Author Archives: Aaron Shustin

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (42)

Усім шалому з алэйхемам! Зласлівасць ды ідыятызм крочаць па Расіі, даючы метастазы ў заканадаўчых органах. Не паспеў сціхнуць скандал з Пятром Т., як вылез яшчэ адзін «прыгажун», дэпутат Віталь М. (у 1990-х памочнік разважлівай даследчыцы-палітыкіні Галіны Старавойтавай, якая заўжды агітавала за мірнае вырашэнне міжэтнічных канфліктаў; на жаль, сваё атачэнне пераканаць не здолела). М. выказаўся ў тым сэнсе, што актывісты (для ілюстрацыі выбраў акурат яўрэяў Барыса Вішнеўскага і Максіма Рэзніка), якія выступаюць супраць перадачы Ісакіеўскага сабора праваслаўнай царкве, – нашчадкі тых, хто варыў у катлах і аддаваў на ежу звярам першых хрысціян, etc. Потым, як і Т., прынёс прабачэнне, ухілістае і непераканаўчае.

У 2004 г., паназіраўшы за тым, як разгортваўся суд па справе «Обозревателя» (раённы суддзя пастанавіў, што гэтая мінская газета не абразіла дэпутата Валерыя Фралова, беспадстаўна запісаўшы яго ў антысеміты; здаецца, Фралоў, цяпер ужо нябожчык, не аспрэчыў рашэнне ў вышэйшых інстанцыях), я пакпіў у артыкуле для амерыканскага выдання: маўляў, быць антысемітам у Беларусі не ганебна. І меў падставы: на пачатку 2000-х нямала такога дабра, як Віталь М., сядзела сярод «лепшых людзей краіны». Найчасцей выступаў Сяргей К. з палаты прадстаўнікоў, чаго вартыя яго словы 2002 г.: «у нас славянская страна, а не еврейская и жидомасонская. Америка полностью сионо-фашистское государство, теперь это надо сделать с Беларусью?.. Поэтому плевал я на все эти синагоги…».

Аднак трэба прызнаць, што шчырых юдафобаў хітруны з адміністрацыі прэзідэнта паступова павыціскалі з першых пазіцый, пазамянялі на «пластылін», людзей, гатовых сябраваць хоць з Ізраілем, хоць з Іранам, хоць з Суданам, абы грошы капалі. У Расіі ж, выглядае, тэндэнцыя процілеглая… Напэўна, у ліпені 2016 г. пераацаніў я памяркоўнасць расійцаў, калі пісаў пра «нястрашную Маскву». У 2017 г. нешта мнагавата сярод іх прыхільнікаў Сталіна, Івана Жахлівага, увогуле такіх, што кладуцца ў характарыстыку Леаніда Філатава з казкі пра Фядота-стральца: «Может, он и безопасный, но пущай за ним следят!». Калі верыць Аляксею Навальнаму – а ў гэтым выпадку яму няма прычын не верыць – то і хлуслівая лалітыка на ўсходзе квітнее.

Расійцам расійскае, а мне тут дагэтуль брыдка ад паводзін калісьці рэспектабельнай «Нашай Нівы» на фоне міжнароднага кніжнага кірмашу. Газетчыкі ўбачылі кнігі са «страшнымі» назвамі («Шырока прадстаўленыя кнігі ўжо нябожчыка Алеся Бузіны – «Вурдалак Тарас Шаўчэнка», «Саюз плуга і трызуба: як прыдумалі Украіну». Назвы гавораць самі за сябе»), прычапілі ім цэтлік «антыўкраінская літаратура», паскардзіліся… Гледзячы па ўсім, на наступны дзень, 09.02.2017, арганізатары кірмашу націснулі на прадаўцоў, каб тыя знялі «кніжкі сумнеўнага зместу», бо, маўляў, «у Беларусі ёсць спіс экстрэмісцкай літаратуры, забароненай» (якім бокам ён, напрыклад, да твораў Бузіны?) Аўтары «НН» яшчэ і пахваліліся, што пасля іх публікацыі кнігі прыбралі са стэндаў.

   

«Экстрэмісцкія» кнігі А. Бузіны (19692015). Забойцы аўтара дагэтуль не знойдзены.

У заметцы для ўкраінскага сайта я «па гарачых слядах» адзначыў, што ў Беларусі прыярытэт усё ж павінна мець Канстытуцыя, дзе ў арт. 33 сказана ясна: «Кожнаму гарантуецца свабода поглядаў, перакананняў і іх свабоднае выказванне. Ніхто не можа быць прымушаны да выказвання сваіх перакананняў або адмовы ад іх. Манапалізацыя сродкаў масавай інфармацыі дзяржавай, грамадскімі аб’яднаннямі або асобнымі грамадзянамі, а таксама цэнзура не дапускаюцца». Абзываць тое, што не падабаецца, «антылітаратурай», цешыцца з пазасудовай забароны – прамы шлях у 1937-ы, або, прынамсі, у 1958-ы, калі Пастарнака не чыталі, але асуджалі. Трэба сказаць, што ў апошнія дні выставы здаровыя глузды, здаецца, перамаглі, творы Бузіны вольна прадаваліся… Праўда, 12.02.2017 я не знайшоў яго кніг на «Белэкспа»; не падказала, дзе іх знайсці, і Іна Ч., намесніца гендырэктара фірмы-арганізатаркі, якая ўзяла 3 р. 50 к. за зборнік показак ад Крыжаноўскага.

Зразумела, «НН», дзе адны адчуваюць сябе на інфармацыйнай вайне, а другія імі маніпулююць, не змяніла сваёй пазіцыі, і ўжо праз дзень зноў стала ў позу «грамадскага абвінаваўцы»: «Антыбеларускім аўтарам “Рэгнума” выстаўлена мякчэйшае абвінавачанне». Нагадаю, Алімкін, Паўлавец, Шыптэнка сядзяць за свае публікацыі трэці месяц; суда, які прызнаў бы іх вінаватымі ў распальванні і г. д., не было. Некаторыя альтэрнатыўна адораныя «патрыёты» самасцвярджаліся за кошт вязняў у снежні 2016 г.; відаць, і ў лютым 2017 г. няма спакою ***банутым. Сітуацыя ўскладняецца тым, што амаль ніхто не ведае, якія менавіта публікацыі ставяцца ў віну кожнаму з падазраваных, але, напрыклад, артыкул эканаміста Сяргея Шыптэнкі ад 02.11.2016 змяшчаў тэзісы, у якіх нямала слушнага (перакладу з рускай):

Цягам 25 год незалежнасці ў Беларусі папросту праядалі савецкую спадчыну, пачынаючы з прамысловасці і сельскай гаспадаркі, канчаючы медыцынай і адукацыяй. Сёння настаў момант, калі ўжо немагчыма схаваць фатальнае адрахленне беларускай прамысловасці… Вядомыя ва ўсіх краінах былога СССР маркі тэлевізараў, грузавых аўтамабіляў, матацыклаў, веласіпедаў і іншых вырабаў, якія, здавалася б, лёгка можна было ператварыць у абноўленыя брэнды запатрабаваных сучасных тавараў, бясслаўна зыходзяць у мінулае.

Я не адвакат грамадзяніна Шыптэнкі, дый далёка не з усімі яго выказваннямі згодны (не думаю, што варта паглыбляць саюз з Расіяй дзеля «ўз’яднання штучна падзеленага народа» – хутчэй патрэбен хаўрус Беларусі з Літвой і Украінай), але адчуў у аналітыка боль за беларускую прамысловасць, за краіну ўвогуле… Дакажыце, што гэтага ў яго тэксце няма, «незалежнікі», ахвочыя да бюджэтных датацый.

Катэгарычна сцвярджаць, што А., П. і Ш. ні ў чым не вінаватыя, я на сёння не маю права, аднак вельмі верагодна, што іх справа высмактана з пальца. А што, калі «рэгнумаўцаў» апраўдаюць па ўсіх пунктах, і нехта з іх у сваю чаргу падасць у суд на зласціўцаў, якія віртуальна «білі нагамі» ляжачых вязняў? Так, «антыбеларускі аўтар» – дэ-юрэ, можа, і не абраза, але замах на дзелавую рэпутацыю, кажу як былы выкладчык курсу «Асновы права».

Перастаў пісаць у «Нашу Ніву» ў 2007 г., але яшчэ гадоў сем таму ў вольны час падказваў, як пазбегнуць непрыемнасцей. Пару разоў рэдакцыя прыслухоўвалася і мяняла зусім ужо скандальныя загалоўкі, за якія яе элементарна маглі прыцягнуць да адказнасці (у адным выпадку – БРСМ, у другім – не-помню-хто). Больш раіць гэтым людзям нічога не стану; хочацца камусьці быць «вершнікамі без галавы» – на здароўе.

Праблема яшчэ ў тым, што адна з канстант беларускага жыцця – мазахізм, які ў побыце выражаецца формуламі «чым горш, тым лепш», «мышы плакалі, калоліся, але працягвалі жэрці кактус». Хто слухаў гурт «Аліса», успомніць і трапнае: «Моё поколение чувствует боль, но снова ставит себя под плеть». Ад спаткання Сярэдзіча з Лукашэнкам, згаданага ў мінулай серыі, акурат мазахізмам і патыхае; не кажу нават пра асобныя ўчынкі нобелеўскай лаўрэаткі. З апошніх забаўных казусаў – абяцанка зноў запрасіць у свой інтэлектуальны клуб «філосафа» М., які ў снежні і студзені дэманстратыўна сыходзіў.

Пашыранасць з’явы і яе аднаўляльнасць, напэўна, звязана з наяўнасцю ў сем’ях мноства «хатніх тыранаў», асабліва п’яніц, і сузалежных ад іх партнёраў. Мяркую, аналагічная песня ў Расіі (дзе, кажуць, зроблены рашучыя захады па легалізацыі сямейнага гвалту), і нездарма ж Алесь Бузіна пісаў, што «Расія – гэта краіна садамазахізму». Калі заглыбіцца ў этымалогію, то граф Захер-Мазох – ён родам з Усходняй Еўропы, са Львова… Ды мне бліжэй тое, што адбываецца ў краіне Тутэйшыі.

Лішне казаць, што ахвяра мазахізму, якая імкнецца вылезці з яго цянётаў, часцяком кідаецца ў садызм. Ці не тут крыніца паводзін хлопца з сякерай і бензапілой, якога вось-вось асудзяць у Мінску? Паводле маіх суб’ектыўных уражанняў, нармальныя чалавечыя адносіны, пабудаваныя на эмпатыі, даверы, узаемапавазе, сустракаюцца ўсё радзей. Гэта, дарэчы, адна з прычын, чаму ў мяне знікла ахвота займацца грамадскай дзейнасцю: інтарэсанты ў Беларусі або займаліся самапрыніжэннем («разжуй нам усё і вядзі, а мы мала што разумеем»), або імкнуліся падпарадкаваць і прынізіць («прыйдзі-папрацуй, а навошта – не твая справа»).

Не бяруся казаць, што ўсе ўдзельніцы скандальнага чэмпіянату свету сярод жанчын у Іране (пачаўся 10.02.2017) паехалі туды праз мазахісцкія схільнасці – заўсёды хапала і цалкам цынічных дам, якім абы грошы – аднак доля віктымнасці ў тых, хто згадзіўся гуляць у шахматы ў хіджабах, безумоўна, прысутнічае. Наколькі ведаю, толькі амерыканка Назі Паікідзэ і ўкраінка Марыя Музычук (экс-чэмпіёнка свету) рашуча адмовіліся выступаць у хустах мусульманскага стылю, а дзясяткі шахматыстак з усіх кантынентаў плюс суддзя з Беларусі паддаліся на прынаду. Калі б гэта было таварыское спаборніцтва – справа іншая, асабістая, а тут жа афіцыйны чэмпіянат пад эгідай сусветнай федэрацыі, якая быццам бы «адпрэчвае дыскрымінацыю па нацыянальных, палітычных, расавых, сацыяльных або рэлігійных прычынах»… 17 тыс. подпісаў пад пратэстам не змусілі ФІДЭ адмовіцца ад ганебнай імпрэзы.

М. Музычук (злева) і чэмпіёнка ЗША Н. Паікідзэ-Барнс.

У шахматы даўно вырашыў гуляць толькі як аматар, і сёлета яшчэ раз пераканаўся ў слушнасці свайго шляху: сёння прымушаюць жанчын закрываць валасы ў турнірнай зале (не ў мячэці!), заўтра прапануюць мужчынам замацаваць у носе кальцо, бо ў якой-небудзь афрыканскай краіне так прынята… Нават таталітарны Савецкі Саюз у 1930-х гадах, ладзячы міжнародныя турніры за свае грошы, не патрабаваў ад замежнікаў, каб яны надзявалі ў час гульні будзёнаўкі або махалі сцяжкамі з сярпом і молатам.

* * *

Апошнія два месяцы ў адміністрацыі Лукашэнкі спрэс перастаноўкі: замянілі медыка Косінца на інжынерку-вадаправодчыцу Качанаву, першым яе намеснікам паставілі Рыжанкова-малодшага, каторы ў канцы 1990-х служыў у пасольстве Беларусі ў Ізраілі, аднак мала чым запомніўся, зволілі намесніка Бузоўскага («мудры эксперт» Раман Я. за пару дзён да звальнення Б. прадказваў рост палітычнай вагі «маладога ідэолага рэжыму»…) Усё гэта cамо па сабе мяне турбуе; ліхаманкавыя, cупярэчлівыя крокі ўрадоўцаў – 11.02.2017 спярша абвясцілі пра высылку з Беларусі ўкраінскага літаратара Сяргея Жадана, праз некалькі гадзін скасавалі сваё рашэнне – пацвярджаюць, што давяраць «новым тварам» няма падстаў. Адбываецца соўганне напарсткамі перад вачыма наіўных, якія і на 23-м годзе кіравання вераць у «добрых чыноўнікаў»… Хіба для таго кіраўнікам адміністрацыі і «дэкрэт № 3», каб паказаць сваю «дабрыню» – узяць спраўкі ды вызваліць бедакоў ад збору на «дармаедства»?! (Амаль паводле Някрасава: «И – недоимку дарю!..»)

Злева направа: Р. Барадулін, Г. Рэлес, А. Карлюкевіч.

Тым не менш пабуду на хвілю наіўным і я. У снежні 2016 г. хваля вынесла наверх краязнаўцу, літаратара Алеся Карлюкевіча, экс-рэдактара «Чырвонай змены» і «Звязды» – ён стаў намеснікам міністра інфармацыі. У 2003 г. Рыгор Барадулін, светлая яму памяць, нахвальваў мне Карлюкевіча. Зважаючы на яго ранейшыя публікацыі, А. К. мае пэўны сантымент да яўрэйскага пісьменства (браў інтэрв’ю ў Гірша Рэлеса) і моваў. Не пацярпела б дзяржава сінявокая, калі б пры падтрымцы міністэрства ў ёй выйшаў, напрыклад, зборнік ідышных вершаў аўтарства кагосьці з ураджэнцаў Беларусі, таго ж Фелікса Баторына, які ў інтэрв’ю А. К. чамусь ператварыўся ў іўрытамоўнага паэта. Паведамляюць, што «ідыш вяртаецца ва Украіну», а мінкультуры колькі год таму падтрымала выхад вялікага ідыш-украінскага слоўніка. Чым Беларусь горшая? 🙂

Вольф Рубінчык, г. Мінск

17.02.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 17.02.2017  22:39

 

Марк Моисеевич Шапиро. Воспоминания (продолжение)

Начало

Но события развивались очень быстро. Однажды днём немецкие самолёты стали бомбить Бахмач — узловую станцию в двадцати километрах от Шаповаловки. Слышны были взрывы, земля тряслась, в небо поднимался столб чёрного дыма. Впервые я ощутил жуть от чего-то жестокого, мощного и неумолимого. Бомбёжки вскоре стали регулярными. Они происходили по ночам. Немцы развешивали «паникадила» — так люди называли осветительные авиабомбы. Видны были веера трассирующих пуль, земля тряслась от взрывов, и над городом поднималось зарево пожарищ. 

Я быстро привык к этим бомбёжкам. В колхозе убирали урожай, который в этом году был хорошим. Всех подлежащих призыву мужчин взяли в армию. Через село угоняли на восток табуны скота. Угнали и наш колхозный скот. Дед лишился своих волов. Когда их забирали, дед не выдержал и попросил у председателя колхоза, молодого пылкого коммуниста, оставить двух самых любимых — Валька и Валета. Председатель сунул деду в зубы ствол нагана и закричал:

— А этого ты не хочешь!?

Через село шли и шли огромные стада. Но разве они могли уйти от быстро наступавших немцев? Погонщики, считавшиеся мобилизованными, несли ответственность за скот по законам военного времени, вплоть до расстрела. Но узнав, что немцы догоняют, бросали свои стада на произвол судьбы и разбегались по домам. Всю осень нам с братом Тёмой приходилось стеречь огород от голодных, одичалых коров. Брать их, по крайней мере, открыто, не решались — это была государственная собственность, за которую можно было поплатиться.

По шляху, идущему через село с запада на восток, и по параллельной ему нашей улице, непрерывным потоком шли беженцы. Некоторые ехали на телегах, запряженных лошадьми, но большинство шли пешком. Стояло жаркое лето, но на некоторых тяжело бредущих людях были тёплые зимние пальто или шубы. Попадались стайки беспризорных мальчишек.

Местные относились к беженцам недружелюбно. В них видели сторонников Советской власти, виновных в разорении крестьян, в насильственной коллективизации, в разрушении церквей. Они воспринимались виновниками «голодомора». По этим причинам все откровенно ждали немцев, надеясь, что они вернут прежнюю доколхозную жизнь.

Проходили через село и войска. Остановилась на отдых какая-то часть, очевидно, недавно мобилизованных, ещё не вооруженных бойцов. К нам в хату зашли двое — один русский, с шинелью, но без винтовки, другой азиат, с винтовкой, которую он не выпускал из рук, но без шинели. Они говорили, что уже столкнулись с немцами и бежали от них. При этом один бросил винтовку, но сберёг шинель, другой, наоборот, бросил шинель, но сберёг винтовку. Их, наверно, присоединили к формирующейся части. Понадобилась большая и жесткая работа, чтобы быстро, на ходу, сделать боеспособных солдат из этих весьма условных бойцов.

Нашу Фанаську мобилизовали на рытьё противотанкового рва. Ров должен был пройти в пяти километрах от села, в сторону районного центра посёлка Борзна. Она и другие девчата там и ночевали.

Наступил момент, когда разрешили разобрать магазин и аптеку — приходи и бери, что хочешь. Но никто не бросился грабить. С мужицкой осторожностью государственное добро не расхватывали, опасаясь, что за это придётся отвечать. Послали на это дело мальчишек, которые крушили и ломали всё: били всё бьющееся, рассыпали сыпучее, разливали льющееся.

Точно так же эти разрушители поступили и со школой. Кто-то из соседских мальчишек сказал мне, что разгромили школьную библиотеку. Я тут же, никого не известив, побежал в центр села, где была школа-десятилетка. В школе уже никого не было. В коридоре на полу валялись разбитые приборы и истерзанные портреты учёных, писателей, политических деятелей. В классах все парты были перевёрнуты. В библиотеке полки с книгами были опрокинуты, и книги грудами лежали на полу. Какой-то мальчишка, чуть постарше меня, бродил по этим грудам, разглядывая некоторые поднятые из-под ног книги. Не найдя ничего, для себя интересного, ушел.

Я остался один. Книги давно уже были для меня огромной ценностью. Отец, несмотря на кочевой образ жизни, приобретал книги, в том числе детские. Читал их мне и брату вслух. А когда у нас появилась Маша, его чтение в свободное время лучших образцов русской и мировой литературы стали для нас любимейшим занятием. В Волковыске, окончив первый класс, я начал читать книги самостоятельно.

И вот я стоял перед грудами сокровищ. Я набрал охапку, сколько мог унести, и пошел домой. Дома Маша не ругала меня, но и не пустила на второй заход, хотя я порывался это сделать. Не все принесённые мной книги оказались интересными. Но некоторые читались мной и Тёмкой с увлечением. К сожалению, в самые тёмные времена Маша запрещала нам читать. 

Судьба же остальных книг библиотеки была трагической. Немцы, проходя через село, часто останавливались на отдых и при этом занимали школьное здание. Они топили печки книгами, партами, стеллажами и проч. Но книги отсырели — началась осень с дождями, а потом зима со снегом. В помещении был сырой воздух, и книги стали плохо гореть. Их выбросили во двор. Я узнал об этом и снова пошел туда, надеясь найти хоть что-нибудь. Книги лежали разбухшими, смёрзшимися глыбами. Они были мертвы. В первых числах сентября передовая линия фронта подступила к Шаповаловке. 

Вернулась с рытья окопов Фанаська. Она рассказывала, что проснувшись утром, девчата-землекопы не обнаружили военных, которые руководили работой, и отправились по домам.

В селе остановилась какая-то часть Красной Армии. Было похоже, что она собирается держать у нас оборону. В нашем вишняке расположились две пушки-сорокапятки.

Наступил день, когда немцы подошли к селу, и началось «боестолкновение». … Было серое пасмурное утро. Трещали выстрелы, слышался поющий тугой звук пролетающих пуль. Нам с братом очень хотелось сбегать в вишняк к артиллеристам и посмотреть, как они воюют, но Маша строго-настрого запретила отходить от хаты. Навестивший артиллеристов дед, вернувшись, сказал, что они просили не мешать им.

Над головой что-то провыло и грохнуло метрах в двухстах от нас на мощённом булыжником шляху. Дед сказал, что это бьёт немецкий миномёт. Сверкнуло молнией и резко сломалось в нашем вишняке — ударила одна из наших сорокапяток.

Мы с братом возбуждённо следили за перестрелкой. Страха не было. У нас всё ещё было ощущение, что мы вернёмся домой, в Волковыск, и будем рассказывать друзьям о виденной нами настоящей войне.

В середине дня всё стихло. Говорили, что немцы, натолкнувшись на сопротивление, обошли село стороной. Ночью ушли и наши. Утром начался мелкий дождь и продолжался целых два дня. В селе было безвластие — не было ни наших, ни немцев. Село будто вымерло; все тихо сидели по хатам.

К вечеру дождь перестал. Мы вдруг обратили внимание, что по шляху двигаются мотоциклы, машины…

Немцы!

Дед взял меня, и мы пошли с ним в центр села. По дороге нам стали встречаться немецкие солдаты — молодые, ладные, весёлые парни в расстёгнутых мундирах, без оружия. У всех на одной петлице мундира были две молнии — стилизованные буквы SS. Это я узнал позже. А тогда так и подумал, что это молнии. На рукавах и на фуражках — череп со скрещёнными костями.

Совсем недавно, читая мемуары генерала Гудериана, командующего немецкой танковой группой, которой в описываемое мной время была придана моторизованная дивизия СС «Дас Райх», я прочёл:

«…11 сентября [1941 года, М. Ш.]… дивизия СС «Рейх» заняла Борзну».

Борзна — это в 10-ти километрах севернее Шаповаловки. Возможно, тогда же или на следующий день, то есть 12 сентября 1941 года, была занята Шаповаловка, и встречавшиеся нам с дедом Лободёном на пути к центру села солдаты были из дивизии СС «Дас Райх».

Солдаты заходили в близлежащие к центру дворы и жестами просили разрешения нарвать яблок, в чём, разумеется, им никто не отказывал. Некоторые уже шли обратно с фуражками, полными яблок. Это были «солдаты победы». Они весело смеялись и громко переговаривались.

Мы с дедом подошли к правлению колхоза. На крыльцо вышел офицер. Дед заговорил с ним по-немецки. Тот ответил дружелюбно-заинтересованно, как турист, неожиданно услыхавший в чужой стране родную речь. Дед объяснил ему, что научился немецкому языку, будучи в плену в Германии, работая в Мангейме на «цукерфабрик» в 1916-1918-годах.

Немец буквально простонал: «О, Мангайм, Мангайм…» и даже, как будто, хотел броситься обнимать деда, но сдержался. Оказывается, Мангейм был его родным городом. Он завёл нас в помещение, где не было никакой мебели, а лишь лавки у стен, и они с дедом начали оживлённый разговор, очевидно, делясь воспоминаниями о родном Мангейме.

Я был одет по-городскому. На мне были «морская» курточка, короткие штаны, чулки, пристёгнутые резинками к лифчику, сандалии, на голове — фуражка-«капитанка».

Я присел на скамейку и смотрел на немецкого офицера с любопытством и без страха. Тогда я ещё ничего не знал о расовой политике Германии в отношении «восточных областей». Не знал я и того, что уже погиб Борис Шапиро, наш дорогой дядя Боба, что наш отец, Моисей Шапиро, командует полевым госпиталем 13-й армии, которая, огрызаясь, отходит на восток…

В какой-то момент дед указал на меня и сказал, что мой отец, его зять, военный врач, капитан, где-то воюет.

Это он перевёл мне, так же, как и ответ немца. Тот всё так же дружелюбно сказал, что он тоже капитан («гауптман»), что война скоро закончится, и мой отец вернётся домой. Он был уверен в своей скорой победе и великодушно обещал мне скорую встречу с моим отцом, его врагом.

Я не ощущал в нём врага. Деда интересовало, скоро ли он сможет получить обратно свою землю и не помешает ли этому то, что в его хате живут дети командира Красной Армии, да ещё и еврея.

Немец и на это ответил уклончиво — вот война закончится, тогда и разберёмся. Он был офицер «ваффен СС» (боевых формирований СС), и не его дело было решать земельные и национальные проблемы. Его дело было воевать.

Солдаты стали растапливать печь в комнате, не открыв заслонку трубы. Из печи повалил густой дым. Дед закашлялся и добродушно обругал солдат, очевидно, применяя при этом немецкую нецензурную лексику. Солдаты восприняли это с добродушным похохатыванием, подчинились дедовым указаниям, и печка запылала.

Офицер попросил деда принести какой-нибудь домашней еды. Дед ушел, а я остался сидеть на лавке. В комнату входили подчинённые гауптмана, он отдавал распоряжения. На меня никто не обращал внимания. Дед принёс десяток яиц и кусок сала. Гауптман велел солдатам соорудить яичницу на взявшейся откуда-то огромной сковороде. Мы с дедом скромно удалились.

После войны деда вызывали к следователю за коллаборационизм. Последствий это не имело.

Маша сразу же осудила отца за яйца и сало. Для неё немцы были враги, от которых она не ждала ничего хорошего.  Она ещё не знала, как поведут себя немцы дальше. Не знала и того, что её отец, по существу, «сдал» меня немецкому офицеру-эсэсовцу, который, по счастливой случайности, оказался лишенным антисемитских предубеждений.

Вскоре в селе была сформирована административная власть. На сходе селян был формально избран староста. Им стал бывший лавочник. Его двор был третьим от нашего. На той же улице Иващенкивке, если идти от центра. Стали возвращаться домой мобилизованные в Красную Армию мужики и парни. Они не собирались воевать и при первой же возможности перебегали к немцам. Те их не задерживали и отпускали по домам.

Молодые неженатые парни пошли служить в местную полицию. Они ходили в красноармейской форме со споротыми петлицами, на головах у них были шапки-кубанки, вооружены они были русскими винтовками.

Староста — высокий старик с большой бородой и торчащими в стороны усами, являл собой образец сельского «глытая» («мироеда»). Номинально он обладал большой властью. В селе над ним не было никого. Он подчинялся начальству, которое было в райцентре, в Борзне. У него было несколько человек в управе, ему подчинялись десятка два полицейских. Старосту не любили и презирали, и за прежнее мироедство, и за пособничество немцам. К тому же где-то в окрестных лесах были партизаны — председатели колхозов, ельсоветов, партработники, а также, возможно, «окруженцы», по существу, дезертиры, отсиживавшиеся в лесах, пока где-то шла война.

Наверно, у партизан была заранее заготовленная лесная база. Пока они не проявляли активной деятельности, но изредка приходили в село за продуктами. 

Староста производил впечатление неумного и недоброго человека. Похоже, он пребывал в вечном страхе. Он старался выполнять требования немцев, но и легко шел навстречу просьбам сельчан, подкреплённым хорошим «хабаром» (взяткой), что не прибавляло ему авторитета. Ему давали кусок сала, пару десятков яиц, бутылку самогона, колобок масла и т. д. За это он смотрел сквозь пальцы на производство того же самогона, на забой кабана или телёнка, что было запрещено, на пропуск очереди «в подводу» (возрождённая ямская служба для перевозки чиновников, офицеров-порученцев и проч.).

Колхозы не были распущены, работа в них шла прежним ходом, но в колхозе не было скотного двора. Остались только лошади, которые были необходимы для работы. Они были розданы по дворам. Так у нас появилась крупная серая кобыла с гнедым жеребёнком, который уже успел превратиться в кобылку-подростка. У деда Лободёна с доколхозных времён сохранились сбруя, телега, сани и выездные санки. Он всё это подремонтировал и использовал для колхозных работ и для себя. Пару раз он ездил «в подводу». Один раз отвозил в Борзну немецкого офицера, в другой раз итальянского.

Пока что за работу в колхозе платили неплохо. Выдали «подушно» зерно — по числу членов семьи. У нас было десять душ, поэтому зерна мы получили много. Так же подушно выделили делянки не выкопанного ещё картофеля, сахарной свёклы, не убранных помидоров. Картошку собрали и со своего огорода. Собрали также рожь, просо, коноплю, рапс, мак, подсолнух, огурцы, капусту, тыквы, лук, чеснок, кукурузу, фасоль, свёклу, морковь. К осени закололи огромного кабана, зимой зарезали телёнка. Хотя последнее делалось глубокой ночью, всё же Маша отнесла старосте десяток яиц и «шматок» сала.

Корова давала много молока, и, хотя часть его надо было сдавать в счёт поставок, оставалось ещё достаточно много. Куры несли яйца, петушков резали на мясо. В общем, продуктов было достаточно для сносной жизни. А ещё не утерянные доколхозные навыки позволяли вести почти натуральное хозяйство. 

Поздней осенью 41 года в селе начала работать школа. Маша, не раздумывая, послала меня и Тёму учиться: меня — во второй класс, Тёму — в четвёртый, последний, — школа была четырёхлетка. Записались мы под фамилией Шапиро.

В моём классе было не более десятка учеников — мальчишек и девчонок. Учительница учила нас, разумеется, поукраински, чтению, письму, арифметике и немецкому языку. Учебников никаких не было, учительница использовала листочки, вырванные из довоенных советских учебников. 

Я не успел приглядеться ни к учительнице, ни к соученикам, как учение для нас с братом закончилось. Одна из наших учительниц пришла поздним вечером к нам и сказала Маше:

— Заберите ваших хлопцев. А то при первой же проверке заберут и их, и нас.

Я не ощутил в этом первый порыв зловещего дыхания Холокоста. Но было горько и обидно, что я не могу учиться, как все.

Впрочем, другим ученикам повезло не намного больше, чем нам с братом. Через село проходили немецкие войска, они часто останавливались на ночлег, а иногда и на постой на несколько дней. Обычно они занимали дома в центре села, в том числе и школу. Занятия часто прерывались, снова возобновлялись, пока не прекратились полностью. Говорили, что до получения новых учебников. Но они так и не появились.

Это мало утешало меня. Но что было делать? Приходилось как-то оправдывать своё существование трудом в обширном хозяйстве деда Лободёна, для которого мы давно уже превратились из «дорогих гостей» в бездельников и «дармоедов». Но главным, очевидно, было то, что он боялся пострадать за то, что держит у себя в хате еврейских детей.

Маша сосредоточилась на своих детях, и мы для неё тоже оказались лишними и опасными, поскольку из-за нас могли пострадать и другие члены семьи, так сказать, заодно с нами. Чтобы не раздражать деда Лободёна, она запретила нам читать, забрала у нас книги и спрятала их где-то на чердаке. В то же время, мы должны были как можно больше трудиться в хозяйстве.

И мы трудились, понимая, что этим хоть в какой-то мере оправдываем своё существование. Мы, например, активно участвовали в изготовлении из сахарной свёклы браги, из которой гнали самогон.

Сахарную свёклу скармливали понемногу корове. Для коровы это было лакомство, и молоко получалось жирное и сладкое. Но корова давилась свёклой, поэтому свёкла шла на самогон.

… Когда брага «созрела», дед от кого-то принёс самогонный аппарат, наладил его вместе с хозяином, и «процесс пошел».

Из печной трубы там, где работал аппарат, шел характерный дымок. Когда у нас «закурилось», в хату пожаловал полицай — тщедушный юноша в серой шинели, в красноармейских сапогах, с кубанкой на голове и с винтовкой в руках. Он поздоровался, поставил винтовку в угол к вилочникам, прошел к столу и сел. Ему предложили стакан «первача». Он был в мрачном настроении и сначала отказывался от подношения. Потом всё же дал себя уговорить, выпил стакан, не поморщившись, как воду, и не закусывая.

Его «взяло», и он разговорился. Его речь сводилась к тому, что жизнь собачья. Он хотел дать понять, что служба требует от него прекратить «процесс», забрать аппарат и, может быть, даже арестовать самогонщиков. Но он ничего этого не сделает и вовсе не из-за того, что выпил стакан «первача», а потому, что он «свой», а не немецкий, и, вообще, человек, а не собака. Посидев некоторое время, полицай ушел.

Зимой мы много занимались изготовлением крупы из зерна на ножной ступе. Весной несколько дней тёрли мороженую картошку на крахмал. Несколько дней уходило на замачивание у колодца огромных бочек под капусту и другие соления. У нас проходил полный цикл обработки конопли и изготовления полотна.

Мы с Тёмкой участвовали в этом цикле. А потом щеголяли в полотняных штанах и рубахах, сшитых Машей на ручной швейной машине «Зингер». Вместо ремня мы использовали самодельную верёвку, пуговицы сами вырезали из дерева. В наши обязанности входило, в основном, вскапывание огорода лопатами, посадка и дальнейшая обработка картошки. И т. д. и т. п.

Окончание следует.

Опубликовано 17.02.2017  21:53

Сад кактусов в Холоне / גן הקקטוסים בחולון

 

17.02.2017 16:32

***

Быстрая реакция на материал поступила из Минска.

На фото, сделанном Ильей Резником 20.08.1998, Вольф Рубинчик с дядькой Марком у входа в сад кактусов, куда им не удалось попасть. В то время он был закрыт.

17.02.2017  20:50

 

 

 

5 месцаў самага прыгожага раёна Мінска. Трактарны

2017 – 02 – 15

Вялікая экскурсія па Трактарным: 5 месцаў самага прыгожага раёна Мінска

Трактарагорад!
CityDog.by працягвае знаёміць вас з раёнамі Мінска. Пачуўшы пра хуткі знос часткі раёна Трактарнага завода, мы паспяшаліся прайсціся па яшчэ некранутым пасёлку. Родныя месцы паказаў нам паэт Віктар Жыбуль, які нарадзіўся тут і жыве да цяперашняга часу.
________________________________________________________________________________________________________

Трактарны завод сапраўды адзін з самых харошых і дакладна – самы цэльны раён горада. Сіметрыя тут – усё, атмасфера месцамі нібы ў старажытнагрэчаскім полісе. Але 100 гадоў таму на гэтым месцы не было і следу цывілізацыі – тут быў дзікі лес.

– Парк 50-годдзя Кастрычніка – гэта тое, што засталося ад таго лесу, – расказвае Віктар. – У пісьменніка Сяргея Пясецкага ёсць раман “Багам ночы роўныя”. Там галоўныя героі Раман і Ліза вырашылі пашпацыраваць за горад, і падрабязна апісаны іх маршрут: праз Архірэйскую слабодку (вуліцу Пуліхава), уздоўж чыгункі, цераз рачулку Сляпянку і далей у лес, па якім яны дайшлі да вельмі прыгожага возера. Я ўсё думаю, дзе ж магло быць гэтае возера. Атрымліваецца, недзе тут, на тэрыторыі пасёлка! Але ніхто пра яго не памятае. Хоць у нарысах пра будаўніцтва пасёлка я чытаў, што ён пачаў будавацца на беразе сажалкі…

Звычайна наш раён называюць Трактарны пасёлак, але вы можаце сустрэць і назву Трактарагорад. Гэта такая паэтычная назва, яна ўзнікла, калі раён толькі будаваўся і паэты яго апявалі ў вершах, называлі яго Трактарагорад або Трактараград.

Ад Трактарнага завода ідзе бульвар Трактарабудаўнікоў. Ён выглядае пачаткам параднай восі Трактарнага пасёлка і закліканы прадставіць такі бок жыцця рабочых, як спорт. Тут дагэтуль захаваўся стадыён, узімку яго заліваюць – і атрымліваецца каток.

А трохі вышэй за стадыён – пляцоўка для гульні ў гарадкі. Гэта ўнікальная пляцоўка, бо раней у Мінску было 8 або 10 такіх, а цяпер толькі дзве: тут і на завулку Казлова. Тут калісьці даўно былі стэнды, дзе ўсе фігуры былі намаляваны і падпісаны.

“Фантанчык, які захаваўся з пачатку 50-х гадоў: улетку для піцця, а насамрэч для заліўкі катка. Калі нехта кажа, што ў Трактарным пасёлку не захавалася старых фантанаў, то я паказваю – вось, адзін захаваўся”.

З бульвара Трактарабудаўнікоў адкрываецца перспектыва на пасёлак і на вуліцу Алега Кашавога – самую парадную вуліцу Трактарагорада.

“У пасёлка былі два асноўныя архітэктары: Сямён Разэнфельд і Веніямін Кастэнка – яны самі з Харкава, але працавалі доўгі час тут”.

У перспектыве вуліцы Кашавога – інтэрнат Трактарнага завода. Яго спраектаваў Леанід Левін, адзін з аўтараў мемарыяла “Хатынь” і плошчы Якуба Коласа.

У вуліцу Кашавога, відаць, архітэктары імкнуліся ўкласці найбольш усяго, яна самая функцыянальная: там і крамы, і бібліятэка, аптэка, хімчыстка, атэлье, дзіцячы садок, зберкаса – усе неабходныя ўстановы для шчаслівага жыцця працоўных. Гэта цэнтральная вуліца пасёлка, а другая цэнтральная – Стаханаўская, яна, наадварот, ціхая, спакойная.

 

МЕСЦА № 1, НА ВЫПАДАК ВАЙНЫ:
СТАРЫ ДОМ КУЛЬТУРЫ ТРАКТАРНАГА ЗАВОДА
(РОГ КАШАВОГА І КЛУМАВА)

Калі з бульвара Трактарабудаўнікоў звярнуць направа і прайсці ў пачатак вуліцы Алега Кашавога, можна ўбачыць самы стары будынак пасёлка, які вы дакладна пазнаеце, нават калі ніколі тут не гулялі.

– Будынак з рэстаранам “Колас” (не ведаю, што замест яго будзе цяпер) – візітоўка нашага раёна. Дом мае вось такую арыгінальную вежу. Калі мясціны яшчэ былі ўскраінай, тыя, хто ехалі з горада, бачылі вежу і разумелі, што вось пачынаецца Трактарны пасёлак. Некаторыя думаюць, што некалі тут была пажарная частка, але гэта няпраўда. Вежа мае найперш дэкаратыўную функцыю, але ў савецкія часы не ўсё так проста было: такія вежы выкарыстоўваліся і як патэнцыйны назіральны пункт на выпадак вайны ці чаго-небудзь такога надзвычайнага.

Гэта, дарэчы, самы стары будынак Трактарнага пасёлка, пабудаваны яшчэ да вайны, у канцы 30-х. Тады тут будаваўся не Трактарны завод, а авіяцыйны, на якім перад самай вайной пачалі збіраць самалёты Як-9. У пісьменніцы Веры Лютавай ёсць аповесць “Зарево над лесом” пра будаўніцтва трактарнага завода, і вось адзін з герояў жыў у развалінах заводаўпраўлення авіяцыйнага завода, толькі ў аповесці нельга было назваць завод авіяцыйным (тут збіраліся канструяваць ваенныя знішчальнікі, таму месца было засакрэчана), і ён пераўтварыўся ў станкарамонтны.

Пасля вайны гэты дом адрэстаўравалі і зрабілі тут заводскі клуб: была кіназала, канцэртная зала, бібліятэка, дошка гонару – карацей, усё адразу. Такую ролю ён выконваў, пакуль не збудавалі новы будынак ДК МТЗ. Пасля таго тут месціўся дом фізкультуры і рэдакцыя заводскaй газеты, у якой, дарэчы, нейкі час працаваў пісьменнік Альгерд Бахарэвіч. У яго кнізе “Натуральная афарбоўка” вобраз прадпрыемства спісаны якраз з Трактарнага завода, бо сам Альгерд паводле свайго абавязку часта там бываў.

“Раней гэты будынак выглядаў больш каларытна, асабліва са двара: было бачна, што ён пабудаваны са старой чырвонай цэглы, а цяпер гэта ўсё абклалі футрам. Раней ён быў з вуліцы тынкаваны, а з двара цагляны”.

МЕСЦА №2, ДЗІЦЯЧАЕ:
СКВЕР І КВАРТАЛ КЛУМАВА-СТАХАНАЎСКАЯ

– Клуб, які мы толькі што пабачылі, даў імя вуліцы Клубнай. Але па сугуччы ў 1967 годзе яна была пераназвана імем Клумава.

Гэта сквер Клумава, а раней жыхары яго называлі проста Чыгуначны – па краі яго праходзіць чыгунка на Маскву. У дзяцінстве мы з бабуляй хадзілі сюды збіраць грыбы – зялёнкі і радоўкі. Тут калісьці быў фантан – круглы такі басейнік з рыбкамі. Таксама некалі, кажуць старажылы, была летняя эстрада. А ў мой час тут месцілася футбольнае поле. З ім у мяне звязаны траўматычны ўспамін: я бег па ім, бег, а там ляжалі паваленыя вароты, я зачапіўся і так моцна пабіў калена, што пару гадзін не мог хадзіць.

Мы ў дзяцінстве лазілі праз чыгунку на Завод аўтаматычных ліній, там былі раскіданы шарыкі, бракаваныя падшыпнікі, мы іх збіралі для сваіх гульняў. Незадоўга пасля таго, як мяне моцна пакусаў сабака, мы з сябрамі чарговы раз туды ішлі, і яны кажуць: “Вось прыйдзем, а там на нас ужо ўсё падрыхтавана: дэсантнікі з аўтаматамі, танкі, аўчаркі…” Я кажу: “Ой, толькі не аўчаркі!” Яны кажуць: “Не палохайце вы яго гэтымі танкістамі, дэсантнікамі, з яго хопіць і аўчарак!”

Дарэчы, у фільме “Гамункулус” 1988 года ёсць эпізод, калі міліцыянеры ў канаве ля гэтай чыгункі, недзе ў кустах, знаходзяць дзіцячы труп. І са словамі “Ну ўсё, паехалі ў морг” яны едуць па Стаханаўскай, Чабатарова… А на Чабатарова кадры ўжо пераключаюцца ў сам морг. Але цікава, што ў дзяцінстве мы адзін аднаго любілі палохаць: там стаялі ў двары дзве нежылыя пабудовы, і мы прыдумалі, быццам у адной з іх быў крэматорый морга, а ў другой крэматорый раддома. Мне так сябры сказалі, я пытаюся: “Як гэта – крэматорый раддома?”, а яны кажуць: “Ну, дзяцей шмат памірала, вось і зрабілі крэматорый раддома!”

Хоць, вядома, ніякіх крэматорыяў там не было: адзін з будынкаў быў заўжды закалочаны, а ў другім некалі месцілася нейкія медыцынская ўстанова. Калі яна выехала, мы туды залезлі і пазнаходзілі такія рэльефныя плакаты з выявамі сардэчна-сасудзістай сістэмы, нерваў, костак – і развесілі ў сябе падвале!

А ў двары клінікі “Новое зрение” з нядаўніх часоў знаходзіцца скульптурная кампазіцыя “Кот і мышы”. Кажуць, гэта нехта з супрацоўнікаў клінікі мае яшчэ і талент скульптара – вось і зрабіў кампазіцыю. Некаторым гэта кампазіцыя падаецца, скажам так, саркастычнай, бо доктар выяўлены ў абліччы ката, а пацыенты – у абліччы мышэй.

Са сквера мы павярнулі на вуліцу Стаханаўскую – другую вось Трактарнага пасёлка. На ёй знакаміты дом з Пасейдонам: дзівоснае яднанне сацыялізму і мадэрну, адзінае ў Мінску.

– Што цікава, калі дом быў пабудаваны, то гэтых русалачак і Пасейдона не было, яны з’явіліся ў пачатку 2000-х, калі прадпрымальнік перарабіў былую краму гародніны ў краму “Водный мир”, дзе прадавалі акварыумы і рыбак. Уласнік, напэўна, меў мастацкі густ – гэты барэльеф вельмі добра сюды ўпісаўся.

Спачатку дом з Пасейдонам будавалі для інжынерна-тэхнічных работнікаў Трактарнага завода. А на іншым канцы квартала сялілі ўдарнікаў-стаханаўцаў, перадавікоў вытворчасці. Таму і вуліцу назвалі Стаханаўскай.

Квартал мае сіметрычны выгляд. І паміж аднолькавымі дамамі інжынераў і стаханаўцаў стаіць дом, які, мяркуючы па ўсім, застаўся з даваеннай пабудовы, хоць на пашпарце і напісана “1949 год”. Гэта тыповы ДАС – дом афіцэрскага саставу. Там вялікія кватэры. Думаю, гэты дом будавалі для афіцэраў авіяцыі.

МЕСЦА №3, ЯКОЕ ХУТКА ЗНІКНЕ:
КВАРТАЛ ВУЛІЦ КЛУМАВА, ШЧАРБАКОВА, ЧАБАТАРОВА

Заходзім у двор дома з Пасейдонам, і Віктар паказвае нам квартал – партал у 50-я, час спадзяванняў, надзей і маладога запалу. Гэта квартал, які ў бліжэйшыя тыдні будзе знесены. Праўда, кажа ён, зруйнуюць толькі двухпавярховыя дамы.

– Кожны з гэтых дамоў паасобку, магчыма, і не ўяўляе каштоўнасці, але ўся горадабудаўнічая кампазіцыя, гэтае размяшчэнне па восі сіметрыі – гэта ж было ў свой час вельмі прадумана! Гэта вельмі хочацца захаваць.

Тут ніхто не жыве. Усе гэтыя двухпавярховікі ўжо адселеныя.

– А што будзе на месцы гэтых дамоў?

– Быў распрацаваны праект сяміпавярховых жылых дамоў. Але, як мне стала вядома, пакуль час ішоў, гэты праект быццам бы паспеў састарэць і ў чымсьці ўжо не адпавядае заканадаўству. Але зносіць квартал усё адно збіраюцца! Атрымліваецца такі знос дзеля зносу, а можна было б гэта і захаваць, каб аблічча пасёлка засталося больш-менш цэласнае.

Некаторыя спецыялісты па культуры прапанавалі падаць заяўку ў ЮНЕСКА, каб уключыць у фонд міжнароднай спадчыны забудову 50-х гадоў адразу некалькіх гарадоў: Берліна, Варшавы і Мінска. Палякі падумалі і вырашылі ўключыць туды рабочы пасёлак пад Кракавам – Новая Гута, – які шмат у чым нагадвае наш Трактарагорад. У Новую Гуту возяць турыстаў нават з замежжа! Вось так цікава: тое, што ў Польшчы хочуць захаваць, у нас прапануюць знесці.

Квартал можна было б аддаць пад дэкарацыі “Беларусьфільму” – ён карыстаецца шалёнай папулярнасцю ў рэжысёраў, расказвае Віктар:

– У гэтым квартале штогод здымаюць самыя розныя фільмы – і дэтэктывы, і фантастыку, – людзі ўжо да гэтага прывычныя. Тут быў зняты фільм, які пазіцыянуюць як першы прафесійны расійскі зомбі-фільм “Зима мертвецов. Метелица”. І якраз на Стаханаўскай адбылася самая кульмінацыйная бітва з зомбі: там цэлы натоўп гэтых зомбі ідзе на людзей – а людзі гэты натоўп мочаць.

Мясцовыя жыхары бачылі не толькі зомбі: тут здымаўся фільм “Слон” з Сяргеем Шнуравым (слана ў ім насамрэч гралі двое сланоў). Слон у фільме ішоў па вуліцы Чабатарова, ёсць там такія кадры.

Яшчэ тут здымаліся фільмы “Живая мишень”, “Трюкач”, “Родная кровиночка”… І цяпер вось, што гэта там здымаюць?..

Ідзём глядзець. Здымкі адбываюцца каля каларытнай закінутай сядзібы нібы з кніг Стывена Кінга. Сядзіба аказваецца першымі яслямі Трактарнага завода.

– Яслі пабудавалі ў 1947-м. У пісьменніка Міколы Гарулёва ёсць нарыс пад назвай “Жыллёвы гарадок”, напісаны ў канцы 40-х, у ім пісьменнік апісвае сваё падарожжа па вуліцы 11-га квартала, цяпер гэта Чабатарова. Ён піша, як заходзіў у Дом стаханаўцаў у госці да аднаго з ударнікаў, потым ішоў у яслі, размаўляў з загадчыцай. Яна расказвала, як там добра дзецям, якія ў іх планы – напрыклад, высадзіць розныя расліны па тэрыторыі сада… Раней перад садком раслі кедры, а цяпер мы можам тут бачыць веймутаву сасну, гэта дрэва Паўночнай Амерыкі, рэдкае для Беларусі.

Вядома, раней гэты двор выглядаў абсалютна іначай: тут былі агароды, гаспадарчыя будкі (там захоўвалі мяцёлкі, граблі, рыдлёўкі). Былі тут і драўляныя сараі, у якіх некаторыя людзі трымалі курэй, а можа, і яшчэ якую жывёлу…

Моўчкі чакаем, калі фатограф здыме мясцовую жыхарку на прагулцы з сабачкам.

– Вось пра сабак, дарэчы. Калі жыхары выязджалі з гэтага квартала, то адна сям’я пакінула сабак. Яны былі такія невялічкія, мяшаныя, адзін чымсьці нагадваў шпіца, другі пекінэса. Гэтыя сабакі нейкі час жылі ў двары, і мы з жонкай хацелі іх адлавіць ды перадаць зааабаронцам. Але, як толькі мы надумалі, прыехала іх гаспадыня, забрала і выкінула недзе на Каменнай горцы. Адзін сабака так і не знайшоўся, а другога знайшлі ў дварах на Грушаўцы. Сабачка быў на некалькіх ператрымках і нарэшце апынуўся ў Шабанах. Мы яго назвалі Марсікам. Бо Марс – бог вайны, а ён быў такі ваяўнічы, абараняў свайго сябра, з якім тут застаўся, брахаў на ўсіх.

МЕСЦА №4, ВУСЦІШНАЕ:
ВУЛІЦА ШЧАРБАКОВА І ВАКОЛІЦЫ

Па Стаханаўскай і Стаханаўскім завулку ідзём на таямнічую вуліцу Шчарбакова – пра яе Віктар ведае многа страшных гісторый. Але спярша…

– Мы ідзём па завулку, які цяпер завецца Стаханаўскім, але раней быў Банным, бо тут знаходзілася ды і цяпер ёсць раённая лазня. Дарэчы, калі завулак назвалі Банны, сярод будаўнікоў, напэўна, было шмат жартаў, бо ў аднаго стаханаўца-будаўніка было прозвішча Банны, і ён якраз будаваў гэтыя кварталы – Лявон Канстанцінавіч Банны.

На гэтым завулку знаходзіцца ўстанова “Адраджэнне рамёстваў”, хоць і не завод, але мы, малыя, лічылі яе заводам. Тут вечна на рэстаўрацыі стаялі скульптуры Леніна – вось і цяпер стаіць!

– На вуліцы Шчарбакова, у доме №21 знаходзіцца мільённы метр.

– ???

– У 1968 годзе будаўнічая арганізацыя МАПІД пабудавала мільённы квадратны метр жылля (адлік вялі з 1961 года). Гэты мільённы квадратны метр аказаўся на вуліцы Шчарбакова. Калісьці на доме была памятная дошка і пано, але дошку знялі, а пано зарабілі шубай. За домам была крутая горка, там дзеці любілі катацца на санках. Гэту горку называлі Мільёнка.

На суседніх дамах, Шчарбакова, 25 і 27, захавалася прывітанне з 1950-х: шыльды з тэлефонамі нейкіх камунальных службаў, не актуальнымі ўжо паўстагоддзя. Так і вісяць.

У доме па Шчарбакова, 17 быў інтэрнат, яго зачынілі ў другой палове 80-х, і ён доўга стаяў пусты. Гадоў дзесяць яго перараблялі на жылы дом. Калі рамонт падыходзіў да фінальнай стадыі, у падвале знайшлі муміфікаваны труп. Пачалося следства, выявілі, што забіты быў жыхаром інтэрната, і нават знайшлі забойцу, але не змаглі пакараць, бо той чалавек ужо памёр.

Той самы інтэрнат.

Віктар вядзе нас да пачатку вуліцы Шчарбакова, часам збочваем у двары, потым зноў вяртаемся. Павярнуўшы налева, на Вучнёўскі завулак, упіраемся ў царкву.

– На месцы царквы раней быў Піянерскі сквер. Была тут летняя эстрада, дзе па святах адбываліся канцэрты. А яшчэ тут стаяў карабель: аснова ў выглядзе цаглянай сценкі, у ёй круглыя дзіркі, мачты, дзеці любілі тут лазіць, гулялі ў квача, у вайнушку.

Цяпер гэту тэрыторыю аддалі царкве. Жыхары ставяцца да гэтага па-рознаму. Адны кажуць, маўляў, добра, што ў нас тут царква будзе, народ, можа, стане меней п’янстваваць, задумаецца пра высокія матэрыі. А іншыя кажуць: вось, адабралі ў дзяцей сквер…

Гістарычная агароджа сквера яшчэ дзе-нідзе засталася.

Выбіраемся з двароў назад на Шчарбакова. Віктар кажа:

– Ну, пракляты дом я, напэўна, не буду паказваць…

– Вы што, абавязкова пакажыце пракляты дом!

– Ну добра. Сам я ні з кім адтуль не знаёмы, але чытаў матэрыял журналісткі Веранікі Чаркасавай, дзе яна піша, што ў гэтым доме – Шчарбакова, 5а – часта здараюцца няшчасныя выпадкі, людзі паміраюць хуткімі тэмпамі… Гэты дом пабудавалі на нямецкіх пахаваннях. Пад ім, за ім і на тэрыторыі аўтарамонтнага завода знаходзяцца нямецкія могілкі.

Большую частку Трактарнага пасёлка будавалі ваеннапалонныя, і тут, на месцы гэтага дома, іх хавалі, калі хто паміраў. Пра палонных немцаў мясцовыя старажылы расказвалі такую гісторыю: адзін палонны вырашыў уцячы і ў адной з новабудоўляў пракапаў падземны ход. Ён схаваўся ў гэтым ходзе, а яго таварышы таго не заўважылі і ход замуравалі.

– І чым скончылася? – мы затаілі дыханне.

– А што было потым, мне ўжо не расказвалі.

МЕСЦА №5, РЭЛІКТАВАЕ:
ВУЛІЦА БУДЗЁННАГА І ВАКОЛІЦЫ

– Назву для вуліцы, як і ў выпадку з вуліцай Клумава, падабралі па сугучнасці: раней тут пачыналася вёска Будзілава, яна ішла ў бок плошчы Ванеева і далей за Партызанскі праспект. Гэта Будзілава і дало назву вуліцы Будзённага.

Тут цяпер хрушчоўкі, а пасля вайны быў так званы сацгарадок, з баракаў.

Цяпер на гэтай вуліцы стаіць універсам “Трактаразаводскі”, а раней на яго месцы быў рынак. У мяне пра рынак захаваліся ўспаміны з зусім ранняга дзяцінства: каменная крама “Рыба” – зусім маленькая, але архітэктурай нагадвала тое, што вакол. Калі пабудавалі ўніверсам, гандлёвыя шэрагі паставілі побач, вось і цяпер трохі ад іх засталося.

У доме па Будзённага, 19 на першым паверсе некалі была дзіцячая паліклініка. Праз паліклініку ішоў даволі доўгі калідор, які заканчваўся цемнаватым тупіком. І там, памятаю, быў стэнд, дзе было нешта напісана пра тэорыю Дарвіна. Была намалявана страшнаватая малпа, з вышчаранымі зубамі, і побач стаяў барадаты Дарвін. Было трохі страшна зазіраць у гэты закуток, а ў той жа час цікава разглядаць, што гэта за карцінкі такія!

Паліклінікі даўно ўжо няма, але ў двары, на доме, дзе быў яе філіял (Стаханаўская, 41), засталася старая-старая шыльда “Молочно-раздаточный пункт”: тут раздавалі малако жанчынам, у якіх свайго не хапала. Гэтымі чырвонымі дзвярыма даўно не карыстаюцца, а шыльда вось вісіць.

А яшчэ ў гэтым жа двары знаходзіцца адзіны ў квартале будынак (Будзённага, 15а), на якім стаіць дата пабудовы – 1947. Астатнія дамы пазнейшыя, а гэты захаваўся яшчэ ад паваеннага барачнага пасёлка. Але будынак ніколі не быў жылым: спярша тут была крама тканін, пасля друкарня.

Побач знаходзіцца і візітоўка раёна – унікальная скульптура “Дзяўчынка на самакаце”. Такіх у горадзе больш няма! Многія называюць дзяўчынку хлопчыкам, але, калі прыгледзецца, на галаве можна ўбачыць маленькія арматурынкі – гэта касічкі.

Мядзведзікі з бочачкай ёсць і ў іншых раёнах, а вось дзяўчынка на самакаце ў горадзе толькі адна.

Тут жа школа №22, самая старая ў пасёлку. На школе засталіся характэрныя барэльефы 50-х гадоў: глобусы, цыркулі.

А ў доме за школай захаваўся фрагмент старой агароджы. Звярніце ўвагу: з трактарчыкам! Такой агароджай былі абнесены многія дамы ў квартале, а цяпер застаўся толькі адзін.

І ЯШЧЭ КРЫХУ…

Колер раёна: крэмавы. Не такі, як цяпер, а такі, які прасочваўся трошкі раней у забудове пасёлка.

Пах раёна: ліцейкі Трактарнага завода! Але гэты цэх працуе не заўсёды, таму пры жаданні тут можна ўлавіць і больш прыемныя пахі. Улетку ў дварах расце шмат кветак – вось яны пахнуць прыемна.

Гук раёна: гэта раён заводскі, таму гукі адпаведныя, але часцей тут чуеш якраз не заводы, а чыгунку (цягнікі на маскоўскі кірунак) і трамвай.

Смак раёна: чамусьці мне прыгадваецца, як у дзяцінстве на вуліцы Кашавога, у доме, дзе цяпер сэканд-хэнд, была кавярня “Красная Шапочка”. Дзеці любілі туды хадзіць, бо там былі розныя смачныя малочныя стравы: крэм “Сняжок”, крэм “Пінгвін”… Гэта кавярня была ў падвальчыку, дзе цяпер сэканд-хэнд. Там унутры стаялі скульптуры Чырвонай Шапачкі і ваўка.

Арыгiнал

Апублiкавана 16.02.2017  17:36

В. Рубінчык. КАТЛЕТЫ & МУХІ (41)

Пяты дзясятак аўтару яшчэ не пайшоў, а серыям – пайшоў… Чаму б і не пісаць, што думаеш, калі ёсць маральная падтрымка? 🙂

Здарылася падзейка: у Мінску пажылы рэдактар недзяржаўнай газеты сам-насам сустрэўся з Лукашэнкам і згуляў з ім у «абдымашкі», а заадно падзяліўся набалелым, бы з тым псіхатэрапеўтам. Штопраўда, злыя, няветлыя людзі заўважылі, што не варта было абдымацца з чалавекам, які цябе незаконна зволіў: Вольга Седакова з яе паняццямі пра «зло» не адабрае. Яшчэ злейшыя ўспомнілі, што ў 1995 г. Іосіф С. доўга без працы не сядзеў: змяніў «Народную газету» на «Народную волю» і неўзабаве пабудаваў сабе з «апазіцыйнасці» дом пад Мінскам. Прайграныя на роўных месцах суды з выплатай вялізных штрафаў, страта даверу палітыкаў і экспертаў, падзенне тыражу – усё гэта не збянтэжыла былога камсамольскага сакратара і слухача Акадэміі грамадскіх навук пры ЦК КПСС. Не, зразумела, і такое «жаўтаватае» выданне, як «Народная воля», мае сваю аўдыторыю – наклад 25 тыс. таксама не жарт. Але прыпамінаю: калі ў 2009–2011 гг. я рабіў на пошце, жыхары Мінска падпісваліся на «НВ» даволі вяла, куды радзей, чым на «АиФ» ды «КП».

Пасля таго, як І. Сярэдзіч агучыў прапанову да А. Лукашэнкі «стаць другім Ярузэльскім» і сесці за круглы стол, пачаліся кпіны. Даследчык Павел Усаў мяркуе: «Зыходзячы з асаблівасцей функцыянавання беларускай палітычнай сістэмы, месца апазіцыі ЗАЎСЁДЫ будзе ПАД СТАЛОМ, а не за ім». Мяне нудзіць ад такой катэгарычнасці: людзі, якіх залічваюць у апазіцыю (лепей бы называць іх альтэрнатыўнымі або дэмакратычнымі сіламі), не настолькі бязглуздыя, як часам выглядае. Адсотак «разумнікаў» сярод іх не меншы, а нават большы, чым сярод чыноўнікаў; ну, запрашаў жа Міхась Мясніковіч Стася Багданкевіча ў 2011 г. для кансультацыі ў цяжкі час, і не пад стол садзіў, а за стол… Уражвае, як аналітык У. адмаўляецца прызнаваць змены апошніх гадоў: «Беларускае грамадства не мяняецца, як не мяняецца сутнасць самой палітычнай сістэмы, у якой няма нічога беларускага. За ўсімі палітычнымі дэкарацыямі (часткай якіх можа стаць «круглы стол») зеўрае агромністая цывілізацыйная пустэча». Грамадства мяняецца, разумнее, няхай і марудна; іншая рэч, што мы не ў Польшчы, і Лукашэнку няма сэнсу апранаць на сябе мундзір Ярузэльскага. Хутчэй гаворка можа ісці пра лібералізацыю паводле пярсідскага іспанскага ўзору.

Прачытана ў першым-лепшым рэфераце: «Іспанія ў 1959 прыняла «План эканамічнай стабілізацыі», які аслабіў адміністрацыйны кантроль над эканомікай. Быў адкрыты шырокі доступ замежнаму капіталу… Ф. Франка пільна сачыў, каб лібералізацыя адносілася толькі да сферы эканомікі і адпрэчваў дэмакратызацыю палітычнага і сацыяльнага жыцця». І тым не менш: «Лібералізацыя эканомікі і эканамічны рост у 1960-я гады суправаджаліся некаторымі палітычнымі саступкамі. У 1966 быў прыняты Арганічны закон, які ўнес рад ліберальных паправак да канстытуцыі».

Відавочна, логікай «спачатку эканоміка, а калі-небудзь, праз гады – правы чалавека і палітыка» кіруюцца і заходнія дабрадзеі, нават тыя, хто яшчэ не зусім загруз у цынізме. «Круглы стол» такі мажлівы, аднак, вядома, у бліжэйшы час ён прывядзе толькі да касметычных змен у сістэме. Напрыклад, за «грандыёзную саступку» патэнцыйным інвестарам і крэдыторам з ЕС можна выдаць увядзенне ў Беларусі суда прысяжных (нагадаю, паабяцанага Лукашэнкам яшчэ ў 2010 г.) або пасады ўпаўнаважанага па правах чалавека, «омбудсмена». Пра патрэбу ў гэтай пасадзе таксама гаварылася шмат гадоў таму, але і ў 2001 г., абяцаючы стварыць «інстытут упаўнаважанага», кандыдат мянціў так: «Але прэзідэнт не можа перакласці свой канстытуцыйны абавязак быць гарантам правоў чалавека на якім б там ні было інстытут. Толькі галава дзяржавы, валодаючы паводле Канстытуцыі шырокімі паўнамоцтвамі, зможа забяспечыць гарантыю правоў і свабод грамадзян». Амаль тое самае чаўпе апошні год. Ну, гэта вядомая ў палітыцы з’ява: «речка движется и не движется» (С), упаўнаважаны патрэбен і непатрэбен…

На добры лад, што варта было зрабіць з судамі ў рамках канстытуцыйнай рэформы (рэферэндум жа ўсё адно мае адбыцца): адмяніць або абмежаваць прызначэнне суддзяў прэзідэнтам, а дэ-факта міністэрствам юстыцыі і клеркамі з адміністрацыі Лукашэнкі, перадаць гэтае права парламенту. Ліквідаваць верхнюю палату цяперашняга «нацыянальнага сходу», што дазволіць зэканоміць кучу грошай (тожа мне англійскія лорды – «Савет рэспублікі»…). Правесці новыя выбары паводле такой сістэмы, якая дазволіла б трапіць у парламент альтэрнатыўна мыслячым людзям, і не 1%, а хаця б 15-25%. У Бібі Нетаньягу апазіцыя ў Кнэсеце больш самавітая, кантралюе да 40-45% месцаў – і нічога, з 2009 г. прэм’ер-міністр неяк дае рады, жывіцца ад сваіх супернікаў «непрычасанымі» ідэямі.

Чаму я раптам пра Ізраіль? Па-першае, сайт ізраільска-беларускі… Па-другое – тутэйшыя чыноўнікі, дый іхнія апаненты, любяць спасылацца на досвед блізкаўсходняй дзяржавы. От доктар гістарычных навук Ігар Марзалюк, калі быў членам «сената» Савета рэспублікі, каментаваў прыняцце ўказа пра нелегальныя археалагічныя пошукі ў Беларусі: «Жорсткае да вандалаў заканадаўства, напрыклад, у Ізраілі, дзе за вольныя раскопкі адразу прадугледжваюцца тэрміны зняволення ад 5 гадоў» (сумняваюся, што так «адразу»; артыкул пра закон 1978 г. не пацвярджае…). Цяпер, перабраўшыся ў «ніжнюю палату», доктар заклікае пры забеспячэнні правоў беларускамоўных грамадзян дзейнічаць «роўна і спакойна», «на першы план ставіць свабоду выбару чалавека». У прынцыпе-та ніхто не за «гвалт», але ж довады ў гісторыка… «Напрыклад, іўрыт быў мёртвай мовай, мовай Торы, але жаданне ў сэрцах мільёнаў яўрэяў зрабіла яго жывой мовай, адрадзіла гэтую мову. Усё залежыць ад жадання, самае важнае – гэта мова сэрца». Мне аднаму здаецца, што мову Торы, а дакладней, ТАНАХу, які ў ХІХ ст. штодня чыталі тыя самыя мільёны, некарэктна называць «мёртвай»? Дый энтузіясты адраджэння іўрыта як гутарковай мовы не чакалі, пакуль мільёны прачнуцца… І адбывалася адраджэнне не толькі «па жаданні сэрца» тых адраджэнцаў, а і з ужываннем адміністратыўных вагароў. У Палестыне пачатку ХХ ст. вяліся несупынныя «моўныя войны», ахвярай якіх стаў, у прыватнасці, ідыш: «без гвалту і прымусу» не абышлося. Думаю, прафесар пра ўсё гэта ведае, аднак хітруе, прапануючы ісці «мірным яўрэйскім шляхам».

«Заляпіў» і Зянон Пазняк у канцы снежня 2016 г. – у духу савецкай песні «и вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди»: «Барацьба за Беларусь-ВКЛ ня скончана… Яна будзе працягвацца ўвесь час, пакуль будзе існаваць маскоўская імпэрыя і яе палітыка Арды. Наша становішча можна дакладна параўнаць са становішчам дзяржавы Ізраіль у арабскім сьвеце. І дакладна гэтак, як Ізраіль, мы мусім дзейнічаць, каб быць і адстойваць сваё існаваньне, а ў канцовым варыянце – перамагаць. Дзяржаўнымі прыярытэтамі мусяць быць – Беларуская мова, высокатэхналягічная эканоміка, рынкавая нацыянальна абумоўленая вытворчасьць, адукацыя, моцная сучасная армія і тэрытарыяльная абарона». Як Беларусь у Еўропе можа дзейнічаць «дакладна гэтак», як Ізраіль у Азіі? Аб’явіць Расіі вайну (зрэшты, Зянон лічыць, што вайна і так ужо ідзе)? Пачаць прызываць дзяўчат у войска? Зноў завезці на тэрыторыю краіны ядзерную зброю? Ад 90 да 99% беларусаў не прымуць такія ідэі ні оптам, ні ў розніцу; відаць, адчуваючы гэта, Зянон Станіслававіч і не едзе да нас ужо 21-ы год.

Гэты ж «антылюмпенскі» палітык пару тыдняў таму аж у трох месцах бухнуў дыялогамі з нядаўна памерлым Антонам Шукелойцем: тут, тут, тут. Адначасна З. П. кінуўся крытыкаваць амерыканскую даследчыцу Катастрофы Аніку Вальке, інтэрв’ю з якой змяшчалася і на belisrael.info: яна, маўляў, спрабуе пашырыць адказнасць за масавае знішчэнне яўрэяў на ўсе нацыі, акупаваныя немцамі, у тым ліку і на беларусаў. Пазняк, таксама гісторык з адукацыі, безапеляцыйна сцвярджае: «Поўны правал адбыўся ў Беларусі. Фактаў не знайшлося. Тым больш, што дасьледчыца выявіла ў нямецкіх архівах данясеньні нямецкага акупацыйнага камандаваньня ў Бэрлін аб тым, што спробы немцаў уцягнуць беларусаў у пацыфікацыю жыдоў праваліліся. Немцы не змаглі тут гэтага арганізаваць. Беларусы ня ўдзельнічалі ў гітлераўскай палітыцы Галакосту».

Вядома, я не стану сцвярджаць следам за амерыканскім юрыстам Джонам Лофтусам (і праф. Іофе з Мінска, які некрытычна яго цытаваў), што «яўрэяў выяўлялі калабаранты і заганялі іх у гета… Людзі Радаслава Астроўскага (прэзідэнта Беларускай Цэнтральнай Рады – В. Р.) усё рабілі за немцаў… Ні ў якой іншай краіне мясцовыя жыхары так бесчалавечна не цкавалі сваіх суседзяў». Аднак фактаў удзелу беларусаў у «гітлераўскай палітыцы Галакосту» багата, іх не абавязкова вышукваць у «нямецкіх архівах». Сам бачыў украй юдафобскія артыкулы ў «Беларускай газэце» за 1942–43 гг., рэдагаванай у Мінску Ул. Казлоўскім, у 1930-х – знаным дзеячам беларускага студэнцкага (і не толькі) руху. Ю. Віцьбіч, «культавая постаць» пасляваеннай беларускай эміграцыі, пад акупацыяй таксама займаўся «жыдаедствам». Тут можна прачытаць яго адпаведныя опусы, перадусім «Народ золотого тельца» (1942). Калі гэта не заклік да знішчэння яўрэяў, то апраўданка дакладна. Былі аналагічныя артыкулы і ў паліцэйскім часопісе «Беларус на варце», які ў 1943–44 гг. выдаваўся з удзелам яшчэ адной «культавай асобы», Ф. Кушаля (рэдактарам быў іншы «свядомы беларус» Ул. Дудзіцкі).

Гадоў трох таму мне давялося перакласці кнігу ізраільскага гісторыка Леаніда Рэйна «Каралі і пешкі. Калабарацыя ў Беларусі ў час Другой сусветнай вайны», я ўжо згадваў гэтую працу. Нягледзячы на недахопы кнігі (пэўная неахайнасць і казуістычнасць, няўменне або нежаданне раскрыць тэму яўрэйскай калабарацыі), аўтар здолеў агаліць стан беларускага грамадства ў 1941–44 гг.: так, у Барысаве «дапаможныя паліцыянты (з мясцовай паліцыі, набранай улетку 1941 г.) кантралявалі выкананне загадаў аб “жоўтай лаце” і назіралі за засяленнем яўрэяў у гета. Падчас т. зв. акцый менавіта мясцовыя паліцыянты выганялі яўрэяў з хат… Насамрэч цяжка назваць органы («мясцовага самакіравання» – В. Р.), якія так ці інакш не скарысталіся б з вынішчэння яўрэяў. Выбітнае месца сярод галоўных атрымальнікаў маёмасці [яўрэяў] займала “Беларуская народная самапомач”» і г. д., і г. д.

Падобна, заангажаванасць беларусаў у працэс знішчэння яўрэяў была меншай, чым заангажаванасць украінцаў і літоўцаў, але як гэта – саўсім адмаўляць «беларускі след», ды цяпер, калі яшчэ жывыя некаторыя сведкі той вайны?.. Палітык, ужо злоўлены на непраўдзівым «выкрыцці» Дзмітрыя Булахава, канчаткова выйшаў у мяне з даверу. Відаць, яго захапленне Змітраком Бядулям («наш выбітны пісьменьнік, габрэй і беларус») нагэтулькі ж шчырае, як майса Лукашэнкі-старэйшага пра Аляксандра Лапшына 3 лютага: «Мы згодна з рашэннем Інтэрпола яго затрымалі». Пазней, калі Лапшына ўжо выслалі ў Азербайджан (07.02.2017, адразу пасля пасяджэння Вярхоўнага суда Беларусі, парушыўшы права арыштаванага на зварот у міжнародныя інстанцыі і на дадатковую юрыдычную дапамогу), высветлілася, што не было такога рашэння Інтэрпола… «Д’ябал у дэталях».

Вольф Рубінчык, г. Мінск

15.02.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 15.02.2017  20:27

«Больше, чем книга о Холокосте»

«Больше, чем книга о Холокосте» / интервью с переводчицей дневника Элен Берр

10 февраля 2017

 

В декабре вышло русское издание дневника Элен Берр – записок еврейской девушки, жившей в оккупированном нацистами Париже и погибшей в лагере Берген-Бельзен. Об удивительной книге, которую часто называют вторым дневником Анны Франк, рассказывает в своём интервью «УИ» её переводчица Наталия Мавлевич.

 

– Вы прочитали дневник Элен Берр за трое суток. В статье об этой книге вы пишете: «Не могу уйти из нее – оторваться. Поразил голос – с первых страниц – совсем живой». И Патрик Модиано в предисловии пишет об этом же. 7 апреля 1942 года в оккупированном Париже Элен начинает вести дневник и заканчивает его 15 февраля 1944 года, а в мае 1945 погибает в лагере. Вначале это записи для себя, но со временем Элен понимает: «писать – это мой долг, ибо надо, чтобы люди знали. Каждый день, каждый час творится всё то же: одни люди страдают, а другие ничего не знают и даже не представляют себе этих страданий, даже не могут вообразить, какое страшное зло человек способен причинить другому человеку». Как вам кажется, какие уроки может вынести молодой читатель дневника и уже поживший?

– Чтобы захотеть извлекать уроки, нужно вначале все это глубоко почувствовать, иначе все останется уроком в школьном понимании: прочел, пересказал, забыл. А когда «Дневник» тебя обжигает, и ты чувствуешь себя на месте этой девушки – а это неизбежно, и не зависит от пола – любовь любовью, но там много чего происходит, необязательно чисто женского – вот тогда чтение не проходит даром. Прежде всего, оно заставляет задуматься об ответственности. Об этом говорила Мариэтта Жоб, племянница Элен. В Перми к ней подошла учительница и сказала, что они собираются делать проект (модное сейчас слово), посвященный истории и личной ответственности. Тема личной ответственности идет в дневнике по нарастающей. Вначале Элен пишет для себя, а потом понимает, что должна как-то отражать и осмыслять все, что происходит вокруг.

Элен пишет не только о Холокосте и людях в этой ситуации, но о людях на перекрестке добра и зла. Вот еще одна причина, почему книга меня не отпускает. Я никогда не переводила письма и дневники, то есть не делала работы, при которой между текстом и переводчиком складываются совсем особые отношения. Это не просто документальная книга, написанная от первого лица, это живой документ. И совершенно потрясающая любовная история.

Практика показывает, что книга обладает каким-то тайным свойством – не отпускать, захватывать самых разных людей. Причем среди них много тех, кто далек от этой темы.

– От какой темы?

– Первое, что думает человек, когда читает аннотацию: это про Холокост – и правильно думает. Вначале многие мне говорят (в зависимости от воспитания): «Надоели уже эти ваши евреи и Холокост… Мы все это знаем, давайте уже жить дальше». Или: «И так тяжело, жизнь у нас тяжелая. Не хочу читать про тяжелое…». Или: «Ну ты же понимаешь, что это некоммерческая книжка. Это хорошо и благородно, но люди такое покупать не будут». А потом эти самые люди берут книгу и читают ее с увлечением. Дело тут, думаю, в каком-то удивительном слухе Элен. У нее был потрясающий музыкальный слух, а еще, наверное, слух к слову, литературный слух, но самое главное – нравственный слух и чистота, с которой она проходит через все описываемые события.

Человеческий голос – вот что для меня важно, и он меня захватил. Когда я начала читать дневник, мне показалось, что это мой голос, мое дыхание, и если бы я там была, я бы, наверное, так же писала.

В России книжка издана детским издательством, и это очень правильно. Во Франции встречи, посвященные «Дневнику Элен Берр», организуются в школах, лицеях, институтах. Вот две книжки – это пособия для учителей: что надо знать о дневнике и том времени, что рассказывать. Ее дневник, написанный не в убежище, как «Дневник Анны Франк», а в сияющем, несмотря на войну, Париже, производит сильное эмоциональное воздействие.
Первая часть писалась для себя, как многие писали и пишут в двадцать лет. Поначалу важнее всего для Элен разобраться в своих чувствах к Жерару Лион-Кану, с которым она помолвлена, но к которому не питает достаточно сильных чувств, а потом к Жану Моравецки, в которого безоглядно влюбляется. У читателей перехватывает дыхание от контраста этой ослепительной взаимной любви и сгущающегося ужаса.

Во второй части дневника стиль меняется, тут гораздо меньше личного, и это понятно – Жан уехал в армию «Свободной Франции». Элен пишет теперь для него, а вскоре начинает понимать, что ее долг – оставить свидетельство для всех, кто не увидел, не понял, но способен понять. Она очень хорошо понимает, что «мысль изреченная есть ложь», и очень боится фальши как человек целомудренный. Это почти забытое сегодня слово.

– Скажите, меняется ли стиль дневника – от фиксации личных переживаний до создания документа для других (Жана Моравецки и всех неравнодушных)?

– Да, конечно, и с этим связаны некоторые трудности. Элен, конечно, образованная девочка, и пишет она очень хорошо, но все мы, когда пишем для себя, а не для публики, не выверяем стиль, не возвращаемся к написанному. Что-то повторяется, где-то попадаются неловкие фразы. Но переводчику выправлять ее стиль нельзя. Думаешь: «Ой, если я так оставлю, подумают: „Почему переводчик перевел коряво? Почему в одном абзаце он три раза одно слово употребляет?”» Сознательной позиции к улучшению стиля у меня не было, и даже наоборот: когда я просматривала готовый текст и видела, что где-то не удержалась и так или иначе что-то сгладила, то возвращала шероховатость оригинала.

– В стилистическом плане вторую часть было, наверное, проще переводить, но в эмоциональном – сложнее.

– Да, потому что ужасный конец приближается, Элен об этом не знает, а я знаю.
И все-таки это дневник частной жизни, даже при установке, что его когда-нибудь прочтут. Мы видим не просто героические записки участника Сопротивления – об этом вообще не говорится явно, поскольку Сопротивление – вещь тайная. На фоне сгущающейся тьмы люди продолжают жить – не подло выживать (кого-то предал, на что-то закрыл глаза), а не изменяя своей человеческой сущности. Как говорила Горбаневская: «Не делайте из меня героя. Я обычный человек. Просто по-другому было нельзя». Такой урок повседневного героизма многим может пригодиться. Испытания начинаются в первой части, когда арестовывают отца Элен, Реймона Берра. Он попадает в лагерь Дранси – а это далеко не Освенцим – и пишет оттуда письма.

– От отца из Дранси приходят письма, и Элен записывает: «А ведь я его почти не знаю. И только иногда в этих письмах что-то вдруг проглянет. Так вот, сегодня утром, я вдруг почувствовала, что мы с ним связаны нерасторжимо». В этот период она ощущает эмоциональную связь с отцом.

– Думаю, то же самое относится и к матери, и к сестре, и ко всем окружающим, и к любви – в другое время она могла все переживать совершенно по-другому. Это, наверное, понимает любой, попавший в беду или, тем более, в положение отверженного. Тогда все яснее видится. Слово «поляризация» возникает тут постоянно. Да, конечно, благополучная семья, любимый и любящий папа…

– Но она его редко видит.

– Но еще и возраст у нее какой – двадцать лет!.. В детстве родители для нас как функция: уткнуться в них носом, а они тебе нос вытрут, покормить, погулять… А в возрасте Элен мы всеми силами от них отталкиваемся, и она тут не исключение, притом что семья Берр очень благополучная. Дневник начинается с того, что она идет к Полю Валери за книжкой. Сначала я решила, что он подарил ей эту книжку. Нет, она ее купила и послала ему с просьбой надписать. Мать Элен решила, что это очень неприлично, но Элен сделала по-своему. Дальше отношения с Жаном: мы видим, что мать не одобряет ни ее разрыв с Жераром, ни возникающий роман и очень боится последствий.

Тут можно сделать отступление и представить себе этих людей: 1942 год, вышли антиеврейские законы, отец Жана Моравецки – французский дипломат, фамилия у него польская, он действительно польского происхождения, но уже во многих поколениях француз. Не знаю, правда, чем он в это время занимался. Мать Жана – бретонка. Бретонцы – самые ревностные католики, а Бретань – наиболее консервативная часть Франции. И вдруг их мальчик, католик, влюбляется в еврейку. Семья Элен абсолютно нерелигиозная и глубоко интегрированная во французскую жизнь. Отец – вице-президент крупнейшего химического концерна Франции «Кюльман», там работали очень разные люди. Конечно, их ближайший круг – французская еврейская интеллигенция, но в их доме празднуют Рождество, и для еврейских детишек, которых отправляют в лагерь, Элен устраивает елку.

Наталия Мавлевич. Фото: Елена Калашникова

Еврейство для семейства Берр, скорее, на уровне традиций. Однако браки по большей части заключались все-таки внутри этой среды. А теперь посмотрите, как родители Элен и Жана ведут себя в этой ситуации. Может быть, в мирных условиях семья Жана активнее воспротивилась бы развивающемуся роману. В дневнике есть упоминание о размолвке между Жаном и его родителями, есть рассказ о том, как бестактно повела себя его мать, допытываясь, будут ли их дети католиками, и ужасно этим ранила Элен. Но именно сейчас родители Жана не могут ему сказать: «Не водись с еврейкой», они – порядочные люди. Его мать приходит к Элен, когда Жана нет в Париже, старается ее понять – хотя близости между ними не возникает. С другой стороны, не сохранились письма, которые Элен отправляла Жану (в Париже они писали друг другу) – его мать уничтожила их, чтобы ему было не так больно. Мы знаем, что родители Элен однажды спросили Жана про его намерения в отношении их дочери, он сказал, что серьезно настроен, и с того дня стал вхож в дом (помолвки не было) и начал ездить в их замечательный загородный дом в Обержанвиле.

– Если вернуться к отцу, находящемуся в Дранси: мне запомнилось, что он просит прислать ему красную смородину.

– Да, но условия там достаточно суровые, хотя передачи принимают. Элен встречается с Жаном и пишет, что иногда ей становится страшно: ее отцу так плохо, а она счастлива. Но остается искренней, нравственно чуткой и признается себе: ей не стыдно, потому что это счастье – правда. Или вот Элен с матерью и сестрой говорят о лагерях – Питивье, Дранси (это не лагеря смерти, о которых тогда, в 1942 году, никто ничего доподлинно не знает). Это страшные разговоры – и дальше: как всегда в таком случае мы начали шутить, а потом пошли на кухню и ели зеленый горошек.

– Вот эта цитата: «Речь опять зашла о концлагерях. И, как всегда в таких случаях, сбивались с серьезного на смешное, шутили, так что, в конце концов, возобладали шутки, перебивающие трагизм ситуации. Под конец перебрались на кухню, наелись там холодного зеленого горошка – я его обожаю, потом – в ванную комнату Денизы, обсуждали сравнительные достоинства Ж. М., Денизе он не нравится, и Жана Пино».

– Тут как в романе Модиано, мы не знаем толком, кто такой Жан Пино, и каковы были их отношения с Элен, нет человека, который мог бы нам об этом рассказать. Скорее всего, была какая-то взаимная симпатия. Элен оговаривает: я пишу о мелочах, но они становятся важны, потому что круг сжимается, и мы живем уже не со дня на день, а с часу на час. И вот эта искренность, непафосность помогает читателю вжиться в каждый день, который проживает Элен.

Мы все время говорим об Элен, а в дневнике есть еще одно действующее лицо – Париж. И очень хорошо видно, что в это время происходило во Франции. Геноцид евреев – это и сейчас болезненная тема для французов. Она, как ни странно, сравнительно недавно была поднята. Президент Ширак первым заговорил о вине французской полиции – была еще и милиция (добровольные помощники гестапо). Страшные облавы, концлагеря… Как случилось, что французы творили и терпели эти преступления? Ведь Петен начал издавать антиеврейские законы еще до того, как оккупационные власти его об этом попросили.

Лаваль бежал впереди паровоза и спрашивал разрешение на депортацию еврейских детей. С одной стороны, национальный позор, поражение и жизнь, так или иначе, в рабстве, а с другой – героизм, Сопротивление. Во Франции было колоссальное движение Сопротивления. Это не только партизаны, которые кого-то убивали, взрывали поезда, внутренняя армия, которая участвовала в боевых действиях вместе с армией де Голля. Так или иначе сопротивлялось огромное количество французов. Одна только маленькая подпольная организация «Временная взаимопомошь», в которую входили Элен, ее мать Антуанетта и сестра Дениза, спасла во время оккупации пятьсот детей-сирот. Элен говорит об этом вскользь, а история потрясающая. Детей не прятали где-то в подвале, они жили во французских деревнях и городках, вокруг были люди, и догадаться, что это за дети, было просто. И то, что не случилось ни одного провала, говорит не только о хорошей организации этой маленькой ячейки.

– К разговору про Париж: вот Элен впервые надевает желтую звезду и отправляется в Сорбонну.

– И это лакмусовая бумажка для окружающих. Историю со звездой печатали в предпубликациях везде, где появилась эта книга. Есть индийская сказка, я ее прочитала в детстве, о собаке, которая лежала то ли на пороге храма, то ли у входа на базар, и многие ее пинали. Ее спрашивают: «Зачем ты тут лежишь?» «Изучаю род человеческий. Плохой пнет, а хороший – обойдет».

Знаете, какой вопрос задают читатели «Дневника»: «Почему она осталась? Почему не уехала, раз могла?»

– Элен об этом пишет.

– Ее ответ, как я заметила, многих не удовлетворяет. «А какой в этом смысл?» Ну да, ты осталась и ходишь с желтой звездой, а так бы выжила.

– Выжила, но с другим самоощущением. «Согласиться уехать, как делают многие, значит пожертвовать еще и чувством собственного достоинства».

– Вот это и есть главный урок: поставить себя на место Элен в важные минуты ее жизни. В ее дневнике можно выделить несколько ключевых моментов: первый день с желтой звездой, арест отца, облава на Зимнем стадионе, отъезд Жана, а дальше – путь в пропасть.

– Как сложилась судьба героев дневника – Жерара и Жана?

– Жерар Лион-Кан стал крупным юристом. Если не ошибаюсь, специалистом по рабочему праву, одним из первых во Франции. В Википедии есть о нем статья. Семьи Лион-Кан и Берр остались в дружбе. В архиве парижского Мемориала Шоа есть интересное свидетельство – письмо внука или внучатого племянника Жерара к Мариэтте Жоб, племяннице Элен. Там написано, что незадолго до публикации дневника (во Франции он опубликован в 2008-м) Жерар захотел, чтобы ему прочитали рукопись, слушал несколько дней, был очень тронут и сказал, что любил Элен и вспоминает эту любовь как одну из самых светлых страниц своей жизни. Через две недели он умер.

Что касается Жана, то о нем известно больше, и в архиве парижского Мемориала Шоа много его писем.

– В конце войны он долго искал Элен…

– Да, а когда узнал, что ее нет, и прочитал дневник Элен, написал Денизе, ее сестре, пронзительное письмо: он еще больше убедился, что они с Элен были родственными душами, ее смерть для него – невосполнимая утрата, и вместе с ней из его жизни ушел свет. Несколько лет он переписывался с Денизой и Жаком (младшим братом Элен).

Жан был дипломатом (продолжил семейную традицию), работал он главным образом во французских представительствах в Латинской Америке. Увлекался альпинизмом, в архиве есть заметка о покорении им какой-то вершины. Он женился – по прошествии нескольких лет. По словам Жана, жена очень хорошо понимала его, и они счастливо прожили много лет. Жан овдовел в 1980-е, а в 1992-м он встретился с Мариэттой.

– Кто был инициатором встречи?

– Мариэтта его разыскала. Он называл ее «мой рождественский подарок» – они встретились на Рождество 1992-го. Публикация дневника состоялась в значительной степени благодаря ему. Он успел увидеть первое издание, а в 2008-м умер.

– Расскажите подробнее историю дневника – где он был с 1945-го до публикации?

– Элен дала дневник кухарке Андре Бардьё, чтобы та передала его Жану. Эти листочки в клеточку хранятся в Мемориале Шоа. Там же и свидетельства двух женщин о смерти Элен, которые были с ней в одном бараке. Они расходятся в датах, но за календарем там не следили, ясно, что умерла Элен за несколько дней до освобождения лагеря. Обстоятельства ее смерти довольно страшные, все это описано. Когда стало известно, что Элен нет в живых, Андре передала дневник Жаку (поскольку у нее не было связи с Жаном Моравецки), а тот – Жану. Перед этим кто-то служащих «Кюльман» перепечатал рукопись, и эти копии были в семье Берр.

– Дневник Элен до публикации не ходил по рукам?

– Рукопись лежала в шкафу у Жана Моравецки. Одно время он хотел опубликовать свои военные воспоминания и дневник Элен, но потом понял, что они совершенно не сопрягаются. Когда в 1992-м к нему пришла Мариэтта Жоб, дневник хранился у него уже 50 лет. В 15 лет Мариэтта узнала о дневнике и через несколько лет прочитала его. Он произвел на нее громадное впечатление, ее тоже тронул голос Элен. Решение о публикации было непростое, не вся семья его поддержала. Соображения, видимо, были такие: это частная, семейная история, там упоминаются люди, которые еще живы. За публикацию была Дениза – самый близкий Элен человек, но она умерла, и на этом бастионе осталась Мариэтта.

Все это как-то связано с тем, что французы долгое время с большой неохотой касались этой темы. Ну, с французами понятно – речь шла об их неблаговидной роли в истории уничтожения евреев. Но вот недавно в Тель-Авиве на встрече, посвященной «Дневнику», двое сказали, что понимают семью Элен. В семьях жертв, пострадавших, не было принято говорить об этой ране, унижении – унизительно быть жертвой. Мне все равно это трудно понять, я считаю, так же как Жан и Мариэтта, что значение дневника Элен больше, чем просто личная история и свидетельство. Это жизнь во всех ее проявлениях – с концертами, обедами, друзьями, влюбленностями, учебой… Ценны размышления Элен о добре и зле в человеке. Можно абстрагироваться от нас, французских евреев, – пишет она, – и говорить о том, почему вообще большинство преследует меньшинство. «Дневник Элен Берр» – больше, чем книга о Холокосте, это книга о человеческой природе.

– Как сейчас воспринимается «Дневник Элен Берр» во Франции?

– Имя Элен Берр широко известно. Оно открывало мне все двери, правда, я стучалась в места, с ней связанные. Консьержка дома, где она жила, – там висит мемориальная доска – показала мне книгу на столе, она как раз читала этот дневник. Она позволила мне войти, но в квартире я не была.

– А что сейчас в этой квартире?

– Та квартира не сохранилась. Там теперь соединены то ли два яруса, то ли две соседних квартиры, но это произошло еще до нынешних владельцев. После войны Берры туда не вернулись, дом в Обержанвиле им тоже больше не принадлежит – теперь это государственное здание, и там находятся муниципальные службы.

Читали «Дневник Элен Берр» многие, и многое делается для того, чтобы читали его все. Общий тираж «Дневника» во Франции немыслимый, как у бестселлеров, Гонкуровских лауреатов. Открыты две мемориальные доски, медиатека и музыкальная библиотека названы именем Элен Берр. Деньги за издания и переиздания поступают в Мемориал Шоа и основанный семьями Берр и Жоб фонд помощи одаренным детям-музыкантам.

– Скажите, а чем вообще занималась Мариэтта и какое впечатление произвела на нее Россия (она приезжала сюда на презентацию дневника)?

– Она много лет работала в издательстве «Галлимар», управляла делами самого крупного его книжного магазина. Устраивала презентации книг и была знакома с Модиано, устраивала и его презентации. Поэтому в книгоиздании она очень хорошо понимает.

После возвращения из России она дала интервью французской радиостанции. Мариэтту, как многих, кто сюда приезжает, поразила отзывчивость русской публики. И то, что люди много читают и хотят знать – не отворачиваются. Она подчеркивает, как ей важна Россия и как ей хотелось, чтобы дневник был здесь издан. Ее поразила книжная выставка Нон-фикшн, обилие народа, реакция на книгу. Мариэтта знает и любит Россию. Россия присутствует и в «Дневнике»: Элен любит Толстого, Достоевского, Чехова, Куприна, бесконечно цитирует «Воскресение» Толстого. У Мариэтты было очень мало свободного времени в Москве, но ей удалось осуществить три самых заветных желания: побывать в Музее Толстого, Музее Цветаевой и в Троице-Сергиевой лавре.

Опубликовано 15.02.2017  12:09

Марк Моисеевич Шапиро. Воспоминания (начало)

Мы трудились, понимая, что этим хоть в какой-то мере оправдываем своё существование.

Военное детство

Марк Моисеевич Шапиро окончил кораблестроительный факультет Ленинградского института инженеров водного транспорта в 1957 году. С 1960 по 2001 год работал преподавателем теоретической механики в высшем техническом учебном заведении, преобразованном в НовГУ имени Ярослава Мудрого. С 2001 года —
на пенсии.

Марк Моисеевич вспоминает:

«Мой отец, Моисей Израилевич Шапиро, и моя мать, Валентина Герасимовна Козловская, учились вместе в медицинском институте в Минске и окончили его в 1931 году.
На последнем курсе, в феврале 1931 года, у них родился сын, мой старший брат Тёма.
Свою трудовую врачебную деятельность мои родители начали в городе Турове Гомельской области.

С ноября 1931 года отец начал служить врачом в Рабочее Крестьянской Красной Армии (РККА).
Я родился в Минске 30 июля 1933 года. Отец в это время был младшим врачом 39-го Терского кавалерийского полка, стоявшего под Минском в Комаровке.
Я начал осознавать себя и окружающее примерно с начала 1937 года, когда мы жили в местечке Уречье Слуцкого района Минской области, в ста километрах южнее Минска.
Городок был в лесу, окруженный колючей проволокой, в двух километрах от Уречья. Отец имел звание «военврач 3-го ранга», соответствовавшее капитану и был старшим врачом 156-го корпусного тяжело-артиллерийского полка (КТАП). Мама работала врачом в Уреченской амбулатории. Я и брат Тёма ходили в детский сад на территории военного городка.

В декабре 1937 года маму арестовали. Она приехала в Минск из Латвии в 1927 году. Там окончила белорусскую гимназию в Двинске (Даугавпилсе), затем годичные педагогические курсы в Риге. Участвовала в белорусском национальном движении, писала стихи на белорусском языке. Некоторые из них были опубликованы в Риге
в 1926 году.
В Латвии у неё остались парализованная мать и старшая сестра-учительница, бывшая, по существу, главой семьи, поскольку отец умер в начале 20-х годов. Конечно, она
переписывалась со своими родными, с друзьями и знакомыми, оставшимися в Латвии.
В Советской стране в те времена учение в школе за границей, переписка с заграничными родственниками и знакомыми были достаточным основанием для того, чтобы человека заподозрили во враждебных намерениях по отношению
к Советской власти. За подозрением следовал арест. А чтобы подтвердить подозрения, применялись «спецсредства».

Валентину Козловскую обвинили в шпионаже в пользу латвийской разведки, заставили «признаться» в этом злодействе и «постановлением Комиссии НКВД и Генерального прокурора СССР» приговорили к расстрелу.

Приговор был приведён в исполнение 31 марта 1938 года в Минске. Мама была реабилитирована посмертно в 1960 году. Мы с Тёмой продолжали ходить в детский сад. Но скоро, сначала Тёма, а потом и я, бросили детский сад и с компанией сверстников стали вести вольную жизнь.

Осенью 1938 года у нас появилась мачеха Маша — Мария Андрияновна Орловская.

Ей было 23 года. Она родилась и выросла в селе Шаповаловка Борзенского района Черниговской области на Украине в простой крестьянской семье, которая отличалась жестокими нравами. Маша три зимы ходила в школу, и этим ограничилось её образование. Крестьянской работой она занялась очень рано. В начале 30-х годов, при коллективизации, пережила ужасы «голодомора», после чего семья Орловских (отец, мать, три дочери и сын) вступила в колхоз, а сама Маша завербовалась на стройку в Донбасс. На протяжении года работала подносчицей кирпича в Макеевке, потом за три года сменила несколько мест проживания и работы. Была уборщицей, официанткой,вышивальщицей, домработницей. Последний перед нашей встречей год работала санитаркой — по существу, уборщицей, в Уреченской амбулатории, в которой наша мама была врачом. Летом 1938 года наш полк выступил в летний лагерь на берегу Березины напротив Бобруйска. Там мы жили втроём — отец, Тёма и я, в щитовом домике, который, как писал отец брату Борису, «в дождь промокает, в ветер продувает».

Вернувшись осенью «на зимние квартиры», отец в один из тягостных октябрьских вечеров пошел в Уречье к Маше, которую давно приметил, заходя в амбулаторию к жене Вале. Взял её за руку, привёл к себе и уложил в постель. Он готов был оставить её в качестве домработницы (у нас их сменилось уже несколько). Но с Машей такой номер не прошёл. Теперь уже она за руку отвела отца в ЗАГС. И они заключили брак. Замечу, что с нашей мамой отец жил без этих формальностей. У Маши был характер тигрицы — сильной, хитрой и коварной. Отца она полюбила по-звериному. Мы же с Тёмой были для неё лишним к нему приложением. Она не пыталась стать нам матерью, воспитывать нас. Маша следила за нашим питанием, ограничиваясь простым, доступным ей меню, следила за нашей одеждой. Но в отношении свободы нашего поведения всё осталось по-прежнему. Хотя иногда у неё явно «чесались руки» применить к нам методы своего рабоче-крестьянского воспитания.

Летом 1939 года наш 156-й КТАП снова выступил в летний лагерь под Бобруйском. Мы опять поселились в щитовом домике, другом, но с теми же качествами, что и в прошлое лето. Только теперь уже с нами была Маша. И, хотя она была «на сносях», но отремонтировала крышу, заделала щели в стенах. Снаружи перед входом из кирпичей сложила плиту, на которой успешно готовила нам пищу.

21 июня 1939 года в Бобруйске Маша родила девочку, которую отец назвал Долорес. Мы звали её Долей. У Доли на одной ноге был дефект, требующий хирургического вмешательства. Эта беда и попытки излечения ребёнка во многом определили наше существование в оставшиеся до начала войны два года и привели к серьёзномуповороту в нашей судьбе.

Мы с братом в лагере проводили время на значительно расширившейся территории и в её окрестностях, на озере Кривом, на берегу Березины. Когда начинались манёвры, мы издали видели наши пушки на боевых позициях, пережили имитацию газовой атаки,как-то видели атаку целого кавалерийского полка — сверкали шашки, и земля гудела от топота сотен конских копыт.

А ещё наблюдали заключительный парад войск после окончания манёвров. Побатарейно, в пешем строю шли наши артиллеристы. Впереди шагали наши отцы.

Плохая им досталась доля, не многие вернулись с поля…

17 сентября 1939 года наш 156-й КТАП двинулся на запад — освобождать Западную Белоруссию. Остановился в 25 километрах от новой границы с Германией, в польском городе Замбрув (Замбров). Город сначала с боем был занят немцами — польская дивизия генерала Коссецкого безуспеш но попыталась противостоять танковому корпусу генерала Гудериана.

Немцы, заняв Замбров, вскоре ушли за демаркационную линию, забрав с собой всё, что можно было забрать, оставив, однако, трупы своих солдат, павших при взятии Замброва. Их могилы были напротив дома, в котором мы поселились, приехав в Замбров через месяц после прибытия туда нашего полка. На немецких могилах стояли большие свежевыструганные кресты с выжженными на них готическими буквами надписями, сверху висели немецкие боевые каски. Могил было семь. Через месяц они исчезли. Немцы приехали ночью на грузовиках, разрыли могилы и забрали своих мертвецов. Бродя по окрестностям военного городка, который был таковым и у поляков, мы с братом и несколькими мальчишками — «однополчанами» натыкались и на другие свидетельства пронёсшейся там военной грозы. Нам попадались стреляные гильзы от польских и немецких винтовок, картонные коробки из-под патронов, польские холщёвые подсумки… Кому-то посчастливилось найти польский ножевой штык. В одном месте была свалка искорёженных взрывами легковых машин — очевидно, поляки взрывали их, чтобы они не достались врагу. В лесочке неподалёку от городка мы наткнулись на кучу плотно закрытых металлических банок. Наши попытки открыть их, к счастью, не увенчались успехом. Позже мы узнали, что в банках был иприт. В Замброве мы прожили почти полтора года. В июне 1940 года отец в составе передового отряда участвовал в походе в Литву. Когда зимой этого года началась Советско-Финская война, из санчасти отца затребовали на фронт двух санитаров. Один из них вскоре погиб. Другой отморозил обе ноги, ему их ампутировали.

Младший (на полтора года) брат отца Борис Шапиро, аспирант Ленинградского технологического института имени Ленсовета, был призван в армию и участвовал в «Зимней войне» в звании лейтенанта.

В Замброве в сентябре 1940 года я начал учиться в первом классе школы, специально созданной для детей военных и служащих, присланных с востока. Тёма пошел в третий класс, первый и второй он окончил в Уречье. 

В Замброве в октябре 1940 года Маша родила вторую дочь, названную Беллой.

В январе 1941 года отец был назначен бригадным врачом 9-й пулемётно-артиллерийской бригады, стоявшей в городе Соколка Белостокской области. Соколка (Сокулка), как и Замбрув, была и осталась польским городом. В сентябре 1939 года её тоже сначала заняли немцы, которые вскоре ушли в «область своих интересов».

В январе 1941 года мы в кузове полуторки, сидя на своих вещах и отчаянно замерзая (Маша с двумя дочками на руках ехала в кабине), переехали в Соколку. Но пробыли там недолго.

В марте 1941 года отца назначили дивизионным врачом 204-й моторизованной дивизии, стоявшей в Волковыске, и мы переехали туда. Снова в кузове полуторки. Но теперь мороза не было, и мы не мёрзли.

В Соколке мы с Тёмой всего два месяца проучились в школе. 

В Волковыске мы, наконец, окончили — я первый, а Тёма третий класс. В Волковыске мы впервые на моей памяти поселились не в военном городке, а в городе. Но снова мы не задержались там надолго.

Отец через своего брата Бориса, демобилизовавшегося после войны с финнами и вернувшегося в Ленинград к своим аспирантским делам, договорился об операции Доли с известным тогда в Ленинграде детским хирургом-ортопедом профессором Кусликом.

От Куслика было получено приглашение, и мы засобирались в дорогу. Вопрос о скором начале войны с немцами давно уже не вызывал сомнений. Никому из военных никаких отпусков не давали. Но для отца сделали исключение — ему дали десять дней «для устройства личных дел».

И числа 15 июня 1941 года отец запер на ключ дверь нашей квартиры. Мы — я, Тёма и отец — сели в кузов полуторки, Маша с двухлетней Долей и восьмимесячной Белкой на руках — в кабину, и мы поехали на Волковысский вокзал.

Никаких вещей, кроме самых необходимых, с нами не было. Мы были одеты по-летнему, рассчитывая вернуться недельки через две. В Волковыск мы больше не вернулись… Через неделю после нашего отъезда началась война, а ещё через три дня немцы заняли Волковыск.

Мы не сразу поехали в Ленинград. Сначала мы заехали на родину Маши в село Шаповаловку Борзенского района Черниговской области. Там отец и Маша оставили меня, Тёму и Белку, а сами с Долей на следующий день поехали в Ленинград. В Ленинграде у отца, кроме брата Бориса, были ещё две тётки и дядя — сёстры и брат его матери.

В первый же день после приезда, 21 июня 1941 года, отец получил телеграмму: «Немедленно вернуться в часть». Подписана телеграмма была начальником штаба дивизии, в которой служил отец. Отец решил ехать в Волковыск на следующий день, оставив Машу и Долю на попечение родственников.

Но, как известно, «22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война». В Ленинграде уже в 5 часов было объявлено «угрожаемое положение».

Отец и Маша решили, что ни о какой операции Доли не может быть и речи. Они сели в поезд и вместе доехали до Гомеля. Там разделились — Маша с Долей поехали на юг, в Шаповаловку, а отец — на запад, навстречу быстро разгоравшемуся пламени войны.

Из двух ленинградских тёток одна умерла во время блокады, другая и дядя остались живы.

Брат отца, Борис, вступил добровольцем в 3-ю дивизию народного ополчения. Дивизия была послана на север, в район Олонца, и была разгромлена финнами в сентябре-октябре 1941 года. Из семи тысяч бойцов и командиров от дивизии, в конечном счёте, осталось всего триста человек. Увы, среди этих трёхсот не было лейтенанта Бориса Шапиро…

Наш отец, Моисей Шапиро, двигался к фронту сначала в товарном поезде, потом на попутных машинах и, наконец, пошел пешком по Варшавскому шоссе по направлению к Минску.

Но Минск тем временем был занят немцами. Шапиро был остановлен и направлен в штаб 4-й армии, которая отступала от западной границы. Отец получил назначение в 42-ю стрелковую дивизию на свою прежнюю должность начальника санитарной службы.

42-я дивизия в начале войны находилась в Бресте и в первые же минуты была подвергнута мощнейшим ударам немецкой артиллерии. Часть дивизии осталась в Бресте и погибла, часть ушла на восток. Теряя бойцов, пополняясь разрозненными группами, отчаянно сопротивляясь, дивизия к концу июня 1941 года, когда в ней появился Шапиро, отступала вдоль Варшавского шоссе и была в районе Рогачёва.

1 июля руководство Западного фронта было смещено. Целую группу генералов судили, приговорили к расстрелу и расстреляли. Был расстрелян и командующий 4-й армии.

4-я армия была расформирована. 28-й стрелковый корпус, в который входила 42-я дивизия, в 20-х числах июля был передан 13-й армии.

Моисей Шапиро 12-го июля был назначен начальником корпусного полевого госпиталя № 17 28-го стрелкового корпуса. После передачи корпуса 13-й армии, Шапиро был назначен начальником хирургического полевого подвижного госпиталя (ХППГ) № 2406 13-й армии.

В феврале 1942 года его назначили начальником ХППГ № 507 13-й армии. Ему было присвоено звание «подполковник медицинской службы». И с этим званием, с этим госпиталем и с этой армией отец прошел всю войну. Отступал, наступал, держал оборону, был в различных переделках и встретил Победу под Берлином, принимая огромный поток раненых.

9-го мая он расписался на стене дымящегося рейхстага. Всего за время Великой Отечественной войны госпиталем было принято 37119 больных и раненых, из них умерло 778 человек, что составляло 2%.

Маша с Долей не без приключений добрались из Гомеля до Шаповаловки и присоединились ко мне, Тёме и Белке. 

Вместо предполагавшихся пары недель нам пришлось пережить там, в хате с соломенной крышей и земляным полом, четыре военных года.

 

Хозяину хаты, отцу Маши, Андрияну Давыдовичу Орловскому, по-уличному Лободёну, в это время было 60 лет. В молодости он воевал на японской войне, затем — на германской. В 1916 году, имея чин фельд фебеля, Георгиевский крест и будучи командиром отделения, попал в плен. Два года провёл в Германии, в городе Мангейме, работая грузчиком на сахарной фабрике. По сговору с охраной, он и его друзья-грузчики, такие же военнопленные, как и он, наладили поток сахара «налево», за что, в случае обнаружения, грозил расстрел. Но они не попались. А сахар в воюющей голодной Германии был на вес золота. Очевидно, Андриян и его товарищи были расконвоированными; за сахар они имели всё, что надо здоровому мужику — хорошую жратву, шнапс, женщин…

Но в ноябре 1919 года в Германии грянула революция. Большой международный лагерь военнопленных, в котором содержался Андриян, восстал и разбежался. Андрияну пришлось возвращаться домой.

А дома в это время шла гражданская война. Власть в Шаповаловке менялась чуть ли не каждый день. И каждая когото расстреливала, кого-то пыталась мобилизовать в свою «армию». Андриян благополучно избежал и того, и другого. 

В период между войнами он женился, начал было заниматься своим хозяйством, но ударился в пьянство и дебоши. Жену Евдоху спьяну жестоко избивал, так что, когда он уходил на фронт, жена напутствовала его:

— Чтоб тебя там разорвало на куски!

Его не разорвало, а только дважды ранило. Теперь он снова начал заниматься хозяйством и снова стал пить и буянить. У него, кроме жены, были дочь Настя, родившаяся в 1912 году, и дочь Мария, зачатая перед уходом на фронт и родившаяся в 1915 году. Он бил жену смертным боем, однако, и детей ей делал. У них родились сын Иван, дочь Афанасия (Фанаська) и дочь Капитолина (Капа).

Жену Евдоху он добил до того, что повредил ей позвоночник, и она слегла, парализованная. Он бы убил её, но в это время с компанией дружков убил хорошего парня, который чем-то досадил им. За это Андриян получил 5 лет каторги.

Евдоха отлежалась, встала на ноги, но осталась горбатой на всю жизнь. Андриян вернулся домой через два года. Его будто подменили. Он перестал бражничать, избивать жену и всю свою энергию вложил в хозяйство. Было время НЭПа. На вывезенное из Германии и ещё не пропитое «сахарное» золото он стал покупать землю, скот, инвентарь.

К началу 30-х годов — к началу коллективизации — у него было 5 десятин великолепного чернозёма, участок леса, большой заливной луг перед хатой, приусадебный участок почти в гектар, на котором были огород, сад и 14 различных построек. В них размещались пара лошадей, две коровы, пара волов, овцы, свиньи, куры, гуси. Был весь необходимый инвентарь, а также прялки, ткацкий станок, большая ножная ступа для изготовления круп. Со всем этим Андриян управлялся сам со своей семьёй, что и определило его при коллективизации как середняка, а не куркуля (кулака).

Коллективизацию Андриян, как и многие его односельчане, воспринял как злую шутку, желание каких-то голодранцев и бездельников заставить его, вольного хлебопашца, работать на них.

Но Советская власть быстро дала понять, что она не шутит. Кто-то пошел по этапу в Сибирь. У других стали отнимать всё. Андриян рассказывал, как приезжали на подводах с оружием, уводили скот, забирали все запасы и инвентарь.

Когда уводили лошадей, у Андрияна перехватило горло, и он десять дней не мог говорить. Дворового цепного пса, пытавшегося отчаянным лаем защитить хозяйское добро, застрелили.

Люди всё равно не шли в колхоз, и начался голод — знаменитый «голодомор». Люди ходили опухшими от голода, падали мёртвыми на дорогах…

В конце концов, поняли, что «плетью обуха не перешибёшь», и стали записываться в колхоз, тем более что там давали зерно в счёт аванса. Затаив ненависть к Советской власти и к колхозу, Андриян с семьёй тоже записался в колхоз. Постепенно жизнь стала налаживаться.

Когда мы приехали в Шаповаловку, Андриян работал на воловне — ухаживал за шестью парами волов. Настя работала дояркой на ферме. Вышла даже в передовые и была послана на ВДНХ, откуда вернулась с серебряным знаком.

Правда, после появления на свет весной 1941 года дочки Валентины, которую родила без мужа, она стала прихварывать и не работала. Иван служил в армии на полуострове Ханко. До призыва заведовал сельским клубом. Фанаська работала в полевой бригаде. Капитолина умерла в 1939 году в 14 лет от болезни почек. Мария, как уже было сказано, завербовалась и уехала в 1933 году. Теперь она вернулась женой военного врача, капитана, с четырьмя детьми. 

Жена Андрияна, мать всех его детей, Евдокия Ивановна, Евдоха, битая-перебитая, горбатая, вела домашнее хозяйство. В хозяйстве же были большой огород, корова, кабан, десятка два кур. Евдоха была совершенно неграмотна, но очень религиозна и никуда, кроме своего села, не выходила. Только один раз, ещё в девичестве, сходила пешком в Киев на богомолье. И вся она была наполнена ненавистью, которую, правда, сдерживала в себе.

Она ненавидела своего мужа, ненавидела «панов» — всех, кто не жил трудами рук своих. Ненавидела колхозы и тех, кто их создавал и разорял церкви («партейных», как она их называла). Ненавидела жидов, которые «Христа распяли»ненавидела свои вилочники (ухваты), которыми орудовала в печи, и колотила их сухоньким кулачком, если у неё что-то не получалось…

Приусадебный участок в 75 соток давал не только овощи. На нём росли также просо, конопля, рожь (пшеница или ячмень, а то и овёс), кукуруза, подсолнухи, мак. Окружали участок вязы, вербы, кусты барбариса. Было также десятка два вишнёвых деревьев, две старые груши-спасовки, много кустов чёрной смородины и десятка два недавно посаженных привитых яблонь.

Известие о начале войны принёс с работы дед. Оно не взволновало меня — я уже давно был «возле» войны и думал, что всё обойдётся так же, как с походами в Польшу, в Литву или в Финляндию.

(по книге Ради павших и живых
ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД 2012
Сборник эссе к 67-летию Великой Победы)

Опубликовано 14.02.2017  23:38

З. Кнель. СУДЬБА «ДУБОСЕКА» (ч. 2) / (2’ז.קנל. גורל של “דובוסק” (ח

(Начало)

Глава 4

Немцы появились в Любани на шестой день войны 27 июня 1941года. Они въехали по улице Ленинской со стороны Глуска и Бобруйска, впереди на большой скорости два мотоцикла с колясками, на каждом – пулемёт, затем, с интервалом в несколько минут появилось ещё два мото-циклиста. Они остановились почти на окраине, слева от них – мельница, а с правой стороны, в пятистах метрах – еврейское кладбище. Это тоже знак судьбы: в дальнейшем они будут перемолоты, как на мельнице, а вместо завоёванных территорий найдут своё место на кладбище, только не на еврейском.

Мне было 14 лет и 3 месяца. Что я мог знать о немцах, фашистах. Мы не знали, что в первую очередь они уничтожают евреев. Ведь с Германией был заключён так называемый «Мирный договор», так что о настоящей сущности фашизма мы не знали. Был только один кинофильм «Профессор Мамлюк», но это было так далеко от нас, что как будто нас не касалось.

Вслед за въехавшими мотоциклами и бронемашиной бросились бежать мальчишки моего возраста и поменьше, я в том числе. Мы подбежали вплотную к немцам, подошли и взрослые мужчины, молча смотрели на немцев, которые стояли в люке бронемашины и сидели за пулемётами в колясках мотоциклов.

Во всём их виде можно было усмотреть наглость завоевателей, сверхчеловеков над остальными. Ведь остальные, по их мнению, не люди. Они постояли примерно полчаса, дали пулемётную очередь поверх наших голов и уехали тем же маршрутом, что и въехали.

Знали бы эти наглые самоуверенные завоеватели, им бы и во сне не приснилось, что в толпе мальчишек стоял я, еврейский мальчик 14-ти лет, что через три года фашист-эсесовец под дулом моего автомата, сержанта Красной армии, будет умолять меня о пощаде. У него «муттер, киндер», но я ответил ему, что «майне муттер, майне фир швестер ду гешиссен». Он замолчал.

Пять дней после этого визита в Любани немцев не было, они появились 3 июля на танках, бронемашинах, тупорылых грузовиках. Сидели там, в зелёном, чёрном, очень выделялись белые кресты на тёмной броне. Немцы заходили в дома, уносили с собой яйца. Начался день 4 июля, день новой власти. С утра в каждый дом заходило по два немца, они всех мужчин, русских, белорусов, евреев, мальчиков высокого роста выводили на улицу, под конвоем сопровождали на центральную площадь местечка. Немцы зашли и в наш дом, пошарили по всем углам и указали мне, чтобы я вышел на улицу. Выход из нашего дома был в большие сени, немцы на какую-то минуту ещё задержались в нашем доме, а я на улицу не вышел, затаился за дверью, которая прикрыла меня от немцев, которые так и ушли, не заметив меня.

Всех мужчин местечка одной колонной под конвоем погнали в сторону деревни Костюковичи, в трёх километрах от местечка. Там был песчаный карьер, затем отсортировали евреев, русских и белорусов отпустили, а мужчин евреев – 200 человек расстреляли.

На центральной площади местечка и по улицам был вывешен приказ немецкой комендатуры:

  1. Все евреи, в том числе и дети, должны нашить на одежду жёлтые латы: одну на груди, другую – на спине, диаметр латы 10см.
  1. Все евреи должны в течение 3 дней переселиться в отдельный район местечка, так называемое гетто. За невыполнение приказа – расстрел.

 

Более жуткого, издевательского и унизительного и представить себе было невозможно. Ходить, как клоуны с жёлтыми латами, быть посмешищем. Унизить достоинство человека, отделить евреев от всего остального населения, запереть за колючей проволокой в одном районе, лишить родного крова… Что может быть ужаснее!

Глава 5

Слово «гетто» взято из времён средневековья, когда западноевропейских городах отводили для проживания евреев часть города – гетто. Этим названием символизируется связь фашизма со средневековьем. Разница в том, что германские фашисты во стократ превзошли своих средневековых предшественников. В те времена евреев в гетто не убивали. А для немецких фашистов гетто была ширмой, за которой евреев уничтожали физически. Гетто было по существу громадным концлагерем, в котором истреблялось всё еврейское население. Для гетто в Любани отгородили половину улицы Мельничной, половину улицы Ленинской, Комсомольскую улицу, Банную улицу с переулками. Часть ограды гетто шла по реке Аресса, в некоторых местах рядом со зданиями. Половина улицы Ленинской, где мы жили, в гетто не вошла, и мы – мама и пятеро детей переселились в гетто, в дом, в котором до войны жил начальник милиции. Дом состоял из двух частей: вход с улицы, где 2 комнаты занимал начальник милиции и вход со двора, где была одна комната, в которую мы поселились.

Мужчины евреи, я в том числе, должны были прятаться, так как после первого погрома немцы периодически делали облавы в гетто, хватали тех мужчин, которые не успели спрятаться и расстреливали их. Со второй половины июля 1941года до 7 ноября 1941 года при приближении немцев к дому моё место, где я прятался, было под печкой, так называемый «катух».

В Любани немцы назначили бургомистра – это был наш сосед через улицу – Сержанин, он был учителем, преподавал химию, ещё при царе окончил Университет. Назначили его бургомистром против воли, но в Любани никто не хотел быть бургомистром. Он был хорошим человеком, старался ничего плохого евреям не делать. В первой половине 1942 года он умер от инфаркта.

После него назначен был бургомистром некто Галченя – этот служил немцам по всем правилам. Начальником полиции назначен был Гедранович, до войны он был главным бухгалтером МТС. Очень умный человек. Когда организовали подполье, ему предложили пойти начальником полиции и работать на партизан. Гедранович поддерживал связь с командиром партизанского отряда Брагиным, но Брагин погиб летом 1942 года. Стали проваливаться партизанские связные в Любани. Решили, что это работа Гедрановича. Партизаны сами выдали его полицаям. Гедрановича взяло гестапо, пытали, издевались над ним, резали тело, посыпали раны солью. Это уже после войны стало известно, но он ничего не сказал палачам.

Особенно зверствовали в Любани полицаи. Они озверели, упиваясь властью, приходили в гетто, отбирали последнее, что ещё оставалось в домах евреев. Настоящими зверями были полицаи Березовский, Ременчик, Мордвилко, бывший окруженец Хижняк, братья Таждны. Помню, в соседний дом, где жила многодетная семья Молиных, зашёл Березовский с полицаями, стал требовать золото. По его приказу перевернули всё вверх дном, в коридоре стояла бочка квашеной капусты и бочка огурцов – всё, что они смогли заготовить на зиму. Березовский принёс канистру с керосином и вылил керосин в эти бочки, а потом разлил содержимое помойного ведра в кучу картофеля.

Наступил ноябрь 1941 года. В первых числах этого месяца в гетто повесили двух женщин в двухстах метрах от нашего дома, там росли два тополя, несчастных повесили на них. На груди у женщин были таблички, на которых написано, что так будет со всеми, кто имеет дело с партизанами. А партизаны в Любанском районе уже вовсю действовали. Повешенные женщины были еврейками, одна из деревни Сорочи, а вторая, как говорили, из Слуцка. Они несли листовки из партизанского отряда, их поймали по дороге.

В ночь на 7 ноября партизаны напали на гарнизон фашистов и полицаев в Любани, фашисты понесли большие потери, но партизаны вынуждены были отступить. К нам в дом, в нашу комнату зашли два партизана, еврея, они попросили попить водички. Я спросил у них, как можно попасть к ним. Они ответили, что сказать, где они находятся, они не имеют права, но чтобы я запомнил деревню Загалье, они там часто бывают.

Назавтра 7 ноября 1941года в гетто начался очередной погром, ловили всех мужчин, немцы и полицаи ходили по домам с собаками, обыскивали все углы. Я понял, что моё укрытие под печкой, в катухе меня не спасёт, и я дворами, через улицы две гетто побежал к дому моего школьного товарища Зямы Львовича, он жил вдвоём с матерью, я знал, что у него есть хорошее укрытие. Оно находилось в сарае, вход туда был снаружи через уборную. В будке уборной отодвигался ящик с испражнениями и по лестнице спускались в убежище, где было одиннадцать мужчин. Туда я и свалился им на голову двенадцатым без приглашения. Мужчин, которых поймали в этот день, расстреляли.

Проходил день за днём, моя мама один раз в день приносили мне еду, и никто не знал, что будет с нами на следующий день. В один из таких дней мама принесла мне куриную лопатку (каким чудом удалось в гетто достать курочку – уже никогда не узнаем!). И тут я услышал возглас одного из мужчин: «если сейчас они едят курятину, то можно себе представить, как они жили до войны!» Он, видимо, решил, что мы были богачами.

О том, как жила до войны еврейская семья, можно узнать из маминых открыток брату. Как могла жить семья из семи человек богато, если папа работал конюхом в лес-промхозе, мама была домохозяйкой и пятеро детей, где самой старшей к началу войны было 16 лет, а двум младшим по семь лет!

Как-то в середине ноября мой школьный товарищ Зяма решил на ночь выбраться в свой дом, чтобы искупаться и отдохнуть в домашних условиях. Но ночью была облава в гетто, Зяму схватили и расстреляли. После этого мама Зямы не захотела, чтобы мы больше оставались в её убежище, она предложила нам уйти. Но нам некуда было идти, мы не торопились уходить. Почему же я решил уйти из убежища 3 декабря, объяснить не могу, но получилось именно так, в ночь с 3 на 4 декабря я вышел из убежища и явился в дом, где мы жили в гетто.

Назавтра четвёртого декабря 1941 года Любанское гетто было ликвидировано, все евреи гетто были убиты. Уходя из убежища, я, конечно, не знал, что будет на следующий день. Все, кто остался в убежище после моего ухода, также были убиты.

Глава 6

Придя в дом, я твёрдо решил, что единственное правильное решение – уйти в лес и попытаться найти партизан. Но не тут-то было. Мама заявила, что никуда я не пойду, она сказала, «что будет со всеми, то будет и с тобой». Я полагаю, что мама не думала, что немцы будут убивать женщин и детей, она надеялась, что вскоре немцев выгонят с советской территории, а мне надо подумать, как дальше прятаться от фашистов.

Наступило утро 4 декабря 1941 года, нас разбудил громкий стук в дверь примерно в 7 часов утра. В комнату ворвались два пьяных полицая, я узнал одного из них – это был Хижняк – бывший окруженец. Громко крича и ругаясь, они заставили всех быстро выходить на улицу. Мы все: мама, старшая сестра Михля, сёстры Хая, Рохля и Нехама вместе со мной еле успели одеться и выйти на улицу под конвоем полицаев, где из всех домов выгоняли жильцов на улицу. Никто не знал, что случилось и что нас ожидает.

Всех сгоняли в большой двор бывшего райисполкома, который был оцеплен немцами и полицаями. В этом дворе к полудню было уже примерно 700 человек, наверное, это были все оставшиеся жильцы гетто. Все стояли замёрзшие, было холодно, шёл снег, дети плакали. В полдень поступила команда построиться всем в колонны по сто человек, тут же со двора вывели первую колонну и объявили, что будут каждые полчаса выводить следующую колонну. Куда всех поведут, никто не знал, но уже догадывались, что наступил страшный финал для евреев гетто.

Я с мамой и сёстрами оказался в четвёртой колонне. Нас повели по улице Ленинской, мимо дома, где мы жили когда-то, до гетто. Я осматривался по сторонам, но вырваться из колонны никак не получалось. Впереди нас, по бокам с обеих сторон и сзади − по четыре немца и по четыре полицая и по одной овчарке с каждой стороны. При-близились к последним домам Ленинской улицы, и стало понятно, что нас ведут в сторону Машинно-тракторной станции. Когда мы туда приблизились, всех охватил страх и ужас. Мы увидели скопление людей впереди, но это были все немцы и полицаи. Они стояли возле длинных настилов, но приблизившись к ним, мы увидели, что это большие металлические щиты, их было три, а в двадцати метрах от них работала большая машина, она гудела, как трактор.

До войны я окончил только 7 классов, но физику изучал и я понял, что это генератор, который даёт электрический ток. Я понял, что так фашисты решили сэкономить боеприпасы, что нас убьют электрическим током. Тут нашу колонну разделили на три группы и поставили на эти железные плиты. Впереди нас стояли немцы и полицаи. Все поняли, что наступил наш конец, плакали дети и женщины, некоторые молились. Думаю, что у всех, в том числе и у меня, если были чёрные волосы, они становились седыми.

Выделялись бандиты-полицаи Березовский, Ременчик – по прозвищу Трусик, Мордовилко, братья Таждны, Хижняк. Немцы стояли спокойно, по их лицам было видно, что они выполняют свою повседневную работу, они привыкли к этому, их надменные лица ничего не выражают. А бандиты-полицаи впервые участвуют в таком массовом «мероприятии» по уничтожению людей, их это радовало, они смеялись, выкрикивали громко: «жиды, вам будет там новая жизнь, там вы все будете богатыми». Вдруг из нашей группы раздался громкий возглас: «фашисты, изверги полицаи, скоро наступит и ваш конец, наш Сталин отомстит за нас, будьте вы прокляты!»

Я узнал смелую женщину, которая так выкрикнула. Это была Бискина Хайсоре с Ленинской улицы. Бандит Березовский подбежал к ней с криком: «ах ты, жидовская большевистская морда, не хочешь быть там богатой, то подохнешь». Он выстрелил ей в висок и столкнул в большой ров, в яму, которая находилась позади плит. После этого раздалась громкая команда по-немецки, генератор заработал сильнее, мы все, стоящие на плитах стали падать в яму. Видимо, я потерял сознание. Придя в себя, я не понял, живой я или нет. Сознание подсказывало, что живым я не могу быть, значит, это в другой жизни мне снится сон… Но почему же мне хочется пошевелиться, поднять руки, мне трудно это сделать, значит, это не сон.

Постепенно я приходил в себя, понял, что не могу пошевелиться, так как сверху я придавлен человеческими телами. Медленно, не спеша, я стал освобождаться от того, что мне мешало, почувствовал свежий морозный воздух, увидел тёмное ночное небо, вспомнил, что когда мы падали в яму, был ясный день, а сейчас − ночь. Полежал ещё немного, вокруг тишина. Я стал искать способ, чтобы выбраться из ямы. С большим трудом мне это удалось, я выбрался и лёжа, по-пластунски стал передвигаться от ямы, отдалился от неё примерно на сто метров. Было морозно, шапка моя осталась там, в яме, но холода я не ощущал, даже вспотел, когда полз. Далее, согнувшись, стал удаляться от ямы в сторону крайних домов. Было примерно после полуночи. Куда мне идти я знал, было одно потайное место, где прятался мой дядя, муж маминой сестры Алте Абрам Голод. Там на огороде в первые дни войны был сооружён большой бункер, накрытый сверху толстыми брёвнами, вход туда вёл через сарай. Но остался ли бункер после ликвидации гетто я не знал. Другого выхода не было, достигнув крайних домов, огородами, вдоль реки стал добираться до того дома, где было это убежище. Так как кругом было тихо, я вошёл в сарай, поднял потайную крышку входа в яму, спустился вниз по лестнице и оказался в большом бункере, где в полной тишине находилось 18 человек – мужчины, женщины и дети. Все были напуганы, так как не знали, кто этот неизвестный, который пробирается к ним. Мой дядя Абрам тоже был в этой яме. Это было в ночь с 4 на 5 декабря 1941 года. Что ожидало всех нас, восемнадцать человек в этом убежище, никто не знал. Я твёрдо решил, что надо уходить в лес, но думал дождаться конца дня 5 декабря и предложить моему дяде уходить вместе. Но думаешь одно, а события развиваются по-другому. К концу дня 5 декабря снаружи над ямой раздались крики: «жиды, выходите, вылезайте», затем началась стрельба в покрытие бункера. Но так как уже наступила ночь, полицаи решили, что они успеют закончить своё грязное дело на следующий день. Удивительно даже, как они не додумались поискать вход в яму в этот раз! Прошло примерно ещё два часа, было тихо. Нужно было выбираться из ямы и уходить. Я спросил у моего дяди Абрама, пойдёт ли он вместе со мной, на что получил ответ: «куда я с тобой денусь!» Я от него этого не ожидал. Я его племянник, если бы мне было даже 7 лет, то, и тогда как бы он мог оставить мальчика одного и уходить без меня. Но мне уже скоро пятнадцать, он думает, что я ему буду обузой! Конечно, это такой возраст, когда старший может влиять на младшего, но почему он воспринимает меня как маленького мальчика?! Не ожидал от него. Именно в эту минуту рушилось моё детское убеждение, что взрослый человек может всё, может отвести от младшего любую беду. Именно в эту минуту я почувствовал, что моё детство кончилось, что теперь я должен стать взрослым, самостоятельным человеком.

Я встал, сказал всем, что я выхожу из ямы, что вечером следующего дня приду посмотреть, что останется от укрытия. Должен признаться, что своими действиями я не сам управлял, а как будто кто-то со стороны.

Выбравшись из ямы, я не знал, куда идти, всё делалось автоматически. Я пошёл в свой дом, где мы жили до гетто. Была уже глубокая ночь, до рассвета я просидел на полу, а когда рассвело, залез под печь, в катух. Видимо, я немного поспал, проснулся от того, что кто-то вошёл в дом и нагнулся, посмотреть, что в катухе под печью. Я увидел соседского мальчика, лет десяти, он, наверное, меня не заметил, зайдя с улицы, где был дневной свет. День 6 декабря закончился, наступила ночь, я вылез из катуха, дворами, огородами пошёл посмотреть, что стало с убежищем, откуда накануне ушёл. Увидел я, что яма полностью разрушена, толстые брёвна разбросаны. Никого нет…

Пробираясь дворами и огородами я заметил, что улицы пусты, ведь немцы и полицаи ночью боятся выходить. Я пошёл прямо по улице, направился к дому редактора Любанской районной газеты, фамилия его была Костюковец, я был уверен, что он не может быть предателем. Его жена по имени Марфа и её мать часто бывали у нас дома, что-то продавали, что-то покупали. От них я узнал, что накануне ночью к ним приходил мой дядя Абрам, они дали ему продукты, от них он ушёл в другую от Любани сторону, туда, где не было партизан. (Уже после войны стало известно, что дядя Абрам в первой же деревне был схвачен полицаями и расстрелян).

Редактора районной газеты я дома не застал, я догадался, что он в партизанах. Его жена и её мама дали мне еду, я вышел от них и, идя по улице, услышал, что за мной, примерно в ста метрах идёт человек. Твёрдым шагом в сапогах я поравнялся с одним пустующим еврейским домом, посредине дома была яма погреба, я спустился туда, спустил штаны, как будто собираюсь опорожняться, а человек, который шёл за мной, тоже вошёл в дом, нагнулся, посмотрел, что я делаю и ни слова не говоря, ушёл. Думаю, что это был полицай, связанный с партизанами, он мог выйти из дома редактора, где я только что был, пойти за мной, чтобы посмотреть, куда я пойду, может быть, и оказать мне помощь в случае надобности. Если бы это был «настоящий» полицай, он так бы меня не оставил. В ту ночь я не думал ещё уходить из Любани, я наметил встречу с ещё одним человеком, с человеком храбрым, смелым, которого я давно знал, в гетто многие знали его как подпольщика, партизанского связного. Он учился вместе с моей старшей сестрой в одном классе. Его имя Владимир Луковский. С первых дней войны этот храбрый юноша, ещё до прихода фашистов, ходил по улицам местечка с навешенными на пояс гранатами Ф-1 и кинжалом. Такая бравада, конечно, была излишней. Моя встреча с ним была связана с определённым риском, так как я не знал, арестован Владимир фашистами или нет. Но если арестован, в его доме может быть засада.

День 7 декабря я провёл под печкой, в катухе, в пустующем еврейском доме на улице Ленинской, почти рядом с нашим домом. Наступила ночь на 8 декабря, в эту ночь я твёрдо решил уходить из Любани. Но прежде, чем отправиться к подпольщику Владимиру, я решил зайти к моей учительнице по черчению по фамилии Глебович (имя и отчество не помню). Её муж в 1937 году был репрессирован как враг народа. С приходом немцев её сын (он тоже учился с моей старшей сестрой в одном классе) перешёл на сторону фашистов и возглавил фашистскую молодёжную организацию. Но, несмотря на всё это, я был уверен, что моя учительница Глебович осталась честным человеком. Её дом располагался тоже по улице Ленинской, недалеко от нашего дома. Было примерно 10 часов вечера, когда я постучал к ней в дверь, учительница открыла, она схватила меня за рукав, сказав только два слова: «быстро заходи». Квартира была из двух комнат, в комнате, куда я зашёл, учительница была одна, сказала мне, чтобы я ничего не боялся, так как её сын в другой комнате, он не тронет. Я сказал, что ухожу из Любани, но в ответ услышал такое, что испугало меня. Она сказала, чтобы я зашёл к Луковскому Володе, он мне точно скажет, где перейти реку Аресса и где я смогу встретить партизан. Вот, подумал я, это мать человека, который служит фашистам. Но, главное, что мне нужно было, я узнал – Володя не арестован.

Затем учительница дала мне приличную порцию еды, я попрощался с ней и вышел из дома. Направился я к Володе, он жил через одну улицу от Ленинской, подошёл я к его дому, а в доме – гуляние, громкая музыка, как будто немцев нет в Любани, как будто нет войны. Постучал я в дверь, вышла женщина, я сказал ей, что мне нужен Володя. Она, ни слова не говоря, повернулась, через минуту Володя вышел. Он меня знал, понял, зачем я к нему пришёл, объяснил мне, в каком месте перейти реку. Лёд крепкий, нужно обойти мост, охраняемый фашистами, прямо по дороге, никуда не сворачивая, пройти примерно 20 км., будет большая деревня Калиновка, в деревню не заходить, так как там бывают то партизаны, то немцы. От деревни Калиновка налево будет дорога, лес с обеих сторон дороги, нужно пройти лесом примерно 20 км., сначала будет деревня, где находится совхоз Барриков, а в трёх километрах за совхозом деревня Загалье, где должны быть партизаны.

Я попрощался с Володей, дворами стал пробираться к реке Аресса, перешёл реку, обогнул мост, охраняемый немцами и прошёл по дороге налево от Любани. Это была ночь с 8 на 9 декабря 1941 года, ночь, в которую я покидаю Любань навсегда, Любань, где прошло 14 лет моей жизни, Любань, где остаются в земле мои дорогие мама и четыре сестры и все мои земляки, всё еврейское население местечка, все убитые немецкими фашистами. Убиты мужчины, женщины и дети за то, что они были евреями. И если судьбою мне предназначено выжить, то пощады фашистам от меня не будет.

СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ

Моей маме Кейле, сестричкам Михле, Хае, Нехаме и Рохле, а также всем землякам местечка Любань, убитым немецко-фашистскими извергами. Вот имена погибших:

Ленинская улица:

Кнель Кейля + 4 детей = 5 человек

Менделева Дора + 2 детей = 3

Пукин Залмон + жена и 2 детей = 4

Шейнкман Лейбе + жена + 2 детей= 4

Гуревич Смерул – 1 человек

Гринберг Цивье +4 детей = 5

Кацнельсон Ицек + жена = 2

Левин Ёсел + жена = 2

Петриковский Борух + жена + 2 детей = 4

Каплан Бася = 1

Крапцон Семён + жена + 3 детей + сестра = 6

Сурпин Веня = 1

Кустанович Мотл + жена + 1 ребёнок = 3

Лишиц Ита + 3 детей = 4

Кацнельсон Хася = 1

Речин Гелер + жена = 2

Подлипская Хая + 2 детей = 3

Львович Зимул +1 реб. = 2

Левин Алтер + жена + 1 реб. = 3

Пукин Лейзер + жена + 2 детей = 4

Стрелец Сахне + жена = 2

Бискин Арье + жена + 3 детей = 5

Кузнецов Исроел + жена +1 реб. = 3

Каплан Сара + муж + сестра = 3

Молин Рахмеел + жена + 1 реб = 3

Гельфанд Исроэл + жена + 3 детей + зять = 6

Гельфанд Алкона + жена + 1 реб = 3

Маслан Берко + жена + 1 реб = 3

Шкляр Яков + жена = 2

Розенберг Идл + жена = 2

Кустанович Алтер + жена + 3 детей = 5

Бискин Хайсоре = 1

Голдин Орке + жена + 2 детей = 4

Левин Рахул = 1

Кацнельсон Авраам + жена + 1 реб = 3

Хана-Рива + 2 детей = 3

Файтул + 2 детей = 3

Бабицки + жена = 2

Кунцман + жена + мать = 3

Шейнкман Хая + 3 детей = 4

Каплан Лейбл + жена + 3 детей = 5

Каценельсон Бадане = 1

Молин Арче + жена + 3 детей = 5

Каплан Тайбул + жена + 2 детей = 4

Гарчикова Песя + сестра = 2

Меклер Сара = 1

Речин Ита = 1

Гарачиков Мойсей + жена + 2 детей = 4

Советская улица

Бабицки + жена + 3 детей = 5

Гарачиков Эля + жена + 1 реб = 3

Кавалерчик Сара + детей = 3

Кустанович Неше + 1 реб = 2

Росман Алконя + жена +1 реб = 3

Росман Айзик + жена + 1 реб = 3

Рейзенсон Эля + жена + 2 детей = 3

Лифшиц Хайсоре + 1 реб = 2

Кацнельсон Шолем + жена = 2

Бискин Слава +1 реб = 2

Подлипски Яков + жена = 2

Кацнельсон Злата = 1

Пимштейн Мотл + 2 детей = 3

Кравцов Меер + жена +1 реб = 3

Зубаровская Добба + 3 детей = 4

Рудштейнов + жена + 1 реб = 3

Церлина + сестра + 2 племянника = 4

Кустанович Сара +2 детей +1 внук = 4

Терушкин Гирш + жена + 1 реб =3

Трейчанский Рувель + жена = 2

Эпштейн Гирш + жена = 2

Кустанович Юдас = 1

Кацнельсон Алтер + жена = 2

Гарачиков Лейзер + жена = 2

Шепиловский Яков + дочь + зять + 2 детей = 5

Фишман Юдель + жена + внук = 3

Гарачикова Хая +1 реб = 2

Крапцон Семён + жена + 3 детей = 5

Комисар Берко + жена + 3 детей = 5

Кантор Бадана + муж + 2 детей = 4

Духан Бейле + 3 детей = 4

Каплан Пойма = 1

Росин Лейба + жена + 2 детей = 4

Шкляр Муша + 1 реб = 2

Эпштейн Хаим+жена + брат + 3 детей = 6

Кустанович Нехе + жена + 1 реб = 2

Ковалерчик Гена + 2 детей = 3

Росман Рива + 3 детей = 4

Бецер + жена + 3 детей = 5

Стрелец Лейзер + жена +2 детей = 4

Лифшиц Липа = 1

Лифшиц Яков + жена + 1 реб = 3

Кустанович Довид + жена + 2 детей = 4

Цырин Ирсул + жена = 2

Танхалевич Исрол + жена + 2 детей = 4

Кустанович Тамара + 3 детей = 4

Смелкинская Итка = 1

Новая улица

Финкельштейн + жена = 2

Цимес + жена = 2

Польские беженцы = 12 человек

Интернациональная улица

Каплан Айзик + жена = 2

Яхнюк Хана + 3 детей = 4

Яхнюк Цире + 1 реб = 2

Цирлин Пеше + 3 детей = 4

Слабодник + жена = 2

Львович Хаим + жена = 2

Духан Мера +2 детей = 3

Кушнер Бройне + 2 детей = 3

Кустанович Либе + 1 реб = 2

Сейне Лее и Алтер = 2

Кацнельсон Вульф + жена + 3 детей = 5

Гуревич Фрида + муж+ 1 реб = 3

Львович Муля + жена + 2 детей = 4

Росин Яков + жена + 2 детей = 4

Бляхер Матля + 2 детей = 3

Львович Ара + жена + 3 детей = 5

Асовская Слава + 2 детей = 3

Эпштейн Феня +2 детей = 3

Нозик Ошер + жена + 1 реб = 3

Кулаковский Ицко + жена = 2

Меклер Хана + 2 детей = 3

Кустанович Элконе + Эстер-Малка = 2

Кацнельсон Фаля + дочь Сара + зять + 2 детей = 5

Кустанович Фейга + племянница + 2 детей = 4

Разанский Вульф + жена + 1 реб. = 3

Грозовский Гершун + жена + 2 детей = 4

Камисар Нахама + 2 детей = 3 Левин Авраам + жена = 2

Гринберг Герц + жена = 2

Вальсамаха Лиза + 2 детей = 3

Лунин Ицхак + жена + сестра + 2 детей = 4

Росин Элконе + жена+ 2 детей = 4

Росин Авраам + жена + 2 детей = 4

Цирлин Хена+ сестра +1 реб. = 3

Кроник Берко + жена +1 реб. = 3

Мигдалович Бася + 1 реб = 2

Корыш Фрида + 4 детей = 5

Леиперт Брохе + 2 детей = 3

Кикоин Хаим + жена + 1 реб. = 3

Кацнельсон Ицхок + жена = 2

Терушкин Гесул + жена = 2

Кунцер Лейба + жена + 1 реб = 3

Стрелец Голда + 3 детей = 4

Бискин Гдалья + жена + 3 детей = 5

Кацнельсон Авраам + жена + 2 детей = 4

Подлипски Рахмеил + жена + 2 детей = 4

Марголин Завул + жена + 2 детей = 4

Белер Сымен + жена + 3 детей = 5

Росин Яков + 1 реб. = 2

Эпштейн Нова + 2 детей = 3

Молин Шолым + жена + 3 детей =5

Калининская улица

Фегунберг Яков  + жена = 2

Молин Борух + невестка + 3 детей = 5

Розанская Сара + 4 детей = 5

Кустанович Дина + 3 детей = 4

Гонкин Нафтале + жена + 1 реб = 3

Гершман Алконе + жена + 1 реб. = 3

Корыш Мойше +жена + 2 детей = 4

Узденски Меир + жена + 2 детей = 4

Рейзенсон Финне + 3 детей = 4

Аксельбанд Рува + жена +2 детей = 4

Кустанович Яков + жена + 1 реб. = 3

Пушкинская улица

Маслан Алтер + жена + 2 детей = 4

Росин Стиес + жена + 1 реб. = 3

Подлипская Ася = 1

Шейнкман Шмерул + жена + 2 детей = 4

Первомайская улица

Кацнельсон Двоша +1 реб. = 2

Кустанович Гирш + жена + 3 детей = 5

Лифшиц Роше + 3 детей = 4

Речин Хаим + жена + 2 детей = 4

Смелькинсон Хая = 1

Хинич Довид + жена + 2 детей = 4

Стрелец Авраам + жена + 2 детей = 4

Стралец Матля = 1

Кацнельсон Михул + жена + 2 детей = 4

Каплан Эля + жена + 1 реб. = 3

Циркел Ципа = 1

Подлипски Шмуля + жена = 2

Шапиро Вульф + жена = 2

Эпштейн Люба + 2 детей = 3

Шапиро Нехаме + 1 реб. = 2

Шапиро Беньямин + жена+ 2 детей = 4

Львович Нехаме = 1

Кустанович Хася + 2 детей = 3

Кустанович Берко + жена = 2

Росман Хана + 3 детей = 4

Слободник Лейба +жена + 2 детей = 4

Песецки Мойсей +жена + 2 детей = 4

Львовича Лёва + жена + 2 детей = 4

Малый Залман + жена + 3 детей = 5

Цырлин Хаим + жена + 3 детей = 5

Слабодник Берко + жена + 2 детей = 4

Подлипская Малка + 2 детей = 3

Больничная улица

Эпштейн Меер + жена + 2 детей = 4

Кацнельсон Бася + 1 реб. = 2

Львович Бейле + мать + 2 детей = 4

Зубовски Яков + жена + 2 детей = 4

Ковалерчик Гревня + жена = 4 детей = 6

Мас Хава = 4 детей = 5

Ковалерчик Авраам + жена + 2 детей = 4

Ковалерчик Хася = 1

Смелкинская Галя + 2 детей = 3

Смелкинская Хася + 3 детей = 4

Смелькинский Арон + жена + 1 реб. = 3

Яхнюк Залман + жена + 2 детей = 4

Лельчук Сара + 1 реб. = 2

Стрелец + жена = 2

Кузьмич Шмуэл + жена = 1 реб. = 3

Чкаловская улица

Зеликман Сима + 2 детей = 3

Шапиро Самуил + сестра = 2

Шейнкман Сроль + жена + 2 детей = 4

Гарадецкая Сейне = 1

Каплан Бадане +2 детей = 3

Красноармейская улица

Хинич Лейба + жена = 2

Кустанович Тема + 2 детей = 3

Вечеребина + отец + мать + 2 детей = 5

Росин Роза + 2 детей = 3

Мандель Сахна + сын с женой + 2 детей = 5

Лифшиц Моисей +жена = 2

Львович Эстер + муж + 1 реб. = 3

Львович Берко = 1

Каплан Хаим-Ошер + жена + 3 детей = 5

Кунцер Хаим + жена + 2 детей = 4

Речин Фрума + 2 детей = 4

Каплан Исроэл + жена + 3 детей = 5

Гольдштейн Нехаме + 2 детей = 3

Каплан Сара = 1

Кустанович Элька + 1 реб = 2

Росин Юдка + жена = 2

Кустанович Мера + 1 реб. = 2

Кесельман Бася = 1

Рудштейн Гитул + 4 детей = 5

Духон Нахим + жена + 3 детей = 5

Розанская + 2 детей = 3

Пимштейн Мотул + жена + 2 детей= 4

Пейсахович Лиза + 3 детей = 4

Терушкин Хася + мать = 2

Львович Симхе + жена + брат = 3

Глускин Схарья + жена + 4 детей = 6

Гольдберг Мендель + жена + 4 детей = 6

Рожанская +7 детей = 8

Погосткин Мойсей + жена = 2

Гольштейн Ава + жена + 1 реб. = 3

Эпштейн Арче + жена + 2 детей = 4

Хемес (дочь) =1

Всего убито немецкофашистскими извергами в местечке Любань в 1941 году безо всякой вины стариков, женщин и детей 852 человека.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ВАМ, НАШИ ДОРОГИЕ РОДНЫЕ БЛИЗКИЕ, НАШИ ЗЕМЛЯКИ. И ПУСТЬ ОНА БУДЕТ БЛАГОСЛОВЕННА!

Памятник на месте уничтожения евреев Любанского гетто 4.12.1941 г.

Установил памятник Давид Комиссаров с надписью:

«Погибшим советским гражданам».

Глава

О том, как сложилась дальнейшая судьба Владимира Луковского, я узнал, когда работал над этой книгой, из информации в Любанской районной книге «Память». Вот эта запись:

«Было солнечное воскресное утро. Только людей это не радовало, уже было известно, что началась война. Во второй половине дня 22 июня в Доме культуры началось собрание жителей района. Ученикам старших классов поручили следить за обстановкой, за подозрительными посторонними людьми, за небом.

После собрания на площади состоялся митинг. Военком объявил о всеобщей мобилизации. Многие жители Любани стали записываться добровольцами в Красную армию. Из тех, кто по возрасту не подходил для мобилиза-ции и из молодёжи допризывного возраста сформировали истребительный отряд.

Многие школьники старших классов стали его бойцами, в том числе Владимир Луковский, Болеслав Куркевич, Андрей Ременчик, Владимир Низки и многие другие. На базе истребительного отряда в г. Любани была создана подпольная организация. В её состав входили Володя Луковский и Болеслав Куркевич – руководители организации, Володя и Константин Ременчики, Яков и Валентина Шаплыко и другие. Они поддерживали связь с командованием партизанского отряда М.М. Розова, передавали сведения о численности немецкого гарнизона в Любани, добывали пропуска. Владимир Ременчик по приказу командования партизанского отряда вступил в полицию, что помогало подпольщикам в выполнении многих боевых задач. Члены подпольной организации оказывали помощь раненым красноармейцам и командирам Красной Армии. Активную помощь подпольщики оказывали в подготовке операции по разгрому немецко-полицейского гарнизона в Любани в ночь с 6 на 7 ноября 1941 года.

Весной 1942 года руководители подпольной организации в Любани Владимир Луковский и Болеслав Куркевич были арестованы и после жестоких пыток расстреляны. Многие подпольщики влились в ряды партизанских отрядов».

Владимир Луковский – руководитель молодёжной подпольной организации в Любани в 1941 году.

(автор этой книги получил от него ориентировку, благодаря ему нашёл партизанский отряд).

Памятный камень, установленный в центре Любани в сквере, где покоится прах погибших Луковского Владимира и Куркевича Болеслава.

Итак, я продолжаю своё повествование. Любань осталась позади, продолжая путь по дороге, я старался не потерять её из вида, так как началась метель, пошёл большой мокрый снег, дорогу замело. Когда рассвело, я оказался в лесу, никакой дороги не было видно. Продвигаясь по лесу, я увидел впереди человека в крестьянской одежде, который собирал дрова, хворост. Я остановился, не зная, что это за человек – друг или враг. Он тоже увидел меня и первым подал голос: «подходи, не бойся меня». Я подошёл, он спросил, откуда я, потом говорит: «пойдёшь со мной, мой дом через реку на краю, немцы и полицаи в пяти километрах отсюда». Я доверился ему и не ошибся. В доме, куда я с ним зашёл, никого не было. Он посадил меня за стол, поставил большую сковородку с блинами, миску со сметаной, сказал, чтобы я лез на печь, согрелся и постарался уснуть. «А потом вечером я разбужу тебя и скажу, куда и как дальше идти.

Уговаривать меня не пришлось, тем более, что с начала войны я не ел такого, как в этом доме, в глаза не видел такой еды. Звали этого белорусского крестьянина Михась, а его маленькая деревушка называлась Куценка. На печи я хорошо согрелся и хорошо поспал. Вечером Михась разбудил меня, опять посадил за стол с прежним угощением и объяснил: перейти речку, идти всё время вдоль речки, а когда увижу мост – к нему не подходить, за мостом находится деревня Калиновка, где могут быть и немцы, и полицаи, но могут быть и партизаны. Точно так и говорил мне Владимир Луковский.

Поблагодарив Михася, я отправился в путь. Иду вдоль реки, темнеет, впереди метров за пятьсот вижу мост, на мосту группа людей. Разобрать кто это, полицаи или партизаны не могу, пошёл в обратную сторону. В мою сторону раздались винтовочные выстрелы, я побежал, обернулся и увидел, что за мной бегут два человека. Стемнело уже хорошо, увидел я несколько стогов сена и залез в первый стог, постарался углубиться в него, затаился. Преследователи мои пробежали мимо, через некоторое время они вернулись и направились в сторону моста. Я вылез из своего укрытия и пошёл влево от реки, углубился в лес километра на два, потом повернул направо и вышел на заснеженную дорогу, которая вела через лес. По намеченному маршруту мне надо идти налево по дороге примерно 15 км. Потом должен быть совхоз Барриков, где, возможно, я уже встречу партизан.

Но от немцев я уходил из Любани ночью, а явиться в населённый пункт, где могут быть партизаны, я считал более удобным в дневное время. Перейдя дорогу, я углубился в лес, нашёл столетнее дерево с большим дуплом, залез в это дупло, оно было мне по росту, там я стоя стал дожидаться рассвета. Ночную тишину нарушал только вой волков, которых, наверное, тоже война напугала. Я видел их на расстоянии 200 м. от меня. Впервые увидел, какие у них зелёные глаза, как они светятся ночью. У меня было такое ощущение, что они меня не тронут, страха я не испытывал. Ночь прошла, рассвет наступил, вышел я из лесу, пошёл по дороге. Через несколько километров лес закончился, дальше дорога шла полем с обеих сторон от неё. Было понятно, что случайная встреча на этой дороге с полицаями или немцами к добру не приведёт, но выбора не было, надо идти. Пройдя несколько километров, я увидел, что навстречу мне движется запряжённая двумя лошадьми телега, в ней – люди. Я пошёл в сторону от дороги, быстрым шагом влево, удалился метров на пятьдесят, услышал окрик: «Эй, стоять!» Но я не остановился и пошёл дальше, раздалась автоматная очередь, пули просвистели над головой, автоматически я упал на землю, покрытую снегом. Лежу и думаю: «вот и кончилось моё везение, и наступил мой конец». Слышу шаги, громкий голос: «встать, чего разлёгся!» Встал, увидел человека в кожанке с немецким автоматом. Командует: «вперёд!». Он повёл меня к подводе, на которой сидело ещё 3 человека, все с немецкими автоматами. Подойдя к ним, я понял, что это не полицаи, так как у них на рукавах не было белах повязок с надписью «полиция», которые есть у полицаев. Внимательно осматривает меня, спрашивает, почему не остановился, когда крикнули. Отвечаю:

Не слышал.

Куда идёшь?

К партизанам.

Они переглянулись, чуть-чуть усмехнулись, такого нахальства или смелости они от меня не ожидали. Спросили, откуда я иду. Я ответил, что 4 декабря в Любани ликвидировали гетто, моя мать и четыре сестры погибли… Мне сказали:

Иди прямо по дороге, никуда не сворачивай, ни влево, ни вправо, потом найдёшь, кого надо.

Погода была морозная, пошёл обильный, сухой снег. Пройдя примерно ещё десятка полтора километров, вдали увидел строения, приблизился и вдруг, как из-под земли появился человек с винтовкой в руке, который шёл навстречу мне. Там же неподалёку я увидел в окопе ещё одного человека за ручным пулемётом.

Стой! Кто такой? Куда путь держишь?

Рассказываю, кто я, откуда иду, куда иду – в партизаны. Такого ответа они от меня тоже не ожидали. «Так-так, пошли со мной!» Подошли к зданию. Вывеска на стене «Дирекция совхоза «Барриков». На крыльце часовой, вызвали начальника повыше, опять те же расспросы, зашли в одну из комнат, где уже находилось два человека, сказали:

«ожидай здесь, никуда не уходить». Через некоторое время в комнату зашла молодая, красивая девушка, лет 25, не больше. Представилась: «Я – Секретарь Слуцкого под-польного горкома партии, фамилию не назвала, я с вами познакомлюсь, затем с вами будет разговаривать командир отряда Комаров.

Вначале она знакомится с двумя мужчинами, которые уже находились в комнате до меня. Оба евреи, бежали из гетто, один учитель из Слуцка, второй журналист из Бобруйска. Затем подошла моя очередь.

Сколько тебе лет?

Отвечаю, что через 3 месяца, в марте 1942 года будет пятнадцать.

С тобой будет проблема, в отряд по возрасту могут тебя не взять. Тогда сделаем так: запишем тебя на два года старше, будут спрашивать, скажешь, что семнадцать.

Так я стал на два года старше, вместо 1927 года рождения, родился по-новому в 1925 году. Дальше, все, кто вступают в отряд, должны поменять фамилии и имя. Учитель из Слуцка взял фамилию Михайлов, журналист из Бобруйска назвался фамилией Емельянов.

А какую фамилию ты хочешь взять?

Я ответил – Зиновьев. Но секретарь Слуцкого горкома партии говорит: Зиновьев не годится, так как это был троцкист, враг народа. Я дам тебе фамилию. Будешь Григорьев Женя. Так, я 10 декабря 1941 года до 14 июля 1944 года в партизанском отряде я был Григорьев Женя. После всего этого наша красивая девушка повела нас троих к командиру партизанского отряда Комарову. Заходим в просторную комнату, увидел человека с усами, как у Чапаева, широкоплечего, подпоясанного ремнём с портупеей, на ремне – маузер. Он предложил нам сесть на скамейку, осмотрел нас всех, очень внимательно смотрит на меня, спрашивает, сколько мне лет. Отвечаю, что семнадцать. Моим ответом командир отряда остался доволен. (Впоследствии я уже знал, что настоящая фамилия командира отряда Корж Василий Захарович).

Далее мы услышали: «Слушайте внимательно – вы зачисляетесь бойцами в партизанский отряд, отныне личной жизни у вас не будет, подчиняться во всём своим командирам и беспрекословно выполнять все приказы, за невыполнение приказов – наказание по законам военного времени. Сейчас вы получите первое задание, которое вам объяснит помощник начальника штаба». Далее нам всем троим выдали винтовки, патроны к ним, мы вышли во двор, где уже стояли запряжённые сани, помощник начальника штаба и мы сели в них и поехали. После часовой езды в глубокий лес мы остановились у хорошо замаскированной землянки.

Эта землянка была полностью загружена свиными и говяжьими тушами. От замначальника штаба мы получили приказ: охранять эту землянку до тех пор, пока за нами не приедут. Приехали за нами 25 декабря 1941 года, забрали нас и всё содержимое землянки, в которой мы пробыли две недели.

Приехали в деревню Загалье, это в пяти километрах от совхоза Барриков, где остановился отряд Комарова. Нас распределили на постой по домам. Я получил задание: встречать партизан, возвращающихся с заданий, размещать их по домам, в каждый дом – по два человека, им должна быть обеспечена горячая еда. На постой я определился в крайний дом деревни, все партизаны возвращались мимо этого дома, мне было удобно встречать их. Однажды вечером, встречая группу партизан, я увидел в этой группе редактора Любанской районной газеты Костюковца, в дом которого перед уходом из Любани я заходил. Чутьё меня не обмануло, такой человек не мог быть предателем, и его место было только в партизанском отряде. Я ему всё рассказал, что виделся с его женой, он был рад получить весточку от родных.

В деревне Загалье мы простояли весь январь 1942 года, партизаны привыкли, что я их обеспечивал постоем на жильё и горячим питанием, меня стали называть не иначе, чем Женя Комендант. И это прозвище за мной сохранилось до 1 июля 1944 года, до соединения с действующей армией. Ко мне обращались не по партизанской фамилии Григорьев, а всегда Женя Комендант.

 
Опубликовано 14.02.2017  13:30

КНІЖНАЯ ВЫСТАЎКА, МІНСК (фоты) / BOOK EXHIBITION IN MINSK (photos)

Паводле афіцыйнай справаздачы, прыкладна 55 тыс. гасцей наведалі XXIV Міжнародную кніжную выставу-кірмаш у Мінску (8-12 лютага 2017 г.). Прадстаўнікі амаль 30 краін узялі ўдзел у 300 імпрэзах.

Ассording to an official statement, about 55,000 guests visited XXIV International Book Exhibition in Minsk (February 8-12, 2017). Representatives from almost 30 countries took part in 300 events.

Дзе адбывалася / Where it happened

Беларусы прапануюць пайсці шляхам Скарыны – папрацаваць на “ягоным” варштаце, як 500 год таму

У рускіх – свая праўда?

Ізраіль напіраў на юбілей усталявання дыпадносін з Беларуссю

Ізраільскі культурны цэнтр вабіў вісячымі садамі Семіраміды яўрэйскімі літарамі i экранам

Адна з гаспадынь ізраільскага стэнда Святлана Паперная. Наракала на стому, але ўсё расказала-паказала 🙂

І Бялік, і героі Сабібора, і “жывая азбука”… Вось новай кнігі мінчука Фелікса Хаймовіча (вершы на ідышы, выйшлі ў Ізраілі летась), на жаль, не было.

Купіў за 8 р. зборнічак смяхотных вершаў Рэнаты Мухі (Мінск: МЕТ, 2014)

Намалюй балярыну – адчуй сябе юнай ізраільцянкай 🙂

“Ізраільская літаратура па-беларуску”: “Ідыш-беларускі слоўнік” А. Астравуха (Мінск, 2008), “Зельманцы” М. Кульбака (Мінск, 2015)… Здавалася б, пры чым тут Дзяржава Ізраіль?..

Квазідзяржавы таксама мелі права голасу – як жа не распавесці urbi et orbi пра “дзядзю Яшу” і сіянісцкія хітрыкі!

Дзве дзяўчыны ля экспазіцыі пасольства Ірана – адна ў хіджабе, другая без. Значыць, можна!?

Азербайджан самаўхіліўся, дарэмна туды Лапшына выдаліУкраінцы, дарэчы, таксама 11.02.2017 закрылі свой павільён – на знак пратэсту супраць рашэння аб дэпартацыі з Мінска пісьменніка Сяргея Жадана (зрэшты, адмененага ў той жа дзень)

Прадстаўнік Венесуэлы (ці Кубы?) выбраў стыль “мілітары”

Коміксы з брашуры 2010 г. пра поспехі Венесуэльскай рэвалюцыі. 10.02.2017 раздавалася задарма

Выдавец Зміцер Колас “забівае цвікі мікраскопам”: на рэалізацыі ў яго сядзіць Лявон Баршчэўскі, экс-дэпутат Вярхоўнага Савета, кандыдат філалагічных навук

Выдавецтва Андрэя Янушкевіча агітуе набываць “зомбі-хорар” пра Міхала Клеафаса Агінскага і новы твор Людмілы Рублеўскай

Уласна Людміла Рублеўская, вялікая пісьменніца зямлі беларускай (у цэнтры)

Міхаіл Мясніковіч (у цэнтры) ля італьянскага стэнда вяшчаў пра добрыя адносіны Беларусі і Італіі. Побач – Лілія Ананіч, “ганаровая цэнзарка” выставы краіны

Яшчэ адзін Міша, нават больш сімпатычны

Да гледачоў крадзецца паэт Навум Гальпяровіч. Далей на здымку – Алена Масла і маладая пісьменніца Ксенія Шт.

 

Аўтограф ад Ксеніі

І яшчэ адзін аўтограф – ад палітызаванага гумарыста Яўгена Крыжаноўскага. Сфоткаў бы яго самога, ды агонь патух батарэйка разрадзілася…

Падрыхтаваў В. Р.

Апублiкавана 12.02.2017  21:06

 

 

ШАЛОМ АД ЗМІТРА ДЗЯДЗЕНКІ

Летась мы паведамлялі пра выхад кнігі “Гісторыi ў прыцемках” (Мінск: Кнігазбор, 2015), а зараз прапануем кароткія звесткі пра яе аўтара, узятыя з вокладкі.

Зміцер Дзядзенка нарадзіўся ў 1972 годзе ў Оршы. З вокнаў радзільні зазіраў праз плот на двор хаты Уладзіміра Караткевіча, якая стаіць побач, і спрабаваў падгледзець “творчую кухню” славутага пісьменніка-земляка.

У 1994 годзе скончыў філалагічны факультэт Беларускага дзяржаўнага ўніверсітэта.

Пасля навучання паспеў папрацаваць, сярод іншага, рэдактарам на БТ і журналістам у “Нашай Ніве”.

Друкаваўся ў часопісах “Полымя”, “Першацвет”, “Паміж”, “Спадчына”. Аўтар краязнаўча-генеалагічнага даведніка “Аршанская шляхта”, зборніка інтэрв’ю “Беларусь: ні Еўропа, ні Расія”, адзін з суаўтараў кнігі “Наша страва”.

Сёлета Зміцер прыслаў нам тэксты некалькіх сваіх песень.

ДАРМАЕДЫ

Я жыў сабе як жыў, бяды не ведаў —

Дбаў пра даляры, кошты на бензін…

Ды трапіў нечакана ў дармаеды!

І высветлілася — не я адзін.

Сказалі мне: “Жыццё ідзе не гладка,

А ты — нібыта здраднік на вайне”.

Сказалі, што я не сплаціў падаткі —

Міністры галадаюць праз мяне.

Мяне складана збіць мастацкім свістам,

Я не паддамся лёгка на падман:

Гляджу тэленавіны — там міністры.

Аж шчокі не змяшчаюцца ў экран:

Зусім апухлі без маіх падаткаў,

Забыліся, калі ў іх быў абед…

І я сябе адчуў істотай гадкай.

Не пухну? Сто адсоткаў — дармаед!

 

Тут кожны сам можа дадумаць выкананне 😉” – пазначыў аўтар. Мы не рызыкуем класці гэты верш на музыку, але, калі хто хоча паслухаць песню пра падаткі, ласкава запрашаем: http://en.lyrsense.com/beatles/taxman 🙂

 

ПЕСНЯ ПРА ДАБРАБЫТ

Прачынаюся я зранку — адчуваю ў целе спрыт,

Як спартсмэн, гатовы да Алімпіяды.

Прыглядзеўся да сябе — а гэта ўзняўся дабрабыт,

Рыхтык так, як абяцала нам улада.

Ён узняўся і стаіць, не хоча падаць —

Датрымала абяцанні наша ўлада!

Скажа кожны ідэолаг: “Ад эпохі пірамід

І ў любой — якую ні вазьмі — краіне

Толькі дзякуючы ўладзе можа ўзняцца дабрабыт…”

Вось і ў нас ён падымаецца няспынна.

Ён узняўся, як даляр па-над рублём…

Але мы і дабрабыт перажывём.

Трэк да песні: https://soundcloud.com/dziadzienka/pesnya-pra-dabrabyt

 

ГРАМАДЗЯНСКАЯ ПАЗІЦЫЯ

Прафесій шмат на свеце ёсць, куды ні гляну я:

Сантэхнік, медык, кадравік і трактарыст…

Мой сябра Пеця ўладкаваўся грамадзянінам,

Бо іншай працы не прымае арганізм.

 

Яму няпроста: ён штодня цяпер змагаецца

За грамадзянскую пазіцыю сваю.

Але народзец навакол не той трапляецца —

І не ў нагу ідуць, і хорам не пяюць.

 

Адна надзея

На дабрадзеяў —

Яны не ходзяць з рукой пустой:

Падкінуць грошай,

Бо ён харошы,

Ён грамадзянін, не абы-хто.

 

Штодзённа Пеця як з трыбуны надрываецца:

Ён крытыкуе амаральнасць і цынізм,

За нас усіх ён і хвалюецца, і каецца,

І хоча нават ваяваць за гуманізм.

 

На жаль, сярод электарату ёсць і спрытныя,

І Пеця з гэтае прычыны дужа злы:

Яны ківаюць на жытло яго элітнае,

А то — на “Лексус”, дарагі яму… Казлы!

 

Адна надзея

На дабрадзеяў —

Яны не ходзяць з рукой пустой:

Падкінуць грошай,

Бо ён харошы,

Ён грамадзянін, не абы-хто.

Трэк да песні: https://soundcloud.com/dziadzienka/gramadzyanskaya-paztsyya

На фота, зробленым у студзені 2016 г.: выступае з гітарай Зміцер Дзядзенка, побач сядзіць паэт Ігар Канановіч (1983-2016), які трагічна загіне ў чэрвені.

Апублiкавана 12.02.2017  12:38