Author Archives: Aaron Shustin

ИНЕССА ДВУЖИЛЬНАЯ О КОМПОЗИТОРЕ ГЕНРИХЕ ВАГНЕРЕ

Двужильная И. Ф., Гродненский государственный университет им. Я. Купалы

О роли еврейской музыки в жизни и творчестве Генриха Вагнера

Белорусская музыкальная культура всегда была явлением поликультурным. Весомый вклад в её становление и развитие внесли музыканты и композиторы разных национальностей: поляки и русские, немцы и венгры, грузины, украинцы, евреи. Пионером в области исследования музыки евреев Восточной Европы и её влияния на белорусскую музыкальную культуру выступила Н. С. Степанская, оставившая серию статей в сборнике «Еврейская традиционная музыка в Восточной Европе» [1]. В центре её интересов – канторское синагогальное искусство и идишская песня [2; 3], феноменология еврейской музыки и особенности её функционирования на белорусской земле [4; 5], композиторское творчество евреев-музыкантов в контексте белорусской культуры 1-й половины ХХ в. [6]. Интерес представляют и работы учеников Н. С. Степанской: Д. Слеповича, автора публикаций и диссертации о клезмерской музыке [7], и Т. Халево, в центре внимания которой находилась музыка профессиональных композиторов-евреев 1920–1930-х годов [8].

Данная статья продолжает серию работ автора, посвящённую композиторскому творчеству бывших студентов-евреев Варшавской консерватории – М. Вайнберга, Л. Абелиовича, Э. Тырманд, Г. Вагнера, в профессиональное становление которых трагические события Второй мировой войны внесли кардинальные изменения. Цель статьи – выявить роль еврейской музыки в жизни Генриха Матусовича Вагнера (02.07.1922, Жирардув, Польша – 15.07.2000, Минск), формы её проявления в творчестве композитора.

Г. Вагнер в молодости и на склоне лет

Как и многие музыканты, стоявшие у истоков белорусской композиторской школы, Вагнер не родился в Беларуси. Несмотря на то, что республика стала для композитора второй родиной, он никогда не забывал о своих корнях – многие факты биографии, подтверждающие это, стали  известны уже после смерти Г. М. Вагнера. Дополняя друг друга, они раскрывают глубокую натуру автора, который бережно относился к культурным традициям, сформировавшим его как композитора, педагога, личность.

Реконструировать отдельные страницы жизни Вагнера позволила беседа автора статьи с композитором Эдди Моисеевной Тырманд (1917, Варшава – 2008, Минск) и музыковедом Ниной Самуиловной Степанской (1954, Минск – 2007, Холон), с дочерью композитора Галиной Генриховной Вагнер (р. 1948, Минск) и художником-реставратором, исполнителем еврейской канторской музыки Анатолием Александровичем Наливаевым (р. 1931, Рогачёв).

Генрих Вагнер родился в Жирардуве, пригороде Варшавы, где прошли детские и юношеские годы (1922–1939) в достаточно состоятельной семье скрипача[1]. Частные уроки музыки позволили мальчику в 11 лет поступить в Варшавский музыкальный институт им. С. Монюшко, а 3 года спустя – в Варшавскую консерваторию по классу фортепиано. Однако события, случившиеся в первый день осени 1939 г., кардинально изменили его жизнь.

По воспоминаниям Галины Вагнер, «летом после окончания 1-го курса вместе с группой студентов он отдыхал в районе Пинска возле границы с СССР. 1 сентября 1939 г. немецкие войска вошли в Варшаву (видимо, имеется в виду, что 1 сентября началась агрессия нацистской Германии против Польши; бои за Варшаву начались только 8 сентября, а взят город был 28.09.1939. – belisrael.info). После звонка родителям несколько человек приняли решение перейти границу. Конечно, на территории СССР их всех арестовали. Работали на лесопилке возле города Барановичи, на строительстве узкоколейки. Счастливым случаем стало неравнодушное человеческое отношение одного из командиров охраны – в каком-то клубе отец увидел фортепиано и сел играть. Этот человек не поленился, отвёз его на прослушивание в ближайшую музыкальную школу, где настояли на отправке в консерваторию в Минск. И вот тут, рассказывал отец, его поразило отношение советской власти. Несмотря на то, что ни о каком гражданстве речи и быть не могло, его взяли на учёбу, поселили в общежитие и даже выплачивали небольшую стипендию». В таком же положении оказались ещё двое студентов Варшавской консерватории – Мечислав Вайнберг и Лев Абелиович, окончившие Белорусскую государственную консерваторию по классу композиции профессора В. Золотарёва 22 июня 1941 г.

17-летний Г. Вагнер, студент Белорусской консерватории, некоторое время подрабатывал концертмейстером в филармонии, а также аккомпанировал Моше Кусевицкому (1899, Сморгонь – 1966, Нью-Йорк). Известный кантор в начале Второй мировой войны был схвачен в Варшаве гестапо. Однако польские подпольщики сумели переправить М. Кусевицкого в СССР, где в Минске он и воссоединился с семьёй. Обладатель редкого голоса – высокого баритона, он пел оперную и литургическую музыку по всему Советскому Союзу. Возможно, в 1939 – 1941 гг. и пересеклись в Минске дороги Г. Вагнера и М. Кусевицкого, следствием чего стали записи канторских молитв из репертуара М. Кусевицкого; их обработки Г. Вагнер будет делать уже после войны [9].

22 июня 1941 г. в Белорусской государственной филармонии состоялся выпускной экзамен по композиции его двух друзей – М. Вайнберга и Л. Абелиовича, а 28 июня Минск был оккупирован. К счастью, Генрих Вагнер не стал узником Минского гетто, созданного нацистами в августе 1941 г., и не разделил судьбу Михаила Крошнера, выпускника Белорусской консерватории, погибшего в гетто в июле 1942 г.

19-летний Генрих Вагнер через Москву добрался до Саратова, а затем в Душанбе. Здесь из московских и местных артистов, а также музыкантов Московской и Белорусской филармоний сформировали Первый фронтовой театр, который возглавил народный артист СССР Георгий Менглет, а его музыкальную часть – Генрих Вагнер. Обладая блистательными музыкальными способностями, он, пианист, за неделю освоил игру на аккордеоне. Прошёл с ним всю войну, выступал как аккомпаниатор и солист. После освобождения Минска в июле 1944 г. вернулся в город и вошёл как концертмейстер в концертную бригаду белорусов (в ней были певцы Н. Пигулевский, Л. Александровская, цимбалисты И. Жинович, М. Буркович) [10].

Окончание войны Г. Вагнер встретил в Минске. К сожалению, трагедия европейского еврейства не миновала и молодого человека. Родители Вагнера и его сестра стали узниками гетто Радумь (близ Варшавы), а потом были отправлены в Освенцим. Об этом Вагнер узнал через 25 лет после войны, побывав уже знаменитым композитором с концертами в Польше. Тогда же отыскался след его двух тётушек по линии отца – Евы и Берты, с которыми он вскоре встретился в Париже.

Переехать в Варшаву Вагнер мог в 1952 г., когда И. Сталин разрешил бывшим жителям Польши вернуться на родину. Тем не менее, композитор остался в БССР, которая стала для него второй родиной. В 1947 г. он женился на актрисе Белорусского драматического театра им. Я. Купалы Татьяне Алексеевой и вошёл в семью народной артистки СССР Лидии Ржецкой. В судьбе Г. Вагнера она сыграла не последнюю роль. Как вспоминает Галина Вагнер, «в послевоенные годы в консерватории после одного собрания (в рамках идеологической кампании борьбы с космополитизмом) над ним сгустились тучи: из-за того, что он был совершенно несведущим в особенностях и правилах высказываний в то время в отношении «шагающих не в ногу», да ещё выходцем из буржуазного запада, его судьба могла стать очень печальной. Ситуацию спасла его тёща, моя бабушка – Лидия Ржецкая. Ей удалось убедить кого надо, что высказывание отца – это наивность, глупость и отсутствие надлежащего социалистического воспитания».

Вероятно, после этого случая Г. Вагнеру пришлось забыть о еврействе, о котором ему напоминали не раз. Но композитор всегда помнил о своих корнях, о чём свидетельствует его творчество. В 1959 г. в Белорусской государственной филармонии прозвучала вокально-симфоническая поэма «Вечно живые» (подзаголовок «Памяти жертв фашизма»). Произведение было исполнено на III Съезде композиторов БССР в Большом зале Московской консерватории (31.03.1962), на Фестивале белорусского искусства в РСФСР в Новосибирске (24.03.1966), неоднократно – в концертном зале Белгосфилармонии и в программах Белорусского радио.

На протяжении многих лет поэма «Вечно живые» рассматривалась белорусскими музыковедами в контексте темы Великой Отечественной войны, одной из знаковых в национальной культуре. Сам же Г. М. Вагнер неоднократно подчёркивал увековечивание в поэме жертв Холокоста. Правда, делал это весьма аккуратно. Десятилетиями позже подтвердили этот факт композитор Э. М. Тырманд, семья которой погибла в Варшавском гетто, и музыковед Н. С. Степанская, в юном возрасте обратившаяся за консультацией к уже известному автору произведения. В период же работы Г. Вагнера над симфонической поэмой «Вечно живые», как и в предшествующие и последующие годы, тема Холокоста не была признана на государственном уровне, и деятели культуры вынуждены были избегать прямых высказываний и посвящений.

Сегодня, спустя многие годы, вслушиваясь в это сочинение, безусловно, отмечаешь колоссально большое влияние Д. Шостаковича, его Пятой, Седьмой, Восьмой симфоний, на которых формировались поколения советских композиторов. Наличие тем героической борьбы и музыки, характеризующей через гротескную сферу образ врага, эпизода-реквиема и светлой коды. Полифонический тип мышления, позволяющий в фактурных тематических пластах прочитывать смысловые подтексты, и существенная роль тембровой драматургии. Но в симфониях Д. Шостаковича предельно лаконичны связующие построения. У Г. Вагнера такие разделы развёрнуты, именно в них звучит авторский голос, нередко приобретая вид монолога. В поэме «Вечно живые» он связан с осмыслением роли женщины, вынесшей на своих плечах тяготы войны и скорбь утраты. Усиливает эмоциональное начало введение в исполнительский состав женского хора, в партии которого появляется тема родины (2-я тема вступления) и побочная партия (цитата белорусской народной песни «Павей, павей, ветрык»). Именно на тематическом материале побочной партии Г. Вагнер выстраивает в сонатной форме связующие построения. В интонационную канву вписываются выразительные мотивы синагогальных песнопений, которые были впитаны Вагнером на генетическом уровне [11]. В 1967 г. фрагмент из поэмы «Вечно живые» озвучивал открытие мемориального комплекса «Героям Сталинградской битвы» на Мамаевом кургане в городе Волгограде. Серию же произведений Г. Вагнера, посвящённых военной тематике, продолжили вокально-симфоническая поэма «Героям Бреста», опера «Тропою жизни» по «Волчьей стае» В. Быкова – с известным «Хором жителей сожжённой деревни», глубокая по смыслу музыка к фильму «Полонез Огинского» (1971 г., «Беларусьфильм»), не теряющему своей актуальности и сегодня.

В 2009 г. в Минске был издан сборник «Канторские молитвы и песни» [12], куда вошли и семь обработок Г. Вагнера. Любопытна предыстория этих произведений в творческой биографии композитора, которая для его семьи открылась только в этом году. На протяжении всей послевоенной жизни Г. М. Вагнеру приходилось существовать в двух ипостасях: в семье и на работе (в Белорусского педагогическом университете им. М. Танка и Союзе композиторов Беларуси, ответственном секретарём которого он являлся в период 1963–1973 гг.) – замкнутый, немногословный, погружённый в себя; на публике и в окружении друзей – весёлый, с потрясающим чувством юмора, который проявлялся и в артистическом даре пародировать друзей и коллег.

Родные композитора совершенно не знали о том, что Г. М. Вагнер в кругу друзей-музыкантов говорил на идише и оставался «хранителем» канторской культуры. По воспоминаниям А. Наливаева, который в 1950-е годы начал обучаться искусству канторского пения, вместе с бывшим кантором Виленской синагоги Кремером и Г. Вагнером он участвовал в полулегальных фестивалях канторской музыки в Москве [12]. Материалом для выступлений служили записанные в нотные тетради молитвы из репертуара М. Кусевицкого. В 1993 г., когда еврейская культура смогла заявить о себе открыто, в Общинном доме Минска (Минский еврейский общинный дом появился на несколько лет позже, возможно, имелось в виду Минское объединение еврейской культуры им. И.Харика. – belisrael.info) был создан ансамбль канторской музыки «Фрейгиш», который успешно выступает и в настоящее время. Основу репертуара ансамбля составили канторские молитвы и идишские песни, часть из которых и была представлена в одноименном сборнике. Сегодня эти произведения включены в исполнительский репертуар ансамблей «Ривьера» и «Гилель» (худ. руководитель М. Рассоха), наряду с другими сочинениями композиторов Беларуси, представляющих еврейскую музыку. По-еврейски колоритно, воскрешая традиции клезмерской музыки, в исполнении квартета «Ривьера» звучат «Родные напевы» Г. Вагнера – III часть из Сюиты для симфонического оркестра, которую автор переложил для скрипки и фортепиано в виде самостоятельной пьесы (Белорусское отделение музфонда СССР, № 2538). Танцевальные темы, сменяя друг друга, приводят к монологу-размышлению, в интонации которого вплетаются мелодические обороты «Чаконы» И. С. Баха. Возвращающаяся в варьированном виде танцевальная тема подготавливает и коду-монолог.

Еврейская музыка сопровождала Г. Вагнера всю жизнь. В полный голос она звучала в счастливые детские и юношеские годы, помогала во время происходящих на родине трагических событий, в кругу друзей и великих личностей (кантора Моше Кусевицкого) помнить о своей семье и адаптироваться к чужой культуре. Казалось бы, она стала фоном в послевоенные годы, когда осиротевший Г. Вагнер нашёл своё счастье в Беларуси. И всё же канторские синагогальные молитвы и идишские песни, клезмерская инструментальная музыка нашли свою нишу в жизни музыканта. Они сыграли роль второго плана, однако яркую, незабываемую, весомую. Благодаря исполнителям из Беларуси (А. Наливаеву и М. Рассохе – квартет «Ривьера») мы открыли для себя неизвестные страницы творчества Г. Вагнера, связанные с его национальными корнями.

Литература

  1. Еврейская традиционная музыка в Восточной Европе: сб. ст. / под ред. Н. С. Степанской. – Минск: Бестпринт, 2006. – 348 с.
  2. Степанская, Н. Хасидская музыкальная традиция в контексте культуры евреев Беларуси / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі. Праблемы гісторыі і тэорыі. – Мінск, 1999. – С. 20–30.
  3. Степанская, Н. Мифология музыки и музыканта в традиционном сознании евреев и белорусов / Н. Степанская // Праздник – обряд – ритуал в славянской и еврейской культурной традиции. – М., 2004. – С. 220–232.
  4. Степанская, Н. Еврейская музыка в исполнении белорусских народных музыкантов: к проблеме переинтонирования / Н. Степанская // «Свой или Чужой? Евреи и славяне глазами друг друга». Сб. ст. – М.: Наука, 2003. – С. 424–434.
  5. Степанская, Н. Еврейская музыка как этнокультурный феномен на белорусской земле / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі. Пошукі і знаходкі. – Мінск, 1998. – С. 65–72.
  6. Степанская, Н. Феномен еврейского композитора в Белоруссии первой половины ХХ века / Н. Степанская // Музычная культура Беларусі: перспектывы даследавання: матэрыялы XIV навук. чыт. памяці Л. С. Мухарынскай (1906–1987) / склад. Т. С. Якіменка. – Мінск, 2005. – С. 121–128.
  7. Халево, Т. Забытая музыка советского еврейства: Самуил Полонский / Т. Халево // Материалы XVII Междунар. конф. по иудаике: в 2 т. – М., 2010. – Т. 1. – С. 491–504.
  8. Слепович Д. Клезмерская традиция в Беларуси / Д. Слепович // Музычная культура Беларусі: перспектывы даследавання: матэрыялы XIV навук. чыт. памяці Л. С. Мухарынскай (1906–1987) / склад. Т. С. Якіменка. – Мінск, 2005. – С. 81–88.
  9. Двужильная, И. Ф. Генрих Вагнер и канторское искусство / И. Двужильная // Весці БДАМ. – 2009. – № 14. – С. 55–59.
  10. Орлов, В. Не тот – тот Вагнер / В. Орлов // Мишпоха. – № 22. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://mishpoha.org/n22/22a30.shtml. – Дата доступа: 29.08.2015.
  11. Двужыльная, І. Ф. Генрых Матусавіч Вагнер / І. Ф. Двужыльная, С. У. Коўшык // Беларуская музычная літаратура. – Мінск, 2012. – Ч. 1. 1900–1959. – С. 144–155.
  12. Канторские молитвы и песни. – Минск: Четыре четверти, 2009. – 144 с.

РЕЗЮМЕ

В статье, построенной на воспоминаниях родственников и современников Генриха Вагнера (1922–2000), аргументированно доказывается значительная роль еврейской музыки в жизни и творчестве композитора. В научный контекст впервые вводится неизвестный ранее фактологический материал.

SUMMARY

The article built on the memories of relatives and contemporaries of Genrikh Vagner (1922–2000), convincingly proved the significant role of Jewish music in the life and works of the composer. In the scientific context for the first time is introduced previously unknown factual information.

Источник: академический сборник «Пытанні мастацтвазнаўства, этналогіі і фалькларыстыкі», вып. 19 (Мінск, 2015). С. 104–109.

***

От belisrael.info. Не принижая достоинств народного артиста Беларуси – Г. М. Вагнер получил это звание в 1988 г. – хотели бы «для полноты картины» привести и мнение его старшего коллеги Дмитрия Романовича Каминского, записанное в эмиграции (Канада, 1980-е гг.). «Композитор Вагнер, Генрих Матусович. Родился в Польше, учился в Минске у Богатырёва по классу композиции, а по классу фортепиано у доцента Шершевского. Я бы не назвал Вагнера хорошим композитором. Большинство его сочинений заключается в более или менее «хлёстком наборе» тех или иных «оборотов». Писал он и симфонии, и отдельные пьесы для фортепиано, скрипки и других инструментов, – но всё это одинаково невыразительно. Мне лично его творчество никогда не нравилось, да и человек он какой-то навязчивый».

Напомним, что воспоминания Д. Р. Каминского, в целом весьма доброжелательные по отношению к сотоварищам по «музыкальному цеху», публиковались у нас в апреле 2017 г. Фрагмент о Вагнере в них тогда не попал.

[1] Известно, что Варшава 1930-х годов, когда происходило становление личности Г. Вагнера, была поистине центром еврейской культуры. Здесь функционировали еврейские театры, в синагогах пели именитые канторы, о чём в беседе вспоминала Э. Тырманд.

Опубликовано 17.11.2017  17:50

Вольф Рубінчык пра часопіс «Штэрн»

Даведка пра мінскі часопіс «Штэрн» (для аднаго з міністэрстваў РБ)

«ШТЭРН» («Зорка»), літаратурна-мастацкі і навукова-палітычны часопіс. Выдаваўся з мая 1925 да крас. 1941 у Мінску на яўр. мове. З 1932 орган Аргкамітэта ССП БССР, з 1934 – ССП БССР. Друкаваў творы яўр. і бел. (у перакладзе на яўр. мову) сав. пісьменнікаў, артыкулы па пытаннях л-ры і мастацтва, хроніку культ. жыцця Беларусі і саюзных рэспублік (…) У часопісе ўдзельнічалі яўр. сав. пісьменнікі З. Аксельрод, Ц. Даўгапольскі, Э. Каган, Г. Камянецкі, М. Кульбак, А. Платнер, Р. Рэлес, І. Харык, Г. Шведзік і інш.

(«Беларуская савецкая энцыклапедыя», т. XI. Футбол – Яя. Мінск: БелСЭ, 1974. С. 364)

* * *

У Савецкім Саюзе 1920–1930-х гадоў, у тым ліку і ў БССР, значная ўвага надавалася перыядычнаму друку на яўрэйскай мове (ідыш). Напрыклад, у Маскве выходзіла масавая штодзённая газета «Дэр Эмес» («Праўда»), у Мінску – газета «Акцябр» («Кастрычнік»).

З 1924 да 1937 гг. ідыш з’яўляўся адной з афіцыйных моў савецкай Беларусі[1]. Працавалі шматлікія школы і тэхнікумы з навучаннем на гэтай мове, на ёй нярэдка вялося справаводства і г. д. Паводле перапісу насельніцтва 1926 г., у БССР налічвалася каля 5 мільёнаў жыхароў, з іх 407 тысяч складалі яўрэі. Большасць яўрэяў Беларусі (звыш 80%), некаторая частка беларусаў і прадстаўнікоў іншых народаў у міжваенны перыяд валодалі мовай ідыш.

«Тоўсты» часопіс «Штэрн», які выдаваўся ў 1925–1941 гг. (спачатку раз на два месяцы, з 1926 г. – раз на месяц), быў спробай адказаць на запыты той часткі жыхароў БССР, што чытала на ідышы і цікавілася навінамі культуры. Гэта значыць, адрасаваўся ён, умоўна кажучы, інтэлігенцыі, аднак рэдакцыя заклікала падпісвацца на «Штэрн» і рабочых, і калгаснікаў.

На фота 1–2 – вокладкі часопіса ў 1926 і 1927 гг.

Тыраж часопіса «Штэрн» у розныя гады складаў ад 1000 да 3500 экз. Звычайны аб’ём адной кніжкі часопіса ў першай палове 1930-х гадоў сягаў 100 старонак (пры памеры 16 на 21,5 см); часам выходзілі здвоеныя нумары, аб’ём якіх перавышаў 200 старонак. Найбліжэйшы беларускамоўны аналаг «Штэрна» – часопіс «Полымя», заснаваны ў 1922 г. (у 1932–1941 гг. меў назву «Полымя рэвалюцыі»). З 1930-х гадоў «Штэрн» выпускаўся з беларускамоўнай анатацыяй зместу.

Рэдакцыя часопіса «Штэрн» у 1925–1927 гг. знаходзілася ў Мінску па адрасе вул. Ленінская, 26, у 1927–1930 гг. – на вул. Ленінскай, 22, а з № 9, 1930, г. зн. з восені 1930 г. і да канца існавання часопіса, звыш 10 гадоў, – па вул. Рэвалюцыйнай, 2 (гл. звесткі на вокладках; фота 3–5). Сучасны адрас у Мінску – такі самы.

Літаратурна-мастацкія выданні на ідышы меліся ў 1920–1930-х гг. і ў іншых рэспубліках СССР, асабліва ва Украіне: «Праліт» (1928–1932), «Фармэст» (1932–1937), «Ды ройтэ велт» (1924–1933), «Саветышэ літэратур» (1938–1941). У 1936–1940 гг. у РСФСР выдаваўся штоквартальнік «Фарпост». Тым не менш, як можна бачыць, мінскі часопіс «Штэрн» стаў «доўгажыхаром» сярод даваенных савецкіх часопісаў на ідышы. Ён праіснаваў больш за 15 гадоў, нягледзячы на тое, што да 1917 г. тэрыторыя Беларусі не лічылася найлепшым месцам для яўрэйскіх пісьменнікаў[2]. Відавочна, заслуга ў гэткім працяглым захаванні «Штэрна» належыць перадусім яго аўтарам, членам рэдкалегіі і выдаўцам.

Аўтарамі часопіса «Штэрн» былі практычна ўсе літаратары БССР, якія ў міжваенны перыяд пісалі на мове ідыш. Да таго ж у ім актыўна публікаваліся вядомыя ідышамоўныя пісьменнікі СССР (Давід Гафштэйн, Леў Квітко, Перац Маркіш, Іцык Фефер…), асобныя замежныя літаратары (Аўрам Рэйзен, Меінке Кац, Мойша Надзір…). Крытэрыем адбору твораў была «прагрэсіўнасць» замежнікаў, г. зн. іхняя прыхільнасць да левых ідэй, тым не менш на старонках часопіса дасягаўся і вытрымліваўся даволі высокі мастацкі ўзровень.

Фігуравалі сярод аўтараў «Штэрна» і беларускамоўныя пісьменнікі – ад прызнаных класікаў (Якуб Колас, Янка Купала) да маладзейшых аўтараў (Андрэй Александровіч, Пятрусь Броўка, Міхась Чарот…). Іх перакладалі на ідыш Зэлік Аксельрод, Майсей Кульбак, Мендл Ліфшыц, Ізі Харык і інш.

Аналізуючы змест біябібліяграфічнага даведніка «Беларускія пісьменнікі» (6 тамоў, Мінск: БелЭН, 1992–1995), можна заўважыць, што звыш дзясятка літаратараў пачыналі свой творчы шлях, друкуючыся ў «Штэрне». Сярод гэтых літаратараў – Рыгор Бярозкін, Мацвей Грубіян, Мота Дзягцяр, Эля Каган, Сара Каган, Гірш Камянецкі, Сямён Ляльчук, Рыўка Рубіна, Рыгор Рэлес, Рува Рэйзін, Леў Талалай, Майсей Тэйф, Генадзь Шведзік.

Сярод тых, хто мае дачыненне да Беларусі і атрымаў «пуцёўку ў жыццё» дзякуючы часопісу «Штэрн», назаву таксама паэта Мендла Ліфшыца (нарадзіўся і жыў у Беларусі да вайны), сужэнцаў Рахіль Баўмволь і Зяму Цялесіна (у 1930-х жылі ў Мінску, пазней аказаліся ў Расіі, дзе сталі вядомымі паэтамі; у пачатку 1970-х эмігравалі ў Ізраіль).

Варта дадаць, што, паводле газеты «Літаратура і мастацтва» (4 жніўня 1932 г.), пры рэдакцыі часопіса была створана пастаянная літаратурная кансультацыя, у склад якой трапілі Зэлік Аксельрод, Якаў Бранштэйн, А. Дамэсек (поўнае імя гэтага крытыка, які пэўны час уваходзіў у рэдкалегію часопіса, мне не вядома), Ізі Харык, Майсей Кульбак, Лейб Царт і Арон Юдэльсон. На старонках «Штэрна» аглядаліся і пытанні тэатральнага жыцця, у прыватнасці, са сваімі нарысамі не раз выступаў Міхаіл Рафальскі, у 1926–1937 гг. – мастацкі кіраўнік Дзяржаўнага яўрэйскага тэатра БССР.

Склад рэдкалегіі часопіса «Штэрн» не адрозніваўся стабільнасцю. Да таго ж у многіх выпусках часопіса проста пералічваюцца члены рэдкалегіі без удакладнення іх службовых абавязкаў, а ў некаторыя гады (1938–1939 гг.) нумары падпісвала «рэдкалегія», і зараз няпроста адказаць на пытанне, хто працаваў у ёй найбольш плённа. Аднак, прагледзеўшы дзясяткі выпускаў «Штэрна», якія захоўваюцца ў Нацыянальнай бібліятэцы Беларусі, прааналізаваўшы іншыя даступныя мне крыніцы, у тым ліку артыкулы з «Беларускай энцыклапедыі», я прыйшоў да высновы, што ключавымі асобамі ў рэдакцыі былі:

Самуіл Агурскі (1884–1947) – член рэдкалегіі ў 1925–1929 гг. Грамадскі дзеяч, аўтар прац па гісторыі рэвалюцыйнага руху ў Беларусі, член-карэспандэнт Акадэміі навук БССР (1936). Арыштаваны ў 1938 г., рэабілітаваны ў 1956 г.

Зэлік Аксельрод (1904–1941, расстраляны) – член рэдкалегіі ў 1931–1941 гг. Паэт. У 1931–1937 гг. адказны сакратар часопіса; паводле некаторых звестак, выконваў абавязкі галоўнага рэдактара пасля арышту І. Харыка. Арыштаваны ў 1941 г., рэабілітаваны ў 1957 г. «Гэта быў паэт ясенінскага складу. Тонка ўспрымаў прыроду. Шмат месца ў яго вершах займалі матывы кахання і дружбы (…) За надта інтымную лірыку, за апалітычнасць яго часта лаялі крытыкі і партыйныя інструктары, што стаялі на варце чысціні ленінска-сталінскіх ідэй у мастацкай літаратуры» (Рыгор Рэлес. Праз скрыжаваны агонь // Полымя. 1995. № 8. С. 242).

Эля Ашаровіч (1879–1938, расстраляны) – член рэдкалегіі ў 1925–1930 гг. Шматгадовы рэдактар штодзённай газеты «Акцябр», пад эгідай якой выдаваўся часопіс «Штэрн». Арыштаваны ў 1937 г., рэабілітаваны ў 1957 г.

Якаў Бранштэйн (1897–1937, расстраляны) – член рэдкалегіі ў 1930–1937 гг. Літаратурны крытык, педагог, прафесар педінстытута (з 1932 г.), член-карэспандэнт Акадэміі навук БССР (1936). Арыштаваны ў 1937 г., рэабілітаваны ў 1956 г.

Арон Валабрынскі (1900–1938, расстраляны) – член рэдкалегіі ў 1928–1934 гг. Публіцыст, педагог. Дакладных звестак пра год рэабілітацыі не маю.

Хацкель Дунец (1897–1937, расстраляны) – член рэдкалегіі ў 1928–1934 гг. Літаратурны крытык, у пачатку 1930-х – намеснік наркома асветы БССР, адказны рэдактар газеты «Літаратура і мастацтва» ў 1932–1935 гг. арыштаваны ў 1936 г., паўторна ў 1937 г., рэабілітаваны ў 1967 г.

Сара Каган (1885–1941, загінула ў гета) – член рэдкалегіі ў 1940–1941 гг. Паэтэса, празаік.

Эля Каган (1909–1944, загінуў на фронце) – паэт, празаік, драматург, у 1936–1939 гг. – літаратурны рэдактар часопіса «Штэрн».

Майсей Кульбак (1896–1937, расстраляны) – член рэдкалегіі ў 1934–1937 гг. Сусветна вядомы паэт і празаік, аўтар аднаго з першых раманаў пра Мінск «Зэлменянер» («Зельманцы»; раман друкаваўся ў часопісе «Штэрн» з № 5, 1930, пазней быў перакладзены на беларускую, рускую, англійскую, нямецкую, французскую і іншыя мовы). Арыштаваны ў 1937 г., рэабілітаваны ў 1956 г.

Лэйме Разенгойз (1895–1962) – член рэдкалегіі ў 1930–1937 гг. Грамадскі дзеяч, публіцыст, гісторык.

Ізі Харык (1896–1937, расстраляны) – сакратар рэдакцыі і член рэдкалегіі з 1928 г., галоўны рэдактар з 1930 г. (паводле звестак у часопісе, з 1932 г.). Сусветна вядомы паэт. Член-карэспандэнт Акадэміі навук БССР (1936). Арыштаваны ў 1937 г., рэабілітаваны ў 1956 г. «Ізі Харык шмат зрабіў для з’яўлення новых талентаў. Ён даў ім магчымасць развінуць крылы на старонках часопіса…» (Рыгор Рэлес. Праз скрыжаваны агонь // Полымя. 1995. № 8. С. 237).

Усе гэтыя асобы, незалежна ад магчымых да іх прэтэнзій (многія з іх разам з беларускамоўнымі літаратарамі ўсхвалялі Сталіна і падтрымлівалі пераслед «ворагаў народу», у тым ліку пасродкам «Штэрна»), на мой погляд, заслугоўваюць памяці за іхні ўклад у развіццё культуры Беларусі. Але ж наўрад ці мэтазгодна пералічваць усе 11 прозвішчаў на мемарыяльнай дошцы ў цэнтры Мінска. Тэкст на дошцы, які я прапанаваў у лісце ад 10.10.2017 і прапаную зараз, мог бы выглядаць так:

SHTERN (назва яўрэйскім пісьмом)[3]

Па гэтым адрасе (або: У гэтым будынку) ў 1930–1941 гг. знаходзілася

рэдакцыя ідышамоўнага часопіса «Штэрн» («Зорка»), у якой працавалі

Зэлік Аксельрод (1904–1941) ZELIK AKSELROD (імя і прозвішча яўрэйскім пісьмом)

Майсей Кульбак (1896–1937) MOJSHE KULBAK (імя і прозвішча яўрэйскім пісьмом)

Ізі Харык (1896–1937) IZI KHARYK (імя і прозвішча яўрэйскім пісьмом)

ды іншыя знакамітыя пісьменнікі.

Пад іншымі знакамітымі пісьменнікамі я маю на ўвазе перадусім вышэйзгаданых Элю Кагана і Сару Каган – іхнія жыццёвыя шляхі ды літаратурная спадчына дагэтуль выклікаюць цікавасць[4]. Варта прызнаць, што, напрыклад, крытычныя творы Я. Бранштэйна, Х. Дунца занадта прасякнуты «духам часу» і маюць меншую вартасць для сучасных чытачоў; адпаведна, і прозвішчы гэтых літаратурных крытыкаў не такія вядомыя ў свеце.

Вялікая частка супрацоўнікаў рэдакцыі была рэпрэсаваная і трагічна загінула. Дошка на вул. Рэвалюцыйнай стане для іх, як мне бачыцца, своеасаблівым «калектыўным помнікам». У сувязі з гэтым не зашкодзіла было б выявіць на ёй які-небудзь сімвал зняволення (напрыклад, краты або калючы дрот), аднак настойваць на гэтым я не маю права.

У якасці выдаўца часопіса «Штэрн» у 1925–1927 гг. выступала беларускае аддзяленне ўсесаюзнага выдавецтва «Шул ун бух» («Школа і кніга»), а ў 1927–1941 гг. – рэдакцыя мінскай газеты «Акцябр» («Кастрычнік»).

РЭЗЮМЭ

Штомесячны літаратурна-мастацкі часопіс «Штэрн» цягам 15 гадоў быў важнай з’явай культурнага жыцця горада Мінска, Беларускай ССР, дый усяго Савецкага Саюза. Мемарыялізацыя часопіса шляхам устанаўлення памятнай дошкі па месцы знаходжання рэдакцыі (Рэвалюцыйная, 2) будзе разумным і справядлівым учынкам.

Дадатак, або Навошта на памятнай дошцы яўрэйскае пісьмо

Тыя, хто працаваў у рэдакцыі часопіса «Штэрн», карысталіся збольшага мовай ідыш, таму яе прысутнасць, няхай фрагментарная, будзе зусім дарэчнай. З другога боку, ідыш сам па сабе заслугоўвае ўвагі і павагі ў нашай краіне як адна з традыцыйных моў мясцовага насельніцтва. Так, у другой палове ХХ ст. колькасць носьбітаў ідыша ў Беларусі паступова зніжалася з розных прычын (асіміляцыя, выезд яўрэяў за мяжу). Аднак у XXI cт. назіраецца павышэнне цікавасці да гэтай мовы, асабліва пасля выхаду вялікага ідыш-беларускага слоўніка (складальнік Алесь Астравух; Мінск: Медысонт, 2008). Песні на ідышы ёсць у рэпертуары многіх беларускіх выканаўцаў; ідыш гучыць, сярод іншага, у «Местачковым кабарэ», папулярным спектаклі Нацыянальнага акадэмічнага тэатра імя Янкі Купалы. Магчыма, прысутнасць яўрэйскіх літар на памятнай дошцы дадаткова заахвоціць жыхароў Беларусі да вывучэння багатай (і пакуль маладаследаванай) культурнай спадчыны, створанай на ідышы.

Яшчэ адзін аргумент звязаны з тым, што з сярэдзіны 2010-х гг. актывізуецца прыцягненне замежных турыстаў у Беларусь. Сярод гэтых турыстаў нямала зацікаўленых «яўрэйскай тэмай», а між тым у Мінску візуальна мала што сведчыць пра даваеннае культурнае жыццё беларускіх яўрэяў, якое было даволі разнастайным, хоць і супярэчлівым. На сённяшні дзень у горадзе прадстаўлена перадусім гісторыя знішчэння вязняў гета (мемарыяльны комплекс «Яма», помнікі на Юбілейнай плошчы, на вул. Сухой і г. д.), што вельмі важна, але не дастаткова. Дошка з яўрэйскім пісьмом, на маю думку, стане адной з цікавостак, дзеля якой прыедуць у Мінск турысты з «далёкага замежжа», асабліва калі аб’ект па Рэвалюцыйнай, 2 будзе ўключаны ў адпаведныя экскурсійныя маршруты.

Падрыхтаваў Вольф Рубінчык

PS. Як выявілася ў ходзе кантактаў з міністэрствам (пакуль не буду пісаць, якім…), па стане на кастрычнік 2017 г. інстытут гісторыі НАН «не меў інфармацыі» пра мінскі часопіс «Штэрн». Што нямала гаворыць пра наш гістарычны «афіцыёз» 🙁

[1] Паводле пастановы ЦК КПБ(б) 1924 г. і Канстытуцыі БССР 1927 г. Фактычна афіцыйны статус мовы ідыш быў прызнаны з 1920 г. – Дэкларацыя аб абвяшчэнні незалежнасці Савецкай Сацыялістычнай Рэспублікі Беларусь прадугледжвала роўны статус чатырох моў (беларускай, рускай, ідыша, польскай).

[2] «На Беларусі не было традыцый яўрэйскай літаратурна-творчай працы… У Менску ня было амаль і яўрэйскага друку. Менск, зразумела, ня мог быць літаратурным асяродзішчам, у ім нават ня было вызначаных кадраў культурна-творчай інтэлігенцыі» (Б. Аршанскі. Яўрэйская літаратура на Беларусі // Маладняк. 1929. № 10. С. 100).

[3] Ніжэй у дадатку абгрунтоўваецца, чаму пажадана ўжыць іменна яўрэйскае пісьмо.

[4] Асобныя вершы Сары Каган перакладаў на беларускую народны паэт Беларусі Рыгор Барадулін; шэраг яе твораў, гэтаксама як і твораў Элі Кагана, быў змешчаны ў зборніку «Скрыжалі памяці», укладзеным праф. Алесем Бельскім (Мінск: Беларускі кнігазбор, 2005. Кн. 1. С. 499–522; 523–561).

Апублiкавана 16.11.2017  14:14

Михаил Эпштейн. Гоп-политика, гоп-журналистика, гоп-религия

Чем определяется эта новая государственная субкультура

23:22 12 ноября 2017

Новая газета № 126 от 13 ноября 2017

В последние годы обозначились черты общественно-политического стиля, который заслуживает особого наименования. Я бы назвал его «гоп» — от слова «гопник». Гопники — городская шпана, полууголовные элементы, еще не полностью криминальные, но скользящие по грани. Главный предмет их ненависти — культурные, добропорядочные граждане, которых гопники любят пугать и унижать, испытывать над ними свою власть. Гопникам важно не столько ограбить (хоть и это дело святое), сколько покуражиться, найти выход агрессии. Это не просто возвышает их в собственных глазах, но и составляет основу их идентичности и душевного комфорта. Для них моральные законы писаны только во втором значении этого слова. Такие ценности, как право, свобода, честность, труд, интеллигентность, вызывают насмешку и презрение; а подлость и предательство, напротив, одобрительный гогот. Их modus operandi — «подставить», «кинуть», «развести», «слить», «хапнуть»…

Есть две версии происхождения этого слова. Первая: от «гоп» — прыгнуть, подскочить. Уличная шпана нападает внезапно — выпрыгивает из-за угла. По Далю, «гоп» — это скачок или удар и, соответственно, поощрительный возглас при прыжке. «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь». Отсюда такие жаргонизмы как «гоп-стоп», обозначающий уличный грабеж, или «гоп-скок» — заглавие заметки М. Горького об ограблении прохожего московскими беспризорниками.

Другая версия: «гоп» — это аббревиатура. В конце XIX века в помещении современной гостиницы «Октябрьская» на Лиговском проспекте в Петербурге было создано Государственное общество призора (ГОП), куда доставляли беспризорных детей и подростков, занимавшихся мелким грабежом и хулиганством. После революции в этом здании было организовано Государственное общежитие пролетариата — опять же ГОП — для тех же целей, причем число малолетних преступников в этом районе тогда резко подскочило.

В общем, между этими двумя версиями нет существенного противоречия.

И вот этот агрессивно-куражистый стиль поведения недавно стал все заметнее проникать в разные сферы общественной жизни. Теперь к их названиям можно смело присоединять приставку «гоп-», поскольку все они пронизаны гопничеством.

Возьмем дипломатию — область, казалось бы, совсем далекую от гоп-нравов. Но когда российский чрезвычайный и полномочный посланник на заседании Совета безопасности в ООН (12.04.17) начал оскорблять британского представителя: «Посмотри на меня! Глаза-то не отводи, что ты глаза отводишь?» — стало окончательно ясно, что перед нами новая разновидность этой старой профессии: гоп-дипломатия. По ее ведомству можно отнести и любимую реплику «дебилы, б..» министра иностранных дел (на пресс-конференции с его коллегой из Саудовской Аравии).

Гоп-политика. Собственно, вся международная политика, начиная с присоединения Крыма — то, что российские стратеги иногда важно именуют геополитикой — это по сути гоп-политика. Новизна ее лишь в том, что такой откровенный разбой, когда одно государство не просто вторгается на территорию другого, но и присваивает ее часть себе, — действительно в новинку современному миру (после Второй мировой войны).

На меня особенно сильное впечатление произвел недавний эпизод политического гоп-скока. Одно из главных лиц государства проявляет отеческую заботу о министре: как бы не простудился дорогой товарищ в осенние холода, «надо курточку какую-то». А потом передает подарочек: «Корзиночку забирай». Под эту курточку и корзиночку с колбаской — сплошь уменьшительно-ласкательные, прямо щедринский Порфирий Головлев, — сверхзначительное лицо ведет тайную аудиозапись на выданной ФСБ аппаратуре, чтобы засадить друга-коллегу в тюрьму. Гопничество на высшем уровне: налетел из-за угла с лаской на лице и финкой в кармане. Я уж не говорю о государственно поощряемом гопничестве против оппонентов режима: ядовитая зеленка, выедающая глаза, и опасная для жизни вонючая отрава.

Гоп-журналистика транслируется по всем гоп-каналам. Порою говорят, что это вообще не журналистика, а пропаганда. Ну тогда и послекрымскую политику нужно называть не политикой (искусством управления), а как-то иначе. Мне кажется, что уместнее все-таки оставить за этими видами деятельности их традиционное название, а то, во что они превращаются (вплоть до полной противоположности себе), обозначить приставкой «гоп-». Гоп-журналистика выдает себя за сбор и распространение информации, а между тем вся ее функция — изнасиловать истину и оправдать насилие. И говорит она в минуту откровенности таким же языком, как и гоп-дипломатия. Телеведущий во время дискуссии подбегает к американскому журналисту и хватает его за пиджак: «Ты, что, думаешь, я только языком могу. Ты что меня провоцируешь? Я тебе сказал сидеть? Сиди!»

Гоп-телевидение прекрасно дополняется другими видами гоп-коммуникации посредством новейших технологий. Армии троллей (не говоря уж о хакерах) щедро оплачиваются из госбюджета. Это все та же гоп-стратегия: налететь исподтишка, оплевать, оскорбить — и скрыться. Не регулярная армия под знаменами, не борцы за идею, а мелкая шпана, которая наскакивает оравой — а потом разбегается кто куда.

 

Гоп-экономика под видом хозяйственной деятельности присваивает себе ее объекты: коррупция во всех эшелонах власти: откаты и взятки, виллы и яхты, искусство «виолончелить», одним словом, «это вам не Димон». По данным Национального бюро экономических исследований США, офшорный капитал россиян в три раза превышает уровень валютных резервов страны. Граждане хранят в офшорах сумму, равную 75% валового национального дохода (ВНД), объем резервов составляет 25%. И, конечно, гоп-экономика — это переливание бюджета на военные расходы за счет медицины, образования и науки, уровень которых катастрофически падает. Гопнику кастеты нужнее, чем книги.

 Особая пикантность гоп-экономики в сочетании с гоп-политикой в том, что за санкции, наложенные на правящую верхушку, приходится расплачиваться всему населению страны. На американский закон Магнитского (против коррупции) ответили асимметричным законом Димы Яковлева (о запрете на усыновление детей иностранцами). Крупнейших олигархов, друзей президента, попавших под западные санкции, освобождают от налогового бремени, более того, возвращают им ранее уплаченные налоги. Гопничество — это всегда асимметричный ответ. Сорвалась сделка или подставили кореши — выместил злость на улице, избил прохожего или затащил в подъезд девушку. Эта манера гопоты наказывать слабых за поражение от сильных называется «бомбить Воронеж».

Еще одно, весьма неожиданное поприще для гопничества — религия, где тоже все заметнее хулиганская, агрессивная, бандитская составляющая. Когда-то, в 1990-е годы, религия получила приставку «поп-»,обозначающую ее массовизацию и коммерциализацию. «Поп-религия» — знак предприимчивой популярности, которая рассчитана на восприятие массового общества, в том же смысле, как «поп-музыка» или «поп-арт». Поп-религия — это религия на потребу масс, инструмент магической или психической манипуляции для извлечения практической выгоды. В 1990-е и 2000-е гг. священники постоянно заседают на презентациях товарных бирж, акционерных обществ, политических ассоциаций, литературных журналов и кинофестивалей. Страшновато, если тот самый владыка и пастырь, который готовит твою душу к предстоянию на Страшном Суде, расхаживает по космодромам, стадионам или заправочным станциям и, размахивая кадилом, освящает все, от мяча до ракеты. В том числе ядерное оружие.

Раньше эти божьи слуги в основном загадочно молчали, не вмешиваясь в происходящее, но придавая ему своим присутствием оттенок высшего значения и благодати. Однако за последние годы поп-религия перешла к более воинственным действиям, превращаясь в гоп-религию. Наиболее заметное ее проявление — деятельность «православных активистов», нападающих на выставки, кинотеатры, угрожающих деятелям культуры — всем, кто дерзает свободу творчества ставить выше партийно-конфессиональных догм и к кому вдохновение приходит от Бога, а не от патриарха или синода. Если в поп-религии преобладала коммерция, то в гоп-религии — агрессия и милитаризм, которая, впрочем, не отказывается и от коммерческих завоеваний и рейдерских захватов государственной собственности. Российская гоп-религия — это попытка превратить православие в религию войны по образцу ислама, а при возможности и сомкнуть с ним ряды. Прежде всего, против «гнилого» западного христианства, которое застряло на ценностях милосердия, любви к ближнему, прощает грехи «радужным», благословляет врагов и охотно принимает иноверных. Ряды гоп-религии пополняются из внецерковных и околоцерковных кругов, но и сама церковь устами своих первосвященников не торопится их осуждать, а молчанием — поощряет. По сути, объединяется с ними в агрессии против светского образования, науки и культуры, в попрании самой конституции, утверждающей отделение государства от церкви.

Дело в том, что гопничество ведет двойную игру. В противоположность честному криминалу, оно все время петляет вокруг границы законного/преступного, избегая открыто ее пересекать. В отличие от преступного сообщества, гопники отчасти интегрированы в нормальную жизнь, чему-то учатся, где-то работают. Это преступность от случая к случаю, спорадическая, контекстная, позволяющая опасно приближаться к «мокрым» делам, но при этом выходить сухим из воды. Днем такой гопник сидит в какой-нибудь бойлерной или мастерской, а вечером идет на улицу промышлять и наводить ужас.

На современном жаргоне, это гибридность. Например, при гибридной войне страна-гопник использует скрытые операции, диверсии, кибервзломы, наемников и повстанцев, но при этом старается более или менее правдоподобно отрицать свою вовлеченность в конфликт, аккуратно голосует на всяких ассамблеях, выступает против двойных стандартов и вмешательства в чужие дела, в общем, ведет себя чуть ли не как отличник, чтобы под покровом темноты опять всласть покуражиться, нагнуть, унизить.

Гоп-политика, гоп-экономика, гоп-журналистика, гоп-религия тоже по сути гибридны: они соблюдают одни законы профессии, чтобы создавать себе алиби при нарушении других.

Эти фасады, фейки, вывески никого не обманывают, но как бы призваны успокоить нервных наблюдателей и потенциальных жертв: нет, мы не разбойники, мы держим себя в рамках и выходим на промысел только по вечерам.

В результате такого размаха гоп-движений вся страна воспринимается как гоп-государство, импотентное в плане созидания, но подпитывающее свою гордыню большими и малыми пакостями в отношении других государств. Нет ни сил, ни ума на то, чтобы внести вклад в науку и культуру, укреплять здоровье народа, строить дороги, прокладывать пути к другим планетам, объединять человечество большими созидательными проектами. Зато остается радость уличной шпаны: бить окна, залезать в чужие дворы, вмешиваться в чужие выборы, подкупать правящую элиту других стран, радуясь любым неудачам демократических и правовых институций и пытаясь извлечь выгоду из всех человеческих слабостей.

Как следствие зрелого самосознания эпохи гопничества, оно готовит памятник себе. Причем там, откуда оно и пошло, где возникли дореволюционный и советский ГОПы. По сообщению «РИА Новости», скульптурное изображение гопника предлагается установить в Петербурге. Отсюда и двинулись в российскую власть питерские, превратив гоп в явление всемирного масштаба.

Это пока еще только проект, памятник «нерукотворный», но уже очевиден кураж самих планировщиков — соотнести его с Александрийским столпом. В конце концов, по логике истории оказывается, что сто лет назад сбросили царя, чтобы на его месте поставить гопника.

Можно было бы дальше перечислять многообразные виды современного гопничества: гоп-спорт (чего стоит одна только история «моченосцев»!), гоп-наука (новейший герой которой — министр культуры, «историк»!)… Но и так очевидно: на смену хиппи и яппи и другим субкультурам приходят гоппи. Новая молодежная «субкультура»? Нет, она не согласна быть «суб» и претендует на звание «супер»: всевозрастной, всегосударственной, а по возможности и всепланетной.

Оригинал

Опубликовано 14.11.2017  20:12

МУЗЫКАЛЬНЫЕ ДАМЫ ОБ ИЗРАИЛЕ

Инна Гурарий

Музыковед. Посетила Израиль в мае-июне 1991 года.

Иерусалим… Прошло около пяти лет с того жаркого майского дня, когда впервые из окон автобуса, везущего меня из Тель-Авива, передо мной постепенно, как будто кадр за кадром волшебного фильма, появился этот библейский город.

В Израиле – стране неисчерпаемых рукотворных чудес, где каждое дерево, куст, цветок, не говоря уже обо всём остальном, «созданы» несколькими поколениями его жителей, меня поразило многое – его природа и города, древние памятники и современные постройки. Я проехала по всей стране: была на Севере – стояла на Голанах и фотографировалась в Метуле на ливанской границе, а через неделю купалась ночью в Красном море, фосфоресцирующем мириадами огоньков, в Эйлате. И каждое место, каждый клочок земли незабываемо живут в памяти. Но среди всего этого многообразия впечатлений и ощущений самым ярким и необыкновенным остался для меня «золотой» Иерусалим.

«Порт на берегу вечности» – этот образ израильского поэта Иегуды Амихая я услышала спустя уже несколько лет после моей поездки в Израиль, на вечере израильской поэзии в Минске. И перед моим мысленным взором опять возник этот город, который я увидела с Масличной горы… Знойный день, высокое бездонное небо, а перед моими глазами – Вечность. Это совершенно невероятное и незабываемое состояние покоя, охватившее меня перед ликом тысячелетий, как бы осязаемо лежавших перед нами, могло возникнуть только здесь.

Масличная гора, август 1996 г. Фото В. Рубинчика.

Вспоминая Иерусалим, можно бесконечно много рассказывать о Старом городе, где тебя охватывает священный трепет от прикосновения к каждому камню, от того, что ты ходишь по тысячелетним улицам и видишь и осязаешь то же, что и поколения людей до тебя, о Стене Плача и Башне Давида, о Музее Израиля, где я провела целый световой день в созерцании его экспонатов, о необыкновенно уютных улочках новых районов; о длинной-длинной, нескончаемой улице Яффа, которую рискнула пройти пешком и где среди какофонии разноязычия услышала вдруг свое имя – навстречу мне шли мои минские знакомые, год назад уехавшие в Израиль…

Но мне хотелось бы попытаться передать второе после Масличной горы свое потрясение в этом необыкновенном городе. В кромешной тьме спускаемся мы куда-то, и перед глазами вспыхивают тысячи, миллионы маленьких ярких звёздочек, и чей-то голос нескончаемо называет детские имена. Имя – и погасла звёздочка, имя – и гаснет другая… Совершенно необыкновенное состояние души охватывает тебя в этом месте, его трудно передать словами, скорее – это просто ощущение, погружение в память, то, что в состоянии воплотить лишь музыка…

Это – подземный мемориал в память о полутора миллионах еврейских детей, погибших от рук нацистов, в Национальном институте памяти Катастрофы и Героизма Яд ва-Шем.

Яд ва-Шем – это словосочетание я впервые увидела на «Листах свидетельских показаний» в Минске, за несколько лет до своей поездки в Иерусалим. Затем это название прозвучало в письме моей кузины Маши Левиной, которая была принята на работу в архив Яд ва-Шема. Именно с ней я и пережила очищающее душу потрясение в детском Мемориале. Она показала мне музей Яд ва-Шем как бы изнутри, начиная с фотокопии письма литовских евреев, выброшенного из машины, везущей их на расстрел в Понарах (я читала его в небольшой комнатке Архива, уставленной стеллажами и компьютерами), через Исторический музей, Музей искусства, посвященного Катастрофе и Героизму, Зал Имён и пещеру памяти к Залу и Стене памяти, величественной и суровой. Запомнилось и то, что на территории Яд ва-Шема установлено большое количество разнообразных памятников, среди которых наибольшее впечатление оставили символ Яд ва-Шема – светильник с шестью свечами, символизирующими шесть миллионов погибших евреев, женская скульптура «Немой крик», памятник жертвам лагерей смерти, где в единое целое сплелась колючая проволока с символическими человеческими фигурами, искореженными предсмертной минутой. И, наконец, Аллея Праведников с рожковыми деревьями, посаженными в их честь, и памятник неизвестному Праведнику Народов Мира.

Тема памяти, тема Яд ва-Шема получила в моей жизни непосредственное продолжение: это и посещение вечеров, устраиваемых Посольством Государства Израиль, на которых происходит награждение медалью «Праведник Народов Мира» жителей Беларуси, спасавших евреев в годы войны, это и участие в сборе свидетельских показаний узников гетто и лагерей смерти, которое предпринял летом 1995 года Дом-музей борцов гетто – «Бейт Лохамей ха-геттаот».

Израильский поэт Хаим Гури написал:

«От испепелившего ваши тела пожара

Факелы наших душ мы зажгли во мгле.»

Эти факелы – факелы сострадания и памяти – «горят» во многих из нас, а чтобы подобные факелы продолжали гореть и зажигались вновь и вновь, и существуют такие музеи, как Яд ва-Шем, «Бейт Лохамей ха-геттаот»… И древний, трёхтысячелетний Иерусалим, освещающий своим светом, притягивающий к себе людей самых разных национальностей со всех концов Земли.

* * *

Тамара Гулина

Профессор Белорусской Академии Музыки, главный хормейстер Государственного театра музыкальной комедии.

Трудно «говорить вслух» о тех впечатлениях, чувствах, которые лежат глубоко-глубоко в душе. Постоянно в мыслях, возвращаясь к ним, боюсь потревожить их светлые, небесные очертания.

Как порой бывает в жизни, радость и горе тесно переплетены. В момент необыкновенного счастья вдруг врываются трагические минуты жизни. Так случилось и со мной.

Всегда любила путешествовать. Побывав во многих странах Центральной Европы, Ближнего Востока, мечтала об Израиле. Эта страна долго была для нас всех загадкой. И вот в девяностые годы приоткрылся «железный занавес». Многие знакомые и друзья покинули Минск, уехали в Израиль.

В газетах, теле- и радиопередачах появляется много разноречивой информации о жизни Израиля. Из этой таинственной страны приходит много писем, и желание увидеть всё своими глазами становится необыкновенной идеей, мечтой. А мечты, несмотря ни на что, иногда всё-таки сбываются.

И вот однажды, в прекрасное мартовское утро, я улетаю в Израиль к друзьям. В Минске мороз и метель, а через три часа я переношусь в весенний день. Вышла из самолёта и была поражена обилием воздуха, наполненного ароматом цветов, трав, солнца и света.

На улицах Иерусалима, конец 1990-х (фото В. Р.)

Сразу же на меня обрушилась масса небывалых впечатлений. Друзья захотели, чтобы моё знакомство со страной началось немедленно. Они не повезли меня к себе, а решили проехать вдоль побережья Средиземного моря. В Хайфе долго гуляли по городу. Первый день был для меня открытием этой сказочной страны. Потом были Мёртвое море, Цфат, Назарет.

Необыкновенная природа, пустыни и заливные луга, цветущие сады, пальмы и леса, знакомство с новыми людьми – всё это создавало особое настроение. Я была как во сне… И вот… На четвёртый день моей сказки – страшное сообщение. В Минске, дома, внезапно умерла моя мама. Горе, растерянность, слёзы. Что делать? Сразу улететь невозможно – рейс только через четыре дня. Как пережить эти дни в таком состоянии? Казалось, что мир рухнул. И вот в такой ситуации меня очень поддержали мои друзья-израильтяне и… ИЕРУСАЛИМ! Моё состояние не позволяло мне думать о каких-то поездках до отлёта, но друзья убедили, что я просто обязана побывать в Иерусалиме. Быть в Израиле и не «подняться» в этот город просто невозможно, ведь он творит с людьми чудеса! Я ничего не соображала, мысли, душа были в Минске, мало верила в эти слова, понимая, что чуткие люди хотят меня утешить, но всё-таки согласилась. И… была поражена свершившимся чудом. Два дня, проведённых в этом городе, вселили в меня жизнь, восстановили физические и моральные силы. Рано утром мы поехали в Иерусалим. Погода соответствовала моему состоянию: туман, накрапывал дождь. И вдруг, проехав Тель-Авив, мы увидели, что изменилась природа – посветлело небо, дорогу окружили леса, и… что происходит со мной? Отступила подавленность, появилась какая-то внутренняя лёгкость.

Где-то раньше я читала о «синдроме Иерусалима», но мне казалось, что такого не может быть, что это просто сказка. И какое же счастье, что сказки иногда сбываются в реальной жизни.

И вот уже за поворотом дороги, как бы из облаков вырастает розовокаменный город с золотыми куполами и освещённый солнечными бликами. На въезде – знаменитые подвесные сады, посаженные в честь академика Сахарова. Останавливаемся на автобусной остановке – много звуков, слышу людей, говорящих на иврите, арабском, русском… И вдруг откуда-то слышится песня известного композитора-барда Юрия Визбора в исполнении уличного музыканта:

Милая моя, солнышко лесное,

Где, в каких краях

встретимся с тобою?

Я вышла из машины, слёзы залили лицо, а состояние… Невозможно это описать.

Тель-Авив, вид с юга; бахайские сады в Хайфе (фото В. Р.)

Стараясь отвлечь меня, друзья повели меня по самым прекрасным местам Иерусалима. Необыкновенен вид города с горы Скопус. Мы приехали в университет, где из окон синагоги открывалась поражающая глаз панорама. Старый город – чудо света, каждый камень – история. Вокруг много милых, дорогих, отзывчивых людей.

Побывав в том вечном городе, городе «над облаками», ощутила необычайное, необъяснимое внутреннее состояние. Иерусалим напомнил о вечном – жизнь продолжается!

Меня часто спрашивали после поездки, что мне понравилось больше всего в Израиле? Ответ был таков: люди, природа, Иерусалим.

Источник текстов: «Поклон тебе, Иерусалим» (Мінск, 1996). Впечатления от Израиля Василя Быкова и Владимира Мехова, опубликованные в том же сборнике, можно прочесть здесь и здесь. А здесь более новые заметки Виталя Станишевского.

Опубликовано 13.11.2017  19:05

«Юбілей» закона і жыццё цыганоў

Ад belisrael.info. Сярод нашых чытачоў – педагог, перакладчык, публіцыст Лявон Баршчэўскі. Мы друкавалі яго пераклады на беларускую паэмы Хаіма Нахмана Бяліка і верша Галіны Бірэнбаўм. Аднак многія падзабылі – а нехта і не ведаў – што ў пачатку 1990-х малады Баршчэўскі быў энергічным палітыкам, дэпутатам Вярхоўнага Савета Беларусі. Ён стаў адным з ініцыятараў закона «Аб нацыянальных меншасцях» (праект распрацоўваўся ў камісіі пад кіраўніцтвам праф. Міхаіла Слямнёва). Саму ідэю закона і яе афармленне ў 1990-х гадах нямала крытыкавалі, ды ўсё ж 25 год таму закон быў прыняты Вярхоўным Саветам і дзейнічаў у гэтай рэдакцыі звыш 10 гадоў. Да «юбілею» прапануем арыгінальны тэкст, а ніжэй – шэраг кур’ёзных публікацый пра жыццё цыганоў у БССР і сучаснай Беларусі. Як кажуць, за што купілі, за тое прадаем…

* * *

О НАЦИОНАЛЬНЫХ МЕНЬШИНСТВАХ В РЕСПУБЛИКЕ БЕЛАРУСЬ

ЗАКОН РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ от 11 ноября 1992 г. 1926-XII (Ведомости Верховного Совета Республики Беларусь, 1992 г., N 35, ст. 550).

Закон «О национальных меньшинствах в Республике Беларусь» основывается на Конституции Республики Беларусь, Декларации Верховного Совета Республики Беларусь о государственном суверенитете Республики Беларусь, принципах международного права в области прав человека и национальных меньшинств, создает правовую основу в сфере межнациональных отношений, гарантирует свободное развитие национальных меньшинств в Республике Беларусь и призван способствовать гармонизации межнациональных отношений в Республике Беларусь, сохранению и развитию культур национальных меньшинств, удовлетворению их законных прав и интересов.

Статья 1. Принадлежность гражданина Республики Беларусь к национальному меньшинству является делом его личного свободного выбора, из-за осуществления которого не могут возникать никакие неблагоприятные последствия.

Статья 2. Граждане Республики Беларусь, относящие себя к национальным меньшинствам, должны соблюдать Конституцию Республики Беларусь, ее законы, содействовать сохранению государственного суверенитета и территориальной целостности республики, уважать традиции граждан всех национальностей, населяющих республику, их язык и культуру.

Статья 3. Не допускаются какое бы то ни было прямое или косвенное ограничение прав и свобод граждан Республики Беларусь за их принадлежность к национальному меньшинству, а также попытки ассимиляции против их воли.

Статья 4. Никто ни при каких обстоятельствах не может требовать от гражданина Республики Беларусь указания его национальной принадлежности ни устно, ни письменно.

Никто не имеет права принуждать гражданина Республики Беларусь к доказыванию своей национальной принадлежности или к отказу от нее.

Статья 5. Республика Беларусь, уважая права человека, гарантирует гражданам Республики Беларусь, относящим себя к национальным меньшинствам, равные политические, экономические и социальные права и свободы, в том числе:

а) право на получение помощи со стороны государства в деле развития национальной культуры и образования;

б) право на изучение и пользование родным языком;

в) право на печать и распространение информации на родном языке;

г) право на установление культурных связей с соотечественниками за пределами Республики Беларусь;

д) право на исповедание любой религии, совершения национальных и ритуальных обрядов на родном языке;

е) право на сохранение своих национальных традиций, развитие профессионального и самодеятельного искусства;

ж) право на создание своих национальных культурных обществ (объединений);

з) право на основе всеобщих, равных и прямых выборов быть избранным в органы государственной власти Республики Беларусь;

и) право занимать любые должности в органах государственной власти и управления Республики Беларусь.

Статья 6. При Советах народных депутатов могут создаваться и действовать на общественных началах совещательные органы из представителей национальных меньшинств. Порядок формирования этих органов определяется соответствующими Советами народных депутатов.

Статья 7. Республика Беларусь в соответствии с законодательством содействует созданию материальных условий для развития образования и культур национальных меньшинств путем выделения из государственного бюджета необходимых для этого средств.

Статья 8. Национальные культурные общества (объединения) национальных меньшинств вправе осуществлять хозяйственную деятельность в соответствии с законодательством Республики Беларусь.

Статья 9. Общественные и культурные организации национальных меньшинств могут создавать на собственные средства свои культурно-просветительные учреждения.

Подготовка специалистов для удовлетворения культурных интересов национальных меньшинств осуществляется в пределах возможности учебных заведений республики и на основе договоров, заключенных с национально-культурными объединениями.

Статья 10. Памятники истории и культуры национальных меньшинств на территории Республики Беларусь являются частью белорусской культуры и охраняются государством в соответствии с законодательством Республики Беларусь.

Статья 11. Запрещается деятельность национальных товариществ (объединений), если их деятельность ограничивает права человека, пропагандирует национальную, религиозную, расовую враждебность, угрожает конституционным основам и суверенитету Республики Беларусь, а также если они организационно связаны либо являются частью политической организации другой страны.

Статья 12. Граждане Республики Беларусь всех национальностей пользуются защитой государства на равных основаниях.

Любые действия, направленные на дискриминацию по национальным признакам, создание препятствий в реализации национальными меньшинствами своих прав, разжигание межнациональной вражды, преследуются по закону.

Председатель Верховного Совета Республики Беларусь

С. Шушкевич

* * *

Цыганская школа

На живописном берегу Двины, на Комсомольской улице в Витебске стоит дом № 116. От других домов он отличается своим ярко-зелёным фасадом. Окна дома приоткрыты. Пышные гроздья цветов на подоконниках тянутся к свету. Звонкие детские голоса несутся из классов на улицу. Это – начальная цыганская школа.

Перемена. Двор школы усеян группами черноволосых, смуглых детей. Они играют в горелки. Под руководством своего вожатого пионеры поют на родном цыганском языке.

Немного подальше, на том же дворе в клетках под солнцем нежатся упитанные кролики. Свиньи неимоверной тучности, важно похрюкивая, выглядывают из сарая. Это – хозяйство школы.

Через коридор мы попадаем последовательно в кухню, столовую, физкультурную комнату и, наконец, в общежитие учащихся. За два квартала от этого дома, в другом двухэтажном доме помещаются второе общежитие школы и политехническая мастерская её.

Все эти помещения находятся в распоряжении 80 учащихся-цыган, съехавшихся из различных районов Белоруссии и отчасти из Западной области [РСФСР]. Только 8 учеников школы из Витебска – их родители живут на Лучевском поселке «Цыганская слободка» и работают на витебских фабриках и заводах.

Мы на уроке в четвертом классе. Когда в класс вошла преподавательница, со скамейки поднялся шустрый стриженый мальчик Войцеховский.

– Я хочу, чтобы у меня была такая мать, как и у других, – серьёзно, со слезами в голосе, произнёс Войцеховский.

И он рассказал о том, что его мать занимается гаданием и попрошайничеством, работать не хочет. Мальчик уговаривал её бросить своё позорное занятие – не помогает. И он просит помочь ему воздействовать на мать.

Опрос детей – учащихся цыганской школы – дал нам возможность выяснить, что они хотят быть инженерами, механиками, врачами, учителями, лётчиками. Думали ли когда-нибудь цыгане о таких профессиях?

Не мог цыган мечтать раньше о культурной жизни. Условия кочевой жизни этого ему не позволяли. В цыганской школе детям прививают культурные навыки, они едят в чистой столовой, спят на белоснежном постельном белье, все они опрятно одеты.

В школе работают три учителя-цыгана. Преподавание ведётся на родном языке; в школе имеется литература и все необходимые учебники на цыганском языке.

Среди цыганского населения школа пользуется большим авторитетом. Достаточно сказать, что к началу учебного года удаётся принять только незначительную часть всех желающих попасть в школу. Наркомпрос должен позаботиться о расширении школы и укреплении её преподавательскими кадрами.

* * *

Берег Двины. У оживлённой пристани стоят пароходы. По трапу проходит толпа цыган, в пёстрых, как яркий разноцветный мак, одеждах. Молодой кучерявый цыган выходит из парохода, подбоченясь. Проходя мимо контролёра, он не удерживается и торжественно восклицает:

– На завод едем, на завод!

Контролёр, равнодушно проверявший билеты, улыбается…

Цыгане едут на завод. Мы присоединились к ним, разговорились. Семья цыган Семёновых испокон веков вела кочевую жизнь. Прадеды, деды, отцы и сыновья их всегда тащились по дорогам, по лесам, ухабам России. «Хороший конь и длинные дороги – вот оно, цыганское счастье»…

Страна Советов дала возможность цыганскому народу жить культурно и зажиточно. В красной Москве растёт, развивается Советский цыганский театр. Имеются учебные заведения с преподаванием на цыганском языке. Сотни цыганских колхозов насчитываются в стране.

Семья цыган Семёновых кочевала по Западной области. Сначала трудно было ломать консервативный уклад табора. Предводитель табора (цыганский кулак) опутывал кочевников.

Но в семье уже знали о другой жизни и жадно тянулись к ней. В Витебске учился самый молодой член семьи – сын Иван. Его и решили навестить приехавшие.

…Семья Семёновых, осмотрев школу, осталась чрезвычайно довольной. Убеленный сединами, всегда придирчивый дадо (отец), похлопав сына по плечу, сказал:

– Сын пошёл в город. Хорошо. Мы пришли в город. Это тоже очень хорошо. Тёмный лес позади, перед нами солнце. Правильно я говорю, дети?

Радостно выслушали дети проникновенные слова старика. Дружно запели они песню о том, как цыгане бросили холодные леса и по зову коммунистической партии и советского правительства начали новую светлую жизнь. Это песня о новой жизни, которая дала им школу, о культурной оседлой жизни бывших кочевников – трудящихся цыган.

(газета «Рабочий», 08.06.1936)

Рабочий», 23.07.1936 и 10.06.1937)

Cемья оседлых цыган Егоровых из Ошмян. Фото взято с kraj.by, 2014 г.

От сумы до тюрьмы: порочный круг нарушения прав рома Беларуси

Правозащитники направили в Комитет по ликвидации всех форм расовой дискриминации альтернативный отчет о соблюдении Республикой Беларусь соответствующей Конвенции ООН. Авторы отчета пришли к выводу, что рома в Беларуси подвергаются дискриминации, особенно в трудовой сфере, результатом чего становятся исключенность, крайняя бедность, криминализация части ромского населения Беларуси.

Как отмечается в отчете, специфика Беларуси состоит в том, что государство не только не принимает необходимых системных мер для улучшения положения ромского населения, но и подвергает людей репрессиям за сам факт их бедственного положения. Это выражается в преследовании находящихся за чертой бедности рома, которые не могут выплатить «налог на тунеядство» или доказать законность происхождения своих доходов, ситуацию усугубляет угроза изъятия детей из малообеспеченных семей.

Отсутствие государственных программ трудоустройства и невозможность найти легальный способ заработка толкает некоторых рома на нарушения закона, что, при обвинительном уклоне белорусского правосудия, приводит к непропорционально высокому числу рома (по сравнению с общим процентом ромских жителей в стране) среди заключенных тюрем и колоний Беларуси.

Правозащитники считают необходимым принять следующие меры для защиты прав рома Беларуси: реализовать программу по обеспечению права всех рома на обязательное полное образование и трудоустройство по специальности; прекратить этническое профилирование по отношению к представителям ромского меньшинства со стороны милиции; обеспечить недискриминационное отношение судов; рассматривать все заявления о дискриминации, в том числе о нарушении прав заключенных в тюрьмах и исправительных колониях. Кроме того, правительству Республики Беларусь рекомендовано отказаться от антиконституционного декрета №3 «О предупреждении социального иждивенчества» (обязывающего всех неработающих платить налог) и декрета №18 «О дополнительных мерах по государственной защите детей в неблагополучных семьях» (позволяющего лишить родительских прав из-за бедности, болезней и других обстоятельств, над которыми люди не вольны). Соблюдение прав человека требует немедленной отмены смертной казни — все еще существующей в Беларуси (применявшейся и к осужденным ромам), вопреки нормам международного права.

Альтернативный отчет «От сумы до тюрьмы: порочный круг нарушения прав рома Беларуси» основан на материалах, собранных сотрудниками АДЦ «Мемориал» во время полевой миссии в Беларуси осенью 2017 года, и подготовлен при участии Международного центра гражданских инициатив «Наш дом». Документ представлен к 94-й сессии Комитета по ликвидации всех форм расовой дискриминации ООН, которая пройдет с 20 ноября по 8 декабря в Женеве и на которой будут рассмотрены двадцатый – двадцать третий периодические доклады белорусского государства.

Опубликовано 12.11.2017  15:08

В. Рубінчык пра Якава Бранштэйна

Некалькі слоў пра Якава Бранштэйна

(да 120-годдзя з дня яго нараджэння)

Якаў Анатолевіч Бранштэйн – так ён падаецца ў беларускіх даведніках (насамрэч, відаць, бацьку звалі не Анатолем)… Нарадзіўся будучы крытык, прафесар, член-карэспандэнт Акадэміі навук БССР 10 лістапада 1897 г. у Бельску. Цяпер гэта – Бельск-Падляскі ва Усходняй Польшчы, але спрэчная тэрыторыя належала і Прусіі (на рубяжы ХVIII-XIX cт.), і БССР (пасля 1939 г.). Доўгі час жыў у Польшчы, а калі трапіў у Расію (Арол, 1919 г.), то запісаўся ў Чырвоную Армію, ваяваў на розных франтах. Пасля дэмабілізацыі працаваў у газеце «Орловская правда».

Я. Бранштэйн на здымках розных гадоў

Мяркую, былы чырвонаармеец праявіў сябе так, што не было пытанняў, да якой партыі ён далучыцца. З 1925 г. Я. Бранштэйн меў бальшавіцкі партбілет. У тым жа годзе публіцыст, які друкаваўся з 1918 г., паступіў у Маскоўскі ўніверсітэт.

Лёгка заўважыць, што ў жыццёвым шляху Бранштэйна прасочваюцца пэўныя падабенствы з біяграфіяй Ізі Харыка. Пазней абодва прыехалі ў Менск, працавалі ў рэдкалегіі часопіса «Штэрн», уваходзілі ў ідышную секцыю Саюза пісьменнікаў БССР і атрымалі пасады ў Акадэміі навук. Бранштэйн і Харык бывалі сааўтарамі: напрыклад, у артыкуле пра яўрэйскую літаратуру Беларусі (газета «Літаратура і мастацтва», 11.04.1932; трэцім стаў Хацкель Дунец). Як успамінала Дзіна Харык, «Моцнае сяброўства звязвала Ізі Харыка з Яшам Бранштэйнам… Бранштэйн часта да нас заходзіў. Гутаркі іх былі дзелавыя, сур’ёзныя».

Такім чынам, светапогляд у Бранштэйна і Харыка наўрад ці моцна адрозніваўся, пра што сведчыў і Гірш Рэлес у сваім нарысе 1992 г. «Лёс кагорты»: «Вядучы крытык Якаў Бранштэйн паводле ідэйна-палітычных поглядаў быў блізкі да Ізі Харыка». Дый «органы» прыйшлі па літаратараў амаль адначасова (па Бранштэйна – у чэрвені, па Харыка – у верасні 1937 г.), завялі на іх падобныя справы. Абодвух расстралялі ў канцы кастрычніка 1937 г., а рэабілітавалі ў 1956 г.; іхнія жонкі былі кінуты ў турму, потым у лагер… Тым не менш выглядае, што Харык застаўся ў гісторыі беларускай літаратуры як персанаж са станоўчым знакам, а Бранштэйн – з адмоўным.

У даведніку «Беларускія пісьменнікі» Ірына Багдановіч пісала пра Бранштэйна: «Разглядаў як агульнаметадалагічныя светапоглядныя пытанні, так і творчасць асобных пісьменнікаў (Я. Купалы, Я. Коласа, А. Александровіча, М. Зарэцкага, М. Лынькова, І. Харыка і інш.). Пісаў пра ўплыў творчасці А. Пушкіна на беларускую літаратуру. У тэарэтычных канцэпцыях беспадстаўна атаясамліваў метад са светапоглядам, супрацьстаўляў рэалізм усім “антырэалістычным кірункам”. Памылкова лічыў, што ўздым мастацкай культуры непасрэдна залежыць ад уздыму палітычнай свядомасці творцы, а значыць, ад палітычнай накіраванасці мастацкай літаратуры. Прытрымліваўся характэрных для таго часу вульгарна-сацыялагічных пазіцый і ў ацэнцы беларускай дакастрычніцкай літаратуры, а таксама дзейнасці літаратурна-мастацкіх арганізацый “Маладняк”, “Узвышша”».

Нічога добрага не сказалі пра Якава Анатольевіча і іншыя беларускія літаратуразнаўцы канца ХХ – пачатку ХХІ ст. У лекцыі «Феномен літаратурнага сервілізму» Пятро Васючэнка выказаўся так: «У нетрах БелАППу аформілася структура, якая выконвала адначасова некалькі функцыяў: працягвала літаратурную палеміку, распачатую яшчэ ў часы “маладнякізму”, захапіла манаполію на літаратурную крытыку, выпрацоўвала афіцыйную “лінію” палітычнай цэнзуры, “доносительства”, а пасьля — літаратурна-крытычнага забесьпячэньня фізычнай расправы з творцамі. Імёны “прафэсіяналаў” набылі сумную вядомасьць: Л. Бэндэ, А. Кучар, І. Барашка, Я. Бранштэйн, А. Канакоцін ды іншыя».

Віктар Жыбуль у сваёй рэцэнзіі на кнігу Леаніда Маракова «Ахвяры і карнікі» напісаў: «ня памятае Менск Акопнага завулка, а гаворка йдзе ўсё пра той самы 2-гі Апанскі. І пра той самы дом № 4б. У 1-й кватэры жыў Майсей Кульбак (насамрэч у Менску ён жыў на Омскім завулку – В. Р.), а ў 2-й, празь сьценку, — Якаў Бранштэйн. Першы зь іх займаўся прозай, паэзіяй, драматургіяй, а другі правяраў пісьменьнікаў на прадмет палітычнай пільнасьці і вышукваў у іхніх творах «нацыянальна-дэмакратычныя» ўхілы. Можна ўявіць сабе, як неспакойна жылося Кульбаку з такім небясьпечным суседам». Упершыню я не згадзіўся з паэтам-архівістам, палічыў яго падыход спрошчаным… Паведаміў яму пра гэта – і атрымаў адказ: «Згодны, што ў асобе Якава Бранштэйна трэба глыбей разабрацца».

Мне здаецца, што ў ацэнцы аўтараў 1920–1930-х гадоў трэба сыходзіць з наступнага: а) якую рэальную шкоду нарабілі іхнія тэксты і/або ўчынкі; b) якія былі матывы гэтых аўтараў, а менавіта, ці верылі яны самі ў тое, што казалі/рабілі; c) што іх саміх чакала ў сталінскі час.

Наконт веры («b») – не думаю, што Рэлес памыляўся, пагатоў і дачка Якава Бранштэйна Іна пацвярджае, што бацька быў адданым камуністам. З «с» таксама ясна: многія пытанні здымае сам факт жахлівай смерці і некалькіх месяцаў катаванняў перад ёю. А вось пункт «а» раскрыць няпроста, дый знаёмы я далёка не з усёй літаратурна-крытычнай спадчынай Я. Бранштэйна (зрэшты, хацеў бы я бачыць чалавека, які прачытаў бы ўсе яго тэксты – і на ідышы, і па-беларуску, і па-руску). Тым не менш паспрабую разабрацца…

Бюст Я. Бранштэйна, створаны яго прыяцелем Заірам Азгурам. Фота адсюль.

Вядома, ужо тое, што ў другой палове 1920-х гг. Я. Б. вучыўся ў Камуністычнай акадэміі – установе Цэнтральнага выканаўчага камітэта СССР, адной з галоўных прыладаў для насаджэння аднадумства – наклала адбітак на яго дзейнасць. Ён лічыўся марксісцкім крытыкам, які хістаўся разам з лініяй партыі. Даволі іранічна, хоць і не без сімпатыі, адгукаўся пра Бранштэйна Гірш Рэлес у вышэйзгаданым нарысе: «Быў эстэтам, не пазбаўленым аналітычнага розуму. Але быў зацятым палемістам, артыкулы яго так і стракацяць палемікай. І занадта ўжо цвёрда стаяў на варце ідэйнай чысціні літаратуры. Часта даставалася ад яго яшчэ больш вядомаму крытыку Майсею Літвакову, які рэдагаваў у Маскве ўсесаюзную яўрэйскую газету «Дэр Эмес» («Праўда»)… Варта было з’явіцца крытычнаму артыкулу Літвакова, як адразу ж Бранштэйн знаходзіў, да чаго прычапіцца… Не ведаю, як Літвакоў, але Бранштэйн не крывіў душой. Ён быў верны сваім поглядам, але мог і памыліцца. Нельга сказаць, што ўсё напісанае Бранштэйнам не вытрымала часу. Многія яго выказванні і артыкулы і цяпер не страцілі значэння…»

М. Літвакоў і застаецца больш вядомым крытыкам: прынамсі ў расійскім варыянце «Вікіпедыі» пра яго артыкул ёсць, а пра Я. Бранштэйна няма. Літвакова арыштавалі ў тым самым 1937-м годзе; ці значыць, што крытыка з Менска неяк паўплывала на яго трагічны лёс? Думаю, не; дакладней, калі паўплывала, то хіба як частка агульнай атмасферы.

Ідышыст Генадзь Эстрайх у 2013 г. згадваў кур’ёзны выпадак, які здарыўся з ім у бібліятэцы ў час падрыхтоўкі чарговай кнігі: «Я замовіў некалькі работ, якія выйшлі з-пад пяра вядучых менскіх яўрэйскіх літаратурных крытыкаў і тэарэтыкаў – Якава Бранштэйна і Хацкеля Дунца, але, пачаўшы іх чытаць, неўзабаве адчуў млоснасць і галавакружэнне. Са мной такое і раней здаралася – на лекцыях па гісторыі КПСС і начартальнай геаметрыі… Карацей, я паспяшаўся закрыць гэтыя перапоўненыя марксісцкай казуістыкай працы і больш да іх не вяртаўся, а кніга мая так і засталася без главы пра Менск…»

Не здымаючы з Бранштэйна адказнасці за стварэнне ў літаратурным свеце задушлівай атмасферы 1930-х гадоў і за млоснасць Г. Эстрайха ў наш час, хацеў бы запярэчыць тым, хто бачыць у кожным артыкуле з папрокамі на адрас таго ці іншага пісьменніка «літаратурны данос» (або проста «данос»). Сёй-той сабе ўяўляе, што пасля лупцавання ў СМІ да ахвяры ў сталінскі час абавязкова выязджаў «варанок», але нават у 1937 г. так бывала не заўсёды. Напрыклад, у артыкуле А. Турэцкага ад 27.07.1937 у газеце «Рабочий» (папярэдніца цяперашняй «Советской Белоруссии») пад красамоўнай назвай «О вредительстве в педвузах БССР» выкладчыку мінскага педагагічнага інстытута Барысенку былі прысвечаны аж тры абзацы, даволі-такі пагрозлівых: «гэты выкладчык у сваіх лекцыях студэнтам абвяшчаў ворага народа, шпіёна Чарота “заснавальнікам беларускай пралетарскай паэзіі”, двурушніцкую антымастацкую паэму Александровіча “Цені на сонцы” ён выдаваў за “пярліну беларускай савецкай літаратуры”, ён ідэалізаваў БелАПП – гэтае гняздо фашысцка-трацкісцкіх дыверсантаў у савецкай літаратуры…» і г. д. Тым не менш Васіль Барысенка не адправіўся следам за Чаротам і Александровічам: ён яшчэ шмат гадоў служыў дырэктарам Інстытута літаратуры і мовы Акадэміі навук БССР (як да вайны, так і пасля).

Прыклад з Барысенкам я выбраў яшчэ і таму, што менавіта гэты дзеяч неўзабаве пасля арышту Бранштэйна напаў на яго ў газеце «ЛіМ» («Вораг пад маскай крытыка», 30.06.1937). Хто ведае, можа, і з (ня)лёгкай рукі Барысенкі ўкаранілася меркаванне аб тым, што Я. Бранштэйн нанёс беларускай літаратуры толькі шкоду?

Стыль палемікі ў Бранштэйна быў насамрэч наступальны і «бальшавіцкі» (з абвінавачваннямі, карыстаннем «зручнымі» цэтлікамі), і нездарма зборнік яго артыкулаў 1930 г. зваўся «Атака». Я ж працытую абзац з больш даступнага бранштэйнаўскага артыкула («Пытанні тэорыі і практыкі літаратурнага паходу», «Полымя рэвалюцыі», № 2, 1935): «Ва ўмовах жорсткай класавай барацьбы працякае літаратурны паход. Не выключана, што тую ці іншую чытку мастацкіх твораў класавы вораг, кулацкія агенты, нацдэмы паспрабуюць выкарыстаць у сваіх класавых антысовецкіх, контррэволюцыйных інтарэсах… (вылучана аўтарам – В. Р.) Аб’ектывісцкая… устаноўка кіраўніка чыткі можа толькі ліць ваду на млын класавага ворага і даць яму магчымасць выкарыстаць трыбуну чыткі для антысовецкай, нацыяналістычнай і кулацкай прапаганды». Так, аўтар заклікаў да пільнасці ў літаратуры, разам з сумнавядомым Жданавым ганарыўся тэндэнцыйнасцю савецкай літаратуры, дапускаў бестактоўнасці, у тым ліку на адрас Максіма Багдановіча з яго «нацыяналістычным творам пра слуцкую ткачыху» (тамсама)… Ды ўсё ж не прыкмеціў я, каб ён спрэс і ўсюды абрынаўся на калегаў па «цэху» з палітычнымі прэтэнзіямі.

Іншая справа, што ён падпісаў калектыўны зварот да Сталіна супраць падсудных у Маскве, ідэя якога, хутчэй за ўсё, была спушчана «зверху».

З газеты «Рабочий», 24.08.1936

Але, паклаўшы руку на сэрца, ці многія адмовіліся б падпісаць такі ліст, рызыкуючы ў выпадку непадпісання патрапіць назаўтра за краты? Да таго ж, на жаль, у 1936 г. арыштаваныя былі ўжо вырачаны незалежна ад кропкавай рэакцыі «на месцах» (гэта ў 1920-х грамадская думка магла яшчэ запаволіць або спыніць кола рэпрэсій…). Ізноў жа, я не апраўдваю Бранштэйна і яго таварышаў-падпісантаў, проста разважаю… запрашаючы да разваг іншых зацікаўленых асоб.

Часам Я. Б. нават спрабаваў прыцішыць напал жарсцяў: маю на ўвазе яго артыкулы«Супраць вульгарызатарства» («ЛіМ», 08.10.1932), «Аб крытыцы» («Полымя рэвалюцыі», № 6, 1935, дзе лупцаваўся небезвядомы Лукаш Бэндэ, «крытык з рэвальверам»). Крытыкаваў Бранштэйн і свайго таварыша Ізі Харыка, праўда, у адносна бяскрыўднай форме: «ранні Харык [сярэдзіны 1920-х] па-лявацку абураецца на мястэчка. Ён шле праклён “хмурым дзядам”, … агулам асуджае мястэчка на гібель» («Звязда», 17.11.1935).

Лейтматыў нарысаў Бранштэйна пра пісьменнікаў – пераадоленне апошнімі «цяжару мінулага». У сувязі з гэтым у 1935 г. ён адзначаў: «Кампазіцыйна аповесць “Салавей” зроблена як звычайная гістарычная эпапея, з моцным сюжэтным касцяком, калі не лічыць лірыка-іранічнага ўступу (гл. “спевы салаўя”, “нядзельныя званы”), які звязвае гістарычнае мінулае з сучасным». І яшчэ «Аповесць “Дрыгва” Якуба Коласа напісана пісьменнікам-рэалістам, які праўдзіва апісвае асноўную законамернасць людзей у іх руху – вось у чым сіла яго кнігі… Яго героі вельмі блізкія да герояў народных казак». Карціць згадзіцца незалежна ад ідэалагічнай падаплёкі (Я. Б. пастуляваў адыход Бядулі і Коласа ад нацдэмаўскіх поглядаў)… Або вось памысная заўвага: «Нельга абмяжоўвацца публіцыстычным пераказам твораў, зводзіць чытку літаратурных твораў і абмеркаванне іх да агульна-палітычных фраз».

Відаць, Бранштэйн быў надзелены найперш арганізацыйнымі здольнасцямі – пра гэта сведчыць доўгая, на цэлую пяцігодку, ягоная праца адказным сакратаром аргкамітэта Саюза пісьменнікаў БССР, а потым уласна Саюза (у 1932–1937 гг.). Але ж і з яго тэкстаў пра літаратуру можна вылушчыць «рацыянальнае зерне»; не быў юбіляр такім просталінейным, як яго часам малююць. Напэўна, мела рацыю «Электронная еврейская энцыклапедыя»: «цікавыя, хоць і спрэчныя, крытычныя артыкулы Бранштэйна пра творчасць І. Харыка, З. Аксельрода, А. Кушнірова, І. Фефера, Д. Бергельсона, Г. Орланда» (у мяне дайшлі рукі толькі да артыкулаў пра Харыка).

На фота з tut.by: Я. Бранштэйн і яго жонка, педагог Марыя Мінкіна (1930 або 1931 г.)

У 2007 г. у Мінскім яўрэйскім абшчынным доме адзначалася 110-годдзе Якава Бранштэйна (сустрэча «Памяць сэрца»), і я не меў бы нічога супраць аналагічнай вечарыны да 120-годдзя… Памяці – не панегірыкаў і не запозненых выспяткаў – гэты чалавек яўна заслугоўвае.

Вольф Рубінчык, г. Мінск

10.11.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 10.11.2017  21:55

Владимир Лякин. Час нашей истории

Все регионы Беларуси имеют свои, в чем-то отличные от других, природные условия, исторические судьбы и людские сообщества. Наш Калинковичский район выделяется среди других своей мягкой, завораживающей красотой городских, сельских и природных ландшафтов, что отражена и в душах живущих здесь людей. С вершины Юровичского моренного холма смотрят на нас бесстрастным взором двадцать шесть тысячелетий – таков возраст обнаруженной тут стоянки первобытного человека. Современные технологии, спутниковые карты позволяют нам подняться еще выше и окинуть одним взором всю территорию нашего района. Это ровная, низменная, на юге местами холмистая равнина в 2744 кв. километров. Половина – сосновый, еловый и лиственный леса, остальное – под сельхозугодьями, выпасами и торфяниками. Несколько бегущих к Припяти речек, голубые чаши озер и водохранилищ, пересекающиеся линии железнодорожных и автомагистралей, сеть местных дорог. Здесь расположен 1 город, 1 горпоселок, 20 агрогородков и 109 более мелких населенных пунктов, в которых сейчас проживают 62,4 тысячи человек.

К сожалению, еще не изобретена «машина времени», которая явила бы нам эту картину с высоты в историческом развитии, но это вполне по силам человеческому воображению. Представим себе, что 26000 лет пробегут перед нашим взором ровно за один час, 60 минут, 3600 секунд. Для наглядности разделим этот час на четыре неравные части. Первая, 57 минут, охватывает 14 тысячелетий; вторая (она же 58-я минута) – еще 10 тысячелетий; третья (59-я минута) – два тысячелетия новой эры, четвертая, заключительная минута – 1900–2015 годы. Итак, словно по взмаху волшебной палочки, картина внизу вдруг резко меняется: ландшафт средней полосы на заполярную тундру. Продуваемая студеными ветрами, скованная вечной мерзлотой земля покрыта сплошным ковром из лишайника, мха и невысоких трав. Кое-где в речных долинах растут карликовые березы, ольха, можжевельник. Птиц немного – в основном полярная сова и белая куропатка, зато реки и озера переполнены омулем, ряпушкой, нельмой и другими ценными видами рыб. На бескрайних просторах бродят стада северных оленей, на которых охотятся волки и медведи. Тут же множество более мелких зверей – лисы, песцы, зайцы. Самые значительные представители этого животного мира – шерстистый носорог и мамонт. Но и на них есть охотники – первобытные люди, кроманьонцы, небольшая группа которых, всего 15-20 человек, появилась тогда на юге нынешнего Калинковичского района.

Проходит минута, вторая, третья… двадцатая – вид все тот же. Но вот на 25-й минуте (18 тыс. лет до н.э.) с севера в очередной раз наползает громадный, толщиной в 1,5-2 км ледник, и до 32-й минуты (16 тыс. лет до н.э.) всё вокруг погружается в белое, мертвящее безмолвие. Затем вечная зима начинает медленно отступать и к 50-й минуте (11,5 тыс. лет до н.э.) всё опять вернулось к первоначальному виду. Потепление продолжается, и на исходе 58-й минуты (10 тыс. лет до н.э.) лес становится выше, отвоевывает у тундры значительные территории. На лугах и в лесах северных оленей сменяют зубры, лоси, дикие лошади, козы, кабаны, рыси, водки, белки и соболя. За ними на эту землю вернулся и человек. В 57 минут 10 секунд (ок. 8300 г. до н.э.) климат сменился полностью, стал сравнительно теплым и влажным. В южной части, примерно на трети территории района, заплескалось «Геродотово море», названное так по имени впервые упомянувшего его древнегреческого историка Геродота (ок. 484 – ок. 425 гг. до н. э.). В сущности это громадное, занимающее всю Припятскую долину, мелкое пресноводное озеро. Остальная территория сплошь покрыта болотами и вековыми пущами, сквозь которые струятся многочисленные реки, речушки и ручьи, наполненные всевозможной рыбой, включая осетров. Везде множество водоплавающей птицы, выдр и бобров. Время 57 минут 18 секунд (7 тыс. лет до н.э.): новопоселенцы, примерно 100-150 человек, вооруженные луком и стрелами, уже приручившие собаку и овладевшие навыками рыболовства, создают здесь несколько первых поселений на берегах рек.

Сорок пятая секунда (начало «бронзового века», ок. 2,5 тыс. лет до н.э.) являет нам здесь уже как минимум шесть небольших постоянных селений т.н. «днепро-донецкой неолитической культуры», с клочками обработанной земли и загонами для одомашненного скота. Примерно на 53-й секунде (начало «железного века», ок. 800 г. до н.э.) к этим маленьким поселкам прибавляются еще два десятка городищ, обнесенных рвами и частоколами. Главным занятием их жителей, наряду с рыболовством, охотой и разведением скота, теперь становится подсечное земледелие. Поля возле селений увеличиваются до нескольких гектаров, еды становится больше, соответственно, растет и население. В год, когда на окраине Римской империи, в Палестине, родился Сын Божий, и начался отсчет новой эры, хозяевами нынешней калинковичской земли были представители финно-угорской племенной группы, несколько сотен мужчин, женщин и детей.

Даже в этом, предельно насыщенном влагой природном уголке, время от времени, в особо засушливые годы, случались страшные, подобные извержению вулканов, пожары. Порохом вспыхивали огромные торфяники, с ревом и свистом катился по верхушкам деревьев огненный вал, от которого в ужасе бежало все живое. Но в самом начале 59-й минуты (2 век н.э.) здесь полыхнул уже не природный, а рукотворный пожар. Его устроили германские племена готов, которые, дав толчок известному в истории «великому переселению народов», двигались речными путями из Скандинавии к Черному морю, оставляя за собой пожарища и развалины. На 7-й секунде этой минуты (середина 1 века н.э.) с юга, спасаясь от нахлынувших из Азии кочевых орд гуннов и аваров, сюда, в заболоченные, труднодоступные места начали переселяться славяне. В течение двух-трех последующих веков северный берег Припяти заняло племя дреговичей, частично оттеснив, частично ассимилировав древних балтов. Это уже наши прямые предки, и насчитывалось их к концу 10-го века, времени принятия христианства и включения этой территории в состав государственного образования (Киевской Руси), около тысячи человек.

Близится к концу условный «час истории», а наша письменная история только начинается. 59 минут 17 секунд (1100 год): заметно ширится вырубка лесов под новые поля и огороды, население осваивает не только речные долины, но и междуречья. В сумрачных чащах, где раньше пролегали только звериные тропы, появляются первые, едва приметные, проселочные дороги, мостки через ручьи и гати на болотах. Содействует человеку и сама природа – Геродотово море постепенно отступает, мелеет, дробится на отдельные части, что со временем превращаются в гигантские торфяные болота. Но по-прежнему, при весенних и осенних паводках от четверти до трети обозримой территории скрывается под водой, над ее гладью здесь и там возвышаются поросшие лесом, обитаемые острова и островки. Добраться сюда чужакам непросто, разве только жарким летом, когда подсохнут болота, или по льду скованных сильным морозом рек. Что и сделали на 20-й секунде предпоследней минуты (зима 1241 г.) татарские отряды хана Батыя. Великий стон и плач стоял тогда над нашей землей, кочевники истребили и увели в плен около тысячи человек, примерно половину всего населения.

Затем, но уже с севера, сюда пришли дружины литовских князей, и на 23-й секунде 59-й минуты нашего путешествия по времени (1341 г.) калинковичская земля вошла в состав Великого Княжества Литовского. В 15 веке тут было свое, входившее в ВКЛ на федеративной основе, Мозырское наместничество. Жизнь наладилась, подсечное земледелие сменилось более эффективным пашенным, численность населения быстро восстановилась, а столетие спустя даже утроилась. Относительно спокойный период продлился, однако, недолго; на 27-29 секундах (1480–1534 гг.) вновь потянуло дымом, заполыхали пожары. Крымские татары, жившие грабежом и работорговлей, наведывались сюда едва ли не каждый год, сжигая и разоряя деревни, уводя пленных, отчего население вновь уменьшилось на треть. Разорительные набеги прекратились лишь к середине 16 века, и тогда же, в 1552 году, было составлено первое подробное описание земель Мозырской волости Киевского воеводства, куда входила и нынешняя территория Калинковичского района. Здесь в 24-х селах и деревнях насчитывалось 317 дворов, проживали 2,2 тысячи человек.

Пять лет спустя, в 1557 году, в государстве началась т.н. «волочная» реформа, по которой крестьянская семья получала во владение 30 моргов (21,4 га) пахотной земли и сенокоса, платила за это налог и выполняла различные повинности. Некоторые селения, расположенные на более плодородных землях и торговых путях, стали быстро расти, увеличиваясь до 30-50 дворов. Повсеместно в лесах стали появляться новые «ляда» – вырубленные и раскорчеванные под пашню участки. Возле новоявленных шляхетских фольварков обработанные поля составляли уже 200-30 гектаров. С севера на юг по лесам и болотным островкам тут протянулся «Константинопольский шлях», первая сухопутная дорога государственного значения. В 1569 году Мозырская волость была переименована в повет и была включена в состав Минского воеводства. Но «золотой век» длился тут, к сожалению, опять недолго, и уже на 39-й секунде (середина 17 века) прервался новой полосой ожесточенных войн между Речью Посполитой (конфедерация Польши и ВКЛ) и Московией. Их последствия были для калинковичской земли поистине катастрофическими. Обратились в пепел все поселения (некоторые уже не возродились), половина пашни заросла кустарником и лесом, население (около 8 тысяч человек в 1640 г.) за три кровавых десятилетия сократилось почти втрое.

Словно опомнившись, История отмеряла измученному краю два века более спокойной жизни, что позволило залечить тяжкие раны, восстановить и приумножить народное благосостояние. Тогда же, во второй половине 17 века, местный землевладелец шляхтич Оскерко разрешил поселиться в Калинковичах и окрестных селениях нескольким десяткам еврейских семей, бежавших с Украины от ужасов войны. Со временем община разрослась, стала весьма влиятельной, немало поспособствовав экономическому и культурному развитию региона. Это время, сравнительно жаркое и сухое, вызывавшее в иных местах голод и пожары, ознаменовалось здесь дальнейшим усыханием безбрежных болот и окончательным исчезновением с земной поверхности и карт «моря Геродота». На его былом берегу к 47-й секунде (середина 18 в.) взнеслась к небу каменная громада Юровичского храма, а видневшиеся рядом и далее к северу отдельные небольшие участки обработанной земли стали соединяться в более обширные массивы сельскохозяйственных угодий. В 1793 году, после второго раздела Речи Посполитой, наши земли вошли в состав Российской империи как Мозырский повет Минского наместничества. Тут сразу же появились царские переписчики, зафиксировавшие наличие на калинковичской земле 67 населенных пунктов (местечек, фольварков, сел, деревень) общим числом в 1837 дворов, где проживали 12,9 тыс. человек. В 1796 году Каленковичи с окрестными селениями были переданы из Мозырского в Речицкий повет новообразованной Минской губернии. Война с Наполеоном лишь слегка опалила северный край этой стратегически важной территории, дав при этом толчок дальнейшему развитию ее дорожно-транспортной сети и экономики.

До завершения 59-й минуты нашего путешествия во времени осталось лишь 3 секунды (1873 г.), и вот здесь появляется знаменитая «мелиоративная экспедиция» генерала И. И. Жилинского. Всего за пять лет ландшафт видимо преобразился: были прорыты многочисленные каналы и дренажные канавы, превратившие немалую часть громадных болотных массивов в сенокосные луга, а подмоклые «неудобные» земли – в хорошие пахотные. Значительно выросли урожайность зерновых и поголовье скота, благосостояние людей. С 1864 года Калинковичи входили в состав Автюцевичской, а с 1889 года в состав Дудичской волостей Речицкого уезда. Уже в самом конце этой предпоследней минуты видим, как на нашей земле сверкнула стальная полоса железной дороги, по ней в клубах дыма помчались первые паровозы, в локомотивном депо зажглись первые электролампочки. Общероссийская перепись 1897 года показала тут наличие уже 103-х населенных пунктов, где проживали 34568 человек.

Идет последняя минута нашего путешествия по времени. На 2-6 секундах (1906–1914 годы) наблюдаем резкое, почти двукратное увеличение населенных пунктов в районе – за счет расселения крестьян на хутора в ходе «столыпинской» земельной реформы. Потом, на 7-10 секундах, полыхнуло зарево Первой мировой и Гражданской войн. Вновь смерть, кровь и пожарища, но вместе с тем – прокладка второй, в меридиональном направлении, железнодорожной магистрали, дальнейшее развитие промышленности и даже рост населения, в основном за счет беженцев из западных губерний. В мае 1923 года на месте упраздненных Автюцевичской и Дудичской волостей была образована Калинковичская. В марте 1924 года она была передана из Речицкого уезда Гомельской области РСФСР в Мозырский уезд БССР, а 17 июля того же года переименована в район в составе Мозырского округа. Районный центр – местечко Калинковичи – в июле 1925 года обрел городской статус. Тогда на территории района было 259 населенных пунктов и 58,7 тыс. жителей. На 19-й секунде (1938-1939 годы) с карты Калинковичского района разом исчезают три четверти хуторов, а уцелевшие пополняют список деревень. Район был временно упразднен и вновь восстановлен, на этот раз в составе Полесской области БССР. Затем – Великая Отечественная война, забравшая жизни более двадцати тысяч советских воинов (местных уроженцев и других, сражавшихся на этой земле); еще несколько тысяч мирных жителей погибли от рук оккупантов.

Тридцатая секунда (вторая половина 1950-х – 1960-е годы) являет начало последней, самой мощной и продолжительной во времени кампании по мелиорации земель и осушению болот. Она гораздо сильнее, чем все предыдущие, изменила (во многих местах до неузнаваемости) ландшафт и природу нашего края. Там, где ранее на многие километры тянулись болота и торфяники, появились новые сельскохозяйственные угодья. На территории района пролегли две международные автострады, все населенные пункты связали хорошие асфальтовые дороги. В 1954 году Полесская область была ликвидирована, а наш район передан в состав Гомельской области. Затем из упраздненных Василевичского и Домановичского районов сюда были переданы территории 1 горпоселкового и 11 сельских Советов. Население Калинковичского района выросло в 1985 году до рекордной цифры в 79,9 тыс. человек.

А на следующий год случилась Чернобыльская катастрофа, и более половины населенных пунктов района оказались в зоне радиационного заражения. В наши дни начинают уже сказываться и пагубные последствия бездумной повальной мелиорации. Болота, что справедливо называют «легкими Земли», частично сохранились лишь в западной и восточной частях района. Грустно смотреть, как весной, когда из теплых краев к нам возвращаются перелетные птицы, их стаи долго кружатся над новыми сельхозугодьями. Это заложенная природой генетическая память вот уже несколько десятилетий подряд заставляет их безуспешно искать место рождения и гнездования своих предыдущих поколений – бескрайние просторы на берегу «моря Геродота»…

Прав был древнегреческий философ Платон (428–347 годы до н. э.), сказавший когда-то: «Время уносит все: меняется имя, и наружность, и характер, и судьба». Не скрою: с годами чувство глубокой привязанности к родной земле дополняется и ощущением тревоги за ее будущее. Хватит ли нынешнему и будущим поколениям живущих здесь людей благородства и здравомыслия – сберечь свои память, язык, культуру, да и сам этот «калиновый уголок» Полесья? Найдутся ли среди них готовые бороться, пожертвовать карьерой, личным благополучием и покоем ради того, что принадлежит всем? Время покажет, но верю, что так и будет.

В. А. Лякин, краевед

Стоянка первобытного человека в Юровичах

Калинковичи на дорожной карте начала 19 века

Калинковичи, 1904 год

7 ноября 1925 г. в Калинковичах

9 мая 1975 г. в Калинковичах

Калинковичи сегодня

Опубликовано 09.11.2017  22:28

Віктар Жыбуль пра Юлія Таўбіна

ЮЛІ ТАЎБІН – ПАЭТ ВЕЧАРОВАГА ЗАДУМЕННЯ

Таленавіты паэт і перакладчык Юлі (Юдаль) Абрамавіч Таўбін пражыў кароткае, але поўнае няспынных творчых пошукаў жыццё. Нарадзіўся ён 2(15) верасня 1911 г. у горадзе Астрагожску Варонежскай губерні (цяпер Варонежская вобласць, Расія) у сям’і аптэкара. У 1921 г. пераехаў з бацькамі ў Мсціслаў, дзе вучыўся ў сямігодцы. Закончыў Мсціслаўскі педагагічны тэхнікум (1931), адукацыю працягваў на літаратурным факультэце Мінскага педінстытута, але ўсім яго планам перашкодзілі сталінскія рэпрэсіі: 25 лютага 1933 г. паэт быў арыштаваны, а 10 жніўня 1933 г. прыгавораны да двух гадоў высылкі на Урал. Жыў у Цюмені, дзе працаваў загадчыкам літаратурнай часткі мясцовага тэатра. Пасля высылкі непрацяглы час жыў у Маскве. 4 лістапада 1936 г. паўторна арыштаваны і этапаваны ў Менск, дзе 29 кастрычніка 1937 г. выязная сесія ваеннай калегіі Вярхоўнага суда СССР прысудзіла Юлія Таўбіна да вышэйшай меры пакарання. У ноч на 30 кастрычніка Ю. Таўбін у ліку 26 беларускіх літаратараў быў расстраляны ў двары турмы НКУС. Рэабілітаваны па першай справе 24 жніўня 1956 г., па другой – 29 ліпеня 1957 г.

Ю. Таўбін

Паэтычны талент Ю. Таўбіна раскрыўся яшчэ ў перыяд яго навучання ў сямігодцы – першыя яго вершы ў 1926 г. надрукаваў часопіс “Маладняк Калініншчыны” (г. Клімавічы). З таго часу малады паэт уваходзіў у Амсціслаўскую літаратурную студыю, актыўна публікаваўся ў самых розных перыядычных выданнях. Асабліва плённым для яго быў перыяд 1930–1932 гг., калі ў Ю. Таўбіна адна за другой убачылі свет 5 кніг. У першую з іх – “Агні” (1930) – увайшлі вершы 1926–1929 гг. І хоць крытыка ўспрыняла кнігу неадназначна (адна з рэцэнзій на яе мела назву “Агні, якія не гараць” [2]), сам паэт быў вельмі ўзрушаны яе з’яўленнем. З думкай пра наступныя творчыя здзяйсненні ён напісаў верш пад назвай “Мая другая кніга” (датаваны 12-13-V 1930), у якім пісаў пра сваю наступную кнігу як пра ўжо здзейснены факт: “Яна [песня – В. Ж.] ідзе за мной – / І зброя, і ратунак, / Яна – адзіны мой / Краіне пачастунак. // Я без яе – гультай, / Апошні маталыга… / Наборшчык! Набірай / Хутчэй другую кнігу” [7, с. 73–74]. Гэты верш даў назву зборніку Юлія Таўбіна “Мая другая кніга”, які, паводле аўтарскай задумы, павінен быў аб’яднаць пад адной вокладкай творы, напісаныя з восені 1929 па восень 1930 г. Аднак згаданы зборнік выйшаў пазней, чым разлічваў паэт, – у траўні 1932 г. – і насамрэч з’яўляўся ўжо не другой, а чацвёртай яго кнігай: за гэты час паспелі ўбачыць свет не запланаваныя раней зборнікі “Каб жыць, спяваць і не старэць” і “Тры паэмы” (абодва 1931), творы ў якіх аб’яднаныя паводле ідэйна-тэматычных і жанравых прынцыпаў. Асобным выданнем у Менску выйшла паэма “Таўрыда” (1932).

Вокладка кнігі “Таўрыда” (ілюстрацыі М. Аксельрода) і ўступныя радкі – прысвячэнне Заіру Азгуру.

Юлі Таўбін – прадстаўнік урбаністычнай плыні ў беларускай паэзіі 1920–1930-х гг. Сама па сабе гарадская тэма ў той час набывала папулярнасць, аднак сярод адпаведных твораў пераважалі вершы “гараджанаў у першым калене”, што адлюстроўвалі настроі і ўражанні маладых людзей, якія ўпершыню прыехалі ў горад з вёскі на навучанне альбо працу. Большасць паэтаў “маладнякоўскай” генерацыі мела сялянскае паходжанне. Жыццё ж Юлія Таўбіна з самага нараджэння было звязана з горадам і гарадской культурай, таму яго творы выяўляюць спакойнае, без залішняй экзальтаванасці і пафаснасці, але разам з тым інтымна-даверлівае стаўленне да горада. “Плошчы гожыя”, “гарадскія праспекты”, “зломлены драўляны тратуар”, “будынка даўняга фасад”, “вітрыны і афішы”, “дзёрзкія аўто” – звычайныя рэаліі для яго вершаў. І калі, напрыклад, Язэп Пушча пісаў: “Я сын дубровы круглалістай, / Я сын сялянскіх ураджаяў” [5, с. 37], “Душой сагрэты спеў / Прынёс я вам з лясоў” [5, с. 90], то Юлі Таўбін прызнаваўся ў адваротным: “Я прыйшоў ад каменных будоў, / Ад асфальтавых сцежак і троп, / Я прынёс табе шчырасць-любоў / І ў напевах – жалезны настрой. // Я прыйшоў на прасторы палос / Палюбіць і сказаць, што я сын / Родных сэрцу лясоў і бяроз, / Краявідаў імшыстых нізін” (“Панарамы лясоў і балот…”) [7, с. 27]. (Гэтыя радкі нарадзіліся ў паэта ў ліпені 1929 г. у Самацеевічах – напэўна, Юлі Таўбін гасцяваў там у свайго сябра Аркадзя Куляшова.) Атмасфера правінцыйнага горада, які добра захаваў дух старасветчыны, але паступова ўбірае ў сябе павевы новай эпохі, тонка перададзена паэтам у невялікай лірычнай паэме “Гарадок” (1929).

З восені 1929 г. ціхі невялікі Мсціслаў у вершах Ю. Таўбіна саступае месца шумнаму сталічнаму Менску. Адно з наймацнейшых уражанняў на паэта зрабіў тады запуск трамвайнай лініі. Юлі Таўбін прысвяціў гэтай падзеі верш, у якім часткова надаў вобразу трамвая шырэйшы, алегарычны сэнс: новы для Менска транспартны сродак стаў увасабленнем нацыянальнага тэхнічнага прагрэсу: “І кожны наш дзень — / гэта новы вагон, / Нясе нас у гэткія шыры, / Дзе ўсё напярэдадні сонечных дзён — / Важатыя і пасажыры” [7, с. 45]. Роднасны вобраз “цягніка гісторыі”, у якім адбылася спрэчка Кандуктара з Пасажырам, прысутнічае і ў адначасова створанай паэме Уладзіміра Дубоўкі “Штурмуйце будучыны аванпосты” (ліпень – лістапад 1929).

Аднак больш арганічным для Ю. Таўбіна як паэта-ўрбаніста з’яўляецца стварэнне малюнкаў вячэрняга гарадскога пейзажу. Змрок і сцішанасць робяцца агульным фонам, на якім абвострана ўспрымаюцца многія праявы навакольнага свету, незаўважныя ўдзень, якія паэт накрэслівае яркімі штрыхамі: “Ноч над горадам. / Зоры зялёным запалкавым ззяннем / Ціха свецяцца там — / На выбоях асенніх нябёс” (“Гарадок”) [7, с. 33]. У вершы “Вечар… У горадзе вечар… Снягі пасінелі…” (1929) паэт быццам пераводзіць позірк з блізкіх яму гарадскіх рэалій (тэлефонная сець, трансфарматарная вежа, электрычнае праменне) на “бязмежныя нябёсы”, а ў фінале верша адкрывае перспектыву на бясконцы сусвет, пасярод якога горад здаецца толькі маленькай выспачкай: “Вечар… У горадзе вечар… Над горадам месяц. / А за горадам снежны прастор” [7, с. 26]. Вялікую ўвагу паэт надае і слыхавым вобразам: усё, што чуе ў начной цішы лірычны герой (“крокі па цёмных, шырокіх панэлях”, “гукі фабрычнае песні”, шум матора) у яго ўспрыманні зліваецца ў адзіную ўрбаністычную гукавую палітру.

Вечар і ноч – улюбёны час сутак Ю. Таўбіна. Нават прызнанне ў любові роднаму краю паэт пачынае словамі: “Люблю я край, дзе вечары / Ў далёкім небе сцелюць столкі” [7, с. 14]. Ноч – гэта час судакранання з Прыгожым і Вечным – калі паэт застаецца сам-насам з кнігамі і – то ў думках, то ў сне – сустракаецца і вядзе гутарку з “паэтычнымі калегамі”, сваімі папярэднікамі, сімпатызуючы і суперажываючы ім як жывым: “Я хадзіў з сляпым спявакам / На вячоркі-пагулянкі, / З Сірано дэ Бержэракам / Быў адметным дуэлянтам. // А пад ранне, ў цемры сіняй, / Пераддосвіткавым часам – / Быў з Шэнье пад гільяцінай / І канаў з Тарквата Таса” [7, с. 50].

Адметная рыса паэзіі Юлія Таўбіна – гэта яе заглыбленасць у кніжную стыхію, што выяўляецца нават у пабудове “літаратурацэнтрычных” вобразаў, метафар і параўнанняў: “Харэі і ямбы, і пругкія дактылі / Заўсёды на варце ў мяне”, “Трамвай праляцеў, як двухстопны анапест” [7, с. 51]. Разнастайныя літаратурныя і фальклорныя алюзіі дый проста згадкі пра паэтаў розных эпох і народаў дазваляюць скласці дакладнае ўяўленне пра дыяпазон літаратурных прыхільнасцяў і зацікаўленняў Ю. Таўбіна. Характэрныя ў гэтым плане ўжо самі загалоўкі твораў (“Якубу Коласу”, “Жывому Маякоўскаму”, “Сірано дэ Бержэрак”, “Пушкін”, “За Шыллерам”, “Дужы вецер і маладзік з Гётэвае аповесці”), а таксама эпіграфы (з У. Дубоўкі, Т. Кляшторнага, І. Анненскага, С. Кірсанава, А. Пушкіна, М. Ціханава). Шэраг вершаў прысвечаны тагачасным беларускім паэтам, сябрам па пяры: З. Астапенку і А. Куляшову, С. Фаміну, У. Хадыку, заўчасна памерламу П. Трусу…

Новая эпоха “вялікага пералому”, якая прыйшла на змену НЭПу, патрабавала новых настрояў, тэм, вобразаў у літаратуры і мастацтве, і на гэтай хвалі паэт у 1931 г. напісаў верш “Мой добры, мой даўні ментар”, у якім нават развітаўся з тым, што раней было для яго дарагім, блізкім, прынцыповым, – з вечарам, які ў Ю. Таўбіна набыў персаніфікацыю і названы “даўнім ментарам” і “настаўнікам маёй хады”. Цяпер паэт мусіў жыць і тварыць ужо не паводле ўласнай інтуіцыі, што абуджалася ў вечаровай цішыні, а паводле клічу новых “шырокіх шляхоў”. У той час Ю. Таўбін больш актыўна звярнуўся да паэтычнай публіцыстыкі, прычым дамінавала ў яго міжнародна-палітычныя тэматыка, як напрыклад, у вершах “Знаёмства чатырох”, “Злучаныя Штаты”, “Праклён”, “Каляндар”.

Пісаў Юлі Таўбін і для дзяцей – прычым як адзін (“Зімовае”, “Петрык-цыганёнак”, “Пра ўдалога Янку”, “Гарыбальдзі і П’еро”), так і ў суаўтарстве з сябрамі Змітром Астапенкам (“Пра мядзведзя Самуся”, “Агацін тата”) і Аркадзем Куляшовым (“Байка пра Зайку”). У некаторых вершах маладыя паэты спрабавалі вачыма дзіцяці зірнуць на такія “дарослыя” праблемы, як, напрыклад, п’янства: “Быў у Агаты / П’яніца-тата. / Дома не начуе — / Ходзіць у піўную. / А на заводзе / Толькі працы шкодзіць. / Пасьля ночы п’янай / Не ўстае ён рана. / Гудок гудзіць, / А тата сьпіць. / Крычыць Агата: / “Уставай, тата!..” / А тата ў дванаццаць / Выходзіць на працу / З цяжкой / Галавой” [1, с. 192].

Дзякуючы творчаму тандэму Таўбіна і Астапенкі на старонках часопіса “Іскры Ільіча” ў 1929 г. з’явіўся легкадумны і гультаяваты, але здольны вучыцца на сваіх памылках персанаж – “слаўны хлопчык” Клім Качкін, які выступаў і героем, і аўтарам гумарыстычных вершаў. Пад гэтым псеўданімам сябры-паэты апублікавалі творы “Брыгада Ганкі і новыя санкі”, “Як яны рака злавілі”, “Разумны Клім” і інш. Калі ж да гэтага паэтычнага дуэту далучаўся і Аркадзь Куляшоў, творы падпісваліся псеўданімам Язэп Качкін. Тут адчуваецца відавочная іронія ў дачыненні да папулярнага ў той час расійскага камсамольскага паэта Іосіфа Уткіна (1903–1944), чые імя і прозвішча нашыя паэты дасціпна пераклалі на беларускую мову.

Мастацкім перакладам Юлі Таўбін займаўся з 1928 г. Спачатку аддаваў перавагу творам на рускай (У. Маякоўскі, А. Безыменскі, С. Анісімаў, А. Чэхаў), украінскай (Л. Скрыпнік, Г. Міхайлец, М. Чумандрын), польскай (А. Лемеш), яўрэйскай (І. Харык) мовах. Вывучыўшы ў педыінстытуце нямецкую мову, Ю. Таўбін пачаў звяртацца да творчасці Ёгана Вольфганга Гётэ і Генрыха Гайнэ. Апошні так захапіў, што беларускі паэт падрыхтаваў цэлы зборнік яго вершаў. Калі б Ю. Таўбін не быў арыштаваны і зборнік выйшаў, гэта было б першае выданне твораў Г. Гайнэ па-беларуску. Але тым перакладам было наканавана праляжаць у архіве шмат дзесяцігоддзяў, пакуль іх не знайшоў і не апублікаваў у гістарычна-літаратурным зборніку “Шляхам гадоў” (1990) Уладзімір Сакалоўскі. Як зазначыў аўтар публікацыі, “Калі большасць беларускіх перакладчыкаў страчвалі ад таго, што перайначвалі Гайнэ на свой манер, набліжаючы яе да беларускай сістэмы вершаскладання – абеларушвалі, то Таўбіна можна папракнуць толькі ў адваротным: ён так моцна набліжаецца да Гайнэ, аддаляючы яго ад беларускай паэтычнай стыхіі, што часам паэт робіцца нялёгкім для беларускага ўспрымання” [6, с. 226]. Сярод перакладзеных Ю. Таўбіным вершаў Г. Гайнэ – такія сусветна вядомыя творы, як “Лёрэляй”, “Вестка”, “Гады праходзяць, прыходзяць…”, “Нявольніцкі карабель” і інш. Вялікая заслуга Ю. Таўбіна – у тым, што ён перакладаў, арыентуючыся цалкам на нямецкі арыгінал, не стараючыся запазычваць вобразы і звароты, якія сустракаюцца ў здзейсненых раней перакладах на рускую мову.

Як бачым, творчы ўзлёт Юлія Таўбіна быў імклівым, хуткаплынным, але надзвычай плённым. Малады творца знаходзіўся ў стане пастаяннага пошуку і самаўдасканалення – мала таго, ён спяшаўся жыць і сталець, нібыта адчуваючы, што пражыць яму наканавана нядоўгі век. “Маладосць наша крыгай растала. / Палюбілі мы свет без акрас. / Рэчаісная сціплая сталасць / Спатыкае настойлівых нас” (“Сталасць”) [7, с. 76], – напісаў паэт, калі яму было ўсяго 19. У кантэксце верша, аднак, прысутнічае не лірычнае “я”, а “мы”, і ранняя сталасць выступае як калектыўная якасць, як адзнака цэлага пакалення, якому давялося жыць у неспакойны час нялёгкіх гістарычных выпрабаванняў (“Наша сталасць – ад працы і боек, / Наша сталасць – ад бацькаўскіх крат…”). Аднак ці прадчувала тагачасная моладзь, што, нягледзячы на свой шчыры працоўны энтузіязм, таксама будзе кінутая ў пякельныя жорны сталінскіх рэпрэсій? Падобна, што ў Юлія Таўбіна нейкае падсвядомае трагічнае прадчуванне ўсё ж было. У 1932 г. ён напісаў аб’ёмны верш (фактычна невялікую паэму) пад назвай “Смерць”, у якім распавёў пра сваё жаданне – “Каб адчуванне жыцця ніколі мяне не пакідала, – / Поўнае і шматкаляровае, / як вясёлкавы паўкруг” [7, с. 141]. З верша бачна, што менавіта адчуванне немінучай смерці (незалежна ад таго, хутка ці няхутка яна адбудзецца) падштурхоўвала паэта, з аднаго боку, спазнаваць усе радасці жыцця, а з іншага – паспець зрабіць паболей. “Хочацца бегчы навыперадкі з трамваямі, / Поўна думак, / вынашаных і нявынашаных” [7, с. 147].

Так атрымалася, што верш “Смерць” (“Чырвоная Беларусь”, 1932, № 17) стаў адным з апошніх твораў паэта, апублікаваных пры жыцці ў беларускай перыёдыцы. На пачатку 1933 г. Юлі Таўбін яшчэ здолеў падаць голас са старонкі “ЛіМ’а”, распавёўшы пра свае творчыя планы: «У 1933 годзе хачу дапісаць даўно пачатую вершаваную аповесць “Доктар Батурын”. Хачу напісаць некалькі вершаў, што даўно ў мяне насьпяваюць. Выйдзе кніга “Лірыка. Эпас”. Буду перакладаць ангельскіх і нямецкіх паэтаў» [4, с. 3]. Але з-за арышту паэта ягоным марам не было наканавана ўвасобіцца ў жыццё: аповесць “Доктар Батурын” (урыўкі: ЛІМ, 1932, 6 сак.) засталася няскончанай; падрыхтаваныя да выдання кнігі паэзіі “Лірыка. Эпас” і перакладаў Г. Гайнэ не ўбачылі свет. На шчасце, рукапісы дзвюх згаданых кніг захаваліся ў архіве сумнавядомага крытыка-вульгарызатара Л. Бэндэ (Беларускі дзяржаўны архіў-музей літаратуры і мастацтва, далей – БДАМЛМ; ф. 66, воп. 1, адз. зах. 1046, 1336, 1337).

Апынуўшыся ў цюменскай высылцы, Юлі Таўбін не перапыніў літаратурную дзейнасць. З твораў гэтага перыяду (паэт пісаў тады на рускай мове) да нас дайшла паэма “Михайло” (1934) пра жыццё знакамітага вучонага М. Ламаносава. Яе рукапіс (БДАМЛМ, ф. 71, воп. 3, адз. зах. 387, 388) збярог украінскі пісьменнік Нічыпар Белаконь, які адбываў высылку разам з Ю. Таўбіным. У 1960-х гг. Н. Белаконь перадаў рукапіс Станіславу Пятровічу Шушкевічу, які збіраў усю магчымую інфармацыю пра свайго сябра маладосці. Другі асобнік паэмы захаваўся ў фондзе паэтаў Максіма Лужаніна і Яўгеніі Пфляўмбаўм (БДАМЛМ, ф. 140, воп. 2, адз. зах. 259), як і яшчэ адзін твор Ю. Таўбіна ссыльнага перыяду – паэма “Осада” (адз. зах. 258), прысвечаная падзеям Грамадзянскай вайны. Тэксту папярэднічае тлумачальная запіска М. Лужаніна (1977 г.): «Праўка аўтара. Экзэмпляр быў у рэдакцыі “Октября”, вярнуўся з рэзалюцыяй А. Суркова: “Талантливо, но рыхловато”. […]. З гэтай рэччу Таўбін прыехаў у 1935 г. у Маскву з Цюмені, так паэма і засталася ў маіх паперах». Акрамя таго, у Расійскім дзяржаўным архіве літаратуры і мастацтва (г. Масква) захаваўся рукапіс верша “Помнишь сажалку с пятнами плесени…” (ф. 619, оп. 1, ед. хр. 3350), таксама дасланы ў часопіс “Октябрь”.

Юлі Таўбін (краіні справа) на высылцы ў Цюмені, 1935 г. Побач сябры Аляксандр Кучынскі і Змітрок Паваротны.

Юлі Таўбін марыў ізноў публікавацца, што для пісьменніка з таўром “ворага народа” было вельмі праблематычна. Тым не менш, два яго рускамоўныя вершы – “Друзьям” (“Знамя”, 1936, № 5) і “Тэдди” (“Огонёк”, 1936, № 22) – у друк усё ж трапілі. Першы са згаданых твораў напісаны ад імя вандроўніка, які чуў у свеце шмат моваў і пераканаўся, што сяброўская ўсмешка больш зразумелая за ўсялякія словы; другі верш – ад імя чалавека, які сябраваў з Эрнстам Тэльманам, старшынёй камуністычнай партыі Германіі і асноўным палітычным апанентам Гітлера, а на той момант – вязнем гестапаўскай турмы. Твор прасякнуты спачуваннем да зняволенага, надзеяй на яго вызваленне. Толькі вось наўрад ці ведала рэдакцыя “Огонька” пра адну акалічнасць, якая напраўду збліжала біяграфіі беларускага паэта і нямецкага палітыка: Э. Тэльман быў схоплены гестапа 5 сакавіка 1933 г. – амаль у той самы час, калі быў арыштаваны органамі НКУС і сам Ю. Таўбін. Так што, магчыма, верш “Тэдди” з’яўляецца не проста “дзяжурнай” праявай салідарнасці з вядомым палітвязнем-антыфашыстам, а хавае ў сабе і глыбейшы падтэкст.

Невыпадковым у такім разе выглядае і зварот Ю. Таўбіна да вершаў англійскага паэта А. Хаўсмана, адзін з якіх (“Законы Бога и людей”) успрымаецца сёння як своеасаблівае “пасланне з таго свету” [3, с. 33], прадбачанне ўласнай трагічнай пагібелі, на што звярнуў у свой час увагу вядомы даследчык рэпрэсій Леанід Маракоў: “Они грозят – иди назад, / Не то – тюрьма, петля и ад. / Как не робеть мне! / Суд их скор. / Могу ль вступить в неравный спор? / Не я построил этот мир. / Я в нем блуждаю, чужд и сир. / Хоть глупые, но господа – / Они. Их сила, их права. / А нам на Марс не улететь / С тобой, душа моя… Так впредь / Смирись и следовать сумей / Законам Бога и людей…” [3, с. 33]. “Антология новой английской поэзии” (Ленинград: Гослитиздат, 1937), куды па недаглядзе цэнзуры ўвайшлі таксама пераствораныя “ворагам народа” Ю. Таўбіным вершы У. Б. Ейца, Дж. М. Сінга, Г. К. Чэстэртана, Дж. Мэйсфілда, выйшла праз 20 дзён пасля расстрэлу перакладчыка.

Юлі Таўбін застаўся ва ўспамінах сяброў і знаёмых як сардэчны чалавек з прыветлівым лагодным тварам і, акрамя таго, “чалавек надзвычай таленавіты” з “выдатнай здольнасцю да хуткага асваення замежных моў”, “цудоўны майстар беларускага верша” [8, с. 2]. І застаецца толькі здагадвацца, як бы ён мог узбагаціць беларускую культуру, калі б яго лёс не склаўся так трагічна.

Зборнічак Ю. Таўбіна (Мінск, 2017)  

P. S. Нядаўна ў серыі “Паэты планеты” выйшла кніга выбраных твораў Юлія Таўбіна, укладзеная Андрэем Хадановічам. Пад адной вокладкай выйшлі вершы, паэмы, пераклады з Г. Гайнэ. Некаторыя з гэтых твораў пасля смерці аўтара не перавыдаваліся. Ёсць і зусім эксклюзіўныя рэчы – напрыклад, два рускамоўныя вершы, дбайна пераствораныя ўкладальнікам на беларускую мову. Кніга ўпершыню была прэзентавана 1 верасня 2017 г. падчас адкрытай лекцыі А. Хадановіча пра жыццё і творчасць Ю. Таўбіна ў рамках праекта “(Не)расстраляная паэзія”.

Лекцыя А. Хадановіча, прысвечаная Ю. Таўбіну

“Маўклівая кніга” – нататнік з выявай Ю. Таўбіна (дызайн Кацярыны Пікірэні)

 

Літаратура

  1. Астапенка, З., Таўбін, Ю. Агацін тата: [Верш] / Астапенка, Таўбін // Arche. 2002. № 2.
  2. Кабакоў, Н. Агні, якія не гараць / Н. Кабакоў // Маладняк. 1931. № 6-7.
  3. Маракоў, Л. Шасцёра на фотаздымку / Л. Маракоў // Роднае слова. 1999. № 5-6.
  4. Пісьменнікі і крытыкі ў 1933 годзе: Юлі Таўбін // ЛіМ. 1933. 28 студз.
  5. Пушча, Я. Збор твораў. У 2 т. Т. 1. Вершы, паэмы, артыкулы. 1922–1930 / Я. Пушча. – Мінск: Маст. літ., 1993.
  6. Сакалоўскі, У. Невядомыя пераклады Юлія Таўбіна / У. Сакалоўскі // Шляхам гадоў: Гіст.-літ. зб. – Мінск: Маст. літ., 1990.
  7. Таўбін, Ю. Вершы / Ю. Таўбін. – Мінск: Беларусь, 1969.
  8. Шушкевіч, С. Слядамі паэта // Святло Кастрычніка (г. Мсціслаў). 1967. 28 кастр.

* * *

Віктар Жыбуль – кандыдат філалагічных навук, вядучы навуковы супрацоўнік БДАМЛМ. Яго артыкул пра Ю. Таўбіна ўпершыню з’явіўся ў мінскім часопісе “Роднае слова” (№ 9, 2011) – акурат да 100-гадовага юбілею расстралянага паэта. У 2017 г. аўтар дапоўніў свой артыкул спецыяльна для belisrael.info. Раім таксама прачытаць артыкул В. Жыбуля “Невядомы верш Юлія Таўбіна” (2016).

Мы б хацелі дадаць, што першая публікацыя Ю. Т. адбылася, найхутчэй, у часопісе “Беларускі Піонэр” (№ 4, 1925, с. 12). Нататка “Трэба падцягнуцца!” з Мсціслава была падпісана “Ю. Гаўбін (Вуч. 7 клясы)”, aле з верагоднасцю 99% гэта наш герой. Тым болей што пачыналі друкавацца ў гэтым часопісе і іншыя паэты, “народжаныя Кастрычнікам”: З. Півавараў (№ 6, 1925, с. 10, 21), В. Маракоў (№ 8, 1925, с. 11).

Апублiкавана 09.11.2017  18:33

Выстава пра Курапаты ўжо ў Вілейцы

(перевод на русский см. внизу и под фотографиями)

Вілейка: выстава пра Курапаты, ушанаванне ахвяраў чырвонага тэрору і талака на габрэйскіх могілках

ГРАМАДСТВА 07-11-2017 (cайт газеты «Новы час»)

Марат Гаравы

У Грамадскім цэнтры Вілейкі з 3 лістапада экспануецца дакументальна-мастацкая выстава «Праўда пра Курапаты. Факты, дакументы, сведчанні».

На адкрыцці выставы / На открытии выставки

Выстава была падрыхтаваная грамадскай ініцыятывай «Эксперты ў абарону Курапатаў» разам з суполкай «Пагоня» Беларускага саюзу мастакоў пры падтрымцы шматлікіх структур грамадзянскай супольнасці краіны.

Жыхары Вілейшчыны пазнаёміліся з дакументальнай і мастацкай часткамі экспазіцыі, у якую, між іншым, увайшлі творы Уладзімера Анішчанкі, Лявона Грышука, Генадзя Драздова, Аляксея Марачкіна, Генадзя Мацура і Віктара Мікіты.

Выступае Генадзь Драздоў / Выступает Геннадий Дроздов

У адкрыцці выставы прынялі ўдзел дэмакратычныя актывісты Вілейшчыны, прадстаўнікі моладзі і мясцовай інтэлігенцыі, у тым ліку Дзяніс Канецкі, Уладзімер Малярчук, Эдуард Мацюшонак, Павал Хаванскі і Зміцер Хаценчык.

Прамаўляе айцец Ігар (Дражын) – святар праваслаўнага прыходу Усіх беларускіх святых з вёскі Любань, што на Вілейшчыне / Слово взял о. Игорь (Дражин) – священник православного прихода Всех белорусских святых из деревни Любань на Вилейщине

Напярэдадні 100-годдзя Кастрычніцкага перавароту яны разам з гасцямі з Мінску ўшанавалі памяць ахвяраў чырвонага тэрору на Вілейшчыне.

Спачатку ва ўрочышчы Красны Беражок у двух кіламетрах на паўднёвы захад ад Вялейкі былі ўскладзены кветкі і запалены знічкі ля крыжу, усталяванага ў 2009 годзе мясцовымі актывістамі на месцы расстрэлу 28 кастрычніка 1950 года Расціслава Лапіцкага — ахвярнага 22-хгадовага юнака, які адмовіўся ад прапановы прасіць памілаванне. Ён быў арганізатарам і кіраўніком антыкамуністычнага моладзевага падполля на Мядзельшчыне і Смаргоншчыне.

Аляксей Сюдак распавядае пра забойства Расціслава Лапіцкага ва ўрочышчы Красны Беражок / Алексей Сюдак рассказывает об убийстве Ростислава Лапицкого в урочище Красный Бережок

Затым была ўшанаваная памяць больш за 190 мужчын і жанчын, забітых у мясцовым астрозе НКУС у 1939–1941 гадах і перапахаваных на Лясныя могілкі горада ў 1995 годзе.

На гэтым месцы каля астрогу ў 1994 годзе былі знойдзеныя парэшткі ахвяраў чырвонага тэрору ў Вiлейцы / На этом месте у острога в 1994 г. были найдены останки жертв красного террора в Вилейке

Трэба ўзгадаць, што першымі вязнямі Вілейскага астрогу былі ўдзельнікі нацыянальна-вызвольнага паўстання супраць расейскага самаўладдзя 1863–1864 гадоў пад кіраўніцтвам Кастуся Каліноўскага. Затым у вязніцы сядзелі матросы з мяцежнага браненосца “Пацёмкін”, выбітны дзеяч нацыянальнага Адраджэння Сымон Рак-Міхайлоўскі, заходнебеларускі паэт Валянцін Таўлай і сусветна вядомы навукоўца Барыс Кіт.

Будынак былой Вілейскай турмы, дзе зараз месціцца анкалагічны дыспансэр / Здание бывшей Вилейской тюрьмы, где сейчас размещается онкологический диспансер

А раніцай 23 чэрвеня 1941 году — на другі дзень германа-савецкай вайны, спачатку забіўшы тых арыштантаў, каго нельга было эвакуяваць, ад варот Вілейскай турмы ў дарогу смерці на Барысаў нкусаўцы павялі вялізную калону вязняў. За 12 сутак шляху да Разані калона зменшылася на 142 чалавекі. Сярод тых, чые сляды згубіліся ў эвакуацыі, былі адзін з кіраўнікоў Беларускай Народнай Рэспублікі Антон Луцкевіч і рэдактар “Нашай Нівы” ў 1906-1914 гг. Аляксандр Уласаў.

Ушанаванне забітых вязняў Вілейскай турмы на Лясных могілках горада / Воздание почестей убитым узникам Вилейской тюрьмы на Лесном кладбище города

Апроч таго, мы наведалі старадаўнія Вілейскія габрэйскія могілкі, дзе ляжыць не адно пакаленне мясцовых іудзеяў, якія 600 гадоў па-сяброўску жылі разам з беларусамі да той пары, пакуль выжыўшых у Халакосце ад немінучай дэпартацыі ў сталінскі ГУЛАГ выратавала смерць тырана 5 сакавіка 1953-га…

Так выглядаюць старадаўнія Вілейскія габрэйскія могілкі / Так выглядит старинное вилейское еврейское кладбище

7 лістапада гарадскія актывісты правялі талаку па ўпарадкаванню мясцовых габрэйскіх могілак.

Напрыканцы хацеў бы выказаць шчырую ўдзячнасць усім тым, хто цёпла прыняў нас і нашу выставу ў Вілейцы, у першую чаргу краязнаўцу і грамадска-палітычнаму дзеячу Аляксею Сюдаку і яго маці – таленавітай паэтцы Надзеі Далёкай.

Вандроўкі выставы па краіне і за яе межамі будуць працягвацца.

Фота аўтара 

Перевод

Марат Горевой

Вилейка: выставка о Куропатах, чествование жертв красного террора и толока на еврейском кладбище

В Общественном центре Вилейки с 3 ноября экспонируется документально-художественная выставка «Правда о Куропатах. Факты, документы, свидетельства».

Выставка была подготовлена общественной инициативой «Эксперты в защиту Куропат» совместно с объединением «Погоня» Белорусского союза художников при поддержке многочисленных структур гражданского общества страны.

Жители Вилейщины познакомились с документальной и художественной частями экспозиции, в которую, между прочим, вошли произведения Владимира Анищенко, Лявона Гришука, Геннадия Дроздова, Алексея Марочкина, Геннадия Мацура и Виктора Микиты.

В открытии выставки приняли участие демократические активисты Вилейщины, представители молодежи и местной интеллигенции, в том числе Денис Канецкий, Владимир Малярчук, Эдуард Матюшонок, Павел Хованский и Дмитрий Хотенчик.

Накануне 100-летия Октябрьского переворота они вместе с гостями из Минска почтили память жертв красного террора на Вилейщине.

Сначала в урочище Красный Бережок в двух километрах к юго-западу от Вилейки были возложены цветы и зажжены свечи возле креста, установленного в 2009 году местными активистами на месте расстрела 28 октября 1950 года Ростислава Лапицкого – самоотверженного 22-хлетнего юноши, который отказался от предложения просить помилование. Он был организатором и руководителем антикоммунистического молодежного подполья на Мядельщине и Сморгонщине.

Затем была увековечена память более 190 мужчин и женщин, убитых в местной тюрьме НКВД в 1939–1941 годах и перезахороненных на Лесном кладбище города в 1995 году.

Следует вспомнить, что первыми узниками Вилейского острога были участники национально-освободительного восстания против русского самодержавия 1863–1864 годов под руководством Кастуся Калиновского. Затем в темнице сидели матросы с мятежного броненосца «Потемкин», выдающийся деятель национального Возрождения Симон Рак-Михайловский, западнобелорусский поэт Валентин Тавлай и всемирно известный ученый Борис Кит.

А утром 23 июня 1941 года, на второй день германо-советской войны, убив тех арестантов, кого нельзя было эвакуировать, от ворот Вилейской тюрьмы в дорогу смерти на Борисов НКВДисты повели огромную колонну заключенных. За 12 суток пути до Рязани колонна уменьшилась на 142 человека. Среди тех, чьи следы затерялись в эвакуации, были один из руководителей Белорусской Народной Республики Антон Луцкевич и редактор “Нашай Нівы” в 1906-1914 гг. Александр Уласов.

Кроме того, мы посетили старинное вилейское еврейское кладбище, где лежит не одно поколение местных иудеев, которые 600 лет по-дружески жили вместе с белорусами. Тех евреев, кто выжил в Холокосте, от неминуемой депортации в сталинский ГУЛАГ спасла смерть тирана 5 марта 1953-го…

7 ноября городские активисты устроили толоку, прибрав местное еврейское кладбище.

В заключение хотел бы выразить искреннюю признательность всем тем, кто тепло принял нас и нашу выставку в Вилейке, в первую очередь краеведу и общественно-политическому деятелю Алексею Сюдаку, а также его матери – талантливой поэтессе Надежде Далёкой.

Путешествия выставки внутри страны и за ее пределы будут продолжаться.

Фото автора

(перевод с белорусского – belisrael.info, при использовании просьба оставлять эту ссылку)

От ред. Версия о депортации евреев СССР в ГУЛАГ и вообще на восток страны (считается, что депортация усиленно готовилась в начале 1953 г., после объявления о деле «врачей-вредителей», была сорвана лишь благодаря смерти Сталина), циркулирует давно. Между тем эта версия не является общепризнанной: историки выдвигали и достаточно серьёзные доводы в пользу того, что указанная депортация реально не планировалась. Кое-что на эту тему можно прочесть здесь и здесь.

Опубликовано 08.11.2017  12:07

Як нарадзілася «Зніклая паэзія»

Беларуска-польская стужка пад назвай «Зніклая паэзія» (2017, 32 мінуты) будзе дэманстравацца 9 лістапада 2017 г. на кінафестывалі «Лістапад». Мінск, Юбілейная плошча, кінатэатр «Беларусь», з 17:30. Сайт 34mag.net уважае, што падрыхтавацца да прагляду дапаможа гайд па «(Не)расстралянай паэзіі».

Пра кінатвор, прысвечаны паэтам Беларусі, якія былі забіты 80 год таму (канкрэтна, Тодару Кляшторнаму, Майсею Кульбаку, Юлію Таўбіну, Ізі Харыку), распавядаюць сцэнарыстка Марта-Дарыя Клінава і рэжысёр Ілля Бажко.

М.-Д. Клінава: Ідэя фільма ўзнікла два гады таму, у лістападзе 2015 года. Я шукала матэрыял для дыпломнага сцэнара, і так атрымалася, што мае жаданні супалі з прапановай майго мастацкага кіраўніка: у той лістападаўскі дзень, калі я задумалася, ці не зрабіць мне дакументальны фільм пра рэпрэсіі, яна мяне запытала: «Не хочаш узяць тэму рэпрэсаваных літаратараў?».

Далей пачаўся пошук героя. Літаратараў было шмат, і трэба было вызначыць, на кім менавіта сканцэнтраваць свой позірк. Да таго ж ахоп быў вялікі: спачатку я хацела закрануць увесь 1937-ы год. Потым знайшла кнігу Леаніда Маракова, у якой узгадваліся падзеі 29 кастрычніка 1937 года, калі было расстраляна больш за 100 прадстаўнікоў інтэлігенцыі. Тады я зразумела, што гаворка пойдзе менавіта пра гэтую дату.

Сам Леанід Маракоў шмат дапамагаў мне потым, раіў, на што звярнуць увагу, нягледзячы на цяжкі стан свайго здароўя. На жаль, пачаць здымаць яго мы так і не паспелі…

Мой пошук працягваўся, і я задалася пытаннем, творы якіх паэтаў і пісьменнікаў, што загінулі ў тую ноч, найбольш цікавяць сучасных літаратараў і моладзь. Шмат новага для мяне адкрылі такія вядомыя ў беларускіх літаратурных колах асобы, як Віктар Жыбуль, Андрэй Хадановіч, Вольф Рубінчык. Пазнаёміў мяне бліжэй з творчасцю Тодара Кляшторнага студэнт філфака БДУ Цімур Буйко. Для мяне таксама было важна паказаць герояў розных па ўзросце, папулярнасці, этнічнай прыналежнасці. Нехта з іх пісаў па беларуску, нехта на ідышы. Юлія Таўбіна лічылі гарадскім паэтам, Тодар Кляшторны натхняўся краявідамі роднай вёскі.

З рэжысёрам Іллём Бажко мы знайшлі адзін аднаго выпадкова – я збіралася ў вёску, дзе нарадзіўся Тодар Кляшторны, і шукала аператара, каб гэта задакументаваць. Ілля мяне амаль не ведаў, але ў апошні момант пагадзіўся на такую авантуру. Яму спадабалася ідэя фільма, і ён прапанаваў зрабіць яго разам.

І. Бажко: 1920-я гады мне падаліся па-свойму вельмі цікавымі. Бо пра царскую эпоху шмат вядома, як і пра Другую сусветную вайну, і тое, што адбывалася пасля. А вось 20-я, калі быў НЭП, калі на Беларусі было чатыры дзяржаўныя мовы – гэтая эпоха неяк схавалася ў кішэньку гісторыі.

Таксама мяне захапіла, што героі, якіх адабрала Марта, былі пэўным культурным андэрграўндам таго часу.

Нам шмат распавядалі пра творы паэтаў, пра літаратурныя стылі. А мне было цікава, што гэта былі за людзі, чым яны дыхалі, як яны адчувалі тую эпоху. Тое, што яны не пісалі пра сябе самі.

Мы горача спрачаліся з Мартай наконт фільма, сварыліся, хіба што не біліся ўжо. Бо яна заўсёды настойвала на фактах, каб усё было дасканала. Я хацеў па-свойму тлумачыць факты, каб было цікавей глядзець фільм. Але мы адразу дамовіліся, што заўсёды будзе кампраміс, што ніхто не будзе гнуць сваю лінію. Бывала, мы доўга прыходзілі да кампрамісу, начамі перапісвалі тэксты. Таму ў нас атрымаўся добры баланс паміж дакладнасцю і мастацкім упрыгожваннем.

М.-Д. Клінава: Найбольшай складанасцю, з якой мы сутыкнуліся, быў недахоп інфармацыі, асабліва візуальнай. У вёсках і мястэчках, дзе жылі нашыя героі, амаль нічога не засталося ад іх прысутнасці.

І. Бажко: У час мантажу адразу стала зразумела, што захавалася вельмі мала фотаздымкаў, ці партрэтаў нашых герояў. Зрабіўшы кінапастаноўку, я сапсаваў бы атмасферу фільма. Адзінае, што нам з Мартай заставалася, – намаляваць некаторыя моманты. Я адразу сцяміў, каму хацеў бы даверыць гэтую працу – мастачцы Марго Макляцовай.

Разам мы ўчытваліся ва ўспаміны сяброў паэтаў, параўноўвалі іх з нашымі сябрамі, каб лепш разумець адзін аднаго. Марго вывучала фотаздымкі і малявала па начах. О! І мае фантазіі ажывалі, гэта было цудоўна. Мы шмат працавалі над дэталямі, нават наколькі валасатай зрабіць нагу ў Кульбака.

М.-Д. Клінава: Ілля хацеў паказаць паэтаў у больш нефармальнай атмасферы – мне гэтая ідэя спадабалася, бо хацелася крыху адвесці на некаторы час ўвагу ад трагедыі, якая іх напаткала, і паказаць асобаў, якія, таксама як і мы, жылі, натхняліся, сустракаліся з сябрамі за келіхам…

Анонс фільма на тэлеканале «Белсат» можна бачыць тут.

Ад belisrael.info: шчыры дзякуй спадарыні Клінавай за дасланыя нам матэрыялы.

Апублiкавана 08.11.2017  06:44