи то эстетско-безыдейными, то безжизненно подражательными… Лично мне просматривать эти стихи было интересно. Может, они и наивные, но искренние, в них нет навязчивой риторики. Один из них лет 10 назад я попробовал перевести (оригинал и перевод можно найти здесь).

Обложки первой и второй книг И. Харика

В том же 1922 году в Минске вышла первая книжечка Зелика Аксельрода. Они настолько дружили с Хариком, что и название было похожее: «Tsapl» (тоже «Дрожь», «Трепет»). Харик одно стихотворение посвятил Аксельроду, а Аксельрод – Харику, такое у них было «перекрёстное опыление». Оба они в то время были учениками Эли Савиковского, белорусского еврейского поэта. Он менее известен; заявил о себе ещё до революции, но активизировался на рубеже 1910-20-х гг.

Э. Савиковский (2-й справа) в компании молодых литераторов. Второй слева – И. Харик

Савиковский работал в минской газете на идише «Der Veker», что значит «Будильник», и будил молодёжь, чтобы она продолжала учиться. Возможно, с его лёгкой руки Харик и Аксельрод поехали в Москву, в Высший литературно-художественный институт. Но сначала Изи Харик учился в Белгосуниверситете, на медицинском факультете. В 1921 г. поступил, в 1922 г. оставил… Видимо, почувствовал, что медицина – это не его стезя.

Харика делегировал в Москву народный комиссариат просвещения ССРБ, где в то время работал молодой поэт. Но удивительно, что стипендии студент из Беларуси не имел, а лишь 31 рубль в месяц за работу в Еврейской центральной библиотеке. Может быть, поэтому нет стихов за 1923 г., во всяком случае, я не видел. Зато с 1924 г. начинается быстрый подъём литератора…

  1. Небольшое отступление. В первые годы советской власти освободилось множество должностей, появились новые. После гражданской войны молодёжь массово бросилась учиться и самореализовываться. Должности бригадиров, начальников производства, директоров школ, редакторов газет и журналов, даже секретарей райкомов – всё это было доступно для тех, кто происходил из рабочих, во всяком случае, «небуржуазных» семей. Голосом той еврейской молодёжи, которая совершила рывок по социальной лестнице, и стал Изи Харик. Немногих в то время волновали беззакония новой власти и то, что уже действовали концлагеря (те же Соловки – с 1923 г.). Как тогда считалось – это же временно, для «закоренелых врагов»!

В 1930-х годах «новая элита», выдвиженцы 1920-х (независимо от происхождения – евреи, белорусы, русские…), сама в значительной части попадёт под репрессии, но в середине 1920-х гг. о «чёрном» будущем не задумывались. Харик тоже не мог о нём знать, но он словно бы чувствовал, что его поколение – под угрозой, что оно, словно тот мавр, сделает своё дело и уйдёт. В его стихотворении 1925 г. есть такие слова:

«Мы год от года клали кирпичи, Самих себя мы клали кирпичами…» (перевод Давида Бродского). И призыв к потомкам: «Крылатые! Не коронуйте нас!» Или в другом стихотворении того же года: «Шагаем, бровей не хмуря. Мы любим крушить врагов. Как улицам гул шагов, Мила сердцам нашим буря» (перевод Павла Железнова).

Да, в мотивах классовой борьбы у Харика, даже в «звёздный час» его творчества, нет недостатка. Они доминируют, например, в первой его поэме «Minsker blotes» («Минские болота», 1924), где Пиня-кровельщик, который вырос в нищете на окраине Минска, ненавидит «буржуев» из центра города. Противоставление «мы» и «они» проводится и в поэме «Katerinke» («Шарманка», 1925). Там рабочий парень обращается к «омещанившейся» девушке, упоминая, что та брезгует «нашим» языком (идишем), остыла к горячим песням улицы, вместо условной «шарманки» играет на рояле и тянется к стихам Ахматовой вроде «Я на правую руку надела / Перчатку с левой руки». Герой даёт понять, что любви с такой девушкой у него не выйдет. Любопытно, что после реабилитации Харика как раз Анна Ахматова, среди прочих, переводила его на русский язык…

Молодые писатели встречают американского гостя – писателя Г. Лейвика, выходца из Беларуси. Он сидит посередине. Харик стоит крайний слева, а 3-й слева стоит Зелик Аксельрод. Москва, 1925 г. Фото отсюда.

В иных произведениях середины 1920-х годов Харик желает исчезнуть старому местечку. Он искренне верит, что настоящая жизнь – в колхозах или в крупных городах, воспевает «новые» блага цивилизации (трамвай, кино…), благословляет время, когда впервые столкнулся с городом… Стихи эти очень оптимистичны; сплошь и рядом чувствуется, что автору хочется жить «на полную катушку». В 1926 г. Харик писал: «Я город чувствую до крови и до слёз, До трепетного чувствую дыханья» (перевод Г. Абрамова).

В одной из лучших поэм Харика «Преданность» (1927 г.; в оригинале «Mit lajb un lebn», «Душой и телом») молодая учительница из большого города сражается с косностью местечка и в конце концов умирает от болезни, но её труд не напрасен, подчёркивается, что её преемнице будет уже легче… (своего рода «оптимистическая трагедия»). Отрывки из этой поэмы перевёл на белорусский язык Рыгор Бородулин, включил их в свою книгу «Толькі б яўрэі былі!..» (Минск, 2011).

В 1920-е годы Харик написал немало и «неполитических» произведений. Некоторые связаны с библейской традицией; возможно, даже больше, чем он желал и осознавал. Ряд примеров привёл Леонид Кацис, а я сошлюсь на стихотворение о саде… Один из любимых образов еврейских поэтов; стихи, посвящённые саду, пишутся, во всяком случае, со времён средневековья. Такие произведения есть у Хаима Нахмана Бялика, того же Моисея Кульбака. Ну, а Харик в феврале 1926 г. создал собственную утопию… (перевод на русский язык Давида Бродского)

* * *

В наш светлый сад навек заказан вход

Тому, кто жаждет неги и покоя,

Кто хочет вырастить молчание глухое…

Шумят деревья, и тяжёлый плод

С ветвей свисает, гнущихся дугою.

Здесь гул ветров торжественно широк,

В стволах бежит густой горячий сок,

Гудят широколиственные крыши, –

Ты должен голову закидывать повыше,

В наш сад переступающий порог.

Деревья буйным ростом здесь горды,

Здесь запах смол и дождевой воды,

Растрескивается кора сырая,

И, гроздями с ветвей развесистых свисая,

Колышутся тяжёлые плоды.

Белорусский коллега Харика Юрка Гаврук справедливо замечал, что Изи Харик отлично чувствовал стихотворную форму. Несмотря на пафос, иной раз избыточный, стихи и поэмы Харика почти всегда музыкальны, что выделяло его из массы стихотворцев 1920-30-х гг. Вообще говоря, если Моисей Кульбак имел склонность к театру, то Изи Харик – к музыке. Возможно, эта склонность имела истоки в детстве – так или иначе, целые стихи и отрывки из поэм Харика легко превращались в песни. Примером могут служить «Песня поселян» и «Колыбельная» из поэмы «Хлеб» 1925 г., положенные на музыку Самуилом Полонским, – они исполнялись по всему Советскому Союзу, да и за его пределами.

В наши дни песни на стихи Изи Харика исполняют такие разные люди, как участники проекта «Самбатион» (см. любительскую запись здесь), народная артистка России и Грузии Тамара Гвердцители с Московской мужской еврейской капеллой («Биробиджанский фрейлехс» на музыку Мотла Полянского)… В 2017 г. композицию из двух стихотворений 1920-х годов («У шэрым змроку», перевод Анны Янкуты; «Век настане такі…», перевод Рыгора Берёзкина) прекрасно исполнили белорусские музыканты Светлана Бень и Артём Залесский.

* * *

Упомянутая поэма «Хлеб» написана на белорусском материале. Приехав на родину в каникулы 1925 года, Харик посетил еврейскую сельхозартель в Скуплино под Зембином. Позже о созданном там колхозе напишет и Янка Купала… В 1920-х и начале 1930-х тема переселения евреев из местечек в сельскую местность была очень актуальной, и Харик живо, реалистично раскрыл её. Вот мать баюкает сына: «В доме нет ни крошки хлеба. / Спи, усни, родной. / Не созрел в широком поле / Колос золотой» (перевод Александра Ревича). Эту колыбельную очень любила Дина Харик, довольно часто наигрывала её и пела на публике в 1990-е годы (разумеется, в оригинале: «S’iz kejn brojt in shtub nito nokh, / Shlof, majn kind, majn shtajfs…»)

Однокурсница Харика по московскому литинституту Софья Рохкинд в конце 1990-х говорила мне, что Харик (и Аксельрод) смотрели на институт, как на «проходной двор», учились кое-как. Полагаю, дело не в лени, а в том, что Харик был уже полностью захвачен поэзией. В 1926 году вышла его вторая книга «Af der erd» («На (этой) земле»). После чего он стал часто издаваться, чуть ли не каждый год по книге. Его произведения печатали в хрестоматиях, включали в учебники для советских еврейских школ. Современники свидетельствуют, что школьники охотно учили отрывки на память.

В те же годы Харик начал переводить с белорусского языка на идиш. Первым крупным произведением стала поэма идейно близкого ему поэта Михася Чарота «Корчма» (перевод появился в минском журнале «Штерн» в 1926 г.).

В 1928 году Харик вернулся в Минск, начал работать в редакции журнала «Штерн» секретарём – и столкнулся с жилищной проблемой, возможно, ещё более острой, чем в Москве. Харик получил квартиру, но затем, когда поехал в творческую командировку в Бобруйск, из-за некоего судьи Ривкина оказался чуть ли не на улице… В январе 1929 г. ответственный секретарь Белорусской ассоциации пролетарских писателей Янка Лимановский заступился за своего коллегу. Он подчёркивал неопытность Изи Харика в житейских делах и жаловался через газету «Зьвязда»: «Ривкин взорвал двери квартиры Харика и забрался туда».

Как можно видеть, было даже две публикации, вторая – «Ещё об издевательствах над тов. Хариком». Прокуратура сначала посчитала, что формально судья был прав… Но в конце концов всё утряслось, Харик получил жильё в центре, где-то возле Немиги, а в середине 1930-х гг. вселился с женой и сыном в новый элитный Дом специалистов (ул. Советская, 148, кв. 52 – сейчас на этом месте здание, где помещается редакция газеты «Вечерний Минск»). Правда, прожили они там недолго…

Минский период в жизни Харика был плодотворным в том смысле, что он создал семью. В 1931 г. поэт познакомился на улице (около своего дома) с юной воспитательницей еврейского детского сада Диной Матлиной, через год они поженились. В 1934 г. родился первый сын Юлик, в 1936-м – Давид, названный в честь умершего к тому времени отца поэта. Судя по воспоминаниям Дины Матлиной-Харик, её муж очень любил своих детей и гордился ими. Никто ещё не знал, что родителей одного за другим арестуют осенью 1937 г., а сыновья попадут в детский дом НКВД и исчезнут бесследно. Скорее всего они погибли во время гитлеровской оккупации. После возвращения в Минск из ссылки и реабилитации (1956 г.) Дина Харик так их и не нашла… Мне кажется, она ждала их до самой смерти в 2003 г.

В творческом же плане наиболее плодотворным оказался именно московский период – и, пожалуй, первые год-два минского. Тогда, в 1928-29 гг., Харика тепло приветствовали во всех местечках, куда он приезжал с чтением стихов… Он был популярен в Беларуси примерно как Евгений Евтушенко в СССР 1960-х. С другой стороны, Харик ещё не был обременён ответственными должностями, более-менее свободен в выборе тем.

  1. О периоде стагнации, начавшемся в 1930 г. Да, в 1930-е годы Харик создал одну отличную поэму и несколько хороших стихотворений, но в целом имело место топтание на месте и слишком уж рьяное выполнение «общественного заказа». Увы, по воспоминаниям Дины Харик, её муж редко говорил «нет»: «Харик гордился, когда ему доверяли общественные поручения. Это его радовало не меньше, чем успехи в творчестве».

Чем характерен 1930-й год? Он выглядит как первый год «махрового» тоталитаризма. В конце 1920-х Сталин «дожал» оппозицию в Политбюро, свернул НЭП и начал массовую коллективизацию, т. е. были уничтожены даже слабые ростки общественной автономии. В 1930 г. в Беларуси НКВД раскрутил дело «Союза освобождения Беларуси», по которому арестовали свыше 100 человек, в том числе многих белорусских литераторов.

Для Харика же этот год начался со статьи под названием: «Неделя Советской Белоруссии наносит сокрушительный удар великодержавным шовинистам и контрреволюционным нацдемам» (газета «Рабочий», 7 января). В последующие годы он напишет – или подпишет – ещё не один подобный материал.

В 1930 г. Харик, «прикреплённый» к строительству «Осинторфа», начинает поэму «Кайлехдыке вохн», известную как «Круглые недели» (перевод А. Клёнова; варианты названия – «В конвеере дней», «Непрерывка»). Это гимн социалистическому преобразованию природы, коммунистам и, отчасти, ГПУ. Фигурируют в поэме, полной лозунгов, и вредители. Янка Купала в конце 1930 г. выступил с покаянием за прежние «грехи», но аналогичную по содержанию агитпоэму («Над ракой Арэсай») напишет только в 1933-м. Возможно, дело в том, что именно в 1930-м Харик становится членом большевистской партии, ответственным редактором журнала «Штерн», и считает себя обязанным идти в ногу со временем, а то и «бежать впереди паровоза».

В 1933-34 годах пишется новая поэма Изи Харика – детская, «От полюса к полюсу». В ней пионерам доверительным тоном рассказывается о строительстве Беломорканала, роли товарища Сталина и тов. Фирина (одного из начальников канала). Опять же, автор поёт дифирамбы карательным органам, которые якобы «перековывают» бывших воров. Поэма выходит отдельной книжкой с иллюстрациями Марка Житницкого и получает премию на всебелорусском конкурсе детской книги…

В 1931 г. Изи Харика назначают членом квазипарламента – Центрального исполнительного комитета БССР. В 1934-м он возглавляет еврейскую секцию новосозданного Союза писателей БССР (секция была довольно солидной, в неё входило более 30 литераторов). Казалось бы, успешная карьера – но воспетые им органы не дремлют. Перед съездом Всесоюзного союза писателей (где Харика выбрали в президиум) ГУГБ НКВД составляет справку о Харике: «В узком кругу высказывает недовольство партией».

В середине 1930-х Харик отзывается на всё, что партия считает важным. Создаётся еврейская автономия в Биробиджане – он едет туда и пишет цикл стихов (среди которых есть и неплохие), спаслись полярники-челюскинцы – приветствует полярников, началась война в Испании – у него готово стихотворение и на эту тему, с упоминанием Ларго Кабальеро…

В 1935-м пышно празднуется 15-летний юбилей творческой деятельности Харика, в 1936-м он становится членом-корреспондентом Академии наук БССР. Но к тому времени уже явно ощущается надлом в его поведении. Харик отрекается от своих товарищей по еврейской секции, которых репрессировали раньше его (в начале 1935 г. Хацкеля Дунца сняли с работы как троцкиста, в том же году исключили из Союза писателей, летом 1936 г. арестовали; расстреляли одновременно с Хариком). Журнал «Штерн» «пинает» арестованных и призывает усилить бдительность.

Между тем Харик, по воспоминаниям Евгения Ганкина и Гирша Релеса, очень заботился о молодых литераторах, помогал им, как мог, иногда и материально. Релесу, например, помог удержаться в пединституте, когда в середине 1930-х гг. на студента из Чашников был написан донос о том, что его отец – бывший меламед, «лишенец».

«Лебединой песней» Харика стала большая поэма 1935 г. «Af a fremder khasene» («На чужом пиру» или «На чужой свадьбе») – о трагической судьбе бадхена, свадебного скомороха. Из-за своего вольнодумства он не уживается с раввином и его помощниками, а также с богатеями местечка, уходит блуждать с шарманкой по окрестностям и гибнет, занесенный снегом. Время действия – середина ХІХ столетия, когда ещё жив был известный в Минской губернии разбойник Бойтре, которому бадхен со своими музыкантами явно симпатизируют. Главного героя зовут Лейзер, и автор прямо говорит, что рассказывает про своего деда. Как следует из эссе Изи Харика 1926 г., «Лейзер Шейнман – бадхен из Зембина», судьба деда была не столь трагичной, он благополучно дожил до 1903 г., но некоторые черты сходства (склонность к спиртному, любовь к детям) у прототипа с героем есть.

Некоторые наши современники увидели в поэме эзопов язык: Харик-де попытался показать в образе бадхена себя, своё подневольное положение в середине 1930-х гг. Но можно трактовать произведение и так, что автор просто описывал трудную судьбу творческой личности до революции, следом, например, за Змитроком Бядулей с его повестью «Соловей» (1927). Если в этих произведениях и есть «фига в кармане», то она очень глубоко спрятана.

Независимо от наличия «фиги», поэма «На чужом пиру» – ценное произведение. Оно полифонично, прекрасно описываются пейзажи, местечковые характеры… Немало в нём и юмора – чего стоят диалоги бадхена с женой Ципой. Текст прекрасно дополняли «минималистические» рисунки Цфании Кипниса. Увы, поэма не переведена целиком на белорусский язык (похоже, и на русский тоже). Приведу несколько начальных строк в переводе Давида Бродского:

Я знаю тебя, Беларусь, как пять своих пальцев!

Любую

И ночью тропинку найду! Дороги, и реки живые,

И мягкость твоих вечеров, и чащи поющие чую,

Мне милы березы в снегу и сосен стволы огневые.

Немало в поэме белорусизмов: «asilek», «ranitse», «vаlаtsuhe», «huliake»… Эти слова для нормативного идиша в общем-то не характерны, но Харик смело вводил их в лексикон.

Рыгор Бородулин говорил на вечере 1993 г. (затем его выступление вошло в вышеупомянутую книгу 2011 г.): «Поэт Изи Харик близок и своему еврейскому читателю, которого он завораживает неповторимым звучанием идиша, и белорусскому, который видит свою Беларусь глазами еврейского поэта», имея в виду прежде всего эту поэму.

В предпоследний год жизни Харик приложил руку к печально известному стихотворному письму «Великому Сталину от белорусского народа» (лето 1936 г.). Он был одним из шести авторов – наряду с Андреем Александровичем, Петрусём Бровкой, Петрусём Глебкой, Якубом Коласом, Янкой Купалой. Но и это сервильное произведение не спасло Харика, как и дружба с Купалой, и многое другое.

* * *

Такой непростой был поэт и человек, долго питавшийся иллюзиями. Всё же многие его произведения интересны до сегодняшнего дня. Конечно, он заслуживает нашей памяти, и не только ввиду своей безвременной страшной смерти. Хорошо, что в Зембине одна из улиц в 1998 г. была названа его именем…

Увы, дома в центре местечка, где родился поэт, уже нет; в сентябре 2001 г. дом был признан ветхим и снесён. Перед сносом было несколько обращений к еврейским и нееврейским деятелям с целью добиться внесения в охранный список и ремонта – они не возымели эффекта.

Фрагмент публикации А. Розенблюма в израильской газете, декабрь 1997 г. Автор как в воду смотрел…

А выглядел родной дом Изи Харика 50 и 20 лет назад так:

Между прочим, Харик неожиданно «всплыл» в художественном произведении 2005 г. «Янки, или Последний наезд на Литве» (Владислав Ахроменко, Максим Климкович). Там один персонаж говорит: «Что-то ты сегодня чересчур пафосный!» Другой поддакивает: «Как молодой Изя Харик на вечере собственной поэзии!» Забавное, даже экзотичное сравнение, однако оно лишний раз доказывает, что поэт не забыт.

Думаю, следовало было бы Национальной Академии навук РБ к 125-летию Моисея Кульбака и Изи Харика провести конференцию, посвящённую этим поэтам и их окружению. И ещё: если уж не получается увековечить в Минске каждого по отдельности, то на ул. Революционной, 2, где с 1930 года находилась редакция журнала «Штерн», неплохо было бы повесить общую памятную доску, чтобы там были указаны и Кульбак, и Харик, и Зелик Аксельрод, расстрелянный в 1941-м. Все они имели непосредственное отношение к журналу «Штерн».

Вольф Рубинчик, г. Минск

wrubinchyk[at]gmail.com

Опубликовано 03.10.2017  20:54

 

Водгук ад згаданага ў тэксце Аляксандра Розенблюма (г. Арыэль, Ізраіль)

Дзякую за лекцыю. Хачу тое-сёе дадаць.

Маці (Соф’я Чэрніна, 1902–1987) казала мне, што прафесію фармацэўта Харык набыў пасля навучання ў Харкаве. Працаваў у барысаўскай аптэцы кароткі час, на пачатку 1920-х гадоў.

Дзесьці ў 3-м ці 4-м класе (прыблізна ў 1936 г.) беларускай школы па падручніку на беларускай мове мы, згодна з праграмай, вывучалі Харыка, Шолам-Алейхема («Хлопчык Мотл»), Бруна Ясенскага…

Хата Харыка, наколькі мне вядома, выкарыстана не на дровы, а на будаўніцтва нейкай царквы ў межах Барысава.

Пишет Александр Розенблюм из израильского Ариэля (перевод с белорусского):

Благодарю за лекцию. Хочу кое-что добавить.

Мать (Софья Чернина, 19021987) говорила мне, что профессию фармацевта Харик приобрёл после учёбы в Харькове. Работал в борисовской аптеке короткое время, в начале 1920-х годов.

Где-то в 3-м или 4-м классе (примерно 1936 г.) белорусской школы по учебнику на белорусском языке мы, согласно программе, изучали Харика, Шолом-Алейхема («Мальчик Мотл»), Бруно Ясенского…

Дом Харика, насколько мне известно, пошёл не на дрова, а на строительство какой-то церкви в границах Борисова.

05.10.2017  13:53

Піша д-р Юрась Гарбінскі: “Вельмі рады і ўдзячны за лекцыю пра Ізі Харыка. Як заўсёды глыбока і цікава“. 11.10.2017 21:31

Пётр Рэзванаў: “Няблага атрымалася!” (12.10.2017).

 

Life is like a miracle (2) / (החיים כמו נס. שמעון גרינהויז (2

(English text is below)

. המשך, התחלה כאן

ב -1942 החליטו אחי ואחותי ללכת לפרטיזנים, אבל הפרטיזנים לא קיבלו יהודים ללא נשק. גם מנדל והניה עבדו, כמוני, בעיר הצבאית, ובעיקר התעסקו בכלי נשק שהובאו מהחזית. הם הצליחו לגנוב כמה אקדחים – בכל פעם הם גנבו אחד . בסוף השבוע קיבלנו מנות: כיכר לחם, שכללה 50% נסורת, ו -50% קמח, שכבר לא כשיר. בנוסף ללחם, קיבלנו כמה קילוגרמים של תפוחי אדמה, אבל גם לא כשיר, רקוב. אז אח שלי פירק את האקדח, החלק הראשי הוכנס לכיכר לחם, השאר הסתיר בתפוחי אדמה ונתן לי להעביר. הצלחתי להעביר כמה אקדחים.

אחי ארגן קבוצת צעירים והעביר אנשים לפרטיזנים. והוא חזר על כך כמה פעמים … אפילו הצליח להעביר שני חיילים של הצבא הגרמני. אני חושב שהם לא היו גרמנים – נראה לי, ההולנדים, האנטי-פאשיסטים. היודנראט כבר היה שונה, בראשו עמדו אנשים לא ישרים, לפעמים אפילו פושעים, וגם במשטרה היהודית היו כאלה … על הסף. הם מכרו, קנו, עשו כל מיני עסקאות בינם לבין עצמם. היה שוטר יהודי אחד, ששננוא יותר מהגרמנים. הוא תמיד הרביץ לנו, צחק ואמר, “אני אתקשר לקצין גרמני, הוא יירה בכם”. זאת היתה אצלו בדיחה כזאת.  נודע ליודנראט שאחי מעורב בקשרים עם הפרטיזנים, הם עצרו אותו. בחורף, כשהוא לבוש רק בחולצה אחת, הכניסו אותו למרתף ואמרו שהם יימסרו אותו לגרמנים. הם אספו הרבה דברים – הם נתנו לשוטר הראשי ולראש היודנראט כופר. הם הסכימו לשחרר את אחי, אבל הוא היה צריך לחתום על מסמך שהוא מפסיק את פעילות הגרילה, ואם לא, אז יעביר היודנראט את כל המשפחה (אני, אחותי) להוצאה להורג.

בסביבה, למשל בעיר אולחנוביץ, רדושקוביץ’, אפילו במולודצ’נו, כבר נהרגו כל היהודים. אבל הצעירים משם הגיעו אלינו, כי הגרמנים היו זקוקים לידיים של פועלים. כך גדל גטו קרסני, יחד עם המחנה הסמוך היו בו 5,000 יהודים.

הרגשנו שהסוף מתקרב. והחיים נמשכו בגטו. עוד לפני כן, פתחו בתי ספר יהודיים, חוג שחמט (אני עצמי שיחקתי, מאוחר יותר שחמט באוניברסיטה, הייתי אלוף הפקולטה, י  ואלוף אזור מולודצ’נו בדמקה), אפילו התיאטרון נפתח. אחי ואחותי גם השתתפו בזה. לאחי היתה חברה ולאחותי היה חבר …

בגטו עזרו זה לזה, אבל באותו זמן גם רימו. המסחר נערך. עם סכין על הגרון, אבל הם המשיכו לסחור וניסה לרמות … ואני זוכר עדיין דבר מכוער למדי. קבוצת חוליגנים נסעה עם שוטרים. הגרמנים לא הרשו לנשים להיכנס להריון, אבל אם האישה היתה קרובה יותר ליודנראט, זה איכשהו עבר. הם הכינו רשימה גדולה, וכשראו שהאישה בהריון חיכו ממש לקראת הלידה, וכשבעלה יצא לעבודה פרצו לבית, השכיבו אותה עלהארץ ורקדו על בטנה. הם חיכו שהעובר ייצא, ואם הוא כבר מת, אז הם צחקו, ואם הוא עדיין בחיים, הם הרגו אותו … אלה לא שוטרים, אבל נבלים קרובים למשטרה.

בית הספר אורגן על ידי הנוער ומורה כלשהו, ​​אני לא זוכר בדיוק. בגטו היו מורים רבים. חזרנו אחרי שש בערב מהעבודה, באנו לשעה ללמוד מתמטיקה או עברית. זה לא היה בדיוק בית ספר. בגטו היו שני בתי כנסת, שם התגוררו גם משפחות. אבל היו חלקים שהיו עדיין מופרדים כמקומות קדושים. הם שמו שולחנות וכיסאות …היינו באים – 20, 10 ילדים, לפעמים 5 – וכל ערב לומדים קצת, לפעמים הלכתי לראות מחזות (אני כבר לא זוכר איזה, אני חושב שחלק מהאסירים כתבו אותם בעצמם, היו הרבה אנשים אינטליגנטים בגטו).

בית הספר “תרבות” בקראסנה לפני המלחמה – מורים ותלמידים. יושב ראש המועצה, יקותיאל (קושל), יושב שלישי מימין בשורה השנייה 

התיאטרון התאים גם לצעירים, כולל אחי ואחותי. היתה עזרה הדדית – רבים באו ממקומות אחרים בידיים ריקות, קיבלו אוכל, מקום מגורים … כל זה היה מאורגן מאוד, אבל אני לא זוכר את שמות המארגנים. אבל אני זוכר עוד מעשה גבורה. בגטו היו שתי אחיות, ולאחת היה תינוק. היא היתה בלי בעל. היא כנראה היתה קומוניסטית – ומישהו, כנראה, אמר את זה לגרמנים. הם פרצו לבית שלה, שאלו מי פה הקומוניסטית. אז אחותה הלא נשואה אמרה: “אני קומוניסטית”, הם ירו בה במקום. היא הקריבה את חייה כדי שלתינוק תהיה אם.

אני זוכר שהכינו רדיו (אספנו את השפופרת בעצמנו), והקשבנו למה שקורה בחזית, ברוסיה. השנה 1942 – קרבות גדולים היו ליד לנינגרד, ליד מוסקבה, וב -1943 הקרב על סטלינגרד … הבנו שהגרמנים כנראה יפסידו את המלחמה הזאת.

היה סחר סודי – קנינו לחם, וכל מיני דברים כאלה. שרנו שירים כמעט כל שבוע. באחד הבתים התאספו צעירים, אולי אפילו כל יום, לא תמיד השתתפתי, הייתי רק בן 12. השירים היו אופטימיים יותר. אני גם זוכר שהיו לנו כל מיני בדיחות. כשעבדנו במחנה הצבאי – מייננו ותיקננו נשק – כשהרכבת הגיעה מהחזית עם טנקים שנפגעו מנשק. אז תמיד צחקנו ואמרנו: “זה הגאולה (הגאולה), מגיע ההצלה שלנו”. הסתכלנו מבעד לחלון, עבדנו – וראינו איך הרכבת מתקרבת ותמיד שמחנו. ידענו מה קורה בחזיתות, האזנו לרדיו, ואיכשהו כולם ידעו. בעיקר, מה קורה בחזית הרוסית,  פחות באמריקאית.

אני לא זוכר שבעבודה נפל עלינו ייאוש. בישלנו את האוכל שלנו, צחקנו, התבדחנו כדי להרים קצת את רוחנו.

ראינו שהסוף קרב, כי כל היהודים מסביבנו כבר נהרגו. גרנו באולם גדול – כמה משפחות. הרצפה היתה עשויה עץ. היה מרתף גדול בבית, אז בנינו קיר ועשינו מחלק מהמרתף  בור. ואני זוכר שערב פורים היה צריך לבוא. בבוקר – כנראה שביום שישי ראינו שהגרמנים נכנסים, הם מקיפים את הגטו, והבנו שזה הסוף. הגרמנים באו כשהגברים הלכו לעבודה כדי שלא תהיה התנגדות. אנחנו, 30 איש, נכנסנו לבור הזה, וסבתי השנייה העמידה את הקרשים, ושמה  עליהם כל מיני סמרטוטים ומזרנים. שמענו את הגרמנים פורצים לבית ויורים בסבתי. אני לא זוכר אפילו איך קוראים לה – אולי גולדה.

ואנחנו ישבנו בבור. בהתחלה היה לנו קצת מזון ומים, ואחרי כמה ימים (לא יכולנו לצאת, היה שומר) המים כמעט נגמרו. התחילו לתת לנו מים במנות קטנות מאוד. היתה לנו ילדה קטנה אחת – אולי היא היתה בת שנתיים. והיא צרחה מאוד חזק – פחדנו שהגרמנים ישמעו. היא רצתה עוד מים – לא נתנו לה, אבל נתנו לה לשתות שתן, והיא שאגה בקול רם עוד יותר. חששנו שהגרמנים ימצאו אותנו, ואילצו את אמה לחנוק אותה. האמא ניסתה, אבל לא היה לה כוח – לא מוסרי ולא פיזי. אז שני גברים חנקו את הילדה. לא יכולנו לבכות, פחדנו לבכות, כדי שלא ישמעו אותנו. אבל אחרי 20 דקות אנחנו שומעים את קולה, אם כי צרוד למדי. היא נשארה בחיים, שמרנו על קשר, היא עזבה  לאמריקה, אני חושב. אחרי המלחמה היא לא יכלה לדבר, היו לה הרבה ניתוחים של הגרון … נשארו סימנים על צווארה מהחניקה.

ביום הרביעי, הגרמנים אפשרו לאוכלוסייה המקומית  להתחיל לבזוז רכוש יהודי. ואנחנו שומעים מעל ראשינו את שם משפחתינו, שם האבא, האמא … והאנשים האלה  כל כך מאושרים, הם לוקחים הכל , שודדים … ולקראת הערב הם החלו לדפוק על הרצפה, ראו שיש שם משהו, וחשבו שזה “העושר היהודי”. הם החלו להילחם בינם לבין עצמם על הרכוש, באו שני שוטרים גרמנים ואמרו: “אנחנו נמצאים כעת בעבודה, אל תפתחו את הרצפה היום. אנחנו גם רוצים לקחת חלק בטוב היהודי, נבוא מחר בבוקר. ” ובאותו לילה יצאנו, לא היתה שמירה, ועברנו דרך הגטו, זה היה ליד הנהר אושה.

ידענו שאנחנו צריכים ללכת לכיוון הפרטיזנים. ראינו אש גדולה, הרחנו את הריח, כאילו צלו בשר. מאוחר יותר סיפרו לנו שיש אורווה ענקית ליד הנהר, הגרמנים לקחו את כל היהודים מהעבודה (אמרו שצריך לעשות חיטוי) ושרפו אותם. בניהם היו גם אחי ואחותי. אני חושב שכמה אלפי יהודים נשרפו חיים. סיפרו לנו שהנהר היה אדום מדם, אשר במשך ימים אחדים נשפך מן האסם, וכשהיהודים ניסו לצאת מהאש, דחפו אותם הגרמנים בחזרה לאש במקלות ארוכים. הגרמנים הביאו עשרות ילדים יהודים קטנים, הניחו אותם על כידונים. והתחרו בניהם, מי יטיל יותר עמוק לתוך האש. ולאחר מכן הם חגגו  עם – וודקה, נקניק, סיגרים …

דיוקנם של האח מנדל והאחות הניה, שנתלה בחדר של שמעון גרינהויז. פתח תקווה, יוני 2017

המשכנו, הלכנו כאילו בחלום. בדרך, הגרמנים או המשטרה המקומית ירו עלינו, חצי נהרגו. כשהיינו על המגרש – הם ירו, כשנכנסו ליער, הם נעצרו, הם השתעממו. ככה היה כמה פעמים. מתוך שלושים איש נותרו  10 אנשים, אולי 12.

קטע מרשימת הקורבנות מגטו קראסנה, לקוח מתוך ספרו של ס.ו. סטאריקביץ’. הסודות של קראסנה. מולודצ’נו 2012. האבא, האח והאחות של שמעון מצויינים שם תחת שם המשפחה “גרינגאוש”.

האוכלוסייה המקומית לא הסגירה אותנו לגרמנים, להפך, הם הראו לנו איך ללכת לכיוון הפרטיזנים. וכעבור יומיים הגענו אל הפלוגה. הפרטיזנים לא קיבלו אותנו בפרחים, אבל הם גם לא עשו לנו שום דבר רע. הם הרשו לנו להצטרף לפלוגה שלהם, להיות קרובים. אבל בשבילי זאת הייתה תקופה גרועה יותר מאשר בגטו. לא היו לי נעליים, ואפילו המכנסיים שלי נקרעו. קטפנו עלים מן העצים, הצתנו אש, התיישבנו וחיממנו קצת את הגוף, והפנים שלנו הפכו ממש לקרח. ואז הסתובבתי וחיממתי את פני. באותה תקופה עדיין לא היו מחילות. כך זה נמשך חודש או יותר, באביב 1943. אחר כך גויסתי לפרטיזנים, הייתי בן 13.

בפלוגה הזאת – כך נראה, על שמו של וורושילוב – היו כמה יהודים. הם באו ובחרו, והם גייסו גם אותי. שאר היהודים – נשים, זקנים – חפרו מחילות. הגענו לביצה ענקית, רק מדי פעם נתקלת באיים שבהם יכולת לחפור מחילה, אבל גם שם אם חפרת יותר מדי וכבר הגעת למים. והשאר – ביצות, שאדם לא הלך עליהם, אולי במשך עשרות שנים. ואני זוכרת שהיו רק שני תפרים שאפשר היה ללכת אליהם. אם אדם החליק ונפל לתוך הביצה, ואף אחד לא עזר לו, אז האיש היה נעלם ללא עקבות.

זה היה מקראסנה לכיוון איליה, לכיוון מזרח, מחוטנצ’יטס לכיוון פלשניץ … היה שם יער גדול.

בנינו מחילות לנשים – והחיים השתפרו. ואני הייתי בפרטיזנים, והיחידות הפרטיזניות היו כמו צבא. נשלחו לנו מטוסים עם נשק, אספקה ​​הגיעה מרוסיה. הגיעו קצינים צבאיים רבים וקומיסרים. היתה משמעת, כמו ביחידות צבאיות. אני לא זוכר שהיה משהו אנטישמי, היחס אלינו היה נדיב.

האזור מחולק לשלושה חלקים: הערים שבהן חיו הגרמנים ושם עמדה המשטרה; אחרי זה היה החלק שאליו הגרמנים פחדו לבוא, כאילו זה היה אזור של ברית המועצות, ואת החלק השלישי, החלק הגדול ביותר – איפה שביום הייתה ההשפעה של הגרמנים, ובלילה שלנו. האוכלוסייה היתה ידידותית למדי כלפי הפרטיזנים. הם נתנו לנו אוכל – ואפילו לא היינו צריכים לגנוב .

חלק מעבודתנו כללה חיפוש אחר שותפי הגרמנים. נניח שנאמר לנו שבכפר מסוים יש כמה משפחות שעזרו לגרמנים, אז הלכנו לשם בלילה … היינו חוקרים, שופטים ומבצעים גם יחד. בדרך כלל התיק הסתיים בירי. השתתפתי גם במבצעים כאלה יותר מפעם אחת.

הגרמנים היו מאורגנים יותר. אם אמרו להם – כאן, בכפר הזה עוזרים לפרטיזנים  – הם היו באים בלילה, אוספים את כולם באסם ושורפים אותם. כמו שבקרסני היה עם היהודים,  בחטין היה עם הבלארוסים.

כמובן, היו אנשים שונים בין הבלארוסים. לדוגמא האחים סטאריקביץ’- אחד מהם שירת במשטרה, השני היה בפרטיזנים.

אתה שואל מי לימד אותי לירות? היה מספיק נשק,  יכולת ללכת לאמן את עצמך. כל יום הלכנו והתאמנו. חומרי נפץ גנבנו מהגרמנים, או שהורידו לנו מהמטוס. כמעט כל לילה המטוס הוריד משהו – נשק, עלונים או אפילו קצינים.

פוצצנו רכבות שנשאו נשק לחזית. לא הייתי גיבור גדול שם – רק בן 13 … אני זוכר שהיו לי שני חברים. אחד נקרא יאשה, השני סאשה – מבוגר ממני ב-17 שנים, לא מהעיר שלנו. היינו חברים, אבל לא דיברנו על המתרחש, ואני אפילו לא ידעתי אם הם יהודים או לא. היו קרבות רבים, באחד מהם ניסינו לפוצץ בונקר גרמני. ירו ממנו כל כך הרבה שאפילו לא יכולנו להרים את הראש. ולכן יאשה קם, פוצץ רימון ליד הבונקר הזה כדי שנוכל להתקדם.

אתה זוכר, כמובן, את הסופר איליה ארנבורג. אגב, נכדו   היה תלמיד שלי בבית הספר בפתח תקווה, שחקן שחמט טוב. אז איליה ארנבורג כתב מאמר “תגמול”. והם שלחו לנו במטוס אלפי עיתונים עם המאמר הזה, כמו עלון. אני זוכר שכל לוחם פרטיזני שמר את הכתבה הזאת בכיס קרוב ללב, וזה נתן לנו כוח נוסף נגד הגרמנים.

וכך המשכנו. הכדור פגע בלבו של יאשה ובמאמר הזה. במשך זמן רב שמרתי עיתון עם חור ודם. עכשיו אני לא יודע איפה היא.

גרמנו כזה נזק לגרמנים שהם החליטו לחסל את יחידת הגרילה שלנו. הם הביאו חלקים מהחזית – והחלו להרחיק אותנו עמוק לתוך היער. היה לנו סוס, ועליו היינו מעבירים נשק, והסוס נפל מהתפרים. ואז, כמו האקדח שהגרמני כיוון אליי, (אצל האישה, כאשר הגרמני כמעט הרג אותנו), אותו אני רואה מפעם לפעם, את הסוס הזה אני רואה כל הזמן … הוא מסתכל עליך, רגליו מתחילות להיעלם, הבטן נעלמת הגב נעלם. אתה רואה רק את פיו, עיניו מתחילות להיעלם אתה רואה אוזן , ואז מתחילות להיעלם האוזניים – וכאילו כלום לא היה … התמונה הזו אינה עוזבת עד היום.

אחר כך יצאנו מהכיתור הזה, באחד הקרבות איבדתי את הרגש באצבעותיי מהפיצוץ. לא היו תרופות, אפילו מים נקיים לא היו. בביצה היו מים צהובים – ובתוכו הרבה חרקים קטנים. ומישהו לחץ את ידי בחוזקה רבה מדי, והתחיל נמק. זה היה כבר בקיץ 1944, כשהצבא האדום שחרר את המחוז, ושם הקימו בית חולים – זמני, ללא תרופות … לקחו אותי לשם. כשהרופאים הגיעו, הם לא הבינו למה אני עדיין חי. החלטנו שאנחנו צריכים לעשות קטיעה. היה שם רופא צעיר, איש צבא, הוא אמר: “תנו לי אותו , אני אנסה”. הוא לקח מסור והתחיל לחתוך … מיד איבדתי את ההכרה.

ליד המחנה, של בית החולים, הייתה מזקקה. שם היה ספירט 95%, הרופא הביא לי אותו. והאלכוהול הזה שורף הכול מבפנים, אז הוא לימד אותי איך לשתות אותו. קח קצת מיץ או מים – אסור לערבב, לעשות , לשפוך אלכוהול, עוד קצת מיץ. ואז האלכוהול מקיף, נכנס לבטן, ושם הוא מתפשט… מיד איבדתי את ההכרה, והוא המשיך את הניתוח והציל את היד שלי, אני לא יודע איך.

אחר כך, אמי ואני חזרנו לקראסנה. הבית שלנו נשרף, הכל נשרף, אבל היה חלק – תל ישן, מחסן כזה, ואנחנו גרנו בו. היה זה חורף, המים הפכו לקרח, שערי היה קופא על הכר. אז היה לי כלב וחתול. והיה כל כך קר שכאשר ישבתי ליד השולחן, הם נצמדו אלי כדי להתחמם. אחר-כך מצאתי איזה תנור ברזל, אבל כנראה לא הרכבתי אותה כמו שצריך. בלילה, יצא עשן מהתנור שנשרף  ואיבדנו את ההכרה. בבוקר, השכנים ראו שהבית סגור, אף אחד לא היה שם. הם נכנסו, הוציאו אותנו, ניגבו אותנו בשלג … אבל החתול והכלב לא שרדו. אדם – הוא חזק יותר מכל בעל חיים.

סיפרתי לך רק חלק מהמקרים, שבהם הייתי כחוט השערה ממוות.

הקליט וולף רובינצ’יק, הסיום בהמשך

המקור ברוסית

(Igor Shustin) תרגום על ידי איגור שוסטין
פורסם 02.10.2017 13:46 
_____________________________________________________________________________________________
***

The Shimon Greenhouse’s story (2)

(continuation; part 1 is here)

In 1942, my brother and sister decided to go to the partisans, but the partisans rarely accepted Jews without weapons. Mendel and Henya worked as well in the military camp, and mainly dealt with weapons brought from the front. They managed to steal a few guns – every time they used to steal one. At the end of the week we received food: a loaf of bread, which included 50% sawdust, and 50% flour, which was already almost uneatable. In addition to the bread, we got a few kilos of potatoes, but rotten. Then my brother dismantled the gun, the main part was put into a loaf of bread, the rest hid in the potatoes and let me move. I managed to get some guns.

My brother organized a group of young people and transferred people to the partisans. And he repeated it several times… he even managed to transfer two soldiers of the German army. I think they were not Germans – probably, the Dutch, the anti-fascists.

The Judenrat was already different, headed by dishonest people, sometimes even criminals, and the Jewish police as well… on the threshold. They sold, bought, made all sorts of deals among themselves. There was one Jewish policeman, hated more than the Germans. He always beat us, laughed and said, “I’ll call a German officer, he’ll shoot you.” Such was his preferable joke. Finally the Judenrat learned that my brother was involved with the partisans. They arrested him. In the winter, dressed only in one shirt, he was brought into the cellar and told he would be handed over to the Germans. His friends collected many valuable things, and they gave a ransom to the chief policeman and the head of the Judenrat. These people agreed to release my brother, but he had to sign a document that he would stop guerrilla activities, and if not, the Judenrat would transfer the entire family (including me and my sister) to execution.

Everywhere around Krasnaye, for example, in Haradok, Alyakhnovichy, Radashkovichy, even in Maladziechna, all the Jews had already been killed. But the young men were transferred to us because the Germans needed the manpower. This is how the Krasnaye ghetto grew, and along with the nearby camp, included about 5,000 Jews.

We felt the end was coming, still life was going on in the ghetto. Even before that, activists had opened Jewish schools, a chess circle (I played chess from time to time, and later at the university I was the champion of the faculty, and the leader of the Maladziechna region in draughts), even a small theater. My brother and sister also took part. By the way, my brother had a girlfriend and my sister had a boyfriend.

In the ghetto people helped each other, but sometimes also cheated. Trade was quite active. With a knife on their throat the inmates continued to trade and tried to cheat… and I still remember even more ugly thing. A group of hooligans traveled with policemen. The Germans did not allow women to become pregnant, but if a woman was close to the Judenrat, it somehow passed. They prepared a large list, and when they saw that the pregnant woman was waiting for the birth, and when her husband went to work they broke into the house, tossed her on the ground, and danced on her belly. They waited for the fetus to get out, and if he was dead, they laughed, and if he was still alive, they killed him.

The school was organized by the youth and some teacher, I do not remember exactly. There were many teachers in the ghetto. We returned from work after six in the evening. We usually went for an hour to study math or Hebrew. It was not exactly a school. There were two synagogue buildings in the ghetto, where families also lived. But there were parts still separated as holy places. Activists put tables and chairs. We used to come – 20, 10 children, sometimes 5 – and every evening we used to learn a little. Sometimes I went to see theatrical plays (I don’t remember much about them, I think some of the inmates wrote them themselves, there were many talented people in the ghetto).

Teachers and students of the Таrbut school in Krasnaye before WWII. Mr. Iekutiel (Kushel) Greenhouse, Shimon’s father, was the head of the school’s council. He seats in the 2nd row from below (3rd from the right).

The theater was also set up by young people, including my brother and sister. There was mutual help – many Jews came from other places with empty hands, and they received food, a place to dwell… All the system was well organized, but I do not remember the names of the organizers. But I remember another act of heroism. There were two sisters in the ghetto, and one of them had a baby. She had no husband. She must have been a Communist – and someone, apparently, laid information to the Germans. They broke into her house and asked where was the Communist. Then her unmarried sister said, “I’m a Communist,” so they shot her on the spot. She sacrificed herself in order to continue life of the mother and the baby.

I remember that some inmates constructed a radio (we picked up the receiver ourselves), and listened to what was going on at the front, in Russia. In the year of 1942 great battles were fought near Leningrad, near Moscow, and in 1943 the battle of Stalingrad… We understood that the Germans would probably lose this war.

There was a secret trade – we bought bread, and other food. We sang songs almost every week. One of the houses gathered young people, maybe even every day, I did not always participate, I was only 12. The songs were rather optimistic than not. I also remember that we had all kinds of jokes. We worked in the military camp, sorting and repairing weapons. When the train arrived from the front with broken tanks and weapons, we always laughed and said: “This is redemption, here comes our rescue.” We looked out the window, worked – and saw the train approaching and we were always happy. We knew what was happening on the fronts, listened to the radio, and somehow everyone got news. Mainly, what was happening on the Russian front, less in America.

I do not remember that we were overcome by despair at work. We cooked our food, laughed, joked to raise our spirits.

We saw that the end was approaching, because all the Jews around us had already been killed. We, several families, lived in a large hall. The floor was made of wood. There was a large cellar in the house, so we built a wall and made part of the basement a pit. And I remember that Purim evening was about to come. In the morning – apparently on Friday – we saw that the Germans were entering, they were surrounding the ghetto, and we understood that this was the end. The Germans came when the men went to work in order to prevent the resistance. We, 30 people, entered this pit, and my other grandmother put down the boards and put all kinds of rags and mattresses on them. We heard the Germans break into the house and shoot my grandmother. I do not even remember her name – probably, Golda.

And we sat in the pit. At first we had some food and water, and after a few days (we could not leave, there was a guard outside) the water was almost over. The elders started giving us water in very small doses. We had one little girl – maybe she was two years old. And she screamed very hard, we were afraid the Germans would hear. She wanted more water – they would not let her, but they let her drink urine, and she roared even louder. We were afraid that the Germans would find us, and forced her mother to strangle her. The mother tried, but she had no strength – neither moral nor physical. So two men tried to kill the child. We could not cry, we were afraid to cry, so they would not hear us. But after 20 minutes we hear her voice, though rather hoarse. She stayed alive, after the war we were keeping in touch, she left for America, I think. After the war she could not talk, she had a lot of throat surgery… There were signs of strangulation on her neck.

On the fourth day, the Germans allowed the local population to start looting Jewish property. And we heard over our heads the name of our family, where the father, the mother… and these people are so happy, they began taking everything, robbing… and by the evening they started knocking on the floor, saw that there was something there, and thought it was “Jewish wealth.” They began fighting for the property, two German policemen came and said, “We are at work now, do not open the floor today, we also want to take part in the Jewish good, we will come tomorrow morning.” The ghetto, it was near the Usha River.

We knew we had to go toward the partisans. We saw a big fire, felt the smell, as if they had roasted meat. Later we were told us that there was a huge stable near the river, the Germans took all the Jews from work (they said that all dwellers had to be disinfected) and burned them. Among the victims were my brother and sister. I think that a few thousand Jews were burned alive. We were told that the river was red with blood, which for several days was spilled from the barn, and when the Jews tried to get out of the fire, the Germans pushed them back into the fire with long sticks. The Germans brought dozens of small Jewish children, put them on bayonets. And they competed with each other, who would sink deeper into the fire. And then they celebrated the massacre with vodka, sausage, cigars…

Portrait of brother Mendl and sister Henya, which is hung in Shimon’s flat. Petah-Tikva, June 2017.

We walked as if it was in a dream. On the way, the Germans or the local police shot at us, and half of us were killed. When we were on the field – they shot, when we entered the forest, they stopped, they got bored. It was like that a few times. Of the thirty people, 10 remained, perhaps 12.

Excerpt from the list of victims of the Krasnaye ghetto taken from the book: С. В. Старыкевіч. Красненскія таямніцы. Маладзечна, 2012. Shimon’s father, brother and sister listed there under the name «Грингавш» (Greenhawsh).

The local population did not hand us over to the Germans, on the contrary, they showed us how to go toward the partisans. And two days later we reached a guerilla unit. The partisans did not welcome us with flowers, but they did not do us anything wrong either. They allowed us to join their troop, to be close. But for me it was even a worse time than in the ghetto. I had no shoes, and my pants were all torn. We picked leaves from the trees, lit a fire, sat down and warmed our bodies a bit, and meanwhile our faces were getting ice. Then I turned and warmed my face. At that time there were still no dugouts. This lasted for a month or more, in the spring of 1943. Afterwards I was drafted into the partisans, I was 13 years old.

In this unit – it seems, named after Voroshilov – there were several Jews. They came and chose comrades, and they recruited me too. The rest of the Jews – women, the elderly – dug earth-houses. We reached a huge swamp, only occasionally encountering the islands where it was possible to dig a hole, but there, too, if dig too much, you reach the water. And the rest were marshes, where no one walked, perhaps for decades. And I remember there were only two stitches to go through. If a person slipped and fell into the marsh, and no one helped him, then the man would disappear without a trace.

It was between Krasnaye and Ilya, eastward, between Khatsenchytsy and Plieshchanitsy… There was a big forest.

We made dugouts for women, and life improved. And I was in the partisans, and the partisan units resembled an army. Planes with weapons were sent for us, supplies came from Russia. Many military officers and commissars arrived. There was discipline, like within military units. I do not remember that there was something anti-Semitic, the attitude toward us was generous.

The area came to be divided into three parts: the cities where the Germans lived and where the police stood; areas where the Germans were afraid to appear altogether, as if these were areas of the Soviet Union, and the third, the largest part, controlled by the Germans on the day, and by us at night. The population was quite friendly towards the partisans. They gave us food, so we did not even have to steal.

Our work included searching for German collaborators. Suppose we were told that in a certain village there were some families that helped the Germans, so we went there at night… We were interrogators, judges and executors at the same time. Usually the case ended with gunfire. I also participated in such operations more than once.

The Germans were more organized. If they were told – here, in this village people were helping the partisans – they would come at night, gather them all in the barn and burn them.

Of course, there were different people among the Belarusians. For example, the Starykievich brothers – one of them served in the police, another in the partisans.

You ask who taught me to shoot? There was enough weapons, you could go and train yourself. Every day we went and practiced. Explosives we stole from the Germans, or people from Russia took them off the plane for us. Almost every night the plane took off something – weapons, leaflets, or even officers.

We blew up trains carrying weapons to the front. I was not a big hero there even because of my age (I was only 13…) I remember having two friends. One was called Yasha, the other Sasha, he was maybe 17 years old, not from our town. We were friends, but we never talked about what was going on, and I did not even know if they were Jewish or not. There were many battles, in one of them we tried to blow up a German bunker. They fired so much that we could not even raise our heads. So Yasha got up, blew a grenade near the bunker, and we could move forward.

You remember, of course, the writer Ilya Ehrenburg. By the way, his grandson was a student at my school in Petah Tikva, a good chess player. Ilya Ehrenburg wrote an article entitled “Retaliation.” And the Soviets sent us in the plane thousands of newspapers with this article, like a newsletter. I remember that every partisan fighter kept this article in a pocket close to his heart, and that gave us additional strength against the Germans.

And so we went on. The bullet hit Yasha’s heart and this article. For a long time I kept home the newspaper with a hole, and covered by blood. Now I do not know where it is.

We caused such damage to the Germans that they decided to liquidate our guerrilla unit. They brought troops from the front – and began to push us deep into the forest. We had a horse, and we were carrying weapons, and the horse fell from the stitches. And then, if the gun pointed at me (remember, when a German almost killed us at the woman’s house) I see only from time to time, this horse I see all the time… He looks at you, his legs begin to disappear, you see only his mouth, his eyes begin to disappear, you see ears, and then the ears begin to disappear – and as if nothing had happened… This picture does not leave me until today.

Then we hardly got out of that trap, in one of the battles I lost parts of my fingers due to an explosion. There were no medicines, not even clean water. The swamp had yellow water with lots of small insects inside. And someone squeezed my hand too hard and it began to rot. It was already in the summer of 1944, when the Red Army liberated the district, and there they set up a hospital – temporary, without medication… They took me there. When the doctors arrived, they did not understand why I was still alive. They decided for an amputation, but there was a young doctor there, a military man, he said, “Give him to me, I’ll try to come over”. He took a saw and started cutting… I immediately lost consciousness.

Next to the camp, of the hospital, there was a distillery. The doctor found bottles with 95% alcohol and brought them to me. And that alcohol burns everything inside, so he taught me how to drink it. Take some juice or water – do not mix, just pour alcohol, some more juice. Then the alcohol goes around, enters the belly, and there it spreads… I immediately lost consciousness, and he continued the operation and saved my hand, I do not know how.

Then my mother and I went back to Krasnaye. Our house burned down, everything burned, but it was just a part – a stone building, something like a warehouse, and we started dwelling there. It was winter, the water became ice and my hair was freezing on the pillow. I had a dog and a cat, and it was so cold that when I sat at the table, they clung to me to keep warm. Then I found some iron stove, but I probably did not fix it properly. At night, smoke came out of the burning furnace and we all lost consciousness. In the morning, the neighbors saw that the house was closed, no one was there. They came in, took us out, wiped us in the snow… but the cat and the dog died. Man is stronger than any animal.

I have told you only some of the cases in which I was on a threshold of death.

(to be continued)

(translated from Hebrew by Liron Shustin)

Published on October 02, 2017 13:46