Author Archives: Aaron Shustin

Белорусские пути Варлама Шаламова

На фото: В. Шаламов

Виктор Жибуль, «Радыё Свабода», 18.07.2017 (перевод с белорусского редакции сайта)

По правде говоря, начались они, те пути, уже после смерти известного российского писателя. В прошлом году, например, выставка «Жить или писать. Варлам Шаламов» объехала несколько белорусских городов: Минск, Брест, Витебск, Гродно. С уверенностью, что здесь, в Беларуси, где от репрессий пострадал каждый десятый житель, его, Варлама Шаламова, поймут все. (А до сих пор выставка экспонировалась в Италии, Люксембурге, Украине, России.)

В лагере Шаламову попадались люди из самых разных уголков тогдашнего СССР, в том числе и выходцы из Беларуси. Вспомним, что его однокамерником по Бутырской тюрьме в 1937 году был Михаил Выгон, который родился в 1915-м в Горках Могилёвской губернии, но уже с 1924-го жил в Перми. Некоторые уроженцы многонациональной Беларуси становились прототипами героев писателя.

Интересно перечитать произведения Варлама Шаламова, отыскивая в них фрагментарные осколки белорусского контекста — отзвук из края, где он при жизни ни разу не был.

Так, например, сразу в нескольких рассказах («Сука Тамара», «Богданов», «Сентенция», «У стремени») присутствует кузнец Моисей Кузнецов — белорусский еврей с русской фамилией. С уважением, восхищением и сочувствием рассказывает о его жизненном пути В. Шаламов:

«Суку Тамару привел из тайги наш кузнец – Моисей Моисеевич Кузнецов. Судя по фамилии, профессия у него была родовой. Моисей Моисеевич был уроженцем Минска. Был Кузнецов сиротой, как, впрочем, можно было судить по его имени и отчеству – у евреев сына называют именем отца только и обязательно, если отец умирает до рождения сына. Работе он учился с мальчиков – у дяди, такого же кузнеца, каким был отец Моисея.

Автограф рассказа «Сука Тамара». Из фондов Российского государственного архива литературы и искусства

Жена Кузнецова была официанткой одного из минских ресторанов, была много моложе сорокалетнего мужа и в тридцать седьмом году, по совету своей задушевной подруги-буфетчицы, написала на мужа донос. Это средство в те годы было вернее всякого заговора или наговора и даже вернее какой-нибудь серной кислоты – муж, Моисей Моисеевич, немедленно исчез. Кузнец он был заводской, не простой коваль, а мастер, даже немножко поэт, работник той породы кузнецов, что могли отковать розу. Инструмент, которым он работал, был изготовлен им собственноручно. Инструмент этот – щипцы, долота, молотки, кувалды – имел несомненное изящество, что обличало любовь к своему делу и понимание мастером души своего дела. Тут дело было вовсе не в симметрии или асимметрии, а кое в чем более глубоком, более внутреннем. Каждая подкова, каждый гвоздь, откованный Моисеем Моисеевичем, были изящны, и на всякой вещи, выходившей из его рук, была эта печать мастера. Над всякой вещью он оставлял работу с сожалением: ему все казалось, что нужно ударить еще раз, сделать еще лучше, еще удобней».

Именно от Кузнецова (точнее — его прототипа) писатель услышал белорусскую фольклорную притчу, которую вставил в финал рассказа «У стремени» (1967), чтобы проиллюстрировать свои раздумья о границе человеческого терпения, свой писательский голос усилить голосом народным. Это была история о том, как «три пана – еще при Николае, конечно, – пороли три дня и три ночи без отдыха белорусского мужика-бедолагу. Мужик плакал и кричал: «А как же я не евши». «К чему эта притча? — спрашивает В. Шаламов и сам же дает понять, что вопрос был риторическим. — Да ни к чему. Притча — и всё». Вот так отразился в его творчестве миф о знаменитой белорусской толерантности.

Главный герой рассказа «Рива-Роччи» (1972) — минский инженер-строитель Михаил Новиков, больной гипертонией, которого осудили на 15 лет лагеря и отправили, как и всех, на общие работы с кайлом, лопатой и тачкой:

«Инженер Новиков был тяжелый гипертоник с постоянным высоким давлением порядка двухсот сорока в верхней цифре аппарата Рива-Роччи. Гипертоник нетранзитарного типа, Новиков жил постоянно под опасностью инсульта, апоплексического удара. Все это знали и в Минске, и в Магадане. На Колыму запрещалось возить таких больных – для этого и существовал медосмотр. Но с тысяча девятьсот тридцать седьмого года всеми медицинскими учреждениями тюрем, пересылок и лагерей – а для этапа Владивосток – Магадан этот приказ дважды подтверждали для заключенных спецлагерей, для КРТД [контрреволюционная троцкистская деятельность — В. Ж.] и вообще для контингента, которому предназначалось жить, а главное – умирать на Колыме, – все ограничения по инвалидности и по возрасту были сняты».

Упоминается в рассказе и юрист Блумштейн, тоже минчанин, с которым инженер Новиков вместе прошел и белорусскую тюрьму, и лагерь Колымы.

В рассказах «Протезы», «У стремени», «Дело Стукова» упомянут следователь, чекист с белорусской фамилией Песнякевич, мать которого до революции содержала в Минске бордель. Не удивлюсь, если самые дотошные краеведы отыщут его былое местоположение, если, конечно же, это не выдумка писателя.

Хаим Мальтинский

Интересно, что Варлам Шаламов имел творческие контакты с минским еврейским поэтом Хаимом Мальтинским. Их знакомство состоялось в 1968 году в московском издательстве «Советский писатель», с которым Шаламов время от времени сотрудничал как переводчик. Еще не видевши произведений Мальтинского, но зная о его судьбе («…еврей, да еще инвалид с военным протезом, да еще лагерник, да еще поэт, пишущий стихи»), Шаламов решил: «если хоть строчка будет в этих стихах о благодарности за судьбу и науку, хотя бы в самой завуалированной форме, я новых стихов не возьму, откажусь». Но в Мальтинском он не разочаровался:

«Привозят стихи. Я просматриваю то, что мне досталось (мы переводим пополам с Озеровым) и ничего «компрометирующего» не нахожу. И беру. Потом просмотрел дома. Это — поэт, божьей милостью поэт-самоучка, разбитый жизнью в лагере и войной. Трещина по сердцу, тревога, но ни строчки, ни звука, что было бы подлым, уклончивым. Вот такой герой. Весь тон обвинения скрытого, искренность, обида. Я обещал и ему и Регистану [поэту Гарольду Регистану, заведующему отдела поэзии народов СССР — В. Ж.] сделать все, что в моих литературных силах, чтобы эти стихи не утратили тех качеств, которые всякий стих всегда теряет при всяком, даже гениальном переводе. Сегодня он был у меня — Мальтийский Хаим Израилевич. Его мать, жену и детей немцы убили. […] Я похвалил стихи, сказал, что для меня самое главное, чтобы Вы ничего не забыли. Ни Гитлера, ни Сталина. Но и по стихам видел, что автор не забудет, не собирается забывать. Нет стихов «проходных» или фальшивых, а счастье — еврейское счастье, шутки — еврейские шутки», — делился впечатлениями Варлам Шаламов в письме к своему другу Якову Гродзенскому.

В результате В. Шаламов перевел около ста произведений известного еврейского поэта. В книгу Х. Мальтинского «Бьется сердце родника» (Москва, 1969) вошло 56 произведений в переводе В. Шаламова. Например, вот это:

* * *

Хожу я по опушкам,

Наверное, века.

Всегда наша кукушка

Поет издалека.

Кукушкина потеха,

Известно ветерку,

Что тут — вся прелесть в эхо,

А не в самом «ку-ку».

Именно как автора стихов поначалу — безусловно, еще при жизни — знали в Беларуси и самого Варлама Шаламова. Некоторые белорусы репрессированного поколения интересовались его творчеством, следили за его книгами и публикациями. Среди них — поэт и прозаик Микола Хведарович, в архивном фонде которого сохранились газетныя вырезки со статьями о творчестве разных авторов, в том числе рецензия Олега Михайлова «По самой сути бытия» на поэтическую книгу В. Шаламова «Дорога и судьба». Это 1967 год — время первых зарубежных публикаций «Колымских рассказов», которые принесли писателю всемирную известность.

Литературный сборник «Братэрства». Минск, 1992.

Интерес белорусского читателя к творчеству В. Шаламова заметно возрос в начале 1990-х гг. — после публикации его рассказов. Произведения стали более доступными, особенно книги «Воскрешение лиственницы» и «Левый берег», которые вышли в московских издательствах в 1989 году большим тиражом. В частности, этими изданиями пользовался писатель и актер Пётр Ламан, работая над переводами произведений Варлама Шаламова на белорусский язык. Рассказы «Как это началось», «Ягоды», «Май» вышли в литературном сборнике «Братэрства», который был подготовлен к печати еще в БССР в 1990-м, а увидел свет уже в 1992-м в независимой Беларуси. В альманахе, кроме В. Шаламова, напечатаны произведения иных загубленных советским режимом авторов, наследие которых тогда возвращалось в литературу: Осипа Мандельштама, Владимира Зазубрина, Василя Стуса. В 1990-х произведения Варлама Шаламова были в школьной программе в списке литературы для внеклассного чтения, но, как теперь помнится, для школьников книги читателя оказывались трудными.

Сравнивая творчество Варлама Шаламова и приобретения белорусской лагерной прозы, есть о чем задуматься. Бросается в глаза некоторое различие в литературной традиции. У Шаламова проза новеллистическая, чеховская, здесь преобладает малая форма — сжатая, ёмкая, с самодостаточной замкнутой структурой. Это простые, объективированные «страшные картинки», которые показывают человека в пограничном состоянии, на грани физического и морального выживания. У подавляющего же большинства белорусских авторов — тяга к документальному эпосу, нон-фикшну, стремление постепенно, во всех подробностях и с порой философскими, а порой гневно-осуждающими публицистическими отступлениями рассказать о пройденном жизненном пути.

Чем жа обусловлено такое различие? Общими особенностями развития белорусской и российской литератур? Или всё же тем, что писатели, которые могли бы развивать новеллистический жанр в нашей литературе, были попросту физически уничтожены — расстреляны или умерли от болезней, приобретенных в лагере? В 1954 году, когда Варлам Шаламов начал писать «Колымские рассказы», у нас уже не было ни Максима Горецкого, ни Михася Зарецкого, ни Лукаша Калюги, ні Кузьмы Чёрного… Жертвами репрессий стали, по подсчетам исследователей, более 80% белорусских литераторов (а еще часть, добавим, погибла на Второй Мировой войне), а такого разгрома любая — даже самая богатая традициями, стилями, жанрами и формами — литература не выдержит без серьёзных последствий. И не только литература, а культура и нация вообще.

Но до конца уничтожить белорусскую культуру не получилось. Что ж, не было у нас своего Шаламова — точнее, такого представителя лагерной прозы, которого называли бы «самым большим писателем ХХ века» (по словам Светланы Алексиевич). Но у нас есть такие произведения, как «В когтях ГПУ» Франтишка Алехновича, «Унжлаг» Платона Креня, «Воспоминания из жизни под советской властью и из строительства Беломорского канала» Петра Полегошко, «На крестной дороге» Авгена Калубовича, «Исповедь» Ларисы Гениюш, «Черты моего поколения» Вячеслава Шидловского, «Такие синие снега», «Зона молчания» и «С волчьим билетом» Сергея Граховского, «Через тернии и завалы» Петра Бителя, «Моя Голгофа» Ядвиги Беганской, «За колючей проволокой» Павла Прудникова, «Горькая даль» Яна Скригана, «Царь-зэк Семён Ивашкин» Василя Хомченко, «Штрихи из воспоминаний» Василя Супруна… (мы присовокупили бы и повесть Григория Кобеца «Ноев ковчег» – belisrael.info). Это свидетельства людей, которые чудом вернулись из сталинского ада, где большинство не выжило. Произведения, которые писались, думается, прежде всего для потомков. И сегодня, когда то и дело слышатся реплики в оправдание Сталина, а кое-где на улице может даже мелькнуть его портрет, такие книги и публикации выглядят хорошим противоядием.

Оригинал 

(Запрещено использование где бы то ни было русского перевода, без ссылки на belisrael. info)

Опубликовано 20.07.2017  21:47

20 ИЮЛЯ – ДЕНЬ ШАХМАТ (II)

Исповедь горе-капитана

«У красавіку пад Радашкaвічамі ладзілася міжуніверсітэцкая спартакіяда, дзе адна з каманд заявіла ўдзельніка, які не меў дачынення да ВНУ. Пільным гульцам з БДУ удалося выкрыць падман і вынікі гора-шахматыста былі ануляваны» (В. Рубінчык, «Выйшла кніга». Мінск, 2017. С. 17. З артыкула 2005 г.).

На фото: обложка работы Андрея Дубинина; февраль 2005 г., Юрий Тепер и Вольф Рубинчик (выглядывает из-за плеча)

Спасибо автору за подаренную книгу. Дважды благодарен ему – честное слово, безо всякой иронии – за упоминание истории, случившейся с нашей командой (БГПУ им. Максима Танка) на межвузовской спартакиаде в апреле 2005 года.

Формально придраться не к чему, факт «имел место быть». Обычно в таких случаях изобличенный старается молчать в тряпочку и радуется, что не названы ни фамилии виноватых, ни пострадавшая команда. Для меня же эта история – повод вспомнить о красивой игре команды, где я был капитаном, хороший материал для статьи.

Итак, в начале апреля 2005 года меня вызывают в спортклуб и говорят: «Будет межвузовская спартакиада среди сотрудников. Должны участвовать шахматисты. Состав команды – три человека любого пола без запасных. Специальных женских досок нет. Подумай, кто мог бы сыграть за команду».

Думать мне долго не пришлось. Быстро диктую возможных кандидатов в «сборную педуниверситета», и вот что получилось: 1. Юрий Тепер (библиотекарь). 2. Олег Новицкий (преподаватель физики). 3. Вячеслав Канаш (преподаватель химии с факультета естествознания). 4. Сергей Богданович (преподаватель физики и математики, физфак). 5. Владимир Никитинский (преподаватель биологии, факультет естествознания). Я тогда уже был кандидатом в мастера, все остальные – сильные перворазрядники. С Новицким и Канашем полтора года спустя мы заняли 3-е место. Никитинский и Богданович – мои ученики, ставшие студентами осенью 1993 года.

Протягиваю список кандидатов и поясняю начальству: «Первую доску беру на себя. Кто будет играть из остальных – неважно, все они примерно одного уровня. Выясните, кто сможет сыграть. Если нужно, могу переговорить со всеми. Если смогут все – надо будет провести отборочный турнир, чтобы выяснить, кто в данный момент находится в лучшей форме».

Увы, вскоре выяснилось, что отбора не будет, да и вообще выступить, кроме меня, сможет лишь Володя Никитинский. Остальные были заняты (так, помню, что Новицкий был задействован на тестировании абитуриентов). Когда выяснилось, что своими силами собрать сильную команду не получится, я обратился к своему постоянному партнеру по шахматному клубу «Хэсэд-Рахамим» «Белые и черные» Илье Генадиннику. Большой любитель шахмат, он охотно согласился помочь, выступить за БГПУ. У спортивного руководства университета эта «помощь» никаких возражений не вызвала. Правда, председатель спортклуба Иван Иванович Вереник попросил вести себя осторожно, о нашем составе никому ничего не говорить и не забыть внести Илью в общий список участников спартакиады.

Я очень старательно выполнял последнее поручение, по слогам диктовал лаборантке «мудреную» фамилию Ильи, но в общий список участников эта фамилия так и не попала, не знаю почему.

Приехали на базу отдыха Белгосуниверситета «Бригантина» мы в пятницу, имея в виду выступать на следующий день. Всё свободное время играли в шахматы с часами. В. Никитинский сперва был в плохой форме (давно не играл), но к началу соревнования нам с Ильей удалось его подтянуть.

В турнире играло шесть команд – перечислю их в порядке жребия:

  1. Технологический университет;
  2. БГУИР (бывший РТИ);
  3. БГЭУ (бывший нархоз);
  4. БНТУ (бывший БПИ);
  5. БГПУ им. Танка – мы;
  6. БГУ.

Я играл на первой доске, Никитинский на второй, Генадинник на третьей. Стартовали успешно: обыграли БГУИР 3:0 в первом туре. Я 29 лет спустя взял реванш у соперника, которому проиграл в свой первый студенческий сезон (1975/76) на городских вузовских соревнованиях. Узнать его было нелегко – после той партии ни разу его не видел.

Во втором туре одолели БГЭУ (2,5:0,5). Отмечу успех Володи, который устоял в партии с кандидатом в мастера Пашей Китом, ранее успешно игравшим за свой вуз в студенческих соревнованиях. Остальные двое «нархозовцев» были значительно слабее.

Тяжелым испытанием был для нас третий тур. Лидер турнира БНТУ также применил «военную хитрость», выставив на первую доску перворазрядника Владимира Масюка (отнюдь не слабого). Мне удалось победить его. Зато на 2-й и 3-й досках играли кандидаты в мастера Виталий Корнилович и Александр Михалевич, они одержали победы. Итак, 1:2. Помню, Генадинник переживал, что в равной позиции вместо того, чтобы упростить позицию и сделать ничью, он пошел на осложнения и проиграл.

После обеда играли с БГУ. Здесь мне черными не удалось устоять против международного мастера Олега Романова, но зато удача сопутствовала моим товарищам по команде. Володя победил сильного кандидата в мастера Георгия Крылова, Илья выиграл у девушки (фамилию не помню – весь турнир она играла слабо). В последнем туре мы выиграли у технологического университета 2,5:0,5. Я сделал ничью с кмс Кравчуком, а партию Генадинник – Недельцев приведу здесь: 1.е4 е5 2.Кf3 Kc6 3.Cc4 Kf6 4.Kg5 d5 5.ed K:d5 6.K:f7 Kp:f7 7.Фf3+ Kpe8 8.C:d5 Kd4?? 9.Фf7X. Ветеран технологических шахмат очень переживал свое нелепое поражение. Он так и сказал: «Стыдно, обделался как новичок».

Сколько очков набрали остальные команды, не знаю, но в итоге у нас, набравших 11 очков, оказалось второе место. Наш сенсационный успех вызвал среди спортсменов педуниверситета, живших по соседству, всеобщее ликование. Был банкет, нам дружно кричали «Ура!» Произносили тосты за каждого из членов нашей команды, а нас с Ильей поздравляли с началом Песаха, который начинался сразу после окончания шабата. В ответ я поблагодарил за поздравление и сказал, что Песах – не только еврейский праздник, но праздник всех, кто любит свободу. Все закричали: «Свобода!» Было очень радостно. Мы вспомнили, что находимся в лагере «Бригантина» и спели песню на стихи Павла Когана о том, как «Бригантина поднимает паруса».

В тот день чувствовалась настоящая командная атмосфера, напоминающая Олимпийские игры, где каждый радуется успеху товарища. Никогда такого праздника у меня не было и, видимо, не будет. О том, что наш успех связан с «подставой», никто, естественно, не вспоминал. Вспомнили на следующий день, когда подводили общие итоги спартакиады.

Главный судья шахматного турнира Ольгерд Кузнечик вызвал меня и спросил напрямую: «У вас есть документы, подтверждающие, что участник, игравший на 3-й доске, работает в педуниверситете?» Молчу. Вспоминаю всем известные слова из фильма по поводу черной кошки и темной комнаты. Затем я вызвал председателя спортклуба БГПУ и снял с себя всю ответственность. Вскоре нам сообщают, что 4 очка, набранные Генадинником на 3-й доске, аннулируются, и команда опускается со 2-го места на 4-е. Могло быть и хуже – организаторы вообще имели право исключить нас из турнира. Сам себе я напомнил известного капитана Врунгеля, у которого штормом смыло 2 буквы, и яхта под названием «Победа» стала называться «Беда».

Это был единственный случая в моей многолетней практике, когда подставной участник был разоблачен. Илья сохранил спокойствие – он получил удовольствие от игры, нахождения на природе, хорошего питания. У меня же не было сил даже расстроиться. Нас успокаивали: «Всё равно вы молодцы, отлично играли». Тем обиднее случившееся. Те, кто это прочитал, надеюсь, меня поймут. Искренне желаю никому никогда не попадать в подобные ситуации. А вспомнить турнир мне всё же приятно.

Юрий Тепер, г. Минск

Опубликовано 20.07.2017  21:10

20 ИЮЛЯ – ДЕНЬ ШАХМАТ (I)

Об истоках спортивного подвига-1963

(бронзовые медали белорусских шахматистов на III Спартакиаде народов СССР)

Вольф Рубинчик: Знаю, ты давно интересуешься выступлениями белорусской сборной по шахматам во всесоюзных турнирах. Давай сегодня поговорим о 3-м месте в 1963 году.

Юрий Тепер: Предложение принимается, ведь во всех предыдущих публикациях, я считаю, тема раскрыта далеко не полно.

В. Р. Что имеется в виду? О Спартакиаде 1963 года довольно подробно писали А. Капенгут в книге «Шахматисты Белоруссии» (1972), К. Зворыкина в статье из сборника «Шахматы, шашки в БССР» (1979, перед очередной Спартакиадой) и А. Ройзман в журнале 2003 года.

Ю. Т. Все эти статьи написаны с позиции участников, а игроки даже через много лет полны эмоций. Их можно понять: ведь это было выдающееся событие в истории не только шахмат, но и всего белорусского спорта. В упомянутых тобою публикациях есть сведения о том, что произошло, но нет ответа на вопросы, как и почему это случилось именно в 1963 году, а не раньше (командные чемпионаты СССР 1953, 1955, 1958, 1960 и 1962 годов, Спартакиада народов СССР 1959 года) или позже. Аналитика в какой-то мере присутствует у А. Капенгута, когда он показывает связь между чемпионатом СССР 1962 года и Спартакиадой 1963 года. Если помнишь, я хотел осветить этот вопрос, когда ты готовил первый номер журнала «Шахматы» (2003), но ты решил, что ныне покойный Абрам Яковлевич Ройзман лучше справится с задачей, поскольку он играл в той команде. Я не в обиде – хватило того, что в том номере появилась моя статья о визите в Минск юного Гарри Каспарова – но и особого удовлетворения от материала «Настоящий спортивный подвиг» я не получил.

В. Р. Что ж, попробуем «подтянуть хвосты». Итак, в чём причина того, что сборная БССР в 1963 г. заняла 3-е место, обойдя очень сильные команды Украины и Ленинграда?

Ю. Т. Любой спортивный результат, в том числе и в шахматах, определяется двумя критериями: 1) собственная сила; 2) слабость соперников. Рассмотрим сначала первый критерий. По составу сборная Беларуси в 1963 году была, пожалуй, самой сильной за всю советскую шахматную историю. Наблюдался гармоничный сплав опыта и молодости. Ещё не старыми были опытные Г. Вересов (1912-1979), И. Болеславский (1919-1977), К. Зворыкина (1919-2014) и В. Сайгин (1917-1992). Оптимального возраста для успешных выступлений достигли А. Суэтин (1926-2001) и А. Ройзман (1932-2015). Достаточный опыт имели молодые Г. Арчакова (1939), В. Литвинов (1941), а также выступавшие на «молодёжных» досках Т. Головей (1943) и А. Капенгут (1944).

В. Р. Большинство этих участников команды играло и в предыдущих командных турнирах (первенства Союза, спартакиада 1959 г.), не добившись, однако, высоких результатов…

Ю. Т. Да, почти в таком же составе наша команда играла в командном первенстве СССР 1962 г. (Ленинград), где разделила с Украиной 5-6-е места, а всего было 9 команд. На этом турнире хочу остановиться подробнее. Когда-то Пётр І назвал битву при Лесной (1708 год) «матерью Полтавской битвы». Я бы по аналогии назвал командное первенство 1962 года предтечей «бронзы» на Спартакиаде-1963.

В статье А. Капенгута говорится о победе в последнем туре того чемпионата со счётом 6:4 над командой Москвы, боровшейся за 2-е место. Возможно, прямой связи здесь и нет, но намёк на будущие победы очевиден. В этой же статье говорится об успешной игре в чемпионате-1962 А. Суэтина (2-я доска), А. Капенгута (7-я доска), Г. Арчаковой (9-я доска) и Т. Головей (10-я доска). Все они набрали в восьми партиях по 5 очков.

В. Р. А сколько очков набрала белорусская команда в Ленинграде?

Ю. Т. 40,5 из 80. Будь остальные участники команды чуть поуспешнее, можно было бы побороться за призовые места и в 1962 году.

В. Р. А как обстояли дела в спартакиадном турнире в Москве?

Ю. Т. Следует уточнить, что, в отличие от чемпионата СССР, проходившего по круговой системе, Спартакиада проводилась в 2 этапа. Очки первого этапа, где шла борьба за выход в главный финал, не учитывались в самом финале: всё начиналось с нуля, за исключением результатов команд, вышедших в финал из одной группы. Для белорусов это создало проблемы ввиду проигрыша команде РСФСР со счётом 2:8. Этот результат учитывался в финале…

В. Р. Да, об этом провале писали немало – вернёмся к нему позже. А сейчас напомни, кто сколько очков принёс в финале.

Ю. Т. 1-я доска (Болеславский) – 3, 2-я (Вересов) – 1,5, 3-я (Суэтин) – 4, 4-я (Ройзман) – 1,5, 5-я (Сайгин) – 2, 6-я (Литвинов) – 2,5, 7-я (Капенгут) – 3, 8-я (Зворыкина) – 2,5, 9-я (Арчакова) – 3, 10-я (Головей) – 2 очка. Итого 25 очков, или ровно 50%.

   

Полуфинал и финал, в которых выступили белорусы. Таблицы из журнала «Шахматы в СССР»

В. Р. Довольно ровные результаты. Выделяется разве что успех Суэтина…

Ю. Т. Во всём спартакиадном турнире Алексей Степанович набрал 7,5 очков в 9 партиях без единого поражения и показал лучший результат на 3-й доске. Причины успеха? Случайным он, конечно, не был. Вообще, причины успеха или неудачи любого спортсмена обычно называет или сам спортсмен, или его тренер. Но как исследователь истории скажу, что период 1963-65 гг. был лучшим на творческом пути Суэтина. Сразу после Спартакиады он блеснул в финале ХХХI чемпионата СССР, где поделил 4-6-е места с Д. Бронштейном и Е. Геллером (11,5 очков в 19 партиях). Это позволило минскому мастеру выйти в зональный турнир. В газете «Физкультурник Белоруссии» были помещены следующие стихи:

Стал в битвах шахматных приметен

Результативностью Суэтин.

Немало шахматных призов

Привёз он с невских берегов.

Но главный приз в борьбе финальной –

Путёвка на турнир зональный.

Попасть в межзональный турнир Суэтину, увы, не удалось, но два года спустя в XXXIII чемпионате СССР (Таллинн, 1965) он даже улучшил свой результат, поделив 4-5-е места с Семёном Фурманом. За победу в международном турнире в Сараево в том же году он получил звание международного гроссмейстера. И в дальнейшем А. Суэтин не раз успешно выступал в соревнованиях, но подобных успехов уже не имел.

В. Р. Кстати, он стал первым жителем Минска (и Беларуси), добившимся звания гроссмейстера, – подчёркиваю это потому, что некоторые местные журналисты называют иную кандидатуру… А то, что Суэтин в 1963 году играл лишь на 3-й доске, помогло ему?

Ю. Т. Сам понимаешь, любые предположения в таких вопросах более-менее условны. Однако можно допустить, что решение поставить А. С. на 3-ю доску было хорошим тактическим ходом. Играй Суэтин на 2-й доске, ему пришлось бы сражаться против М. Ботвинника (Москва) и Л. Штейна (Украина), которые набрали 4,5 очка из 5, а также против Р. Холмова (Россия) и М. Тайманова (Ленинград). В какой бы блестящей форме он ни был, добиться успеха на 2-й доске оказалось бы значительно тяжелее.

В. Р. Ну, а какие соперники ждали его на 3-й доске?

Ю. Т. Тоже «не подарки»: В. Смыслов (Москва, в итоге набрал 3 очка), Б. Спасский (Ленинград) и Н. Крогиус (Россия) – 2,5 очка. Хуже сыграли Николаевский (Украина) – 1,5 и Шишов (Грузия) – 0,5. И ещё немаловажный момент – против Ботвинника и Штейна нашему шахматисту пришлось бы играть чёрными. В общем, на 2-й доске Суэтин явно набрал бы меньше очков… Насколько можно лишь гадать. Г. Вересов же на 3-й доске потери, скорее всего, не компенсировал бы. Возможно, набрал бы 1,5 очка, как на 2-й.

Фото из газеты «Физкультурник Белоруссии» (Минск), 1963 г.

В. Р. Пожалуй, соглашусь. А как оценишь выступление И. Болеславского на 1-й доске?

Ю. Т. Как очень хорошее, можно даже сказать, сенсационное. Оговорюсь, что прежде всего речь идёт о турнире в финальной группе (общий результат – 5,5 из 9 – впечатляет меньше, хотя он тоже вполне успешен). Вспомним, с кем ему пришлось бороться в финале: Т. Петросян (Москва) – чемпион мира 1963-1969 гг., Е. Геллер (Украина) – призёр турнира претендентов на Кюрасао (1962), В. Корчной (Ленинград) – 4-5-е место в турнире претендентов, почти наравне с великим американцем Р. Фишером, Л. Полугаевский (Россия) – вице-чемпион СССР в XXIX чемпионате (1961). Даже Б. Гургенидзе (Грузия), не будучи элитным шахматистом, в ХХV чемпионате СССР (1958) поделил 7-8-е места, опередив Болеславского на 0,5 очка. При этом надо учитывать, что в начале 1960-х Исаак Ефремович играл в турнирах достаточно редко. Характерна дружеская эпиграмма Е. Ильина того времени: «Подставлять бока ему не нравится / Он теперь как тренер боле славится». Тем не менее на Спартакиаде в финальном турнире Болеславский в острой борьбе переиграл Е. Геллера, а с остальными соперниками сделал ничьи. По результатам финала Болеславский разделил на доске 1-2-е места с Корчным. Добавим, что Болеславский в команде не ограничивался процессом добывания очков, он всегда был консультантом по вопросам теории. Желающие узнать об этом могут заглянуть в книгу А. Суэтина «Исаак Болеславский» из серии «Выдающиеся шахматисты мира» (1981).

В. Р. Кстати, серьезно помогал нашим игрокам и замечательный тренер Алексей Сокольский. Насчет партии с Геллером процитирую «Физкультурник Белоруссии» за 1963 г.: «Болеславский играл очень точно и сильно. Сраженный его волевым упорством, Геллер допустил малозаметную ошибку и получил мат». А что можно сказать об участии А. Капенгута?

 

Галина Арчакова и Альберт Капенгут. Фото 1960-х годов

Ю. Т. Боюсь давать категорические оценки… Насколько знаю, А. К. следит за всем, что касается шахматной истории Беларуси, особенно его лично. Скажу так: его результат (3 из 5 в финале, а общий итог – 6 из 9) был хорош, но, скорее всего, от него ждали большего, ведь Капенгут был единственным мастером спорта на своей юношеской доске. Уже в 1964 г. он стал чемпионом СССР среди юношей. Особую значимость очкам, добытым Капенгутом, придаёт, однако, тот факт, что свои победы он одержал в матчах с Украиной и Ленинградом, за счёт чего удалось опередить эти команды. Вспоминаются строчки А. В. Белоусенко по поводу одного из выступлений команды ДЮСШ-11:

Очки, ребята, не дрова:

Одно очко идёт за два.

Если провести параллель между спартакиадами 1963 и 1967 гг., то можно сказать, что неудачная игра В. Купрейчика на юношеской доске в 1967 г., наряду с иными факторами, привела к отступлению команды БССР на 5-е место.

В. Р. Вернёмся к 1963 году. На мужских досках наши шахматисты набрали 17,5 очков, уступили украинской команде (20 очков) и показали одинаковый результат с ленинградцами. Поговорим о женских досках.

Ю. Т. Действительно, как поётся в старой песне: «Без женщин жить нельзя на свете, нет». Результаты БССР на женских досках – 7,5 очков, на 4,5 (!) очка больше, чем у Украины, на очко больше, чем у ленинградок. Здесь особенное значение имеют 2,5 очка с командой Грузии. Если говорить о спортивном подвиге, то в первую очередь надо видеть его здесь. Зворыкина свела вничью с чемпионкой мира Н. Гаприндашвили (всех остальных соперниц Нона победила), Арчакова победила чёрными Чайковскую (5-6-е места на XXXII чемпионате СССР 1962 г.), Головей одолела Н. Александрию, которая год спустя уже играла в финале чемпионата СССР. В матчах с другими командами грузинки набрали 9,5 очков из 12 возможных. Комментарии излишни.

В. Р. И всё-таки 25 очков из 50 в общем зачёте – не так уж и много. Как вышло, что этого хватило для медали?

Ю. Т. На предыдущей спартакиаде 1959 года команда Украины набрала 22,5 очка из 45 и тоже заняла 3-е место. А мы можем обсудить вопрос, как белорусам хватило 50%. Что касается соперничества с командой УССР, то особых чудес в её 5-м месте не вижу. Мужские доски были в порядке, женские провалились: иначе назвать их результат (3 очка в 15 партиях) невозможно. Причины провала я искать не стану: могу предположить, что имели место ошибки в определении состава команды. Четыре года спустя, когда команда Украины решила эту проблему, она заняла 3-е место, причём претендовала и на большее. Кто интересуется вопросом, может прочитать книгу Лазарева и Гуфельда «Леонид Штейн» (1980). О 4-м месте Ленинграда говорить сложнее. Годом ранее питерцы уверенно победили в чемпионате СССР, и состав команды на 80% совпадал (вместо Б. Корелова на 5-й доске играл С. Фурман, на 9-й Л. Руденко вместо Е. Бишард). Во всех предыдущих союзных турнирах ленинградцы становились призёрами, а трижды (1953, 1960, 1962) были чемпионами…

В. Р. Ты можешь понять причины этого спартакиадного провала в 1963 г. (как иначе назвать 4-е место Ленинграда)?

Ю. Т. Повторюсь, причины можно понять только, будучи внутри команды. Кое-что можно предположить. Первый момент виден, как говорится, невооружённым глазом: провал на юношеской доске В. Файбисовича (0,5 из 5). Второй фактор – недобор очков на женских досках: Л. Вольперт взяла на 8-й доске только 1,5, Л. Руденко – 2 очка. По поводу Вольперт я читал следующую версию. Л. И. была младшей в поколении советских шахматистов, боровшихся за мировое первенство в 50-е годы. У неё была надежда, что придёт её время стать чемпионкой мира. Когда Н. Гаприндашвили в 1962 г. завоевала это звание, надежды ленинградки оказались фактически перечёркнуты (Нона была на 15 лет моложе). С неудачи на Спартакиаде начался спад у Л. Вольперт, вскоре она ушла в науку и переехала в Эстонию (Тарту).

В 1962 г. на 9-й доске отлично сыграла Е. Бишард, но в состав команды на спартакиаде 1963 г. включили чемпионку города 1962 г., 59-летнюю экс-чемпионку мира Л. Руденко. Возможно, это была «решающая ошибка» Ленинграда; хотя у Г. Арчаковой Руденко выиграла, но по итогам финала уступила молодой белоруске 1 очко. Другие команды на женские доски ветеранов не выставляли.

В. Р. Ещё вопросик: откуда всё-таки взялся проигрыш команде РСФСР 2:8 в последнем туре группового турнира, который пошёл в зачёт финала и помешал белорусам претендовать на большее?

Ю. Т. Это вопрос чистой психологии. Рассмотрим турнирную ситуацию в группе. Перед последним туром (БССР и РСФСР играли в 5-м туре) наша команда выиграла все 4 матча (6:4 у Литвы и Азербайджана, 8:2 с Арменией, 7,5:2,5 с Туркменией) и обеспечила себе выход в финал, как и команда России. Встреча в 5-м туре была фактически матчем финала. Добавлю ещё, что матч команд в Ленинграде-1962 окончился с минимальной победой российской команды (5,5:4,5). Добейся сборная Беларуси аналогичного результата в 1963 г. – у команд было бы одинаковое количество очков. По-видимому, решив задачу выхода в финал, белорусы несколько расслабились. Сборная России же имела основную задачу: вести борьбу за призовые места, матчи в группе были для неё тренировкой и к сражению с белорусами россияне подошли с отличным настроением. Чтобы лучше узнать причину счёта 8:2, нужно смотреть партии матча… Думаю, по составу у России подавляющего преимущества не было – так сложилось.

В. Р. Обычно крупный проигрыш деморализует, но у сборной Беларуси получилось наоборот.

Ю. Т. Да, надо отдать должное стойкости нашей команды. Выигрыш у сборной Украины (6:4) позволил настроиться на следующий матч с Грузией (о нём мы уже говорили). Ну, а дальше – 4,5:5,5 в матчах с Москвой и Ленинградом. В итоге 3-е место – выдающийся успех.

В. Р. Хочешь сказать, что команда БССР добилась успеха как за счёт собственного боевого настроя, так и за счёт неудач соперников?

Ю. Т. Именно так и было. В следующих турнирах такого стечения обстоятельств уже не получилось.

В. Р. Ты сравнивал 3-е место по футболу и шахматам в 1963 г. А можно ли сравнить результаты футболистов и шахматистов в последующие годы?

Ю. Т. Интересный вопрос. В 1967 году шахматисты заняли 5-е место, а футболисты – 4-е. Дальше наблюдался «откат»: в первенстве СССР 1969 г. и на Всесоюзной олимпиаде 1972 г. шахматисты делили 7-8-е места, а футбольный клуб, минское «Динамо», в 1969 г. оказалось на 14-м, в 1972-м – на 8-м. О более позднем периоде умолчим.

В. Р. Как закончим разговор?

Ю. Т. Может, известной фразой из Лермонтова: «Да, были люди в наше время…»

В. Р. Я бы напомнил еще и о роли предварительной подготовки. Думаю, не преувеличивал мастер спорта, один из руководителей федерации шахмат БССР Або Шагалович, когда накануне всесоюзного соревнования писал в журнале «Шахматы в СССР» (№ 5, 1963) о положении дел в Беларуси: «Много внимания было уделено тренировке сборной команды… Федерация провела цикл спартакиад – районных, областных и республики. Заключительным этапом подготовки к Спартакиаде народов СССР будет учебно-тренировочный сбор». Кстати, Або Израилевич поступил мудро, уступив свое место в команде более молодому участнику – видимо, чувствовал, что перегруженность общественными делами не даст ему, Шагаловичу, сыграть в полную силу. Играть на Спартакиаде в августе 1963 г. шахматистам приходилось по 7-9 часов в день.

Также есть смысл привести пару победных партий белорусских шахматистов, что и делаю. Кстати, о многократном чемпионе республики 1940–50-х гг. Владимире Сайгине: 29 июля с. г. ему исполнилось бы 100 лет. Обидно будет, если наша любимая федерация никак не отметит эту дату.

Опубликовано 19.07.2017  21:55

В. Рубінчык. Яшчэ не склаўся пазл

У канцы чэрвеня – пачатку ліпеня пабываў я ў Ізраілі чацвёрты раз у жыцці. Раней (1996, 1998, 2000) лётаў штораз на шэсць тыдняў, сёлета абмежаваўся трыма. Праўда, гэтым разам быў з жонкай – на кожнага па тры тыдні, то і выходзяць «традыцыйныя» шэсць…

Спыняліся ў Петах-Тыкве, па некалькі дзён прабавілі ў Іерусаліме і Эйлаце, а па колькі гадзін – у Тэль-Авіве-Яфа і Цфаце. Заязджалі таксама на Мёртвае мора. Бачылі поўнач і поўдзень, захад і ўсход краіны. Здавалася б, усё добра, можна толькі пазайздросціць. Але.

Сямнаццаць год таму па вяртанні, прыпамінаю, уражанні былі цэльныя, хацелася адразу напісаць кнігу. Зараз няма такой цэльнасці. Мо праз тое, што высаджваўся ў аэрапорце імя Бен-Гурыёна з галавой, загружанай мінскімі праблемамі – да іх у Ізраілі імпэтна далучыліся і некаторыя міжземнаморскія. У выніку не ўдалося мне скласці свой «пазл» да канца.

Усё-такі, аглядаючы Ізраіль-2017, параўноўваючы яго з Ізраілем-2000, маю штосьці гукнуць «са сваёй званіцы». Краіна для турыстаў – гэта па-ранейшаму ярка, досыць шумна… а таксама дорага і бруднавата. Калі падарожнічаць не толькі па калідорах гатэляў, ясная рэч.

На «парасонавай» вулачцы ў Іерусаліме такі ярка

Да шуму я стаўлюся хутчэй пазітыўна, калі ён – прыкмета жывога, але такі шум, як ні дзіўна, у Ізраілі паціху глухне. Элементарнае: у аўтобусах ужо рэдка калі пачуеш гаману, кожны другі, як і ў Мінску, сядзіць, занурыўшыся ў свой гаджэт. Ехалі мы з Петах-Тыквы ў Тэль-Авіў праз Бнэй-Брак і Рамат-Ган (дарога з усімі прыпынкамі, нечакана доўгая), зайшлі ў салон дзяўчаткі, расчырыкаліся… Дык нейкі важны дзядзя асадзіў іх: «Тут не школа». Яны і прыціхлі, аж мне шкада было. І на рынках, як падалося, гандляры ўжо менш схільныя крычаць-зазываць пакупнікоў, хоць і засталіся яшчэ асобныя «луджаныя горлы». Нават у Старым горадзе Іерусаліма нам з жонкай не дужа дадзявалі… З аднаго боку, добра, з другога – як жа каларыт?

Абменны пункт, або «Пераключальнік грошай» 🙂

Шум цяпер у Ізраілі збольшага механічны – аўтамабільны парк, выглядае, павялічыўся ў разы. Яно б нічога, за апошнія гады пабудавана шмат новых магістраляў, аднак вулачкі-та ў гарадах не пашырыліся. І блукаюць пешаходы між машын, і веласіпедыстам мала дзе прыткнуцца. Чуў, дарэчы, што з гэтага года забараняюць ім ездзіць па тратуарах: рашэнне яшчэ не ўвайшло ў сілу, аднак вось-вось увойдзе. У такім разе небяспека для аматараў «чыстага» віду транспарту істотна павялічыцца.

«Тут з асалодай жыве сям’я бутэлек Петах-Тыквы» – крэатыўная замануха, каб гараджане насілі пластык у спецыяльныя кантэйнеры

Як правіла, ізраільцяне ў адносінах да гасцей краіны – мілыя, клапатлівыя людзі, не вынятак і рускамоўныя імігранты. Нашу сям’ю кранальна апякалі ва ўсіх названых гарадах, пускалі пераначаваць, частавалі і г. д. 87-гадовы настаўнік матэматыкі, выхадзец з Беларусі, звазіў на ўласным аўтамабілі ў петах-тыквенскі рэстаран – зрабіў мне такі падарунак да дня народзінаў. Паліцыянт, да якога я звярнуўся з пытаннем ля Мёртвага мора, убачыўшы, што не маю з сабою вады (засталася ў жонкі), працягнуў поўную бутэльку. Іўрытамоўная жанчына на аўтавакзале ў Цфаце дапамагла даць рады з хітрамудрым раскладам руху аўтобусаў… Учынкаў, за якія выпадала казаць «дзякуй», «спасибо» ці «toda raba», было шмат.

   

Гуляю з юнаком у шахматы, «малыя» і «вялікія». Тэль-Авіў, вул. Гашамэр

І ўсё ж… Разняволенасці, упэўненасці ў сабе, якімі я некалі захапляўся, у мясцовага люду не дадалося. Кантраст з Беларуссю перастаў кідацца ў вочы: «правілы гульні» ў эканоміцы такія, што лёгка пазбавіцца заробку, знайсці яго цяжэй (хаця фармальна беспрацоўных у Ізраілі менш за 5%). Як і ў нас цяперака, начальнікі шмат дзе могуць не даплаціць, а то і проста выкінуць з працы. Чуў рэальныя гісторыі.

Відаць, не ад добрага жыцця многія ізраільцы, не адно імігранты, апошнім часам сталі збіраць і здаваць бутэлькі па 0,3 шэкеля за штуку. Цэны ў краіне досыць высокія, нават на рынках; цяпер прадаецца нават тое, што гадоў 20 таму часам і выкідвалася, аддавалася задарма. Вядома, дабрачыннасці і «яўрэйскай салідарнасці» ніхто не адмяняў – ёсць склады, бясплатныя сталоўкі… Аднак такі варыянт не ўсім падыходзіць.

Калі разважаць пра бяспеку ў гарадах, то мы гулялі па іх без аніякага страху, дабраўшыся 30 чэрвеня аж да Храмавай гары ў Іерусаліме (кароткую праверку ля ўваходу вытрымалі з гонарам!). Ды не паспелі пахадзіць тамака і чвэрць гадзіны, як нас, разам з іншымі турыстамі, прагналі адтуль спецслужбоўцы. Атмасфера была насамрэч напружаная – праз падрыхтоўку да пятнічнай малітвы? – і я не здзівіўся, калі прыйшла вестка пра тэракт 14 ліпеня з забойствам двух ізраільскіх паліцыянтаў-друзаў… Пачытаеш хроніку тэрактаў за 2015–2017 гг. – і разумееш, чаму не так ужо багата ўсмешлівых твараў на вуліцах Іерусаліма.

Вул. Кінг Джордж у Іерусаліме. І ў 1998-м, і ў 2017-м я імкнуўся быць «на кані».

«Трэмп» у Ізраілі цяпер зусім не такі папулярны, як Трамп… Трэмп – гэта аўтастоп, калі хто не скеміў. Лавіў аўтамабілі ля адной з гор Цфата і на павароце да Эйн-Гедзі – агулам за сорак мінут спыніўся толькі адзін чалавек, і тое яму было з намі не па дарозе. Як мне патлумачылі, ізраільцы баяцца падвозіць незнаёмых… У 1990-х, падаецца, было іначай.

Раней я не раз пісаў пра эканамічныя дасягненні Ізраіля, у прыватнасці, пра рост валавага ўнутранага прадукта і золатавалютных рэзерваў. Дык вось, на вонкавым выглядзе гарадоў той рост адбіваецца слаба. Хмарачосы як хмарачосы, але па-ранейшаму часцяком трапляюцца старыя будынкі, сярод іх ушчэнт занядбаныя. Папрашаек на вуліцах у параўнанні з канцом ХХ ст. візуальна меней не стала – мо наадварот. І ў Іерусаліме, і ў Тэль-Авіве (раён цэнтральнай аўтастанцыі наганяе сум, бо нават з акна аўтобуса відаць трушчобы). Агаваруся, што ўсёй карціны за тры тыдні я не бачыў і не мог бачыць.

На вуліцы Шолам-Алэйхема ў Тэль-Авіве

Эйлат – асобная «песня», за 20 гадоў ён-такі стаў курортам міжнароднага значэння, і адначасна даволі ўтульным горадам для жыцця. Пляжы і гатэлі на любы густ, з рыбкамі і без, цудоўная падводная абсерваторыя (уваход – каля 100 шэкеляў з «носа», але справа таго вартая), фантаны з музыкай па вечарах – гэта ўсё Эйлат.

Платны туалет – даволі рэдкая з’ява ў Ізраілі, бо процьма бясплатных

Мора – унізе, а мы жылі амаль на самым версе (Mish’ol Ha-Ma’arav, «Заходняя сцежка»), і штодня праходзілі па тры-чатыры кіламетры пад гару і ўгору: практыкаванне ў спёку не самае прыемнае, але ж і не фатальнае. Цешылі вочы вычварныя скульптуры тыпу дрэва-святлафора, стэнд з гарадамі-пабрацімцамі Эйлата, дзе пазначана і ўкраінская Ялта…

Дзіўна, што ў гэтым спісе няма беларускіх назоваў. На беразе Чырвонага мора з пачатку 1990-х жыве пісьменнік-рабочы Давід Шульман, які шмат зрабіў для збліжэння жыхароў дзвюх краін, а ў прыватнасці, Эйлата і Барысава. Празрысты намёк гарадскім саветам абодвух гарадоў 🙂

У кватэры з дасканалай сістэмай ахалоджання паветра лавіў кайф, перачытваючы Уладзіміра Набокава. Да некаторых твораў дабраўся ўпершыню, і вось урыўкі з «Шляхаводніка па Берліне», якія проста клаліся на нашае адчуванне: «У кожным вялікім горадзе ёсць своеасаблівы зямны рай, створаны чалавекам… раю наведваць дом земнаводных, насякомых, рыб… І вядома, трэба паглядзець, як кормяць чарапах». Мы з жонкай усё гэта назіралі – не ў берлінскім заапарку, а ў эйлацкім акіянарыуме.

З другога боку… хапае ў Эйлаце, як і ў іншых мясцінах, вуліц, пакрытых брудам; немалую ролю тут граюць хатнія гадаванцы. Уражанне такое, што цяпер палова сем’яў трымаюць сабачку, хто-ніхто і па два. Улады з дапамогай плакатаў папярэджваюць гаспадароў, каб не пакідалі пасля прагулак сабачае гаўно, ды гэта слаба дапамагае.

Вясёлы кліп ад Ніра & Галі пра коціка і птушку. Жэстачайшэ рэкамендуецца для прагляду

Безліч у ізраільскіх гарадах і катоў – рудых, шэрых, усялякіх. Часта яны сядзяць ля ўваходаў у крамы, адкуль кандыцыянер гоніць свежыя струмені – ратуюцца ад спёкі, значыць. Паводзяцца па-гаспадарску. Вунь адзін разлёгся пасярод тавару (знята на рынку Кармель у Тэль-Авіве).

Што зачапіла мацней – сітуацыя з Мёртвым морам; яно, слушна адзначалі розныя аўтары, літаральна памірае, бо вада з ракі Іярдан практычна не даходзіць да мора-возера. Я зрабіў памылку, вырашыўшы з Эйлата заехаць у Эйн-Гедзі і паплюхацца ў салёнай вадзе (помніў з 1996 г., што ля запаведніка ёсць грамадскі пляж). Той самы паліцыянт, які прэзентаваў мне бутэльку, патлумачыў: уся паўночная частка Мёртвага мора закрыта для купання. Насамрэч паўсюль тырчэлі плакаты: «Асцярожна, правалы ў глебе», «Купанне забаронена». Тым не менш я пераадолеў круты спуск і дабраўся да берагавой лініі, падзівіўся з гранул солі, што сабраліся ў «кветкі», памачыў ногі, пафоткаў… На жаль, камера з мабільнага не перадасць усіх нюансаў.

Праваахоўнік радзіў вярнуцца на 25 кіламетраў у бок Эйлата, у Эйн-Бакек, што мы з жонкай і зрабілі. Праўда, паўднёвую частку, разрэзаную канальцамі, ужо цяжка ўважаць за «сапраўднае» мора, дый пейзажы там менш маляўнічыя. Аднак людзі ахвотна прыязджаюць здаля, бо вада, кажуць, валодае-такі лекавым эфектам. Паляжалі ў ёй і мы.

* * *

Агулам, за 17 гадоў Ізраіль, пабагацеўшы, не здолеў вырашыць многія свае праблемы – сацыяльныя, дэмаграфічныя, экалагічныя. На лакальных узроўнях робіцца нямала – пабудавана трамвайная лінія ў Іерусаліме, што дазволіла разгрузіць цэнтр горада, будуецца нешта падобнае ў Тэль-Авіве… Аднак рызыкну дапусціць, што ў стратэгічным плане дзяржава топчацца на месцы. Пры ўсёй павазе да Бібі Нетаньягу (дасведчанага тактыка, майстра кампрамісаў), няма зараз нацыянальнага лідэра, голас якога лавіла б уся краіна, дый ці будзе?.. Па вялікім Тэль-Авіве развешаны гіганцкія плакаты з выявай Машэ Кахлона, міністра фінансаў, які яўна рыхтуецца да выбараў. Напэўна, гэта не найгоршы экземпляр палітыка, але хто гарантаваў бы, што, трапіўшы на самы верх, ён не пойдзе за сваім цёзкам Кацавам або Эхудам Ольмертам, нядаўна выпушчаным з турмы? Асабіста я не схільны давяраць тым, хто шукае папулярнасці праз каляровыя карцінкі.

Якраз у час нашага прыезду ўсчаўся чарговы скандальчык – урад Ізраіля пастанавіў прыпыніць пагадненне ад 31.01.2016, згодна з якім прадстаўнікі кансерватыўнага і прагрэсіўнага іудаізму атрымлівалі некаторыя правы ля Муру Лямантаў (Сцяны Плачу). Большасць аналітыкаў ацаніла крок прэм’ер-міністра як саступку ультраартадоксам, прысутным і ва ўрадзе. Ёсць думка (вычытаў у газеце «Наguesher»), што пагадненне было заключана ў эпоху Абамы, каб залучыць на свой бок лідэраў амерыканскіх яўрэяў, а калі прыйшоў Трамп, то з ім у Нетаньягу ўсталявалася непасрэдная сувязь, і ў падтрымцы тых лідэраў – сярод якіх нямала ўплывовых людзей – ужо няма патрэбы… Ізраільцам ніхто не забараняе сварыцца з багатырамі: іншае пытанне, дзеля чаго? Што на даляглядзе? Парады «меншасцей» з вясёлкавымі сцягамі?

Тэль-Авіў. Такіх сцягоў у горадзе хапае.

Як бы ні ставіцца да першага галавы ізраільскага ўрада Давіда Бен-Гурыёна, ён з’яўляўся дапраўды галавой (палец у рот не кладзі). І быў здольны на нетрывіяльныя крокі – чаго варты пераезд у паўднёвы кібуц Сдэ-Бокер, што ў пустыні Негеў… У 1950-х ён клікаў суайчыннікаў за сабой, асвойваць пустыню, бо яе засяленне, паводле Бен-Гурыёна, з’яўлялася «нацыянальнай задачай вышэйшага парадку». І праўда – яна ж займае 60% тэрыторыі краіны.

Мы з Б.-Г. 🙂

У 2015 г. Нетаньягу заяўляў ганарліва, што «мара Бен-Гурыёна пра заселены і квітнеючы Негеў ператвараецца ў жыццё на нашых вачах». Нешта я не заўважыў. Па дарозе з Тэль-Авіва ў Эйлат, пачынаючы з наваколляў Беэр-Шэвы, жылых паселішчаў мала (асабліва злавеснае ўражанне пакідае раён Цын з яго «іншапланетнымі» кратэрамі; бліжэй да Іярданіі аднастайны пейзаж прынамсі разбаўляецца шматлікімі пальмавымі аазісамі). Карацей, нягледзячы на дэкларацыі ды подзвігі энтузіястаў, на рукатворны лес Ятыр, Ізраіль развіваецца перадусім у досыць вузкай прыбярэжнай паласе, дзе і круцяцца асноўныя капіталы. Нават Галілея з яе спрыяльным кліматам заселена не вельмі шчыльна: калі мы ехалі ўвечары, то адзначалі толькі рэдкія агеньчыкі. Бадай палова з іх, напэўна, адносілася да арабскіх паселішчаў.

Стаўка на «вялікі Тэль-Авіў» і «вялікі Іерусалім» крыху нагадвае канцэнтрацыю расійскіх рэсурсаў у Піцеры і Маскве. Эйлат параўнаў бы тады з горадам Сочы, прынамсі па капіталаўкладаннях ды іміджавай значнасці для дзяржавы. (А Хайфа як Навасібірск :)) Слушна? Няслушна? Такое маё суб’ектыўнае адчуванне. Як і тое, што Ізраіль пасля хваль масавай іміграцыі крочыць ужо «сярэднім шляхам», без амбіцый сусветнага – і нават кантынентальнага – маштабу. Бацькі-заснавальнікі, якія мелі падобныя амбіцыі, памерлі, змагар за «Новы Блізкі Усход» – таксама…

Некалі прачытаў выраз Марціна Бубера: «Кібуц – гэта ўзорны не-правал. Гэта не поспех, але ўзорнае не-паражэнне» (прыведзена, напрыклад, тут). Мяркую, калі замяніць слова «кібуц» на «Ізраіль-2017», вялікай памылкі не будзе.

* * *

Бонус аматарам штучных моў. Паказаная вулачка ў Петах-Тыкве, што носіць імя д-ра Заменгофа, ураджэнца Беластока, які жыў і ў Гародні. Дзе таксама ёсць вуліца, названая ў гонар «доктара Эсперанта».

Вольф Рубінчык, г. Мінск,

18.07.2017

wrubinchyk[at]gmail.com

Апублiкавана 19.07.2017  00:07

Б. Гольдин. Курсом “Титаника”

Борис Гольдин

Цикл “Все работы хороши – выбирай на вкус” (часть 5)

Нечего стремиться в высоту,
Чтоб превратность не свела с бедою,
Чтоб изведать жизни красоту,
Нужно дорожить любой судьбою.
А.Болутенко

Попрощался с Флинт-Центром. Но получилось так, что, сказав ему: “Прощай”, тут же произнес: “Здравствуй” другой работе. Словно в доброй сказке, он “передал” меня, как эстафетную палочку, в другие руки, при этом легко подталкивал, чтобы осторожно переступил на следующую ступеньку моей трудовой деятельности.

– Теперь ты без работы.Что будешь делать? – спросила миссис Шарон, бывшая заместитель директора Флинт-Центра.

– Хотел бы попасть в команду службы безопасности.

– Президент охранной компании Рон Хармон. Кстати, вы знакомы. Он приходил на работу все время в гражданской одежде. Встречались каждый день.Ты стоял по одну  сторону входных дверей, а он – по другую. Я поговорю с ним.

Вспомнил, что мы часто беседовали о жизни. Он спрашивал меня о Советском Союзе, рассказывал о своей семье. Но ни словом не обмолвился, что он президент компании. Скромность украшает человека.

Есть самые разные компании: охрана без оружия, охрана со спецсредствами, со  служебным травматическим или огнестрельным оружием.

– У нас охрана и патрулирование без оружия,- сказал Рон при нашей встрече. –  Много объектов. Но сначала надо сдать тест на должность офицера службы безопасности, а затем получить лицензию.

– Потом будет интервью? – спросил я.

Рон улыбнулся:

– Ты каждый день проходил интервью. Помнишь  наши разговоры?

В домашнем “университете” началась перестройка. Моя жена села со мной за изучение толстого “учебника” для сдачи теста.  Новые слова, новые выражения, новые термины. Тяжело ей было с учеником…

Как у Корнея Чуковского:

– Ох, нелегкая это работа —

Из болота тащить бегемота!

Вскоре  еще один человек подключился к “бурлацкому” труду – мой  старший сын Юра. К этому времени он уже приехал к нам и трудился в одной из охранных компаний.

С английским языком проблем у него не   было. Быстро прошел тест на офицера службы безопасности и получил лицензию на работу.

Пришло время экзамена. К моей радости правила разрешали сдавать тест на родном языке. Хорошего переводчика долго искать не пришлось. Им стал… сын Юрий.

Когда все испытания остались позади, Рон (Ron Harmon) сказал мне:

– Поздравляю с первым днем работы офицера службы безопасности (security officer). – В центре города стоит круглое здание. Там  расположена штаб-квартира Симфонического оркестра Сан- Хосе. Регулярно проходят репетиции и выступления. Менеджер оркестра Марк введет тебя в курс дел. Моя задача состояла в том, чтобы никто не украл ни одного музыканта, ни одного музыкального инструмента, ни концертного зала.

Так я пополнил подразделение службы безопасности “The Asset Assurance Co.”

Это был один из старейших музыкальных коллективов Америки. Возраст оркестра  перевалил далеко за сто лет. Музыканты часто сопровождали выступления гостей из России – Мариинского театра, Московского балетного театра, известных солистов.

Через пару месяцев понял, что я везучий человек. На английском я еще не был готов что-то творить. Рука стремилась, но “тормоза” не пускали. Они вдруг куда-то пропали, и однажды утром во мне проснулся прежний активный журналист. Но он не вставлял палки в колеса работнику охраны. Одно – другому не мешало.

К слову, в то время, как грибы, почти во всех штатах появлялись газеты на русском языке, да еще платили гонорар за публикации. Так получалось, что от своей работы я получал много удовольствия: была чудесная языковая практика. Одновременно я изучал английский в колледже, а с нашими гостями не забывал родной язык. Никуда не надо было звонить, договариваться насчет интервью для газет. Все тут у тебя рядом, под боком. Были и такие моменты, когда короткие минуты знакомства перерастали в дружеские отношения.

Но однажды закрылся источник моего журналистского вдохновения. Леонид Г. был в одном лице директором и дирижером «нашего» оркестра. Музыкальное образование получил в Киеве и Москве. Прекрасно говорил на английском.

Как-то я обратился к мистеру Г.

– Хочу рассказать об оркестре в журнале “Вестник”, который выходит на русском языке.

Ответ, честно, удивил. Бесцветным тоном сказал сквозь зубы:

– Нам этого не надо.

Через час приехал сам хозяин охранной компании мистер Рон Хармон.

–  Что случилось? Русский директор не хочет, чтобы ты у него работал.

– Хотел написать статью про оркестр, а он…

– У меня двадцать объектов. Место тебе найду.

Как говорится, ничего на свете нет тайного. Все когда-то становится явным. Так было и в этой истории. Прошло много лет, и, как в басне Крылова, ларчик просто открылся. Мистер Г. много лет “вел” оркестр верным курсом – курсом известного нам с вами “Титаника”. За концертной программой пряталось медленное погружение в болото – болото банкротства. И офицер службы безопасности, да еще и с журналистским опытом, ему был не нужен.

“WELLS FARGO BANK”

Однажды меня срочно вызвали.

– Сегодня заступаешь на охрану ” Wells Fargo Bank”. Познакомься с приметами предполагаемого грабителя,- сказал менеджер.

Он протянул мне лист бумаги, где подробно были описаны все детали: цвет глаз, рост, одежда –  все, как обычно, в таком случае. Особые приметы – уж очень  худой. Да еще, если говорить  политкорректно, афроамериканец.

– Все понятно? – спросил Хосе Санчас. – Если что, в твоем распоряжении есть  телефон, радиотелефон и сообразительность.

Этот банк был одним из крупнейших в округе Санта Клара. Шустрые парни в поиске легкой добычи иногда захаживали сюда. По просьбе руководства наш президент открыл пост охраны на втором этаже. Отсюда, как на ладони, просматривался огромный  зал и его посетители.

… Я ждал грабителя уже девятый день. Его приметы, как стихи Есенина, запомнил наизусть.

Стоп! Что это? Вижу, что одна из красивейших операторов банка выскочила из зала. Она кого-то испугалась. Я стрелой устремился вниз.

– Что случилось?

– У него огромный нож и он стоит и играет с ним, – ответила женщина.

Парень был хорошо упитан. Белый. В синем спортивном костюме. С рюкзаком за спиной.

– Ошибка в приметах вышла, – подумал. – Но это не важно.

Тут же отправил в наш центр тревожный сигнал и связался с полицией. Три офицера службы безопасности выросли словно из- под земли. Они увидели интересную картину. Мужчина играл с ножом и громко говорил:

–  Показываю фокусы.

Он хорошо видел охрану и не собирался ретироваться.

На улице моросил дождик. Наступали сумерки. Зажглись уличные фонари. В банке же было тепло и светло. Вдруг “фокусник” стремительно направился к выходу и бодро зашагал по улице.

В это время к банку подъехали с мигалкой четыре машины. Полицейские  поинтересовались в каком направлении умчался нарушитель порядка. Через десять минут одна из машин вернулась. Мне осталось только опознать любителя острых ощущений.

Скоро прибыл и Рон Хармон. Направился ко мне.

–   – Спасибо за работу. Приметы подтвердились?- спросил он.

– Нет,- ответил я и тут же подробно описал нашего “гостя”.

–  Получается, что теперь надо ждать настоящего грабителя,- ответил он.

Информация была верной. Через несколько дней появился парень, худой, как щепка. Сразу же я отправил два тревожных  сигнала: один – в штаб нашей компании, другой – в полицию. На этот раз приметы совпали на сто процентов.

Опубликовано 18.07.2017  22:19 

Ул. Мехаў. Глыток Ізраіля (2)

Заканчэнне. Пачатак тут.

Уладзімір Мехаў (Уладзімір Львовіч Няхамкін, 1928–2017). Фота 2014 г. з tut.by.

3

Мы знаходзіліся ў чарговым пункце нашага маршруту па краіне – за вокнамі гатэльнага нумара воддаль сінела зноў жа біблейскае для нас Тыверыядскае возера, калі Ізраіль скаланула: утрапёны рэлігійны фанатык забіў Іцхака Рабіна. Прэм’ер-міністра. Папулярнага военачальніка. Дальнабачнага палітыка. Пагляднага, мужна прыгожага чалавека. Мы бачылі яго ў Варшаве, калі Польшчай і светам адзначалася пяцідзесяцігоддзе з часу паўстання Варшаўскага гета. Ён стаяў на трыбуне каля помніка паўстанцам увасабленнем годнасці свайго народа, у нейкай ступені сімвалам сілы, якая не дапусціць паўтарэння знесенага гэтым народам у трыццатыя-саракавыя.

Скалануўся не адно Ізраіль – скаланулася планета. Нездарма на пахаванне з’ехаліся праз дзень лідэры больш як васьмідзесяці краін. Наша сімпозіумная каманда адразу пасля пачутага жалобнага паведамлення ў шоку сабралася на спантанны мітынг. Рабін быў для нямецкіх удзельнікаў сімпозіума не толькі высокім дзяржаўным дзеячам краю, дзе гасцявалі, – аўтарытэтны тутэйшы сацыяліст, ён быў для іх, сацыял-дэмакратаў, таварышам па перакананнях, аднапартыйцам. Угнечаныя, яны і гаварылі пра яго, як пра “геносэ” – таварыша. Глыбока паважанага таварыша.

Яўрэй забіў яўрэя… Вякі мусіруецца показка аб злітнасці і ўзаемападтрымцы яўрэяў. У сапраўднасці ж маім супляменнікам не менш, чым гэта ёсць у іншых этнасаў, уласціваяя ўнутрынацыянальная няўжыўчывасць.

Успамінаецца анекдот. Яўрэй, пацярпеўшы караблекрушэнне, трапіў на ненаселены востраў. Як Рабінзон Круза. Праз колькі гадоў яго там адшукалі. Убачылі – у адзіноце ён не толькі ацалеў, а ператварыў востраў у прыстойнае котлішча. Нават дзве сінагогі паставіў. “Навошта ж дзве?” – пацікавіліся людзі. “У гэтай малюся”, – паказаў адшуканы на адну сінагогу. “А ў гэтай нагі маёй не будзе!” – плюнуў у бок другой.

Сярод немалой і ўплывовай у Ізраілі рэлігійнай часткі насельніцтва персанажаў, падобных да героя анекдота, можна стрэць не так і рэдка. У іудаізме і даўней было, і цяпер застаецца процьма разгалінаванняў. Вернікі ходзяць у розныя сінагогі (у бок “несваёй” гатовы плюнуць!), трымаюцца розных вытлумачэнняў пастулатаў талмуда, аддаюць дзяцей у розныя школы, нават па-рознаму апранаюцца. Зацята выяўляецца ўзаеманецярпімасць і па-за пространі вузкаклерыкальных спрэчак.

На прыхільнікаў і апанентаў былога прэм’ера разбіла ізраільцян настойлівае імкненне нябожчыка пераламаць характар адносін сваёй дзяржавы з арабскім акружэннем. Ён гатовы быў да самых рашучых крокаў, каб толькі Блізкі Усход перастаў быць на планеце парахавой бочкай. Аж да страшнага для Ізраіля, з пункту гледжання слепа бескампрамісных ультрапатрыётаў, накшталт яго забойцы, – аж да вяртання ворагам заваяваных у войнах з імі тэрыторый. У прыватнасці, Галанскіх вышыняў – Сірыі.

Мы там былі, на Галанах, якія цяпер такая балючая праблема для Ізраіля – ваенная, палітычная, псіхалагічная. Вачам адкрываецца з іх прасцяг далёка-далёка ўперадзе. І не дужаму знаўцу вайсковага бачна, што за зручная гэта пазіцыя для абстрэлу з гармат Ізраіля мала не ўсяго. Баявому генералу Іцхаку Рабіну тое ясна было больш, як каму, – ён жа і да аперацыі па выгнанні адсюль сірыйцаў меў колісь непасрэднае дачыненне. Але іншае ён таксама разумеў больш, як хто. Што ніколі не ўсталюецца ў рэгіёне мір, калі Ізраіль будзе з суседзямі пыхлівы. Калі чуць будзе толькі сябе – пераможцу ў шматгадовым процістаянні. Свая праўда тут у яўрэяў – свая ў арабаў. Толькі чуючы і ўлічваючы абедзве, можна суцішыць напал узаемных прэтэнзій, наблізіцца да міру.

“Рабінаўцы” ў ізраільскім грамадстве драматычнасць сітуацыі разумеюць, “антырабінаўцы” – разумець не хочуць. “Экстрэмісты правага толку не маглі дараваць Рабіну супрацоўніцтва з Арафатам і іншымі лідэрамі з “варожага стану”, – цытую з газеты, прывезенай з падарожжа. – Прэм’ер-міністру пагражалі, яго намеры зласліва высмейвалі на шматлікіх акцыях пратэсту. 4 лістапада 1995 года нянавісць дайшла да пункту кіпення…”

Мы пабывалі ў Тэль-Авіве на плошчы Цароў Ізраіля – цяпер плошчы Рабіна, – дзе адбылася трагедыя. У жалобнай скрусе туды прыходзілі тысячы і тысячы людзей. А брук быў да слізгаты заліты парафінам тысяч і тысяч запаленых свечак…

Мы пабывалі ў Іерусаліме на гары Герцля – ганаровым могільніку Ізраіля, дзе зямлі быў аддадзены і гэты яго выдатны сын. Да магілы і ад магілы цякла таксама бясконцая людская плынь. І таксама гарэлі тысячы свечак.

4

Помніцца забаўнае з кнігі мемуараў Голды Меір. Узначальваючы ў сямідзесятыя гады ізраільскі ўрад, яна была неяк з візітам у адной новаўтворанай афрыканскай дзяржаве. Падчас знаёмства з краінай яе дзесьці завялі там у хаціну да старой абарыгенкі, са светам, няблізкім ад роднай вёскі, знаёмай не дужа. Так і так, растлумачылі, пані хоча паглядзець як ты, бабуля, жывеш. Пані прыехала здалёк, аж з Іерусаліма. І гаспадыня пакрыўдзілася: “Вы за дурную мяне лічыце? Іерусалім – на небе!..”

Не толькі фактам, што пабываў у ім, а і шмат чым убачаным сведчу: Іерусалім – на зямлі!

Загадчыца бібліятэкі Саюза беларускіх пісьменнікаў, калі сказаў ёй перад паездкай, куды збіраюся, папрасіла:

– Будзеце ў Іерусаліме, пакланіцеся Святому гораду і ад мяне.

Пакланіўся. І таму, што выканаў просьбу, і таму, што ў сабе таксама адчуў патрэбу зрабіць гэта.

Што азначэнне Святы напісана з вялікай літары – не памылка мая ці карэктараў. Так яно здаўна пішацца ў дачыненні да Іерусаліма людзьмі, якіх нельга не шанаваць. Так укленчваю я, нязрушны атэіст, перад асяродкам-калыскай трох вялікіх рэлігій. Было ж: не веру, а і веру, ва ўсякім разе, як шчыры вернік, выглядваю і дзе тут уваскрэс зняты з крыжа Хрыстос, і дзе ўзнёсся прарок Магамет, і што асталося ад храма цара Саламона. “Наступным годам – у Іерусаліме!” – на працягу колькіх стагоддзяў дэвіз і самасардэчнае ўзаемнае пажаданне яўрэяў у дыяспары. Але скрозь у свеце і для хрысціян, для мусульман гэта горад вякі і вякі летуценны. Калейдаскоп самых рознатыповых твараў, узораў нацыянальнага адзення, гаворак прамільгвае ўваччу і ўвушшу, калі брыдзеш тут па вуліцах, стаіш у чарзе да труны госпадавай, апынаешся ў лабірынце муроў старажытнага рынка – квартальчыкам арабскага, квартальчыкам яўрэйскага, квартальчыкам армянскага, зноў арабскага, зноў яўрэйскага і яшчэ, яшчэ.

Яго называюць таксама Вечным горадам. Ведаючы пражытае і перажытае ім, верачы ў будучыню. Ён жа расце, будуецца. Прыгожа, строга па-іерусалімску будуецца: не з гатовых бетонных блокаў, не з цэглы – выключна з дарагога натуральнага каменю. Плануецца – палова тэрыторыі будзе зялёнай. Бульварамі, паркамі, яшчэ куткамі дрэў, кустоўя, кветак.

Падобна на тое, што наведаная Голдай Меір афрыканка не адна гэтак думала: Іерусалім – на небе. На схіле XIX стагоддзя сюды перабралася з Усходняй Еўропы – з Расіі, Аўстра-Венгрыі, Румыніі – не так мала замарочанай яўрэйскай галоты, якая сэнс жыцця бачыла ў чаканні прыходу месіі. Перакананыя, што Іерусалім, калі не сама пры Богу на небе, то, прынамсі, бліжэй да зіхатлівай райскай высі, чым любое іншае месца на зямлі, і дзе, значыць, як не тут, пасланцу боскаму адтуль спусціцца, бедакі гэтыя наглуха адасобіліся ад грэшнага наваколля, у стэрыльнай праведнасці рыхтаваліся сустрэць Заступніка першымі. А ўжо ён разбярэцца – хто варты, хто не варты вышняй ласкі.

Месія, як вядома, затрымліваецца. Ужо не пра-пра-прадзеды, што сюды дапялі быць пры моманце ягонага спуску, – іхнія наступнікі таго імпэтна пільнуюцца. Гэтак жа ўнікаючы стасункаў з усімі, хто інакшы. Гэтак жа носячы ў спёку шэрыя сурдуты, чорныя штаны, увабраныя ў белыя панчохі, чорныя капелюшы, – словам, выглядаючы, як яўрэі на палотнах Рэмбранта і яго сучаснікаў. Гэтак жа песцячы доўгія, у безбародых хлопчыкаў падплоеныя пэйсы. Не дапускаючы ў жытло ні тэлевізараў, ні радыё, ні свецкіх кніг і музыкі. Аддаючы дзяцей у школы з адпаведным пурысцкім навучаннем.

Ступіў у такі квартал – і як у змрочнасць сярэднявечча трапіў. А сказалі нам – гэткіх закуткаў не адзін у суперсучасным масіве горада. Хто жыве тут – жыве ва ўбостве, цеснаце, маральнай здушанасці.

Але Іерусалім на зямлі, дбаць пра надзённы свой хлеб мусіш, нават чакаючы месію. Крамак, выгарадак саматужнікаў, канторак дробнага бізнесу хапае і ў гэтых чакальнях. А ў ачагах найвысокай духоўнасці – бліз вяршынных для хрысціян, мусульман, іудзеяў храмаў, ды і ў сценах, пад дахамі храмаў, – хапае гандлю. Нібы сын божы гандляроў з храма не выганяў. Гандлююць свечкамі, буклетамі, рытуальнай драбязой храмавыя служкі і манахі. Круцяцца на падыходах да выдатнасцяў, хапаюць стрэчных за штаны, за рукі малыя і бальшыя арабчаняты, сталыя мужчыны: купі з гэтай мячэці ці царквы фатаграфіі – за шэкелі, долары, маркі, бяром усё! Маеш магчымасць узбагаціць хатні фотазбор рарытэтным – зняцца ў сутарэнні каля ясляў, у якіх немаўлём ляжаў Збавіцель.

Месцы з такім наплывам людзей, прытым людзей з грашыма – зарубежныя турысты! – не могуць быць абмінутыя папрасімцамі. У краіне іх небагата, менш, чым цяпер у нас, але сустракаюцца. Зрэшты, былы СССР – такая яму выпала планіда – каго-колечы з іх туды і падкідвае. У гарадку каля Тэль-Авіва я нямала здзівіўся, пачуўшы п’янаватае на ўсю вуліцу:

И крепко же, братцы, в селеньи одном

В ту пору любил я девчонку…

Гарлаў пабіраха. З твару разанскі, пензенскі, самарскі русак. З тоўста перабінтаванымі, як цяпер бачу, пальцамі. Не пашэнціла, як адкаркоўваў пляшку? Якім ветрам, якім фартэлем латарэі, што завецца лёсам, яго закінула на зямлю, у расійскай мінуласці наўрад ці памінаную ім без мацюкоў?

Ды ў Іерусаліме прыцягнуў маю ўвагу пабіраха мадэрнізаванай мадэлі. Апрануты на манер статыста з імпрэзы на антычную тэму – у туніку і фольгавы шлем рымскага воіна, – ён арганічна ўпісваўся ў старажытнае навокал. З імітаванай пад старажытную ж лірай спяваў на іўрыце быліннае, і бляшанка перад ім пуставала непадоўгу.

На зямлі ён, Святы і Вечны горад. Зямным тут аказваецца нібы нанебнае біблейскае – да роўнага біблейскаму ўзнімаецца зямное.

Пройдуць стагоддзі, звякуюць сваё пакаленні – наша, наступнае, церазнаступнае, – і паданні Халакоста, несумненна, стануць упоравень з біблейскімі. Для яўрэйства, для чалавецтва наогул. Але сёння жахлівае, што абуджаецца гэтым словам, занадта ад нас яшчэ блізкае. Не ў памяці найдалёкіх патомкаў, а ў яве, поруч жывуць людзі, што зведалі яго катоўні і вогнішчы, – у Ізраілі, дарэчы, нямала колішніх вязняў лагераў знішчэння і гета. Смутак, ім спрычынены, не толькі агульны, рытуальны, а мала не ў кожнага яўрэя і свой, гэтак мовіць, лакальны – па бацьках, загнанных у газавую камеру, па сястры ці браце, расстраляных у Панарах пад Вільняй ці ў Бабіным Яры ў Кіеве.

Страшнае і выдатнае ў Іерусаліме месца мемарыял Яд-Вашэм. Мемарыял, які паказвае, што гэта было такое – Халакост. Мемарыял, вядомы цяпер ва ўсім свеце. Нам кінулася, праўда, у вочы, што натворанае гітлераўцамі супраць яўрэяў на абшарах былога СССР адлюстравана ў экспазіцыі слаба. Калі мемарыял узводзіўся, не цяперашняе стаяла ў свеце палітычнае надвор’е. Савецкую афіцыёзную прапаганду ад размоў пра здзейсненае нацызмам супраць яўрэйства курчыла. Масква з большай ахвотай насаліла б установе, што занялася даследаваннем гэтага, чым ёй памагла б. Пагатоў установе ізраільскай.

Але прычыну таго і разумеючы, крыўдна. Як ні выглядаў што пра мінскае гета – нічога не выгледзеў. Ні здымка, ні чыйго ўспаміну, іншага сведчанн пра тое, як там было, якое моцнае і мужнае дзейнічала падполле, якіх адважных байцоў дало яно лясной арміі народных мсціўцаў. Між дрэў з імёнамі “праведнікаў”, як называюць у Ізраілі неяўрэяў, якія хавалі-ратавалі ад фашысцкіх вылюдкаў яўрэяў, абышоўшы гэтых дрэў ладна (не ўсе, вядома, – у межах мемарыяла высаджана ўжо тры тысячы зялёных памятак удзячнасці), на шыльдачку з беларускім, рускім імем не натыкнуўся. Ведаю, яны тут ёсць – падалей ад уваходнай брамы, пры маладзейшых, нядаўніх высадках. Ды доўга ж іх трэба шукаць сярод імён з Польшчы, Югаславіі, Галандыі, Бельгіі, Францыі, Германіі.

Дзе сэрца сціснула болем і ў горле закамянела – не прадыхнуць, гэта ў зале памяці загубленых у лагерах смерці і гета дзяцей. У густой чарнаце люстраныя сцены множаць да безлічы, да мірыядаў россып электрычных агеньчыкаў. Ствараецца ўражанне – светлячкамі-зорачкамі мігцяць непрыкаяныя дзіцячыя душы. Немаўлят, малышоў, падлеткаў. Пастраляных, падушаных газам, утрупянёных эксперыментамі ўрачоў-нелюдзяў. Вымаўляецца імя – зноў і зноў называецца тут да паўмільёна паведамленых ужо мемарыялу імён, – і ў мірыядах зорачак нейкая гасне… У вусцішнай цемені залы я ўключыў дыктафон. Запісаў некалькі хвілін гучання імён. Дома цяпер разоў колькі запісанае слухаў – сэрца, як там было, у Яд-Вашэме, сціскаецца.

Вядома, мы пастаялі каля Сцяны Плачу. Бязверац, я перад тым, як на запаветнае для іудзейства месца ступіў, пасмяяўся. З гідава напаміну, што ў расколінкі недалому колісь найвелічнага ў Іерусаліме збудавання навалам кладзецца цыдулак-зваротаў да Усемагутнага, прысылаюцца цяпер нават факсам, але адказу на зварот не атрымаў пакуль ніхто. Што ж мяне праняло, як сам да выпетраных глыбаў падышоў? Як прыклаўся рукой да нагрэтых сонцам шэрых камлыг, што гэтулькі за тысячагоддзі пабачылі? Куды, у якое бязмежжа звярнуўся са сваім, што журбой у глыбінях памяці? Чаму не змог утрымацца ад слёз? У храмасомах ускалыхнулася геннае, напамінаючы, хто я ёсць? Тое, што ад продкаў і што пяройдзе патомкам? Пра што пісалі мне, здаралася, у паскудных ананімках?

Узрушаны, агорнуты пачуццём, адначасова зразумелым і не зразумелым, збочыў я там у апартамент пры святыні. Прыўваходнаму ў чорным, натужыўшыся, сваім гаротным ідышам растлумачыў, што хачу апартамент паглядзець, што я з Мінска. Пачуў зычлівы адказ па-англійску – сяк-так я сэнс ухапіў, – што ў іх тут заўсёднікам і адзін масквіч. Падышоў да азызлага старога з барадой Карла Маркса. Седзячы на зэдліку не Марксам нават – Саваофам, той таксама пачаў гаварыць са мной на ідышы. Як у Мінску жывём, ці не галадаем? Увесь яшчэ ў толькі-толькі адчутым, я забыўся з ідыша і што ведаю.

– Па-руску табе лягчэй? – пацвеліўся Саваоф.

– Па-руску, па-беларуску.

– Чаму па-беларуску?

Адказаў, чаму. Пацвельвацца перастаў, перайшоў на «вы». Здзівіўся, што я прыехаў у Ізраіль не назусім. Па-руску ўжо зрабіў ушчуванне. Але неўзабаве вярнуўся да ідыша. Замармытаў пра яўрэйскае братэрства. Я ўлавіў – просіць грошы.

Гледзячы на схіленых над фаліянтамі будучых рабінаў, на мудразнакавае на сценах, ды ў настроі, якім быў агорнуты, ды, як зразумеў з мармытання, на боскае, на храмавае – як можна было не даць? З выбачэннем, што на большае не цягну, даў дзесяць шэкеляў. Саваоф жвава засунуў іх у кішэню.

З апартамента выйшаў, ушалопіў – сабе ж вымантачыў, не Богу! У аўтобусе расказаў – немцы, падарожнікі больш бітыя, пасмяяліся:

– Як для Бога, дык, вядома, мала, а як яму – замнога!

На зямлі, на зямлі нябесны горад Іерусалім!..

5

Тэма, якую, безумоўна, абмінуць не магу – ізраільцяне з нашых былых суайчыннікаў. Сваякі, сябры, блізка і няблізка знаёмыя, што жывуць цяпер на берагах Міжземнага і Чырвонага мораў, край пустыні Негеў, у тым самым Іерусаліме, паўсюль у гарадах, гарадках, кібуцных пасёлках краіны.

Божачкі, колькі іх ужо тут! Лічбу не назаву, але што рускую, грузінскую, узбекскую гаворкі, яшчэ якія з тэрытарыяльна раней эсэсэсэраўскіх можна пачуць у Ізраілі скрозь, пераканаўся асабіста. Гучаць з вуснаў яўрэяў і неяўрэяў. Неяўрэі – мала не трэцяя частка люду, што перабраўся сюды з СССР, перабіраецца з СНД. Мітрэнга для рабіната.

Пераглядаю занатаванае ў блакноце, пераслухоўваю запісанае дыктафонам – і спрачаюцца між сабой, сярдзіта адзін аднаму пярэчаць гэтыя мае нядаўніяя ізраільскія суразмоўнікі.

Экзальтаваная да істэрычнасці настаўніца – такой помніцца з Адэсы, такой убачыў у Тэль-Авіве, – пры сустрэчы была высакамоўнай:

– Вы прыехалі ў цудоўную, дзівосную, казачную краіну!..

Дачка ж прыяцеля, выпускніца Мінскага радыётэхнічнага, у якой па шкале ўладкаванасці ўсё, як гаворыцца, у норме – і працуе па спецыяльнасці, і кватэра, машына ўжо куплены, – досыць кісла паціснула плячмі:

– Ай, дзядзя Валодзя, ну што гэта за краіна! Зразумела, у нашай (!) было лепш, цікавей. Ды ўжо ж перабраліся…

У мінулым мінскі прафесар, доктар навук, які ў Ізраілі больш бізнесмен, чым навуковец, і па справах бізнесу часты наведнік Мінска, не адчувае сантыменту да пакінутага:

– На дзень-два ў вашыя бязладдзе, дурату акунуся – і нясцерп назад. Няма ў мяне настальгіі. Дома я тут!..

Ды афіцыянтка з дыпломам тэхналагічнага інстытута, горка каля нас у рэстаране затрымаўшыся – людзі ж толькі-толькі з яе роднага горада! – з адчаем выкрыкнула:

– Мы падыхаем тут ад настальгіі. Па-ды-хаем!..

Скрыпач, мой даўні сябра, што быў у Мінску аўтарытэтным педагогам, але якога не помню ў нас канцэртантам, тут канцэртуе актыўна. З жонкай піяністкай. З аркестрамі. У асветных праграмах. У сюжэтных літаратурна-музычных кампазіцыях, сцэнарыі якіх сам і выстройвае. Запэўніваў:

– Для творчага чалавека ў Ізраілі ўмова адна – будзь ініцыятыўным і не апускай рукі. Маеш гэтыя якасці – не прападзеш. Выявіцца ёсць дзе!..

Калега ж літаратар, вестка пра ад’езд якога з радзімы шчыра мяне здзівіла – у адрыве ад выдавецтваў, часопісаў, газет, з якімі быў звязаны, ад праблем, што займалі яго, як публіцыста і крытыка, чым будзе за мяжой жыць, на што разлічвае? – песімістычнае маё прадчуванне пацвердзіў:

– Нікамусечкі я тут не патрэбен. Ні сам, ні мая пісаніна…

Палярнае разыходжанне меркаванняў. Мантэкі і Капулеці. Расколата ў краіне не толькі грамадства цалкам, што яскрава паказала гібель Рабіна, – свой раскол сярод былых савецкіх і постсавецкіх.

Помніцца, у Варшаве, дзе мы былі, я ўжо згадваў, з нагоды пяцідзесятых угодкаў паўстання гета, срэбрагаловы, з працінальным паглядам ізраільцянін да мяне пры знаёмстве прычапіўся: чаму я, як сказаў ён, на чужыне, а не дома? На дыскусію, што для чалавека дом, што чужына, настрою, ды і часу, не было, – я адмахнуўся: “Стары ўжо, нашто я вам?” Ізраільцянін не адчапіўся: “Вы нам і не патрэбны – патрэбны вашы ўнукі…”

Дзяржава, насельніцтва якой складаецца ў вялікай долі з імігрантаў, – заўсёды плавільны кацёл. Пераплаўляюцца ў адно, зусім знатуралізоўваюцца, сапраўды, не дзеці нават імігрантаў – унукі. Мы бачылі ўнукаў сваякоў і знаёмых, што нарадзіліся ўжо ў Ізраілі. Чэшуць на іўрыце, дзедаву-бабіну родную мову, хоць збольшага разумеюць, не ўжываюць – не свая. Усё дзедава-бабіна – з неразумелага, дзіўнага.

Але самі, хто ў сталасць увайшоў не тут, “уплаўляюцца” ў новае цяжка. Усё роўна, шчаслівыя эміграцыяй, ці не могуць сабе зробленага дараваць…

* * *

Мы прывезлі з падарожжа касету з папулярнымі ізраільскімі песнямі. Слухаю “Алілую”, “Залаты Іерусалім”, астатняе – пашчыпвае ў вачах. Сказаць няпроста – чым, а шчымліва-блізкае, сваё.

Па радыё чую Лучанковы “Верасы”, Семянякаву “Ты мне вясною прыснілася…” – шчыміць-забірае зноў. Таксама пранізліва блізкае!

Як ва ўнуку зліліся ў адну, не раздзяліць, беларуская і яўрэйская крыві, так ува мне зліліся-перапляліся беларускія і яўрэйскія болі, радасці, цікавасці, хваляванні. Суіснуюць, адно другое ўзбагачаюць, бывае, між сабой спрачаюцца.

З тым усім было і ўспрыманне мною Ізраіля.

Правільнае, няправільнае – не ведаю. Маё!

Падрыхтаваў да публікацыі В. Р. паводле зборніка “Поклон тебе, Иерусалим” (1996)

Апублiкавана 17.07.2017  21:11

«У Шагала в голове ангел»

Б. Галанов

Марка Шагала я увидел в Третьяковке на открытии выставки его рисунков, переданных им в дар галерее. Это было летом семьдесят третьего, спустя полвека после его отъезда за границу. Приехал бы раньше. Давно мечтал. Но Министерство культуры не спешило пригласить. На Западе Шагала признали одним из самых великих художников ХХ века. У нас и с признанием не торопились. Упоминали вскользь, сквозь зубы, почти всегда негативно. Картин не показывали. Еще в 20-е годы упрятали в запасники.

   

Здесь и далее – шагаловские рисунки из книги И. Э. Ронча «Мир Марка Шагала» 1967 г. (на идише). Книгу прислал нам пинчанин Р. Циперштейн.

Когда Париж посетила Фурцева с визитом, на спектакле в «Гранд-опера» ее посадили рядом с Шагалом. Фурцева равнодушно рассматривала плафон оперы, расписанный художником. Прекрасные воздушные музы кружились в веселом хороводе. Шагал сказал Фурцевой, что хотел бы побывать на родине. Министерша ответила строго, как провинившемуся школьнику: «Не надо было уезжать».

Господи, если бы не уехал, как бы сложилась жизнь? Разделил бы судьбу Михоэлса, Бабеля, Мейерхольда. Мир не узнал бы его полотен.

В конце концов Министерство культуры смилостивилось. Посоветовались где надо и с кем надо. Пригласили.

В ту пору Шагалу было восемьдесят шесть. Поверить в это было трудно. Моложавый, подтянутый. Ходит легко, стремительно. Собравшимся на выставке сказал короткую речь. Ее записал и сохранил известный искусствовед Александр Каменский: «Вы не видите на моих глазах слез, ибо, как ни странно, вдали я душевно жил с моей родиной и родиной моих предков».

Мы подошли к Шагалу, представились, попросили дать интервью для «Литературной газеты». Назавтра в гостинице «Россия» он беседовал с нашим корреспондентом Наумом Маром. «Один час с Марком Шагалом» – кажется, впервые в советской прессе громко, во всеуслышание, с симпатией к художнику было произнесено его имя.

Недавно я перечитал это интервью. Шагал делился своими впечатлениями. Побывал в Большом театре, в Кремле, ездил в Ленинград. В Русском музее любовался дорогими ему Врубелем, Борисовым-Мусатовым, Левитаном. В Эрмитаже первым делом бросился к «своим» Рембрандтам. На Мойке отыскал дом бывшей школы поощрения художников. На дверях табличка «Союз художников». «Спрашиваю пожилую консьержку: «Мадам, не здесь ли прежде была школа поощрения художников? – «Да, товарищ, кажется здесь». Обрадовался, как маленький. Уже и сам вижу: вот она, моя лестница, здравствуй! А направо, за углом, дверь в кабинет директора школы Николая Константиновича Рериха».

Сколько дорогих воспоминаний! Но главного не запланировали: художника из Витебска не пустили в родной Витебск. Ради свидания с ним он готов был отказаться от любого запланированного мероприятия и всех, вместе взятых. Более неуклюжего, бестактного поступка нельзя было придумать и все-таки придумали! К встрече с Витебском готовился давно, ждал ее, мечтал о ней: «Давно уже, мой любимый город, я тебя не видел, не разговаривал с твоими облаками, не опирался на твои заборы. Как грустный странник, я только нес все эти годы твое дыхание на своих картинах. Так беседовал с тобой и как во сне видел». И все-таки не довелось ни побеседовать, ни увидеть.

Он был ошеломлен, подавлен. Правда, в интервью сказал о своем огорчении вскользь, сославшись на свое здоровье: «Я решил отказаться от поездки в Витебск, потому что, как говорят, сильное волнение опасно для моего возраста».

Неправда. Ничего бы он так не решил. Чиновники решили за него. Из гуманных соображений? Да наплевать им было на его здоровье. Что эмоционально повлияет сильнее? Разрешение на поездку в Витебск или отказ? Искать старые витебские дворы и закоулки? Синагогу! Родительский дом. Сарай, на крыше которого дядя по ночам играл на скрипке? Где все это? Хватит ему впечатления от посещения Большого театра. Обойдется. На всякий случай дали понять, что Витебск вообще закрытый город. Иностранцев не пускают. Имеются военные объекты. Так что извините.

Прощаясь, Шагал подарил мне монографию о своем творчестве. На титульном листе написал: «Сен-Поль-де-Ванс. Будете во Франции, приезжайте. Сен-Поль открытый город для всех. Иностранцам к нам можно».

Я улыбнулся невеселой шутке Шагала и про себя подумал: дорогой Марк Захарович, до Сен-Поля мне добраться не легче, чем вам до Витебска.

Прошел год. Я был на Каннском фестивале. От Канна до Сен-Поля полсотни километров. Но надо доехать. Туда-обратно. Как бы дешево это ни стоило, моих фантастических суточных не хватит. Помог Володя.

В Канне я познакомился с владельцем маленького фотоателье «Пляж» Владимиром Абуковым, просто Володей, как он просил его величать. Выходец из России, он был влюблен в свою родную Евпаторию. «Канны ей в подметки не годятся. И не спорь, пожалуйста. Я согласен с Маяковским: «Очень жаль мне тех, которые не бывали в Евпатории». Voila». Было время, Володя считался в Канне фотообъективом № 1. Снимал всех кинозвезд. Но это время ушло. Теперь сидел в своей фотолаборатории за разноцветной занавеской из бамбуковых палочек, проявлял и печатал любительские снимки или подрабатывал на берегу, фотографируя девочек в бикини или пожилые семейные пары. О былой славе напоминала фотовитрина «Пляжа». Там блистали Софи Лорен, Джина Лоллобриджида, Клаудиа Кардинале. Я соблазнял Володю съездить на его «пежо» в Сен-Поль. Прибавишь к своей галерее портрет Шагала. Володя с сомнением качал головой. «Никто не узнает. Кому интересен старик? Позвал бы лучше в Сен-Тропец фотографировать Бриджит Бардо». Поехал по дружбе. Бескорыстно. Пообещав: «Ладно, сниму. Тебе не стыдно будет показать в Москве». Обещание сдержал, действительно прислал мне превосходный портрет Шагала с собственноручной подписью художника. «Как видишь, уговорами от меня многого можно добиться. Voila».

На развилке дорог, при въезде в город, мы увидели яркий щит: «Внимание. Ни шума, ни скорости. Зеленая зона Сен-Поля». Тихий, зеленый Сен-Поль с его узкими улочками и маленькой центральной площадью, откуда открывался вид на Приморские Альпы, с его увитыми диким виноградом домиками в точности походил на другие живописные городки, мимо которых мы проезжали. Художникам тут, должно быть, хорошо работалось. В разное время в этих местах жили Ренуар и Матисс, Леже и Пикассо.

Шагал встречает нас в просторном, светлом кабинете. Большое, чуть не в половину стены, окно выходит в сад. Солнце тепло и, кажется, по-особенному щедро освещает и этот белый дом под красной черепицей, и комнаты с ароматом цветов из сада, и причудливые шагаловские мозаики, и картины, картины…

Володя, неожиданно воодушевившись, начинает неутомимо щелкать фотоаппаратом, отбегает, приближается, присаживается на корточки, подняв аппарат высоко над головой.

– Вы сделаете меня сегодня знаменитым, – смеется Шагал.

Разговор заходит о поездке в Москву. Подробности еще свежи в памяти. Если невозможно рисовать карандашом, надо рисовать глазами, советовал Энгр. И, похоже, Шагал следовал этому совету. Он хочет приехать опять, специально. Написать несколько картин о родине, для родины.

– Может быть, их когда-нибудь выставят вместе с моими ранними работами. Ведь они почти все у вас.

Спрашиваю: помнит ли их Шагал?

– Еще бы! Помню лучше, чем вы можете себе представить. Помню свою каморку. В девятнадцатом писал там ночи напролет. Знаете, это все-таки было легче, чем лечь на матрас, присыпанный снегом. Впрочем, старался зря. К утру бедные мои листы желтели от сырости. Помню свои декорации для Еврейского театра. Помню, конечно, разные картины, те, что в России. Среди них несколько самых дорогих моему сердцу.

После паузы он задает вопрос, которого я ждал и опасался:

– Почему все-таки на моей родине не показывают моих картин? Почему о них не пишут? Нельзя? Не разрешают? Или не могут писать, потому что ничего невозможно увидеть?

Пока я собираюсь с духом, жена Шагала Валентина Григорьевна приходит мне на помощь:

– Марк, ну зачем ты портишь настроение хорошему человеку?

Но Шагал и не ждет ответа. Он высказал наболевшее, свою горечь и обиду. И сам перевел разговор:

– Господин Шагал, часто интересуются мои посетители, вы любите рисовать полеты? Да, люблю. Когда в хорошем настроении. Когда легко на душе, но часто я хочу улететь от преследующих меня ночных кошмаров. Выразить себя, свое состояние, свои полеты мне помогают не только люди – деревья, животные. Помогает женщина с охапкой сирени, помогает чистый белый цвет стволов березы, он кажется мне цветом счастливых. Во время войны я жил в Америке. Ехал с неохотой. Думал, что буду там делать?

Есть ли в Нью-Йорке трава, деревья? Его козы, которые играют на скрипке? Его голубые лошади и зеленые коровы, которые летают над Витебском и в Париже над Эйфелевой башней?

В соседней за кабинетом комнате висит автопортрет художника с ослом. Добрая и печальная морда занимает на полотне равноправное место с головой художника и даже чуточку теснит. Быть может, символизирует любовь художника к «малым сим». Старые мастера часто писали заказные портреты вельмож и автопортреты в обществе любимых охотничьих псов и породистых скакунов. Простой домашний скот разве не заслужил такой чести? В этом обществе он жил. Это детство художника.

Валентина Григорьевна говорит, что дед Шагала торговал скотом. Мальчик пропадал в его доме. С тех пор научился любить, жалеть и понимать животных. Вот на этом холсте, вероятно, изображен дед. Человек в картузе погоняет запряженную в телегу кобылу с раздутым брюхом. В ее чреве свернулся клубком еще не родившийся жеребенок. А в повозке задумчивая корова, которую дед везет на убой. Женщина, идущая за телегой с ягненком на плечах – в телеге ей уже места нет, – бабушка. С самых ранних лет знакомая сценка.

– Гены, – шутит Шагал. – Хотите отыскать гены? Не знаю, возможно, и так. Я плохой комментатор своих картин. Живопись не литература. Никогда заранее не могу придумать ни одного сюжета. Пикассо говорил: «У Шагала в голове ангел». Когда беру в руки кисть, просто немножечко мечтаю и немножечко вспоминаю. А критики мне потом объясняют, о чем я мечтал, что вспоминал. Свою родню? Свой Витебск? Он живет во мне восемьдесят лет. Скоро девяносто. И с этим ничего не поделаешь. В этом мое счастье и несчастье. Даже перспективу моих картин вижу из окон родительского дома на Второй Покровской улице. Так она тогда называлась. Теперь – товарища Дзержинского.

Над письменным столом Шагала большая картина в красноватых тонах. Панорама города, тоже, наверное, увиденная из окна на Второй Покровской улице. Теснятся бедные покосившиеся домишки. Человек в правом углу картины протягивает букет цветов своему городу. В левом – склоняется перед ним с любовью босоногий отрок. В руке палитра и кисть. А третья фигура, в глубине картины, с золотистым ореолом вокруг головы, как бы вдохновляет и благословляет художника. Сказочное шагаловское соединение фольклора с реальностью, фантастики и действительности.

Шагал говорит:

– Иногда молодые художники приносят мне свои работы. Они думают, я обрадуюсь, найдя в их картинах сходство с моими. Но это не так. Что толку в слепом подражании? Можно очень ловко скопировать внешние приемы, перенять их, не больше. У каждого художника есть свое, самое заветное, им одним пережитое, неповторимое. А кто, скажите, сможет повторить неповторимое, душу творчества, то, что не видел, не пережил, не знал? Кто за меня передаст самое «мое», все, что могу передать я? Ведь у меня свои краски, свой состав крови, унаследованный от матери, и незачем пытаться воссоздать все это химически, искусственным путем.

Шагал выходит со мной на веранду. По небу неспешно плывут перламутровые облака. А может быть, вовсе не облака, а шагаловские козы и овцы. Вокруг тишина: «Излюбленная, любезная сердцу». Такая, о которой поэт написал: «Царей и царств земных отрада – излюбленная тишина». Зеленая лужайка перед домом окаймлена густым лесопарком. Белеют стволы берез. Теперь я знаю, белый цвет березы – любимый цвет художника. На краю лужайки в тени каштана стоит причудливой формы белый камень. Шагал расписал его и украсил мозаикой. Мальчонка-пастушок или, может быть, какой-нибудь мелкий сельский божок, присев на корточки, свистит в дудочку. Это – дар Шагала Валентине Григорьевне, Ваве. Доброе ей напутствие в день рождения.

– Все, что я знаю, – говорит Шагал, – художник для того, чтобы успешно работать, должен любить. Я люблю людей и природу, люблю родину, которая почему-то меня не принимает. Люблю свою жену. Если каждый день смотришь в ее глаза, у тебя все будет хорошо.

Когда мы усаживались в машину, Шагал вдруг полюбопытствовал:

– Зачем вам понадобились мои фотографии? Собираетесь опубликовать интервью? У вас его не напечатают.

– Но предыдущее напечатали…

– Не знаю, не знаю! Тогда я был гостем Москвы. Проявили внимание. Об этикете позаботились.

…Интервью напечатали. Номер «Литературной газеты» я послал в Сен-Поль. От Шагала пришла открытка с видом – музей библейских рисунков Шагала, торжественно открывшийся в Ницце. «Я был так рад получить «Литературную газету» с теплым словом обо мне, – писал Шагал. – Спасибо вам и редакции. Может быть, еще увидимся». Он действительно был рад. Когда я вторично побывал в Сен-Поле, Шагал с надеждой говорил, что, может быть, наконец извлекут из запасников его картины и покажут. Очень дорожил знаками внимания родины, которые были так малы и редки. Всемирно признанный и прославленный, болезненно переживал молчание и забвение дома. С обидой сказал, что приезжавший сюда недавно известный советский писатель подарил ему свой роман во французском переводе: «Неужели подумал, что я мог забыть родной язык и не сумею прочитать книгу по-русски?»

Шагал умер в возрасте девяноста восьми лет. Писал до последних дней. «Что поделаешь, – говорил он мне, шутливо вздыхая, – это мой недостаток. Вот и жена жалуется: Шагал – странный тип. Каждое утро в мастерскую. А мне просто хочется, пока есть силы, еще немножко прибавить к тому, что есть».

Столетие со дня рождения мастера торжественно отмечали в Европе и за океаном. На этот раз и мы не отстали. Статьи, заметки, ретроспективная выставка в Пушкинском музее. Но сколько усилий понадобилось в свое время, чтобы протолкнуть в «Литературную газету» статью о Шагале! Я не стал посвящать Шагала в тайны ее прохождения. Он радовался публикации, счел ее многообещающей. Но тогдашнему заместителю главного редактора газеты В. А. Сырокомскому пришлось обзвонить полдесятка «вертушек», прежде чем он добился разрешения на «штучную» публикацию Шагала. Путь еще предстоял долгий.

Источник: Галанов Борис Ефимович. Записки на краю стола. Москва: Возвращение, 1996.

Опубликовано 17.07.2017  09:23

М. Акулич о художнике Марке Шагале

“Дорогие мои, родные мои звезды, они провожали меня в школу и ждали на улице, пока я пойду обратно. Простите меня, мои бедные. Я оставил вас одних на такой страшной вышине! Мой грустный и веселый город! Ребенком, несмышленышем, глядел я на тебя с нашего порога. И ты весь открывался мне. Если мешал забор, я вставал на приступочку. Если и так было не видно, залезал на крышу. И смотрел на тебя, сколько хотел”. (М. Шагал, “Моя жизнь”)

МАРК ШАГАЛ – ОДИН ИЗ ЗНАМЕНИТЕЙШИХ ВИТЕБСКИХ ЕВРЕЕВ

Говоря о еврейском Витебске, нельзя не сказать об одном из знаменитейших евреев не только этого города Беларуси, но и всего мира. Он был талантливейшим живописцем и графиком, ярким представителем художественного авангарда прошлого столетия, которому удалось покорить мир своим особенным стилем, неповторимостью взгляда на жизнь. Марк Шагал… это поистине гордость земли белорусской и ее народов (не только евреев, хотя его принадлежность к еврейскому народу, разумеется, никем не оспаривается).

Считается, что Марк Шагал родился 6 июля 1887 года, но сам художник спустя многие годы отмечал свое рождение всегда седьмого числа месяца июля. Мастер был рожден в еврейской семье Хацкеля (Захара) Шагала, который был торговцем. У него, кроме Марка, было восемь детей.

Маму Марка Шагала звали Фейга-Ита. По ее благословению в 19-летнем возрасте Марк принял решение о поступлении в школу известного живописца-наставника Иегуды (Юделя) Пэна. Пэн сумел рассмотреть яркость таланта юного Марка и предложил ему заниматься в школе бесплатно. Прошло всего несколько месяцев, и будущий всемирно известный художник из Витебска поехал на учебу в Санкт-Петербург.

На протяжении ряда лет молодой Марк учился рисовать под руководством Николая Рериха (занятия в Рисовальной школе Общества поощрения художеств), Леона Бакста и Мстислава Добружинского (частная школа Елены Званцевой).

Наступил 1910-й год, в котором Шагала ждало продолжение обучения в Париже. Он посещал классы в свободных академиях художеств, осматривал всевозможные выставки и галереи. Молодой художник успешно осваивал новейшие художественные направления — кубизм, футуризм, орфизм… одновременно создавая собственный оригинальный стиль.

В Берлине в июне 1914 года Марк Шагал устроил первую выставку своих работ, объединившую большинство написанных им в Париже картин и рисунков. Она прошла успешно, и о художнике из Витебска узнала публика.

ВРЕМЯ ВОЗВРАЩЕНИЯ ШАГАЛА НА РОДИНУ И ЕГО ОТЪЕЗД В МОСКВУ

В 1914-м году, накануне Первой мировой войны, Шагал вернулся в Витебск. Здесь в 1915-м году 25-го июля он женился на Белле Розенфельд – женщине, которая вдохновляла его на творчество, и которую он очень сильно любил до конца своих дней. Он писал о ней: “Я думал, что в сердце Беллы сокрыты сокровища”.

Как известно, в 1917-м году случилась революция, после которой Марку Шагалу власти предложили должность комиссара по искусству в Витебской губернии. Он украсил свой родной город Витебск к первой годовщине революции, с его участием было основано Народное художественное училище, где преподавали Мстислав Добужинский, Иван Пуни, Ксения Богуславская, Вера Ермолаева, Эль Лисицкий, Казимир Малевич.

В тот период Шагал на родине создал такие известные полотна, как “Прогулка”, “Венчание”, “Над городом” и др. Но также были и творческие разногласия с коллегами, из-за которых работа в Витебске обернулась для Марка разочарованием.

В 1920 году художник уехал в Россию – точнее, в подмосковную Малаховку. В Москве он оформлял костюмы и декорации в Еврейском камерном театре, а в Малаховке, где жил два года, преподавал живопись детям, в том числе и беспризорным.

ЭМИГРАЦИЯ ШАГАЛА, ПРИЗНАНИЕ В МИРЕ И УХОД ИЗ ЖИЗНИ

После Москвы Шагал работал в Париже (где в 1930-е годы получил французское гражданство) и Берлине. Он вновь стал тесно общаться со своими старыми приятелями и друзьями, а также с друзьями вновь приобретенными – Пьером Боннаром, Анри Матиссом, Пабло Пикассо.

Когда началась Вторая мировая война, художник вместе с семьей переехал в Соединенные Штаты. Он надеялся сразу после войны вернуться во Францию, но этого не произошло из-за внезапной смерти горячо любимой жены Беллы в 1944-м году. Художник на длительное время забросил работу, к которой он вернулся, чтобы создать в память о жене картины “Рядом с ней” и “Свадебные огни”.

В Европу Марк Шагал вернулся лишь в 1948-м году. В это время он увлекся библейской темой: его “Библейское послание” миру состояло из множества картин, гравюр, витражей, шпалер. Для этого послания в 1973-м году Шагал специально открыл музей в Ницце, и правительство Франции признало его национальным музеем.

Шагалу после смерти жены Беллы было трудно жить в одиночестве, поэтому, когда он встретил Валентину Бродскую в 1952-м году, они поженились.

Высокая честь была оказана Шагалу во Франции в 1977-м году – ему вручили орден Почетного легиона. Когда же мастер дожил до 90 лет, он мог гордиться тем, что в Лувре была организована крупнейшая прижизненная выставка созданных им работ.

Шагал ушел из жизни в Сен-Поль-де-Вансе (город, расположенный на юго-востоке Франции) в 1985-м году.

ДЕТИ МАРКА ШАГАЛА И ЕГО ВНУКИ

У Марка Шагала была всего одна дочь Ида, которая одновременно являлась дочерью его первой и самой любимой его жены, его музы и отрады – Беллы Розенфельд. Дочь Ида для Шагала была истинным ангелом-хранителем, причем сопровождавшим художника всю его жизнь от момента своего рождения. Таким ангелом ее видел отец, запечатлевший ангельский ее образ на знаменитых полотнах.

Мать Иды Белла рано умерла. Для Шагала это была огромнейшая потеря, которую он, возможно, и не в состоянии был бы пережить, если бы не забота и любовь дочери Иды, возвратившей его к творчеству, оказавшей ему неоценимую помощь в издании книг. Это были книги “Горящие огни” и “Первая встреча”. Она же помогала ему делать переводы на французский язык его произведений.

Дочерью Идой писались первые биографии Шагала, она исследовала его творчество, участвовала в организации его выставок и искренне помогала ему во всем, чем могла.

Ида также вместе с ее мужем Францем Майером подарила Шагалу внука и двух внучек – Пита, Мерет и Беллу.

У Марка Шагала был и сын – внебрачный – от Вирджинии Хаггард-Макнил, О сыне широкая публика долгое время ничего не знала. Его звали Дэвид Макнил, он был музыкантом и писателем.

РАЗНООБРАЗИЕ ИСКУССТВА И МНОГОГРАННОСТЬ НАСЛЕДИЯ МАРКА ШАГАЛА

Замечательный витебский художник поразил мир разнообразием своего искусства, не поддающегося строгому упорядочиванию. В авторском стиле Шагала сочетаются экспрессия и нетрадиционная художественная манера. В его полотнах отражены его религиозные откровения, и его собственное, не похожее ни на какое другое, мировоззрение.

К самым известным художественным творениям Шагала относят его картины “Война”, “Мосты через Сену”, “Исход”, “Свадебные огни”, “Белое распятие”, “Одиночество”, “Прогулка”, “Синий домик”, “Над городом”, “День рождения”, “Вид Парижа из окна”, “Голгофа”, “Памяти Аполлинера”, “Посвящение моей невесте”, “Я и деревня”.

Шагал демонстрировал верность собственному стилю, но любил и экспериментировать с разными жанрами и техниками. Его творческое наследие составляют не только живописные полотна, но и книжные иллюстрации, графика, сценография, мозаика, витражи, шпалеры, произведения скульптуры, керамики. Особенно отличился Марк Шагал на поприще книжных иллюстраций. Он был мастером облачения поэтических строк в необычные, фантастические образы.

Творчество Шагала украсило самые крупные театры мира. Так, в 1964-м году художник расписал плафон, предназначенный для зала Оперы Гарнье в Париже. В 1966 г. Шагал создал для “Метрополитен-оперы” в Нью-Йорке панно, названные “Триумф музыки” и “Источник музыки”.

В начале 1960-х годов к уже известному во всем мире живописцу пришло увлечение такой деятельностью, как монументальное искусство и оформление интерьеров. Находясь в городе Иерусалиме, Шагал занимался созданием мозаики и шпалер для здания парламента, витражами для синагоги медцентра “Хадасса” в районе Эйн-Керем. Несколько позднее его руками были украшены многочисленные  католические и лютеранские храмы, синагоги в США, Израиле и Европе.

Знаменитый художник занимался и поэзией, писал эссе и мемуары на идише. Его произведения переведены на многие языки и опубликованы в разных странах. Всемирную славу снискала его книга-автобиография под названием “Моя жизнь”.

Еще в юности Марк Шагал написал свои первые стихотворения, которым не суждено было сохраниться из-за потери тетради с «юношескими опытами». Однако поэзией он не прекращал увлекаться и писал стихи на идише в различные периоды своей жизни. Вот одно из его стихотворений, которое называется “Мой народ”:

Народ без слез — лишь путь блестит в слезах.

Тебя не водит больше облак странный.

Моисей твой умер. Он лежит в песках

на том пути к земле обетованной.

Молчат пророки, глотки надорвав

с тобой. Молчат, багровые от гнева.

И Песни Песней сладкого напева,

текучего, как мед, не услыхать.

Твою скрижаль в душе и на челе

и на земле — готов порушить всякий.

Пьет целый мир из вод, что не иссякли,

тебе глоток оставив там — в земле!

Гонений, избиений — их не счесть.

Но миру не слышна твоя обида.

Народ мой, где звезда твоя — Давида?

Где нимб? Твое достоинство? И честь?

Так разорви небесный свиток — жаль,

ты говоришь? Пусть в молниях ночами

сгорит сей хлам — чтоб хрусткими

ногтями

ты нацарапал новую скрижаль.

А если в прошлом был ты виноват

и обречен — пусть в пепел грех твой

канет,

и новая звезда над пеплом встанет,

и голуби из глаз твоих взлетят.

(Перевод с идиша Льва Беринского)

Курьёзно отметить, что в 2015-м году в Витебске в Музее шоколада белорусские шоколадных дел мастера создали первую шоколадную копию картины Марка Шагала “Влюбленные”, посвященную столетию его свадьбы.

ФИЛЬМЫ О ВЕЛИКОМ ШАГАЛЕ, ПОСТАНОВКИ О НЕМ И ЕГО ЖИЗНИ

Режиссером Александром Миттом был поставлен фильм “Шагал – Малевич”. Его премьера состоялась в 2014-м году. В фильме рассказывается об отношениях и жизни двух известнейших евреев Беларуси, прославивших своей творческой деятельностью в 1918–1920-е годы город Витебск и Беларусь.

В последнее время киностудия “Беларусьфильм” снимала анимационный фильм о Марке Шагале, основанный на его книге “Моя жизнь”. Идея фильма – в передаче мыслей, чувств, мироощущения художника посредством использования картин, повествования о наиболее существенных событиях из жизни Шагала, относящихся к витебскому периоду.

Пятого июля 2017-го года премьеру получасового анимационного фильма “Марк Шагал. Начало” увидели жители Витебска (показ состоялся в Арт-центре имени Марка Шагала). Режиссер-постановщик данного фильма – Елена Петкевич, сценарий написал Дмитрий Якутович, художником-постановщиком работала Алла Матюшевская. Над созданием ленты трудились также художники Татьяна Удовиченко и Инга Карашкевич, озвучивал ее российский кинорежиссер Дмитрий Астрахан.

Летом 2015-м года в честь столетия со дня свадебной церемонии Марка Шагала и Беллы Розенфельд жителям и гостям Витебска дали возможнось посмотреть театрализованную свадебную феерию “Влюбленные над городом”. Рядом с шагаловским домом-музеем была устроена символичная церемония бракосочетания по-иудейски.

Также в Витебске в Национальном академическом драмтеатре имени Якуба Коласа вернулся на сцену спектакль “Шагал… Шагал…”, которому в 2000-м году досталась главная награда международного фестиваля в британском Эдинбурге.

В Новосибирске народный артист России Сергей Юрский на 10-м Рождественском Международном фестивале представил спектакль «Полеты ангела. Марк Шагал». Спектакль этот – о трагичной жизни художника, являющегося творческой и цельной натурой, а также о библейской лестнице Иакова, по которой каждый из людей восходит к Богу.

ВЫСТАВКИ РАБОТ МАРКА ШАГАЛА В БЕЛАРУСИ

Первая выставка произведений Шагала в Беларуси состоялась летом 1997 г. Она была  инициирована внучками художника Беллой Мейер и Мерет Мейер-Грабер; они предложили ежегодно отмечать день рождения художника посредством реализации новых интересных проектов.

В период с 1997-го по 2005-й год в Беларуси проводились выставки, которые посвящались различным творческим периодам Шагала: “Марк Шагал. Цвет в чёрно-белом”, “Марк Шагал и сцена”, “Марк Шагал. Пейзажи”, “Марк Шагал. Посвящение Парижу”, “Марк Шагал. Работы средиземноморского периода”.

В 2012–2013 гг. в Минске прошла выставка под названием “Марк Шагал: жизнь и любовь”, где использовались экспонаты из коллекции Музея Израиля в Иерусалиме. Выставка проходила в Национальном художественном музее Беларуси. Благодаря международному проекту посетители увидели работы Шагала, имеющие отношение к мировой литературе.

18 апреля 2017 г. в Минске было положено начало масштабному выставочному проекту «Возвращение образа. К 130-летию Марка Шагала».

Авторы проекта решили показать художника в качестве непревзойденного мастера игры, художественных отображений и превращений во времени. Выставка прошла на трех площадках, и работа ее продолжалась по 21-го мая.

 

Работы Шагала на марках Беларуси… и полумифической Редонды.

МАРК ШАГАЛ И РОБЕРТ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

Встречавшийся с Марком Шагалом поэт Роберт Рождественский написал о нем следующие строки:

Он стар и похож на свое одиночество.

Ему рассуждать о погоде не хочется.

Он сразу с вопроса:

«— А Вы не из Витебска?..» —

Пиджак старомодный на лацканах вытерся…

«— Нет, я не из Витебска…» —

Долгая пауза.

А после — слова

монотонно и пасмурно:

«— Тружусь и хвораю…

В Венеции выставка…

Так Вы не из Витебска?..»

«— Нет, не из Витебска…»

Он в сторону смотрит.

Не слышит, не слышит.

Какой-то нездешней далекостью дышит,

пытаясь до детства дотронуться бережно…

И нету ни Канн,

ни Лазурного берега,

ни нынешней славы…

Светло и растерянно

он тянется к Витебску, словно растение…

Тот Витебск его —

пропыленный и жаркий —

приколот к земле каланчою пожарной.

Там свадьбы и смерти, моленья и ярмарки.

Там зреют особенно крупные яблоки,

и сонный извозчик по площади катит…

«— А Вы не из Витебска?..».

Он замолкает.

И вдруг произносит,

как самое-самое,

названия улиц:

Смоленская,

Замковая.

Как Волгою, хвастает Витьбой-рекою

и машет

по-детски прозрачной рукою…

«— Так Вы не из Витебска…»

Надо прощаться.

Прощаться.

Скорее домой возвращаться…

Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.

Темнеет…

И жалко, что я не из Витебска.

Это теплое, трогательное и слегка ностальгическое стихотворение говорит о большой любви Марка Шагала к своему любимому городу Витебску. Прочитавшим его людям зачастую хочется спросить у окружающих: «А Вы не из Витебска?» Его уже, кстати, не только читают, но и поют благодаря музыке, сочиненной Виктором Берковским.

По материалам интернета подготовила Маргарита Акулич (г. Минск)

Опубликовано 16.07.2017  20:51

Ул. Мехаў. Глыток Ізраіля (1)

Уладзімір Львовіч Няхамкін (Мехаў – яго псеўданім) – празаік, драматург, літаратурны і тэатральны крытык, перакладчык. Нарадзіўся ў Рагачове 25 сакавіка 1928 г., памёр у Мінску 7 ліпеня 2017 г. Выступаў у друку з мастацкімі творамі з 1951 г., член Саюза пісьменнікаў з 1960 г. Шмат гадоў працаваў у рэдакцыі газеты «Літаратура і мастацтва», быў лаўрэатам Дзяржаўнай прэміі БССР 1986 г. за цыкл гісторыка-рэвалюцыйных фільмаў. Мне ж пісьменнік найбольш дарагі таму, што разам з іншымі калегамі ў верасні 2002 г. падпісаў зварот у падтрымку Праведнікаў народаў свету. У 1990–2000-х гадах я не аднойчы сустракаў Уладзіміра Львовіча ў аб’яднанні яўрэйскай культуры, каля «Ямы» ў Мінску – ён прыходзіў на традыцыйныя мітынгі 9 мая, дый увогуле цікавіўся яўрэйскімі грамадскімі справамі.

Нарыс, які прапануецца далей, быў напісаны пасля вандроўкі Ул. Мехава па Ізраілі ў кастрычніку-лістападзе 1995 г. Апублікаваны ў малатыражным зборніку «Поклон тебе, Иерусалим» (Мінск, 1996).

В. Р.

Уладзімір Львовіч Няхамкін

І

Мой унук, у жылах якога зліліся, сталі адной некалькі рознапляменных крывей, летуючы ў вёсцы ў дзеда беларуса, даведаўся, што другі яго дзед – яўрэй. Пачуў пра тое ўпершыню. Не таму, што пяты пункт анкеты гэтага другога дзеда быў у доме, дзе ён рос, мінападобным, непажаданым для абгаворвання пытаннем. Проста не праблемная і не займальная гэта для сям’і тэма – нацыянальнасць суродзіча, сябра, знаёмага. Зразумеў я, і ў вёсцы таксама кімсьці вымаўлена было запомненае малым без плюсавай ці мінусавай акцэнтуацыі. Згадалася ў сувязі з нечым, і ўсё. Але дапытлівага малодшакласніка зацікавіла.

– Ты, праўда, яўрэй? – неяк па-новаму ўгледзеўся ён у мяне, вярнуўшыся дамоў.

– Так.

– Значыць, і я таксама?

– Мама ў цябе беларуска. Станеш дарослым, вырашыш, як сябе ў дакументах запісаць – па маме ці па тату.

– А гаварыць па-яўрэйску можаш? – не сунімаўся хлопчык.

– Да сораму, кепска. Вельмі кепска. Мае бацькі, твае прадзед і прабабка, гаварылі між сабой, як у пару майго маленства ўжо большасць яўрэяў у Мінску, па-руску. Але на лета, на канікулы, мяне, як цябе цяпер, адвозілі часам да бабулі. Жыла яна ў яўрэйскім мястэчку, тады іх было на Беларусі многа. Вакол там чуў яўрэйскую гаворку. Вось трошачкі, што з той гаворкі за лета засвойваў, у галаве і засталося.

Унук у мяне – кнігаед. З паўгода перад размовай, якую згадваю, праглынуў адаптаваную для дзятвы Біблію і кніжку біблейных паданняў. Дагістарычная далеч і пара дзедавага школьніцтва ў світальным ягоным узросце бачыліся яму аднолькава сівой даўніной. І назаўтра ўведанае надоечы ад мяне ён пераказаў гарадской сваёй бабулі, маёй жонцы, досыць арыгінальна тое страктаваўшы. З падсветам асеўшага ў памяці чытанага старазапаветнага. Што ў пракаветнасці, калі прарок Майсей выводзіў з егіпецкай няволі паланёнае там ізраілева людства, у безлічы палоннікаў, якія брылі за блаславёным Богам вешчуном свабоды, шкандыбала і мая бабуля. На вакацыі я да яе ездзіў, таму і ведаю яўрэйскую мову.

…Пад яркім, гарачым тут і на пачатку лістапада сонцам я клыпаю між рэштак раскапанага ў зямлі, ачышчанага ад напластаванняў пазнейшых стагоддзяў-тысячагоддзяў старажытнага горада. Гэта Кесарыя – у часы, бліжэйшыя да Майсея, чым да нас, квітнеючы цэнтр Іудзеі, знаны і ў землях далёка-далёка вакол порт пры Міжземным моры. Ёсць выслоўе, што археалогія – гэта дзесяць працэнтаў камення і дзевяноста працэнтаў уяўлення. У чарадзе разнамоўных турыстаў спыняюся перад астаткамі дзвюхтысячагадовай даўнасці партовых збудаванняў, перад ацалелымі з той даўнасці кавалкамі гарадской сцяны, забрукаванага пляца, іпадрома, тэатра, скульптурнай фігуры з першым эпіграфічным сведчаннем пра Понція Пілата, – і апынаюся ў дасвецці нашай эры. Партовыя збудаванні паўстаюць перад вачыма цэлымі, і каля іх пагойдваюцца на вадзе крутабокія грэцкія, карфагенскія, рымскія караблі, нагружаючыся соллю, здабытай у Мёртвым моры, востра пахкімі прысмакамі з Аравійскага паўвострава. На адкрытай небу арэне тэатра пад крык публікі на каменных лавах наўкруг сыходзяць крывёй рабы, якім не пашанцаавала ў смяротным паядынку з ільвамі і барсамі, ці гэткімі ж, як самі, арэннымі байцамі з рабоў, – у тагачасным Рыме як называлі гладыятарамі, не ведаю, як называлі тут. Абкружаны насцярожанымі ахоўнікамі, не раўнуючы як цяперашнія прэзідэнты, пляцам праходзіць грозны пракуратар краю Понцій Пілат – натуральна, для мяне абліччам такі, якім партрэтаваны Булгакавым.

І ўспамінаю колішняе ўнукава вытлумачэнне прычыны майго знаёмства з ідышам. І думаю, што, вядома, не помная мне бабка, забітая ў сорак першым гітлераўцамі, але найдалёкая мая пра-пра-пра-прашчурка і праўда ж магла ступаць егіпецкімі пустынямі за біблейскім прарокам. А яе нашчадкі, мае бліжэйшыя трошачкі продкі, праз тысячу гадоў уперад ад таго і за дзве тысячы назад ад мяне маглі тут, куды вось дабраўся, бачыць наяве тое, што бачу я ўяўленнем. Перш, чым стагоддзем, другім, трэцім пазней наступнікі іхнія, яшчэ бліжэйшыя ў радаводзе маім продкі, перабяруцца ў Іспанію, потым, яшчэ праз стагоддзі, гнаныя інквізіцыяй – у Германію, і ўрэшце, праз колькі пакаленняў яшчэ, – у Беларусь. Настолькі пераняўшы адзін з нямецкіх дыялектаў, што стане ён асновай іх новай роднай мовы – ідыша.

Што і як у гэтую Кесарыю мяне закінула? А тое, што яна – прыкметны пункт прыпынку ці не ўсіх турысцкіх аўтобусаў, якія снуюць па Ізраілі. Сталася гэткім пунктам і для аўтобуса, у якім, падарожнічаючы тут, сяджу з жонкай я. Аўтобуса, на лабавым шкле якога здалёк бачна абрэвіятура з лацінскіх літар “SPD”. Нямецкая абрэвіятура назвы сацыял-дэмакратычнай партыі Германіі.

Жонка мая, журналістка Ганна Краснапёрка, дзяўчом перажыла нявольніцтва ў гета. Праз шмат гадоў пасля вайны яна напісала пра тыя чорныя задротавыя васемнаццаць месяцаў жыцця кніжку. Кніжка прыцягнула чытацкую ўвагу, была перакладзена з беларускай на іншыя мовы. У іх ліку ў Германіі на нямецкую. У выніку сям’я наша займела там шмат сяброў. З ініцыятывы гэтых сяброў, падтрыманай незнаёмымі добразычліўцамі з урада зямлі Паўночны Рэйн – Вестфалія, нам зроблены быў такі прэзент – прыслана запрашэнне наведаць Ізраіль. У складзе групы, сфарміраванай дзейным у сацыял-дэмакратычнай партыі “райзэбюро” – бюро падарожжаў. Два свае першыя візавыя дні мы адседзелі з аўтобуснымі спадарожнікамі на пленарных пасяджэннях арганізаванага тут гэтай партыяй сімпозіума, аднаго з шэрагу прысвечаных пяцідзесяцігоддзю вызвалення Германіі ад мораку нацызму: нямецкіх спадкаемцаў высакароднага Вілі Бранта не пакідае боль за ўчыненае ў часіну таго мораку ад імя радзімы. А далей – у дарогу. На дзесяць дзён. Гранічна насычаным у пазнавальным сэнсе маршрутам. З працягам сімпозіумных дыскусій вечарамі ў гатэлях – штовечар новым, – куды завальваліся пераначаваць.

Дык адчуванне не так ужо і далёкасці богведама як далёкага, адчуванне, калі не яўна рэальнасці міфічнага, то ўсё-ткі рэальнага пад ім грунту, – з самабольшых у той дарозе.

Едзем, а гід раптам кідае:

– Зірніце за вокны налева. Воддаль вёска. Калісьці то быў горад Магдал, дзе здарылася вядомае вам з Марыяй Магдалінай.

Вядомае нам – гэта пра заступніцтва Хрыста за блудніцу. Памятаеце: хай кіне ў яе каменем той, хто без грэху. І ніхто не кінуў.

Альбо ў гадзіну, калі абоч аўтастрады жоўта-карычневая выпаленасць пустыні Негеў, чуем:

– Едзем мясцінай, дзе стаялі Садом і Гамора.

Як бы матэрыялізуецца, значыць, яшчэ адна біблейская легенда. Пра знішчаныя Богам у гневе гарады. Серай і агнём. У пакаранне за распуснасць і разбэшчанасць жыхароў.

Альбо пры набліжэнні да Мёртвага мора – калі вакол усё часцей снегава бялее соль:

– Недзе тут паплацілася за жаночую слабасць жонка Лота.

Пачынаеш верыць, што і такое ці не было напраўду: ператварэнне па-дурному цікаўнай кабеціны ў солевы слуп. Бог загадаў не азірацца, а яна азірнулася.

Што ўжо казаць пра хвіліны, як у гарах над тым морам стаіш у пячорных сценах самай старой у свеце сінагогі. Ці ў Іерусаліме сцішваешся ў самапершым у гісторыі хрысціянскім храме. Ці, зазірнуўшы ў калодзеж, бачыш дном брук, па якім ступалі сандалі рымскіх легіянераў.

Дзве з паловай – дзве тысячы гадоў ад нас. Не мізэр, зразумела. Ды па-тутэйшаму і не галактычная адлегласць.

II

Міфы з пракаветнасці ажываюць тут як даўняя рэальнасць, міфы ж, што склаліся пазней, ды і ў нашы дні ў нябыт не сышлі – развейваюцца, абвяргаюцца. Маю на ўвазе зласлівае, здзеклівае, цёмна-забабоннае ва ўяўленнях пра яўрэйства. Што нагрувасцілася вакол яго за вякі існавання ў раскіданасці па свеце і, будзем шчырыя, працягвае досыць небяспечна буяць цяпер. Прыкры цень чаго заўважаеш, здараецца, нават у свядомасці асоб, вышыня талерантнасці і духоўнасці якіх не выклікае ў цябе сумнення. Цень часам дзіўны, часам малапрыемны, часам наіўна-смешны.

Успамінаецца, колькі гадоў таму я спатыкнуўся на сказе ў надрукаваным беларускім штотыднёвікам “Літаратура і мастацтва” апавяданні. Сказе, што хто-ніхто ўпарта лічыць аўтара апавядання ці аўтарава ў творы альтэр эга – “другое я” – трошачкі яўрэем. Да “выкрывальных” у гэтым сэнсе адметаў ягонага аблічча адносячы сярод іншых – цытую – “кароткія ногі пры доўгім тулаве”.

Божа літасцівы! Даўно дажыў да сівізны, а не ведаў, што пільнавокім юдафобам яшчэ і каротканогаць чалавека – знак таго, што ў стасунках з ім трэба расава насцярожвацца. У радзе з кучаравасцю, гарбаноссем, картавасцю – пра што забыўся, чаго не назваў? Нічога гэткім не давядзеш, запярэчыўшы, што каротканогае яўрэйства дало чалавецтву Маю Плісецкую, знакамітага галівудца, выканаўцу ролі Спартака ў сусветнавядомым фільме пра славутае паўстанне Керка Дугласа, чые ногі пад кароткай тунікай прыводзілі ў экстаз эмацыянальных глядачак, легендарнага ў беларускім балеце, рослага, адменна складзенага Сямёна Дрэчына – называю першыя імёны, што ўсплылі на памяць. Хоць і разумею: ёсць тэмы, да гаворкі пра якія брыдка апускацца.

У жыцці мне неаднойчы сустракаліся людзі, якія заяўлялі, што яўрэя распазнаюць з першага позірку. Хто заяўляў з негатыўным адценнем у інтанацыі, хто негатыўнага ў сказанае не ўкладаўшы. Дык тут, у Ізраілі, думаю, тыя самаўпэўненыя заяўшчыкі здорава пачухалі б патыліцы. Бо згледзелі б, вядома, у аблічнай вакол размаітасці твары і постаці, якая ім бачыцца агульнаяўрэйскай. Тыпажнасці, скажам так, са штрыхамі – у каго больш, у каго менш, – шолам-алейхемаўскіх персанажаў. Але згледзелі б вельмі нячаста.

Цяперашняе ізраільскае яўрэйства – самае рознааблічнае. Русявыя светлавокія вікінгі паходжаннем з Германіі і негроідныя перабранцы з Эфіопіі. Абсалютна зрусіфікаваныя нядаўнія масквічы, ленінградцы, новасібірцы і поўныя грузіны манерамі, гарачнасцю, самапачуццём учарашнія тбілісцы. Бронзаваскурыя рэпатрыянты з Індыі і ніяк не адрозныя знешне ад арабаў уцекачы з Ірака ці Сірыі. І такое, дадам адразу, не толькі тут, у Ізраілі. У адной рускамоўнай газеце ЗША я прачытаў, быўшы там, насмешлівыя радкі сучаснага яўрэйскага пісьменніка, амерыканца Леа Ростэна адносна невыкараняльнай, паводле пераканання юдафобаў, адразу пазнавальнай імі характэрнасці яўрэйскага аблічча:

“Што ж тычыцца “аблічча”, то вельмі камічна: прынц Чарльз выглядае ну зусім па-яўрэйску, а папа рымскі вонкава яўрэісты нават больш, чым мая бабуля. Наогул, хто ў блізкі да нас час найбольш глядзеўся і глядзіцца яўрэем? Гебельс і Арафат! Самы ідэальны “арыйскі твар” з калі-небудзь мною бачаных – у Егудзі Мянухіна…”

З яшчэ развеянага, можна сказаць, самім фактам існавання Ізраіля – абразлівы міф аб несалдацкасці, воінскай няздатнасці яўрэяў. Міф устаялы, ніякімі прыкладамі несупадзення яго з праўдай невыкасавальны са свядомасці абывацеля – і каб адно абывацеля!

Па заканчэнні, помніцца, маланкавай вайны на Блізкім Усходзе ў 1967 годзе, калі маленечкі Ізраіль за шэсць дзён дашчэнту раскалашмаціў арміі вялізных у параўнанні з ім вакольных арабскіх краін, што наважваліся сцерці яго з зямлі, да мяне зазірнуў знаёмец-паэт. Чалавек ён быў увогуле прыстойны, антысеміцкім цемрашальствам, нібыта, не заражаны, але ў ягонай галаве тым не менш не састасоўвалася: яўрэі – і каб лётчыкамі, танкістамі, дэсантнікамі. Іншая рэч – гандлярамі, банкаўскімі клеркамі, дзялкамі.

– Ну тут ясна, – сказаў ён, не абмінуўшы гарачае, на той момант у размовах сама ходкае. – На баку ізраільцян ваявалі ўласаўцы, наняты зброд.

Стаўленне да ўласаўцаў было тады адназначнае, не цяперашняе.

– Хоць падлічы, у якім цяпер уласаўцы павінны быць веку. Ці ж у ваяцкім? – адказаў я. Сам cабе ўсміхнуўшыся, што такое некаму змагло ж уявіцца: памагатыя Гітлера – памагатымі яўрэйскай дзяржавы!

У наш час і той, каму гэтага вельмі не хочацца прызнаваць, ведае: ізраільская армія – з ліку мацнейшых у свеце. Салдат Арміі абароны Ізраіля – так тут войска называецца – вызначаецца годнасцю, патрыятычнасцю, усведамленнем, як ён патрэбен радзіме і як яна ім ганарыцца. Армія – быццам сама маладосць краіны. Прыгожая, спакойная за будучыню маладосць. Калі ў нас у былым СССР апошнія гады прызыўнікі, каму толькі ўдаецца, стараюцца ўнікнуць вайсковай службы, праўдамі-няпраўдамі яе пазбегнуць, то там не адбыць належнае ў арміі – ганьба для юнака і дзяўчыны, прычына для пачування нейкай у сабе непаўнацэннасці.

Ці ўзяць трэцяе з антысеміцкай міфалогіі – байку аб няздатнасці яўрэяў да сялянскасці. Да працы ў земляробстве, у хляве, на пашы. Тым, хто трымаецца гэтай байкі, на вочы б ператвораную рукамі ізраільскіх кібуцнікаў у квітнеючую да іхняга сюды не так даўняга прыходу скамянелую, адвеку няўродную зямлю.

Вядома, заснаваныя ў большасці ідэалістамі з піянераў руху за вяртанне яўрэяў на гістарычную радзіму, кібуцы цяпер, прынамсі, многія, у досыць сур’ёзным крызісе. Унукі-праўнукі заснавальнікаў ды новапрыняты ў талаку люд з пазнейшых хваляў іміграцыі да калектывісцкага альтруізму ветэранаў (у тых дэвізам было – “Галоўнае, мы на зямлі продкаў. І мы ўсе тут роўныя, аднолькавыя!”) ставяцца без рамантычнай замілаванасці. Не лічаць, напрыклад, справядлівым размеркаванне прыбыткаў гаспадаркі – няхай у выніку і прыстойна атрымліваючы – па колькасці ўтрыманцаў у сям’і, а не па вазе працоўнага ўкладу члена арцелі ў вытворчасць. Дзяржаве даводзіцца мазгаваць, улічваць генерацыйныя змены ў настроенасці і псіхалогіі грамадзян, што працуюць на фермах і трактарах сёння.

Але і пры наяўнасці праблем шматукладная сельскагаспадарчая індустрыя тут надзвычай інтэнсіўная. Ізраіль не толькі нармальна корміць сябе. Гародніна, садавіна, мясное і малочнае, субтрапічнае, гаёвае, кветкі – усяго не назавеш – ідуць адсюль у Заходнюю Еўропу, у Амерыку, да нас, на ўвесь свет. Папаўняючы дзяржаўны і не дзяржаўны бюджэт, разбураючы яшчэ адзін хлуслівы міф.

(заканчэнне будзе)

Апублiкавана 14.07.2017  22:09

КРЕСТЫ И ПАМЯТЬ О ЕВРЕЯХ

(перевод статьи известного белорусского журналиста на русский язык – ниже)

Кастусь ЛАШКЕВІЧ

Крыжы на магілах ахвяраў Халакосту, або Чаму габрэі — частка беларускай памяці

Адно з найбуйнейшых англамоўных выданняў габрэйскага свету The Times of Israel апублікавала 9 ліпеня артыкул пра тое, што ў беларускіх мястэчках (Петрыкаве і Бягомлі) на месцах масавага знішчэння цывільнага насельніцтва нацыстамі, дзе асноўная ці значная колькасць замардаваных былі габрэі, сёння паўстаюць мемарыялы пад адно хрысціянскімі крыжамі. «А навошта яўрэйскі знак на мемарыяле ў цэнтры горада? У іх ёсць свой помнік у лесе. Ды і не яўрэі яго ставілі», — нешта блізкае па сэнсе адказаў супрацоўнік Петрыкаўскага райвыканкама на пытанне замежніка-габрэя, на якога спасылаецца ізраільскі сайт.

Пад артыкулам — дзясяткі крытычных каментароў габрэяў з усяго свету. Каментароў, выкліканых абурэннем двума канкрэтнымі фактамі, але ёсць несправядлівыя ў сваіх высновах да Беларусі ў шырокім кантэксце. Праўда, віна ў з’яўленні такіх высноваў хутчэй нашая.

Беларусь — калыска габрэйскай адукацыі і сіянізму. Край ешыботаў і сінагог, ізраільскіх правадыроў і амерыканскіх ідалаў з беларускімі габрэйскімі каранямі. Савецкая Беларусь — адзінае ў свеце дзяржаўнае ўтварэнне, дзе мова ідыш мела афіцыйны статус. Беларусы ў часе гітлераўскай акупацыі вызначаліся найбольш памяркоўным з усіх суседзяў стаўленнем да габрэйскіх суайчыннікаў… Колькі яшчэ прычынаў трэба назваць, каб пабачыць унікальны гістарычны базіс міжнацыянальнага ды міжкультурнага паразумення, які сёння варта разбудоўваць у некалькіх вымярэннях і, натуральна, капіталізаваць у інтарэсах Беларусі?

Але хто пра ўсё гэта сёння памятае? Адзінкі. І ў Ізраілі са Штатамі, і ў Беларусі. Ці нешта ў нас робіцца ў гэтым накірунку? Нуль. Па масавым ад’ездзе габрэяў іхнія могілкі ў Беларусі з большага занядбаныя ці знішчаныя, сінагогі перабудаваныя ці спарахнелыя. 99% мемарыялаў у памяць аб беларускіх ахвярах Халакосту паўсталі плёнам замежных фондаў і выхадцаў з Беларусі, але не беларускіх грамадзянаў. Праведнікаў свету болей у малюсенькай Літве. Культуру традыцыйных штэтлаў (мястэчак) адраджаюць у Польшчы, там стварылі і найбуйнейшы ў Еўропе габрэйскі музей. Паломніцтва рэлігійных габрэяў штогод прымае Украіна…

А мы што? Як заўжды, з пустымі рукамі. Чым далей, тым болей пераконваюся ў тым, як шмат беларусам і Беларусі дадзена —  і як бяздарна мы з гэтага карыстаем. Імаверна, мы лідары па прафукванні магчымасцяў у Еўропе.

Шагала, канешне, праз 20 год нарэшце запісалі ў пантэон «сваіх», але ЗАЧЭМ нам зоркі Давіда на афіцыйных манументах побач з хрысціянскімі крыжамі? Мы ж і без тых зорак «самыя талерантныя».

Між тым, у цывілізаваных краінах на мемарыялах пры міжканфесійных пахаваннях ужо даўно пазначаюць адразу некалькі рэлігійных сімвалаў: крыж, шасціканцовую зорку, паўмесяц… Гэта знак павагі да ўсіх СВАІХ грамадзянаў, якога б веравызнання яны не былі.

Можна гадамі размаўляць пра развіццё турызму, адкрытасць, спрашчаць візавы рэжым, але калі гістарычная памяць рэпрэсаваная і не рэабілітаваная, занядбаная і палітызаваная ў інтарэсах дзядзі з Масквы ці каго яшчэ, ні на якія турыстычныя плыні спадзявацца не выпадае. І на «Беларусь у Еўропу» таксама.

У пацверджанне таму — каментар пад маім пастом на форуме «Нашай Нівы» (nn.by): «…Беларусы павінны грошы выдаткоўваць на беларускае. У нас ёсць свае героі, свае трагедыі і свая памяць, і гэта для нас асноўнае. Каму не падабаецца, стаўце помнікі ў Ізраілі».

Шараговы беларускі чалавек (не толькі чыноўнік) дагэтуль не разумее, што феномен НАШАГА, БЕЛАРУСКАГА непаўнавартасны без ўнікальнага гістарычнага даробку нацыянальных меншасцяў, што стагоддзямі палівалі гэтую зямлю ўласным потам і крывёю. Беларускія габрэі, татары, украінцы, палякі, расейцы — яны ўсе НАШЫЯ. Іхнія трагедыі — гэта нашая беларуская гісторыя. Паважаючы іх, мы паважаем сябе.

У непаразуменні беларусаў і яўрэяў, на маю думку, ёсць і немалая доля віны дзяржавы Ізраіль. Пасля распаду СССР і «параду незалежнасцяў» для іх было важней рэпатрыяваць адсюль як мага больш людзей «з каранямі», чым спрычыніцца для пабудовы заўважнай тутэйшай габрэйскай грамады як часткі грамадзянскай супольнасці Беларусі. У выніку маем крыжы на магілах ахвяраў Халакосту, якія кідаюць чарговы цень на вобраз шматпакутнай Беларусі ў свеце.

(Водгук на публікацыю ў The Times of Israel быў змешчаны ў фэйсбуку некалькі дзён таму, дапоўнены К. Лашкевічам па просьбе рэдакцыі belisrael.info)

Ад belisrael.info. Нам здаецца, што крыжы на месцах пахаванняў яўрэяў у Беларусі – усё ж хутчэй выключэнне, чым правіла. З 1990-х гадоў менора і зорка Давіда – не рэдкасць у публічнай прасторы.

Характэрныя для апошніх гадоў помнікі ахвярам Катастрофы: Чэрвень на Міншчыне і Ленін Жыткавіцкага раёна. Фота: Avner (wikipedia.org).

Запрашаем чытачоў да дыскусіі на facebook.com/aaron.shustin

Апублiкавана 13.07.2017  21:18

***

Перевод на русский язык:

Кастусь ЛАШКЕВИЧ

Кресты на могилах жертв Холокоста, или Почему евреи — часть белорусской памяти

Адно из крупнейших англоязычных изданий еврейского мира The Times of Israel опубликовало 9 июля статью о том, что в белорусских местечках (Петрикове и Бегомле) в местах массового уничтожения гражданского населения нацистами, где основную или значительную часть замученных составляли евреи, сегодня возникают мемориалы исключительно под христианскими крестами. «А зачем еврейский знак на мемориале в центре города? У них есть свой памятник в лесу. Да и не евреи его ставили», — что-то близкое по смыслу ответил сотрудник Петриковского райисполкома на вопрос иностранца-еврея, на которого ссылается израильский сайт.

Под статьей — десятки критических комментариев евреев со всего мира. Комментариев, вызванных возмущением двумя конкретными фактами, но несправедливыми в своих выводах о Беларуси в широком контексте. Правда, вина в появлении таких комментариев скорее наша.

Беларусь — колыбель еврейского образования и сионизма. Край ешиботов и синагог, израильских вождей и американских идолов. Советская Беларусь – единственное в мире государственное образование, где язык идиш имел официальный статус. Белорусы во время оккупации проявили себя среди всех соседей наиболее терпимым отношением к еврейским соотечественникам. Сколько еще причин нужно назвать, чтобы увидеть исторический базис межнационального и межкультурного взаимопонимания, который сегодня стоит выстраивать в нескольких измерениях и, естественно, капитализировать в интересах Беларуси?

Но кто обо всём этом сегодня помнит? Единицы. И в Израиле со Штатами, и в Беларуси. Делается ли у нас что-либо в этом направлении? Ноль. После массового отъезда евреев их кладбища в Беларуси в основном оказались заброшенными или уничтоженными, синагоги перестроены или доведены до ветхости. 99% мемориалов в память о белорусских жертвах Холокоста возникли благодаря иностранным фондам и выходцам из Беларуси, но не белорусских граждан. Праведников мира больше в маленькой Литве. Культуру традиционных штетлов (местечек) возрождают в Польше, там создали и крупнейший в Европе еврейский музей. Паломничество религиозных евреев ежегодно принимает Украина…

А мы что? Как всегда, с пустыми руками. Чем дальше, тем больше убеждаюсь в том, как много белорусам и Беларуси дано – и как бездарно мы этим пользуемся. Вероятно, мы лидеры по профукивании возможностей в Европе.

Шагала, конечно, через 20 лет наконец записали в пантеон «своих», но ЗАЧЭМ нам звезды Давида на официальных мoнументах рядом с христианскими крестами? Мы же и без тех звезд «самые толерантные».

Между тем, в цивилизованных странах при межконфессиональных захоронениях уже давно обозначают сразу несколько религиозных символов: крест, шестиконечную звезду, полумесяц… Это знак уважения ко всем СВОИМ гражданам, какого бы вероисповедания они ни были.

Можно годами говорить о развитии туризма, открытости, упрощать визовый режим, но если историческая память репрессирована и не реабилитирована, заброшена и политизирована в интересах «дяди из Москвы» или кого-то еще, ни на какие туристические потоки надеяться не приходится. И на «Беларусь в Европе» тоже.

В подтверждение тому – комментарий под моим текстом на форуме газеты «Наша Ніва» (nn.by): «…Белорусы должны деньги тратить на белорусское. У нас есть свои герои, свои трагедии и своя память, и это для нас главное. Кому не нравится, ставьте памятники в Израиле».

Средний белорусский человек (не только чиновник) до сих пор не понимает, что феномен НАШЕГО, БЕЛОРУССКОГО неполноценен без уникального исторического вклада национальных меньшинств, которые веками поливали эту землю собственного потом и кровью. Белорусские евреи, татары, украинцы, поляки, русские – они все НАШИ. Их трагедии — это наша белорусская история. Уважая их, мы уважаем себя.

В недопонимании белорусов и евреев, по-моему, есть и немалая доля вины государства Израиль. После распада СССР и «парада независимостей» для них было важнее репатриировать отсюда как можно больше людей «с корнями», а не способствовать созданию заметной местной еврейской общины как части гражданского общества Беларуси. В результате имеем кресты на могилах жертв Холокоста, которые бросают очередную тень на образ многострадальной Беларуси в мире.

(Отклик на публикацию в The Times of Israel был помещен в фейсбуке несколько дней назад, дополнен К. Лашкевичем по просьбе редакции belisrael.info)

От belisrael.info. Нам кажется, что кресты на местах захоронений евреев в Беларуси – всё же скорее исключение, чем правило. С 1990-х годов менора и звезда Давида – не редкость в публичном пространстве.

Характерные для последних лет памятники жертвам Катастрофы: Червень на Минщине и Ленин Житковичского района. Фото: Avner (wikipedia.org).

Приглашаем читателей к дискуссии на facebook.com/aaron.shustin

Опубликовано 13.07.2017  21:18